top of page

Результаты поиска

Поиск по этому сайту

Найдено 989 результатов с пустым поисковым запросом

  • Сентябрь 2021. Хроника Исторической политики

    См.: О проекте "Мониторинг исторической политики" Хроника исторической политики: Хроника исторической политики за 2019 год Хроника исторической политики за 2020 год - сентябрь 2021 - август 2021 - июль 2021 - июнь 2021 - май 2021 - апрель 2021 - март 2021 - февраль 2021 - январь 2021 Сентябрь 2021 ХРОНИКА ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ 1) НОВОСТИ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ 1 сентября. День знаний* 1 сентября. Поздравление Президенту Узбекистана по случаю 30-летия провозглашения независимости республики. Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/66553 1 сентября. Встреча со школьниками. В День знаний на площадке Всероссийского детского центра «Океан» Владимир Путин встретился с учащимися школ, гимназий и лицеев – победителями олимпиад и конкурсов в области культуры, искусства, науки и спорта. Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/66554 1 сентября. Михаил Мишустин поздравил российских школьников и студентов с Днём знаний и началом учебного года. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43136/ 1 сентября. Александр Новак принял участие в мероприятиях ко Дню знаний в МЭИ. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43142/ 1 сентября. Поздравление Вячеслава Володина с Днем знаний. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52183/ 2 сентября. Памятный день. День российской гвардии* 3 сентября. Памятная дата России. День солидарности в борьбе с терроризмом* 3 сентября. День воинской славы России. День окончания Второй мировой войны (1945 год)* 3 сентября. Вячеслав Володин: любая война заканчивается. Но раны ее не заживают 3 сентября отмечается День окончания Второй мировой войны Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52185/ 4 сентября. День специалиста по ядерному обеспечению* 4 сентября. Видеообращение к участникам Дрезденского оперного бала в Санкт-Петербурге. Он приурочен к знаменательной дате – 60-летию побратимских отношений между Санкт-Петербургом и Дрезденом. Проходит 2-й раз. Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/66601 5 сентября. Первое воскресенье сентября. День работников нефтяной и газовой промышленности* 5 сентября. Дмитрий Чернышенко: В Токио российские паралимпийцы побили исторический рекорд Паралимпиады в Лондоне. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43180/ 5 сентября. Поздравление Председателя ГД с Днем работников нефтяной и газовой промышленности. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52186/ 6 сентября. Рабочая поездка Александра Новака в Чеченскую Республику. В рамках поездки Заместитель Председателя Правительства посетил торжественное собрание в честь Дня гражданского согласия и единения Чеченской Республики, а также провёл совещание по газификации региона и встречу с главой республики Рамзаном Кадыровым. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43189/ 6 сентября. Вячеслав Володин поздравил еврейскую общину России с праздником Рош а-Шана. ** Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52222/ 6 сентября. Поздравление Вячеслава Володина с Днем финансиста. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52234/ 8 сентября. День воинской славы России. День Бородинского сражения русской армии под командованием М.И. Кутузова с французской армией (1812 год).* 8 сентября. День финансиста.* 9 сентября. Поздравление Дмитрия Чернышенко с 30-летием сотовой связи в России. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43229/ 9 сентября. Поздравление Президенту Таджикистана по случаю 30-летия провозглашения независимости республики. Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/66639 9 сентября. Заседание Российского организационного комитета «Победа». Под председательством Владимира Путина в режиме видеоконференции состоялось 44-е заседание Российского организационного комитета «Победа». Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/66642 10 сентября. Указ о присвоении почётного звания «Город трудовой доблести». Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/66651 10 сентября. Президент присвоил звание «Города трудовой доблести» 12 российским городам. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52243/ 11 сентября. День воинской славы России. День победы русской эскадры под командованием Ф.Ф. Ушакова над турецкой эскадрой у мыса Тендра (1790 год).* 11 сентября. День специалиста органов воспитательной работы в Вооруженных Силах Российской Федерации.* 11 сентября. Владимир Путин поздравил москвичей с Днём города Президент принял участие в торжественном мероприятии в концертном зале «Зарядье», посвящённом празднованию 874-й годовщины основания Москвы. Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/66658 11 сентября. Вручение государственных наград победителям Игр XXXII Олимпиады в Токио. Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/66659 11 сентября. Открытие мемориального комплекса «Князь Александр Невский с дружиной». Владимир Путин принял участие в церемонии открытия мемориального комплекса «Князь Александр Невский с дружиной» в Псковской области. Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/66661 12 сентября. Второе воскресенье сентября. День танкиста.* 13 сентября (в 256-й день года), если год високосный - 12 сентября. День программиста.* 13 сентября. Поздравление Дмитрия Чернышенко с Днём программиста. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43249/ 17 сентября. Указ о единовременной выплате гражданам России, награждённым медалью. «За оборону Ленинграда» или знаком «Жителю блокадного Ленинграда» Владимир Путин подписал Указ «О единовременной выплате гражданам Российской Федерации, награждённым медалью «За оборону Ленинграда» или знаком «Жителю блокадного Ленинграда», в связи с 80-й годовщиной открытия Дороги жизни». Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/66709 19 сентября. Третье воскресенье сентября. День работников леса.* 19 сентября. День оружейника.* 19 сентября. Михаил Мишустин поздравил российских оружейников с профессиональным праздником. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43286/ 21 сентября. День воинской славы России. День победы русских полков во главе с великим князем Дмитрием Донским над монголо-татарскими войсками в Куликовской битве (1380 год).* 21 сентября. Поздравления руководству Армении по случаю 30-летия провозглашения независимости республики. Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/66736 25 сентября. Дмитрий Чернышенко провёл заседание оргкомитета по подготовке к празднованию 300-летия Санкт-Петербургского государственного университета. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43347/ 23 сентября. Заявление Президента Российской Федерации В.В.Путина по случаю двадцатипятилетия открытия для подписания Договора о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний. Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/66755 26 сентября. Последнее воскресенье сентября День машиностроителя.* 26 сентября. Михаил Мишустин поздравил работников машиностроительной отрасли с профессиональным праздником. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43342/ 27 сентября. День воспитателя и всех дошкольных работников.* 28 сентября. День работника атомной промышленности.* 28 сентября. Михаил Мишустин поздравил работников атомной промышленности с профессиональным праздником. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43354/ 30 сентября. Поздравление Президенту Туркменистана по случаю 30-летия провозглашения независимости страны. Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/66774 30 сентября. Поздравление Президенту Абхазии Аслану Бжании по случаю Дня победы и независимости. Владимир Путин направил поздравительную телеграмму Президенту Республики Абхазия Аслану Бжании по случаю Дня победы и независимости республики. Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/66808 30 сентября. Поздравление Заместителя Председателя Правительства Дмитрия Чернышенко с Днём интернета. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43384/ СТАТЬИ Школа номер один В Беслане началась трехдневная вахта памяти по погибшим во время теракта в школе. СМИ: https://www.znak.com/2021-09-01/v_beslane_nachalas_trehdnevnaya_vahta_pamyati_po_pogibshim_vo_vremya_terakta_v_shkole Евгения Парникова. 80 лет со дня начала блокады. Как Ленинград жил 900 лютых дней. СМИ: https://spb.aif.ru/s/society/80_let_so_dnya_nachala_blokady_kak_leningrad_zhil_900_lyutyh_dney? Медведев: требования россиян к качеству жизни выросло и отсылки к СССР уже не работают СМИ: https://www.znak.com/2021-09-03/medvedev_trebovaniya_rossiyan_k_kachestvu_zhizni_vyroslo_i_otsylki_k_sssr_uzhe_ne_rabotayut Иван Курилла. Битва за прошлое: Как политика меняет историю. Книга. История должна быть беспристрастной, но на деле она часто оказывается тайной сообщницей политики. Факты переиначивают, учебники переписывают, и вот уже прошлое предстает совсем не таким, как раньше. Профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге Иван Курилла рассказывает, как переписывали историю политические деятели разных времен, и объясняет, какие политические эффекты это дало. От захвата Капитолия до сноса памятников Ленину — вас ждут самые показательные примеры. Ожидаемая дата выхода: 25 октября https://alpinabook.ru/blog/ya-kalendar-perevernu-i-snova-klassnye-novinki/ Массовое захоронение в Одессе: что известно о находке времен сталинизма. СМИ: https://dw.com/ru/massovoe-zahoronenie-v-odesse-chto-izvestno-o-nahodke-vremen-stalinizma/a-59078632 Юрий Бершидский. Комментарий на высказывание главы РИО о Прибалтике. Фейк Сергея Нарышкина: страны Балтии забыли об экономических преимуществах и автономии, которые были у них в Российской империи. СМИ: https://theins.ru/antifake/245250 *** Путин снова коснулся «Семилетней войны» Петра I и сделал пять исторических ошибок. Разбор. СМИ: https://www.znak.com/2021-09-03/putin_snova_kosnulsya_semiletney_voyny_petra_i_i_sdelal_pyat_istoricheskih_oshibok_razbor Юрий Бершидский. МИД РФ назвал раздел Польши между Сталиным и Гитлером «освободительным походом, встреченным с ликованием». СМИ: https://theins.ru/antifake/245114 *** МИД РФ назвал вторжение СССР в Польшу "освободительным походом". СМИ: https://www.svoboda.org/amp/mid-rf-nazval-vtorzhenie-sssr-v-poljshu-v-1939-osvoboditeljnym-pohodom/31464849.html *** Польский поход Красной армии 1939 года: современное осмысление. СМИ: https://dw.com/ru/razdel-polschi-w-1939-godu/a-59206899 МИД назвал раздел Польши по пакту Молотова — Риббентропа «освободительным походом». СМИ: https://zona.media/news/2021/09/17/jednowgowiemam/ *** Бастрыкин поручил довести до суда дело подростков, прикуривших от Вечного огня. СМИ: http://rapsinews.ru/incident_news/20210908/307354764.html Война и мир Артыка Гафурова. История узбекского легионера вермахта, который играл на корнете и был завербован МГБ. Совместный проект «Медиазоны» и МИД России — текст о красноармейце, который участвовал в «освобождении» Латвии в 1940 году (а потом воевал в рядах вермахта). СМИ: https://mediazona.ca/article/2021/09/17/warandpeace *** Проект Новой газеты. Так говорит Госдума 27 лет, 7 созывов, 385 тысяч выступлений. Выгрузили стенограммы Госдумы с 1994 года и создали визуальный инструмент, показывающий, что волновало российский парламент все эти годы СМИ: https://duma-talks.novayagazeta.ru/evoluciya?utm_source=tw&utm_medium=novaya&utm_campaign=tak-govorit-gosduma-27-let--7-sozyvov Из учебника по истории Беларуси для 11-х классов убрали упоминание писательницы Светланы Алексиевич. СМИ: https://www.currenttime.tv/amp/uchebnik-po-istorii-upominanie-aleksievich/31457600.html *** В Йошкар-Оле на жреца марийской национальной религии Виталия Танакова составили административный протокол за обряд в лесу. В МЧС сочли, что Танаков нарушил правила противопожарного режима во время обряда. Жрец вместе с другими верующими зажег три свечи для молитвы в память жертв сталинских репрессий и ученого из Ижевска Альберта Разина, который в 2019 году совершил самосожжение в защиту удмуртского языка. СМИ: https://theins.ru/news/244985 *** В Петербурге вечером в воскресенье состоялся салют в честь 800-летия Александра Невского (и заодно к 75-й годовщине празднования Дня танкиста). СМИ: https://www.fontanka.ru/2021/09/12/70131827/ Татьяна Вольтская. "Александр Невский – герой или предатель?" Кем был великий князь. В Петербурге с 12 по 19 сентября празднуют 800-летие со дня рождения Александра Невского. Торжества проходят и в других российских городах. Почему сегодня Александр Невский становится одной из главных фигур русской истории, что общего у мифического, житийного князя с реальным человеком – об этом корреспонденту Север.Реалии рассказал историк Игорь Данилевский. СМИ: https://www.severreal.org/a/aleksandr-nevskij-geroj-ili-predatel-/ *** В один день в Симферополе и Краснодаре открыли памятники Дзержинскому В обоих случаях это инициатива ФСБ. Там считают, что «„Железный Феликс“ поднимал страну из нищеты» СМИ: https://meduza.io/feature/2021/09/12/v-simferopole-i-krasnodare-v-odin-den-otkryli-dva-pamyatnika-dzerzhinskomu-v-fsb-skazali-chto-zheleznyy-feliks-podnimal-stranu-iz-nischety-v-rpts-napomnili-o-millionah-zhertv-terrora *** Василий Птушенко. Ценность научной истины: локальная история СМИ: https://trv-science.ru/2021/08/cennost-nauchnoj-istiny-lokalnaya-istoriya/ «Это не для деревни Самолва, а для всей России». Разбитая дорога и закрытый музей — как строился 20‑метровый памятник Александру Невскому на Чудском озере. СМИ: https://zona.media/article/2021/09/10/exegi-monumentum *** КРЕМЛЬ ОТВЕТИЛ НА ВОПРОС О ПЕРЕИМЕНОВАНИИ ПЕТЕРБУРГА В ЛЕНИНГРАД. СМИ: http://flashnord.com/news/84939 СМИ:СМИ: *** Лица, СМИ или ресурсы, внесённые Минюстом в реестр иноагентов. **Памятные даты, профессиональные праздники *Нерабочие праздничные дни, дни воинской славы и официальные памятные даты РФ. Подготовила Н. Липилина

  • Павловская А. Ю. Новейшая историография блокады Ленинграда (2011-2021)...

    Павловская А. Ю. Новейшая историография блокады Ленинграда (2011-2021): блокадный эго-документ как источник и медиум В конце 2000-х годов в историографии блокады Ленинграда произошёл сдвиг, который можно было бы назвать второй источниковой революцией[2] – с этого времени в обязательный минимум любого исследования о блокаде входят эго-документы[3]. Эти перемены совпали с существенными изменениями в исследовательских вопросах историков и выборе тем, которые затрагиваются в новейших исследованиях блокады Ленинграда. Задача этого обзора – рассмотреть историографию блокады последних десяти лет через использование в ней эго-документов. Основные вопросы, которые поднимаются в этом тексте: как в историографии блокады Ленинграда используются эго-документы? как их использование позволяет исследователям задать новые вопросы? Наибольшее внимание уделяется в этом обзоре историографии последних пяти лет, однако для воссоздания историографического контекста рассматривается и более ранняя литература[4]. Первые попытки ввести дневники и воспоминания в литературу о блокаде предпринимались авторами документальной прозы (Ленинградцы в дни блокады 1947, Варшавский, Рест 1985, Подвиг Ленинграда 1960). Наиболее известный среди них текст, оказавший существенное влияние на историографию блокады Ленинграда – «Блокадная книга» Д.Гранина и А.Адамовича (1977-1982) (Адамович, Гранин 2020). Для написания этой книги писатели проделали большую работу по сбору дневников и воспоминаний ленинградцев – именно эти тексты стали для них ключевым источником. В своей книге они ввели в оборот ключевые для историографии блокады дневники[5] – они позволили писателям рассмотреть вопросы и темы, которые до сих пор остаются актуальными для историографии: трансформация отношений внутри семьи, стратегии выживания, функции, назначение и жанровые особенности блокадного дневника, образы городского пространства, досуговые практик и др. Именно эти вопросы в наше время стали ключевыми для историографии блокады Ленинграда. Внутренний мир блокадного человека: от норм морали к практикам ведения дневника Вероятно, один из основных историографических последователей Гранина и Адамовича – Сергей Яров, автор «Блокадной этики», впервые увидевшей свет в 2012 году. Разговор об этой книге важен не только потому, что она оказала большое влияние на последующую историографию блокады: в 2018 году был опубликован английский перевод книги (Yarov 2018), а в 2021 году в издательстве ЕУСПб вышло новое русскоязычное издание (Яров 2021) – все это определенно расширит потенциальный круг читателей этой книги и даст новый импульс к её прочтению. Основная задача книги Ярова – реконструкция норм морали и представлений о справедливости во время блокады Ленинграда. Сам исследователь видит новизну исследования в том числе и в её источниковой базе. Автор указывает на существовавшие в советской историографии препятствия для использования дневников и воспоминаний в качестве источников: «еще совсем недавно [дневники] использовались с чрезмерной осторожностью. <…> причиной тому были идеологический контроль и самоцензура исследователей» (Яров 2021: 5-6). В то же время исследователь показывает, что исследование этики и морали в блокадном Ленинграде возможно только при использовании документов личного происхождения: в своей монографии он вводит в научный оборот большое количество дневников из коллекции Института истории ВКП(б)[6] и Отдела рукописей РНБ[7]. На источниковую базу исследования Ярова оказало большое влияние участие в устноисторическом проекте о блокаде Ленинграда, проводившегося Центром устной истории ЕУСПб[8]: интервью, взятые в ходе проекта, активно использовались Яровым в монографии. В своем исследовании Яров фокусируется на одном периоде блокады Ленинграда – «смертном времени»[9], периоде со второй половины ноября 1941 до марта 1942 года – времени, которому соответствуют самые низкие нормы выдачи продовольствия и наибольшая смертность за весь период блокады Ленинграда. Автор исходит из представления о том, что «норму» проще всего увидеть, зафиксировать и реконструировать в момент её нарушения или разрушения – именно поэтому его интересует фиксация в эго-документах форм девиантного поведения (воровство, каннибализм, мародерство и т.п.), рефлексия авторов или людей из их окружения по поводу этих эпизодов. Основная идея книги заключается в том, что условия жизни в блокадном Ленинграде породили особую блокадную этику, которая выражается в специфических представлениях о морали и справедливости. Эта этика, по словам Ярова, «представляла собой не стройную систему норм, которая позволяла четко и недвусмысленно оценивать поведение людей, а хаотичное смешение прежних этических правил и тех аргументов, которые приспосабливали мораль к военной повседневности» (Яров 2021: 585). Яров полагает, что одно из главных условий сохранения морального облика в Ленинграде 1941-1942 года, – это «интеллигентность»[10], которая выражается в общем уровне культуры человека, степени укорененности в нравственных норм, профессии и положении в обществе и круге общения (Яров 2021: 585). Автор отмечает, что одна из основных черт этой новой этики – это жестокий прагматизм, который выражался в том, что более других достоин был выжить наиболее талантливый или ценный для общего коллективного тела человек: эта мысль была усвоена ленинградцами из политики городских властей (в том числе по обеспечению продовольствием) и пропаганды. Вопросы, поднятые Яровым в «Блокадной этике», и спустя почти десять лет после публикации этой книги выглядят новаторскими и провоцирующими дискуссию. Тем не менее, именно то, как Яров работает с понятием «нормы» выглядит одним из наиболее уязвимых мест книги. В качестве оппозиции блокадной этике Яров предлагает некую «традиционную» этику, являющуюся сводом неких универсальных моральных правил и этических норм. Кажется, он подразумевал под ней набор норм человека начала XXI века, однако правильнее было бы сравнивать с нормами, характерными для 1930-х годов или даже более ранних периодов. Одновременно Яров для фиксации нормы нередко пользовался фрагментами из дневников и воспоминаний, не подвергая их критике: кажется, что для него эго-документы были неким прямым отражением объективной реальности, «целостной и правдивой картины осады Ленинграда» (Яров 2021: 6). Определенные недостатки книги заложены и в самой источниковой базе исследования – среди эго-документов, использовавшихся Яровым, мы обнаруживаем ретроспективные источники[11] – воспоминания и интервью, которые правильнее было бы использовать для исследований об индивидуальной памяти блокадников, чем для исследования самой блокады Ленинграда. Наконец, после прочтения книги остается впечатление, что автору удалось реконструировать представления о морали исключительно узкого круга авторов блокадных дневников или поздних воспоминаний, которые сами по себе, очевидно, были людьми одного габитуса. Другая сторона, малообразованные жители Ленинграда или люди, которые сами занимались мародерством, воровством или каннибализмом, остается не услышанной – эту проблему, вероятно, удалось бы частично решить, включив в круг источников, допросы этих людей в НКВД или интервью, взятые Институтом истории ВКП(б) в 1943-1944 годах[12] (среди них есть интервью с малограмотными людьми, которые не могли вести дневники). В своей монографии Сергей Яров одним из первых предпринял попытку охарактеризовать блокадные дневники с точки зрения их жанра, функции и мотивов ведения. Именно дневники, наряду с рядом досуговых практик (чтение, творчество) и общественным контролем, были одним из средств поддержания этических норм. По мнению Ярова, в блокадных дневниках авторы конструировали образы самих себя – именно поэтому в дневниках мы видим «сгущенность всего правильного» (Яров 2021: 289). Яров также выделял среди функций ведения дневников в блокадном Ленинграде самодисциплинирование и наблюдение за собой – в этом он сближался с выводами Й. Хелльбека, для которого дневник 1930-х годов является способом самоконтроля (Хелльбек 2017: 76-144). Эти рассуждения Ярова оказали большое влияние на идею и исследовательские вопросы книги американской исследовательницы Алексис Пери, автора монографии «Война внутри» («The War Within») (Peri 2017). Пери в своей книге предлагает посмотреть на дневник как источник не по истории какого-либо феномена блокадной действительности, а истории собственно блокадного письма, жанра блокадного дневника и субъективности жителя блокадного Ленинграда. «Война внутри» имеет интересную структуру – рассказ Пери о блокаде как бы повторяет форму колец (одна из базовых метафор для описания Ленинграда). Вопросы, поднимающиеся в книге, как бы расходятся концентрическими кругами: от “Я”/субъекта (“self”) читатель последовательно проходит через круг семьи и сообщества к государству. Одновременно с движением от личного к государственному в книге происходит движение по хронологии блокады. Пери справедливо отмечает, что большую часть блокадных дневников их авторы начали вести еще до начала блокады (в день начала войны или в её первые месяцы), то есть тогда, когда происходила ежедневная реструктуризация повседневной жизни – её порядка и норм (Peri 2017: 5). Пери полагает, что дневники помогали авторам справиться с изменениями и преодолеть хаос и неизвестность военной повседневности с её мобилизациями, эвакуацией и бомбардировками: “...борьба за жизнь была для них, по большей части, борьбой за понимание <…> за организацию порядка” (Peri 2017: 7). “Я” в блокадном дневнике, таким образом, для Пери – это субъект, анализирующий происходящее вокруг, структурирующий окружающую меняющуюся действительность и пытающийся найти свое место в ней. Пери, однако, утверждает, что тяга к пониманию того, что происходит вокруг неразрывно связана с тягой к постижению себя самого, причём прежде всего - своего тела. Так же, как и Яров, Пери видит в блокадных дневниках функцию самонаблюдения, но не столько морального, сколько физического. Пери утверждает, что на примере блокадных дневников мы можем видеть, как в советском обществе происходило принятие медицинского дискурса широкими слоями общества. Так же как и Яров, исследовательница анализирует язык рассказа о социальных отношениях на разных уровнях, приходит к выводам о трансформации функций семейственности в блокадных дневниках и о том, что в блокадном Ленинграде отсутствовали об отсутствии единые концепты “семьи” (это было вызвано сменой домашних ролей и семейных отношений) и “дома”, что связано с переездами, бомбежками, смертью близких в пространстве квартиры и постоянной необходимостью спуска в бомбоубежище. Блокадный дневник – это также место для рассуждений о месте автора в иерархии советского или блокадного общества. Социальный кризис, явившийся следствием блокады Ленинграда, обнажил и утрировал существовавший в Советском Союзе социальный порядок. Столовая, очередь, баня – все эти общественные места ставили жителя блокадного Ленинграда в определенную систему иерархий и язык описания этих мест отражает видение социального порядка. Пери показывает, что рассуждения авторов дневников о системе распределения в осажденном городе подталкивают их к генерализациям – проецированию сложившейся ситуации, если не на государственный уровень, то на уровень предприятия или даже города. Выводы Алексис Пери, при всей новизне и актуальности ее подхода (это первая книга, целиком посвященная блокадным дневникам, вопросам жанра и субъективности ленинградцев), нередко лишь подтверждает на новых источниках те тезисы, которые до этого уже выдвигались историографией. Так, еще Гранин и Адамович выделяли те функции и прагматики ведения дневника, о которых пишет Пери, а часть тезисов о социальном порядке, влиянии государства на внутренний мир блокадного человека и уникальности его опыта выдвигались Яровым еще в «Блокадной этике». Один из главных недостатков книги Пери – отсутствие какой-либо контекстуализации. Несмотря на то, что часть предположений, высказанных Пери, рифмуется с основными выводами Й. Хелльбека, Пери не рассматривает блокадные дневники как наследие дневниковой традиции 1930-х годов или даже дореволюционной традиции. Между тем, это могло бы подорвать некоторые из её тезисов. В частности, в одной из глав («Неуловимое Я») она пишет о дневниках Лены Мухиной и Ольги Матюшиной, которые в какой-то момент начинают вести свой дневник от 3-го лица (Peri 2017: 67-88). Пери заключает, что тяготы войны, голод и вынужденная изоляция разрушили “неуловимое Я” авторов дневников и вынудили их использовать прием дистанцирования, создавая не только альтернативных персонажей, но и альтернативные варианты развития событий. Использование подобного приема свидетельствует, скорее, о тяге отдельных авторов к беллетризации дневника и желании опубликовать впоследствии свои записи – это напрямую говорит об историческом сознании авторов дневников, нацеленных на передачу текстов потомкам. Более того, подобный прием характерен не только для блокадных дневников – можно привести пример дневника московского школьника 1930-х годов О. Черневского[13], который также часть повествования вёл от 3-го лица. Блокадная повседневность: коммуникативные пространства и стратегии выживания Книга Владимира Пянкевича «Люди жили слухами» (Пянкевич 2014) спустя пять лет после публикации остается, вероятно, единственным историческим исследованием, посвященным тому, как в блокированном городе люди утоляли не физический, но информационный голод. Пянкевич исходит из предположения, что наличие информации об окружающем мире является одной из базовых потребностей человека, а в условиях её отсутствия люди вынуждены каким-то образом её восполнять. Именно так в военном Ленинграде появилось «неформальное коммуникативное пространство». Пянкевич в своей монографии, таким образом, исследует «стихийное информирование» – слухи, их роль в процессе выживания в блокадном Ленинграде, а также механизмы их распространения. Пянкевич встраивает свою монографию в две историографические рамки – историографии блокады Ленинграда, а также исследований слухов в различные периоды российской истории (Б.И. Колоницкий, И.Б. Орлов, В.Б. Аксенов и др.). Специфика изучения слухов в блокадном Ленинграде, как показывает Пянкевич, в самой источниковой базе – исследование, в основном, базируется на дневниках и – реже – воспоминаниях ленинградцев. Пянкевич справедливо отмечает, что запись слухов – это важное место в блокадных дневниках, а авторы отдельных дневников (А.Бардовский) даже «специализировались» на записи слухов. Структура книги не следует хронологии блокады – книга разделена на тематические блоки, в котором поднимаются различные темы и практики неформального коммуникативного пространства Ленинграда. Так, в фокусе Пянкевича оказываются слухи о представителях центральной и местной власти, о немцах и евреях, о положении на фронте, о нормах выдачи продовольственных товаров и об эвакуации. В монографии Пянкевич показывает, что «возникновение и громадный рост стихийной коммуникации были отражением дефицита достоверной информации, ситуации крайней неопределенности» (Пянкевич 2014: 466). При этом, как показывает книга, слухи предлагали ленинградцам выход из состояния мучительной неопределенности и давали почву для общения, что позволяло уменьшить психологическое напряжение: «слухи блокадного Ленинграда были не следствием досужего любопытства, а условием выживания» (Пянкевич 2014: 468). На основе дневниковых записей Пянкевич реконструирует процесс появления и распространения слухов. В основном, они формировались из-за несоответствия официальных сообщений жизненному опыту, однако существовали и слухи, сформированные на основании информации, полученной из немецких листовок – так они становились оружием вражеской пропаганды. Передача слуха, по мнению Пянкевича, повышала статус и авторитет говорящего в глазах потребителя слуха, так он самоутверждался и «обретал статус осведомленного обладателя недоступной другим информации» (Пянкевич 2014: 470). При этом, чтобы добавить веса высказыванию и одновременно обезопасить рассказчика, распространитель слуха чаще всего ссылался на авторитетный источник (например, «один военный сказал»). Основными местами распространения слухов, как демонстрируется в книге, становились места массового скопления людей – в блокадном Ленинграде такими местами были, преимущественно, очереди. «Люди жили слухами» – пример исследования, которое использует дневники как основные источники сюжетов слухов и контекста, в котором они существуют, однако не замыкается на одном типе источников. Почву для этого исследования в некотором смысле подготовил Н.А. Ломагин: В.Л. Пянкевич в своей монографии активно пользуется, опубликованными в сборнике «В тисках голода» еще в 2000 году документов спецслужб – НКВД, военной разведки Группы армий «Север», службы безопасности СД (Ломагин 2017). Основная проблема монографии Пянкевича – отсуствие какой-либо сравнительной рамки. Так же, как и в подавляющем большинстве работ, посвященных истории блокады, Ленинград оказывается в ней отделенным от остального СССР, а также от практик более раннего времени. Остается вопрос – является ли модель неформального коммуникативного пространства блокированного Ленинграда уникальной? Как и по каким причинам слухи формировались в более ранние периоды – например, в 1930-е годы? Существует ли какая-либо преемственность между этими практиками? Так, А.Архипова и А.Кирзюк в книге «Опасные советские вещи» демонстрируют, как очереди становились источников распространения слухов и «страшилок» в позднем Советском Союзе (Кирзюк, Архипова 2020). В начале 2021 года была опубликована книга, которая в будущем, скорее всего, станет одним из ключевых исследований по истории блокады Ленинграда. Книга американского историка и экономиста Джеффри Хасса «Страдание и выживание в военные годы» («Wartime Suffering and Survival») (Hass 2021) посвящена исследованию социальных практик и стратегий выживания во время блокады Ленинграда[14]. Хасс на протяжении десяти лет работал в архивах Санкт-Петербурга с блокадными эго-документами (в частности, с коллекцией, собранной Граниным и Адамовичем, и коллекцией Института истории ВКП(б)) и выработал уникальную для историографии блокады Ленинграда исследовательскую стратегию. Для Хасса дневник – это, прежде всего, источник знания об опыте ленинградцев, их представлениях о правилах и нормах в разных областях – от взаимоотношений с властью, до рабочих отношений и отношений с близкими. Как социолога и экономиста Хасса интересует, прежде всего, вопрос причинности – как конкретное действие человека (описанное в дневнике) влечет за собой результат (Hass 2021: 58). Для Хасса важно выяснить мотив этого действия – все вместе это представляет собой стратегию выживания. Исследователь указывает, – и это отличает исследование Хасса от других, рассмотренных в этом обзоре – что сама выборка документов вряд ли может считаться репрезентативной для всего Ленинграда, но выяснение социального и культурного бэкграунда каждого из авторов дневников помогает ему экстраполировать выводы о действиях конкретных людей на более широкие слои населения Ленинграда. Книга Хасса состоит из трех частей. В первой он исследует, поля власти (authority) и порядка – от поля силы (государственные институты и ВКП(б)) до сообщества и близкого круга. Хасс показывает, что лишения и угроза выживанию изменили традиционные формы порядка и лояльности. Эти перемены были вызваны изменением статуса и роли продовольственных продуктов: они оказались одновременно инструментом контроля, вознаграждением за труд, атрибутом выживания и доверия близким. Несмотря на угрозу социального хаоса, внутренний правопорядок сохранялся, поскольку самим ленинградцам было выгодно использовать государственные институты для получения продовольствия и денежного вознаграждения. Вторая часть книги посвящена практикам пола и класса. Хасс показывает, что неравное распределение ресурсов в блокадном Ленинграде привело к изменениям в классовом сознании – ленинградцы отчетливо ощущали собственную классовую идентичность, которая выражается в языке, описывающем привилегии и теневые рынки. Третья часть книги посвящена смерти и страданиям. В фокусе здесь находится отношение ленинградцев к мертвым телам: для власти стоял вопрос эффективности и контроля (уборка трупов, создание крематориев и братских могил), для отдельных людей они могли быть как источником обогащения (получать продовольствие по карточкам умерших) или источником моральных дилемм. Хасс вслед за С. Яровым демонстрирует, что стратегии выживания заставляли ленинградцев быть прагматичными и нередко трактовать в свою пользу нормы и устоявшиеся правила. Хасс завершает главу утверждением, что ленинградцы в военные и послевоенные годы сформировали особую, «рожденную в страдании», идентичность. Книга Хасса поражает читателя (прежде всего, не знакомого с методологией и теоретической рамкой социологического исследования) постановкой исследовательского вопроса и самой идеей использования нарративных эго-документов в историко-социологическом и экономическом исследовании. Одно из её несомненных преимуществ – подведение некоторых тезисов, выдвигавшихся в историографии блокады, но существующих как бы на уровне «здравого смысла», под серьёзную «доказательную» базу. Книга Хасса обладает, вероятно, наиболее полной и хорошо описанной источниковой базой среди других исследований, использующих блокадные дневники. Одновременно книга Хасса, по всей видимости, станет в скором времени значительным проводником знания о блокаде и блокадных эго-документах в поле историко-социологических исследований. Монографии, о которых шла речь в этом обзоре, вероятно, являются сегодня ключевыми работами по истории блокады Ленинграда. Как было показано в этой статье, основу источниковой базы каждой из них составляют источники личного происхождения, преимущественно блокадные дневники. Этот факт говорит нам не только о новых конвенциях, которые принимаются в историографии блокады Ленинграда, но и о том, каким многогранным источником являются дневники: в каждом из исследований, представленном в этом обзоре дневники (и воспоминания) рассматриваются с разных позиций. Для С. Ярова они становятся источником для реконструкции норм морали в блокадном Ленинграде, А. Пери исследует одновременно жанр блокадного дневника и субъективность жителя блокадного Ленинграда, В. Пянкевич реконструирует неформальное коммуникативное пространство Ленинграда, а Дж. Хасс демонстрирует многообразие стратегий выживания в блокированном городе. По всей видимости, существует несколько важных причин такого сдвига в историографии. Первая – публикаторская деятельность, которая ведется историками и филологами параллельно с работой исследователей. За последние годы появилось несколько публикаций очень высокого текстологического качества, сопровождающиеся интересными вступительными статьями[15], а Центр изучения эго-документов «Прожито» ЕУСПб, размещая в своем корпусе[16] прежде не публиковавшиеся тексты, способствует упрощению доступа к ним и делает возможным использование методов корпусных исследований[17]. Другая причина, скорее всего, кроется в особенностях практик коммеморации блокады Ленинграда – как показывают исследования, последние годы отмечены большим вниманием к индивидуальным нарративам и использованию так называемой «свидетельской модели», а сам блокадный дневник все больше утверждается в качестве одного из центральных символов блокады Ленинграда (Павловская, Павловский 2021). Можно предположить, что эти – новаторские – вопросы историки формулируют, прежде всего, при близком знакомстве с дневниками, то есть, что сами источники, фактическая информация, содержащаяся в них, и форма письма, наталкивают исследователей на определенные вопросы. Так или иначе, каждый из этих исследователей в своих текстах сталкивается с проблемами репрезентативности выборки, соотношением реальных практик и их фиксации в эго-документах. К сожалению, как показывает, этот обзор, не все исследователи с успехом решают эти задачи. Во всех книгах есть существенное упущение – отсутствие широкой контекстуализации, сравнения, хотя бы минимального, синхронного или диахронического. Очевидно, что, как минимум, на уровне источников – дневников – такие сравнения возможны. Именно из-за отсутствия внимания к компаративным методам в историографии все еще остаются без ответа ключевые для истории блокады вопросы: Является ли опыт Ленинграда и его жителей (представления о морали, стратегии выживания, механизмы распространения слухов, жанровые особенности блокадных дневников) уникальным во всем или в нём присутствуют какие-то универсальные черты? Какова степень преемственности между блокадным опытом и довоенным? Очевидно, что источниковый потенциал блокадных дневников не исчерпан, и в ближайшее время нас ожидают исследования, концентрирующиеся на новых вопросах и проблемах блокадного опыта. Список литературы [Адамович, Гранин 2020] Адамович А., Гранин Д. Блокадная книга. СПб.: Азбука, 2020. [Ван Баскирк 2020] Ван Баскирк Э. Проза Лидии Гинзбург: реальность в поисках литературы. М.: Новое литературное обозрение, 2020. [Варшавский, Рест 1985] Варшавский С., Рест Б. Подвиг Эрмитажа. Документальная повесть. Л.: Лениздат, 1985. [Кирзюк, Архипова 2020] Кирзюк А., Архипова А. Городские легенды и страхи в СССР. М.: Новое литературное обозрение, 2020. [Князев 2009] Князев Г.А. Дни великих испытаний. Дневники 1941-1945. СПб.: Наука, 2009. Ленинградцы в дни блокады. Л.: Лениздат, 1947. [Ломагин 2017] Ломагин Н.А. В тисках голода. Блокада Ленинграда в документах германских спецслужб, НВКД и письмах Ленинградцев. М.: Яуза, 2017. [Мухина 2015] «Сохрани мою печальную историю…». Блокадный дневник Лены Мухиной. СПб.: Азбука, 2015. [Николози 2017] Николози Р. Апофатика и формализм. Блокадный нарратив в «Записках блокадного человека» Лидии Гинзбург // Блокадные нарративы / Под ред. Р. Николози и П. Барсковой. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 172-185. [Островская 2011] Островская С.К. Дневник. М.: Новое литературное обозрение, 2011. [Павловская, Павловский 2021] Павловская А., Павловский А. Блокадный дневник в культурной памяти: архив и канон эго-документа // Библиотека «Прожито». Блокада. Т.1. Феномен блокадного дневника. СПб.: Издательство ЕУСПб, 2021 (в печати). [Память о блокаде 2006] Память о блокаде: свидетельства очевидцев и историческое сознание общества / Под ред. М. Лоскутовой. М.: Новое издательство, 2006. [Пянкевич 2014] Пянкевич В. Люди жили слухами. Неформальное коммуникативное пространство блокадного Ленинграда. СПб.: Владимир Даль, 2014. Подвиг Ленинграда. Документально-художественная повесть. Л.: Лениздат, 1960. [Хелльбек 2017] Хелльбек Й. Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2017. [Шапорина 2017] Шапорина Л.В. Дневник. В 2 т. М.: Новое литературное обозрение, 2017. [Яров 2021]Яров С. Блокадная этика: представления о морали в Ленинграде 1941-1942 гг.. СПб.: Издательство ЕУСПб, 2021. [Bidlack 2002] Bidlack R. Survival Strategies in Leningrad. // The People's War: Responses to World War II in the Soviet Union. Urbana: University of Illinois Press, 2002. [Hass 2021] Hass J. Wartime Suffering and Survival. The Human Condition under Siege in the Blockade of Leningrad, 1941–1944. Oxford: Oxford University Press, 2021. [Peri 2017] Peri A. The War Within. Diaries from the Siege of Leningrad. Cambridge: Harvard University Press, 2017. [Yarov 2018] Yarov S. Leningrad 1941-42: Morality in a City under Siege. Oxford: Polity, 2018. [1] Анастасия Юрьевна Павловская (р. 1995) – сотрудница Центра изучения эго-документов «Прожито» ЕУСПб, аспирантка факультета истории ЕУСПб. anast.pavlovska@gmail.com [2] После архивной революции 1990-х годов. [3] Вопреки распространенному заблуждению понятие «эго-документ» не синонимично понятию «источник личного происхождения». В то время, как второе лишь определяет жанровую принадлежность источника, первое фокусируется на его содержании. Эго-документом (эго-текстом) считается любой текст, в котором автор пересобирает и имплицитно или эксплицитно формулирует собственное «я». [4] За пределами этого обзора остаётся ряд текстов историков литературы. Особенность этой части литературы о блокаде – фокус на отдельных авторах. Наиболее характерный случай – исследования автобиографической прозы Лидии Гинзбург. См: ван Баскирк 2020, Николози 2017: 172-185. [5] Например, дневник архивиста и историка Г. Князева. Уже в 2000-е годы он будет опубликован в массивном академическом издании (Князев 2009). [6] ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 10. [7] В основном – ОР РНБ. Ф. 1273. Коллекция документов о Великой Отечественной войне. [8] О проектах «Блокада в судьбах и памяти ленинградцев» и «Блокада Ленинграда в коллективной и индивидуальной памяти жителей города» см.: Память о блокаде 2006: 7–14. [9] Интересно, что эта формулировка, взятая Яровым из дневника В. Бианки и до этого не использовавшаяся в литературе, с момента публикации книги стала общераспространенным наименованием этого этапа в историографии. [10] Впервые эта идея была выдвинута Граниным и Адамовичем в «Блокадной книге». [11] Нередко Яров неаккуратно обходится со своими источниками – называет дневники воспоминаниями и наоборот. [12] ЦГАИПД СПб. Оп 11. [13] Дневник О. Черневского // Электронный архив «Прожито». Режим доступа: https://prozhito.org/person/808 [14] Следует отметить, что о стратегиях выживания применительно к блокаде Ленинграда впервые заговорил Р. Бидлак (Bidlack 2002) [15] Например, Шапорина 2017, Островская 2011, Мухина 2015. [16] Электронный корпус «Прожито». Режим доступа: http://prozhito.org [17] В частности, Дж. Хасс в своей книге активно пользуется документами, опубликованными в корпусе.

  • Рождественская Е. Последствия методологического выбора между процессуальностью коммеморации...

    Рождественская Елена. Последствия методологического выбора между процессуальностью коммеморации и национальной памятью как системой знаний и представлений. Отклик на новую книгу Дж.Верча «Как нации вспоминают. Нарративный подход» (2021) Аннотация: В статье рефлексируется тематизируемое Дж.Верчем различение коллективной памяти и коллективного воспоминания, что корреспондирует с отличием коллективной памяти «как совокупности знаний» от коллективной памяти «как процесса». Эти два видения коллективной памяти служат и двумя разными отправными точками анализа, связанными с отличающимися методологическими подходами, порождающими разнообразные аналитические картины. Это существенное различение затрагивает и общую проблему, возникающую в ходе анализа национальных идентичностей, идеологий и памяти, - а именно, следует ли делать акцент на позиции «сверху вниз», изучая коллективную национальную память через процессы в государственных институциях, или реконструировать восходящие процессы в виде ментальных и культурных факторов. Автор выделяет и обсуждает два момента, которые не бесспорны в концепции Верча и имеют далеко идущие эпистемологические последствия. Один момент связан с пренебрежением процессуальностью коммеморативной работы в пользу нарративного шаблонирования как продукта национальной памяти, несмотря на актуальные тенденции рашаблонирования и конфронтации нарративных образцов. Другой момент связан с упущением аффективного и эмоционального поворота, невнимания к пред-нарративным и перформативным формам артикуляции национальной памяти. Ключевые слова: национальная память как процесс, методология, аффективный поворот, национальная идентичность Rozhdestvenskaya Elena Consequences of the methodological choice between the commemoration process and national memory as a system of knowledge and ideas. A response to the new book by J. Verch “How Nations remember: A narrative approach "(2021) Annotation: The article reflects the distinction between collective memory and collective remembering, thematized by J.Wetsch, which corresponds to the difference between collective memory “as a body of knowledge” from collective memory “as a process”. These two visions of collective memory also serve as two different starting points for analysis, associated with differing methodological approaches that generate different analytical pictures. This significant distinction also touches on a general problem arising in the course of the analysis of national identities, ideologies and memory, namely, should the emphasis be placed on the “top-down” position, studying collective national memory through processes in state institutions, or to reconstruct the bottom-up processes in the form mental and cultural factors. The author highlights and discusses two points that are controversial in Wertsch's concept and have far-reaching epistemological consequences. One point is related to the neglect of the procedurality of commemorative work in favor of narrative templating as a product of national memory, despite the current tendencies of re-templating and confrontation of narrative patterns. Another point is associated with the omission of the affective and emotional turn, inattention to pre-narrative and performative forms of articulation of national memory. Key words: national memory as a process, methodology, affective turn, national identity Вышедшая недавно новая книга Джеймса Верча «Как нации вспоминают. Нарративный подход» во многом наследует теоретико-методологическую рамку от предыдущей его монографии 2002 года под названием «Голоса коллективного воспоминания»[2]. Если кратко, подход Верча вполне вписывается в классическую парадигму социальных рамок памяти, с акцентом на функции опосредования, в процессе которого нарратив преобразует индивидуальный опыт в устойчивые сообщества памяти. Тень Мориса Хальбвакса здесь вполне ощутима, но, пожалуй, основной вклад Верча – в междисциплинарный комплекс проблем коммеморации на стыке нарратологии, социальной психологии и лингвистики. Внимание к нарративной структуре, ее опривыченным в контексте коммуникации лингвистическим формам, именно навыку нарративизировать событийный ряд, имеющий коннотации с национальными макро-идентичностями, – фокус его последней книги. В этом направлении он дорабатывает/расширяет уже предложенную ранее классификация нарративов национальной памяти. Теперь она включает не только специфический нарратив и схематический нарративный шаблон, но также привилегированный событийный нарратив и национальный нарративный проект. Из самой книги мы также узнаем (2 раздел «Набор концептуальных инструментов»), что Верч отдает должное различению собственно коллективной памяти и коллективному воспоминанию /припоминанию, что корреспондирует с различием коллективной памяти «как совокупности знаний» и коллективной памяти «как процесса». Если первый объект -это важнейший элемент культуры, характеризующий данную социальную группу, но видоизменяется с течением времени, то память как процесс представляет собой постоянный диалог социальных групп. Эти два видения коллективной памяти являются одновременно и двумя разными отправными точками анализа. Соответственно они взывают к различным методам, порождая разнородные аналитические картины. В этом пункте теоретизирования Верча есть важное признание того, что переход от одной формы доказательства к другой может привести нас разными путями к пониманию того, какие национальные памяти есть (Wertsch. 2021: 32). Таким образом, это существенное различение затрагивает общую проблему, возникающую в ходе анализа национальных идентичностей, идеологий и памяти, - а именно, следует ли делать акцент или фиксировать stand point «сверху вниз», изучая коллективную национальную память через процессы в государственных институциях, или реконструировать восходящие процессы в виде ментальных и культурных факторов. Описанного выше вероятно достаточно, чтобы выделить два момента, которые не бесспорны в концепции Верча и имеют далеко идущие эпистемологические последствия. Выбор Верча в пользу фокуса на нарративных шаблонах можно трактовать как решение сосредоточиться на произведенных мнемонической работой разного уровня нарративах и их структуре. Для этого нужно в существенной степени пренебречь процессуальностью коммеморативной работы. Явен и выбор Верча в пользу точки зрения сверху на предмет того, как распоряжаются государственные институции идеологическим отбором и функционированием нарративных шаблонов. Почему это решение кажется нам несколько ограниченным? По той причине, что национальные памяти в актуальных контекстах функционируют не в стабильных, а в конфронтирующих режимах, обнаруживая многослойность национальной памяти, различную дискурсивную силу. Несколько последних десятилетий мы являемся свидетелями публичных дебатов как в стране, так и за рубежом относительно того, как национальные истории мобилизуются в культурных битвах. Речь ли о еврейских погромах и участии в них местных жителей в Литве и Польше или о том, кто же похоронен в Сандармохе, исчезнувших и замолчанных жертвах военной хунты в Аргентине в период с 1976 по 1983 год или судьбе женщин для утешения в Юго-Восточной Азии под протекторатом Японии во время Второй мировой войны и т.д., - по мнению консервативных правых авторов и активистов, национальным коллективным идентичностям изнутри угрожают различные внутренние «враги». Это могут быть мемориальный либерализм, покушение на ведущие гранд-нарративы национальных историй, культура «покаяния» в странах, разбирающихся с последствиями своих постколониальных иммиграций или, напротив, культура «обороны» в регионах, испытывающих миграционное давление и сложности аккультурации прибывающих мигрантов. Эти широко возобновляемые дебаты как примета времени знакомы нам по дискурсивной среде, полной страхов, подозрений, опасений. Континуум этих дебатов варьирует от оправдательной интерпретации истории и празднования прошлых достижений, так и до откровенно отрицательной позиции, направленной против признания ответственности за прошлые события. Поскольку закрепление ведущей версии – прерогатива политического мейнстрима, она может принять форму последовательной доктрины, но вполне может быть ограничена и слабо связанными нарративами. Игра мифологий, обращение к моральным оценкам, претензии на исключительность национальной идентичности – черты эссенциалистски понимаемой и презентируемой как единое целое нации. Запрос на общую идентичность в нациестроительстве в целом понятен, он рационален в ввиду необходимости принять общие правила и институты. Хабермас к этому добавляет необходимость понимания социального порядка, а также общую интерпретацию европейской истории (Habermas 1995, P. 2001). Действительно, без коллективной идентичности «за пределами национальных общин», усилия по институционализации общих политических решений, процедур, а также затратных обязательств могут завершиться неудачей. Общая национальная идентичность считается обеспечивающей коммунитарный фундамент для преодоления глубокого конфликта и принесение жертвы в расчете на общее благо. И хотя Brubaker & Cuper (2000) предлагали заменить этот термин другим, например, чувством связанности, тем не менее, «коллективная идентичность является неотъемлемой концепцией культурной и политической социологии для того, чтобы теоретизировать и проводить эмпирические исследования о ценностных коллективных действиях (Giesen 2004). Важный аспект этой дискуссии - сильные и слабые коллективные идентичности. Коллективные идентичности в сильном смысле развиваются через идеолого-политические конфликты, но сдвиг от «сильной» версии к «слабой» форме коллективной идентичности имеет существенный резон, - «на самом деле, это является центральным достижением цивилизации либерального правового государства и современной представительной демократии – организация политической жизни с помощью процедур разрешения конфликтов без давления в целях достижения ценностного консенсуса. В демократической стране граждане имеют право быть разными, и далекими друг от друга» (Kantner 2006, P.515). Как следствие, шаблонирование национальных памятей именно как совокупности знаний о прошлом нации (по Верчу), встречает противотопок расшаблонирования, вынуждающий к разомкнутости нарративного моно-шаблона, разрушению гранд-нарратива, мультипликации условных мнемонических правд ввиду разрыва официальной и альтернативных памятей или вполне себе демократического их сосуществования. Второе следствие – пренебрежение процессуальностью коллективной памяти – хотя Верч и осознает важность этого направления анализа, но не выбирает его, - также кажется некоторой рассинхронизацией с современными трендами. Что приносит акцент на процессе производства национальных памятей, сосуществующих в дискурсивной борьбе за доступ к публичному пространству и языку поименования события, имеющего солидарный для национальных ценностей эффект? – Понимание того, что не все аффективное содержание национального опыта перетекло в нарратив, тем более шаблонированный. Существенное содержание нарративного шаблона остается невыраженным, неозначенным, эмоционально не воплощенным в тезаурусе национально-исторического опыта. Но может быть оно и не важно? Современные дискуссии явно оставляют промежуточным итогом понимание того, что здесь нет неважных социальных акторов и более того, сформулирован запрос на реабилитацию и «возвращение имен». Внимание к процессу и пред-нарративным формам артикуляции национальной памяти приводит нас к упущенному Верчем повороту в социальных науках - аффективному и эмоциональному повороту. То, что аффект обнаруживается как важная тема в социальных науках последнего времени, не является простым совпадением. Начиная с 70х годов, эта тенденция явилась откликом на нарастающий запрос на преодоление гегемонии репрезентации и дискурсивного означивания. Так, Мари-Луза Ангерер, реагируя на эту динамику, вводит понятие «аффективного диспозитива» как сдвига от неспешных герменевтических процедур интерпретации и ре-интерпретации скрытых слоев смыслов в пользу скорее аффективного их распознавания (Angerer, 2007). Если аффект находится в бессознательной «зоне неразличимости» или «зоне неопределенности» между мыслью и действием (это зона до-символического), то перерабатываемый в эмоции аффект имеет возможность быть перенаправленным в символически означенные структуры. Выражение эмоций – уже социальная работа, для этого есть дискурсивно признанный яэык и формы репрезентации. Влиять самому и быть затронутым – значит, столкнуться с чем-то перформативным, с каким-то действием и вовлечением в него. Близко к Ангерер стоят позиции Брайна Массуми (Massumi, 1995), Найджела Трифта (Thrift, 2009), Дерека МакКормака (McCormack, 2012) и других в рамках так называемой «нерепрезентативной теории» (см. Anderson & Harrison, 2016). Эти авторы тематизируют аффект как интенсивность интерактивных процессов, предшествующих материальному миру. Но аффекты не только сплачивают людей, но они также их разделяют и сигнализируют о дефиците какой-либо интерсубъективной связи. Предложение К.Хэммингс с идеей аффективной солидарности заключается в том, чтобы политически двигаться от аффективного диссонанса к взаимному распознаванию (Hemmings, 2012). Существенным является то, что эмоциональное наследие меньше полагается на авторитетные нарративы, нарративные шаблоны (в чем и заключается эвристичность этого поворота) и официальную риторику для формирования и сохранения значения, например, памятных мест. Дополнительно к местам национальной памяти в режимах стабильный-процессуальный следует привлечь иное измерение, которое предлагает уже Джек Сантино, - публичный и перформативный (Santino, 2006). Различая значения «публичного» как имеющего дифференцированную аудиторию, представленное в институционализированных контекстах (например, в музеях) и выставленное напоказ перед случайными зрителями, Сантино отбирает для анализа спонтанные места коммеморации в режиме перформатива, который задействует телесный опыт и аффекты. Интересна их принципиальная разомкнутость, аудитория такого перформатива не предсказуема, участие не регламентировано, интерпретации полисемичны. Подобные перформативные коммеморативы интересны тем, что «переводят социальные проблемы и политические действия в термины личного, и поэтому они сами являются политическими заявлениями. Большая часть их коммуникативной силы проистекает из того, что они персонализируют публичное» (Ibid. P.13). Таким образом, дистанция Верча к такому процессуальному аспекту производства национальной памяти элиминирует целый парадигмальный континент, связанный с аффективным поворотом в социальных науках. В заключение, тем не менее, отметим, что нарративный подход к анализу национальный памяти остается влиятельным и перспективным ввиду того, что дискурсивный язык апеллирует к довольно устойчивым воспроизводимым нарративным формам. В этом смысле новая книга Дж.Верча длит эту важную дискуссию, укореняя предмет обсуждения на актуальной национально-исторической проблематике. Национальный нарратив о значимом опыте проходит тройную обработку - герменевтический отбор из недифференцированного континуума сырых данных национальной истории или национального воображения, вербализация/нарративизация в вербальные структуры, с помощью которых мы можем говорить о значимом для нас, национальной группы, опыте, и, наконец, придание отобранному и вербализованному статуса национального события. Именно последний аспект и является тем способом категоризации опыта, который делает его доступным пониманию, оценке и обеспечивает дискурсивными средствами разговора об опыте. И если в этой сложной механике производства нарратива о национальных памятях мы обнаруживаем дополнительно выделенные фрагменты, социальное знание прирастает. Библиография Anderson, Ben, Harrison, Paul. 2016. (Ed.): Taking-Place. Non-representational Theories and Geography. Brookfield: Taylor and Francis Angerer, Marie-Luise. 2007.Vom Begehren nach dem Affekt. Zürich/Berlin: Diaphanes. Brubaker W.R., Cooper F. ‘Beyond “Identity”’’. Theory and Society, 2000, no. 29 (1), pp.1–47. Bruner J. “The Narrative Construction of Reality”. Critical Inquiry, 1991, no.18, pp.1–21. Giesen B. Triumph and Trauma, Boulder, CO: Paradigm, 2004. Habermas J. ‘Comment on the Paper by Dieter Grimm, “Does Europe Need a Constitution?”’ European Law Journal, 1995, no. 1(3), pp.303–308. Kantner C. Collective Identity as Shared Ethical Self-Understanding: The Case of the Emerging European Identity. European Journal of Social Theory, 2006, no. 9, pp.501-523. McCormack, Derek. 2012. “Geography and abstraction: towards an affirmative critique”. Progress in Human Geography 36(6): 715-734. Massumi, Brian. 1995. “The Autonomy of Affect". Cultural Critique, Special issue The Politics of Systems and Environments, part 2, no. 31 (September 1995): 83-110 Hemmings, Clare. 2012. “Affective solidarity: Feminist reflexivity and political transformation”. Feminist Theory 13: 147-161. Santino, Jack. 2006. “Performative Commemoratives: Spontaneous shrines and the public memorialization of death”. In Spontaneous Shrines and the Public Memorialization of Death, edited by Santino, Jack. 5-15. New York: Palgrave MacMillan. Thrift, Nigel. 2009. “Understanding the Affective Spaces of Political Performance”. In (eds) Emotion, Place and Culture, edited by Bondi, L., Cameron, L., Davidson, J., Smith, M. 79-96.Aldershot: Ashgate. Wertsch.J.V.(2021) How nations remember: A narrative approach. New York: Oxford University Press. [1] Елена Рождественская - профессор, д.соц.н., департамент социологии факультета социальных наук, Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики», Москва. Ее основной научный вклад - в области биографического анализа и изучения социальной памяти, гендерной социологии, социологии маскулинности и отцовства. Elena Rozhdestvenskaya is a Professor, Hab. Dr. of Sociology, at the Sociology Department, Faculty of Social Sciences, National Research University “Higher School of Economics”, Moscow. Her main scientific contributions were made in the field of biographical and memory studies, gender sociology, sociology of masculinity and fatherhood. [2] Wertsch.J.V.(2021) How nations remember: A narrative approach. New York: Oxford University Press; Wertsch.J.V. (2002). Voices of collective remembering. Cambridge University Press

  • Блинов Е.Н. В поисках утраченной памяти: как нарративы большие и малые создают и разрушают нации

    Блинов Е.Н. В поисках утраченной памяти: как нарративы большие и малые создают и разрушают нации Интереснейшее исследование Джеймса Верча «Как помнят нации. Нарративный подход» – редкая книга, в которой политическая актуальность сочетается с глубокой методологической рефлексией. Она является результатом многолетних исследований автора в области коллективной памяти и, по аналогии со знаменитым трактатом Декарта, ее можно было бы назвать «рассуждением о методе» и вместе с тем – это острое полемические высказывание на злобу дня. Как выражался классик – это «очень нужная и своевременная книга», которая ставит под сомнение шаблоны западной политической публицистики последних десятилетий. При этом крайне импонирует интеллектуальная честность автора, который не пытается представить себя всесильным демиургом, без гнева и пристрастия препарирующим национальные нарративы, а осознает себя полноценным членом американского «мнемонического сообщества». Именно данное обстоятельство создает ощущение драматического внутреннего диалога при сопоставлении оценок различных исторических событий, зафиксированных в нарративах, из которых складывается любая национальная память. По оценке автора, подобные события являются узловыми точки национальной памяти, которые позволяют наглядным образом судить о принципиальной разнице в трактовке исторических событий, как, например, столь поразившее автора расхождение в оценках бомбардировки Хиросимы и Нагасаки в СССР и США в середине семидесятых. Неоспоримым достоинством книги является демонстрация динамики формирования и внутренних конфликтов мнемонических сообществ. За счет этого автору удается избежать сведения комплексных и противоречивых процессов формирования того, что можно назвать «национальной памятью», к навязанной сверху «идеологии», которая предположительно формирует восприятие истории в так называемых авторитарных государствах. Верч неоднократно подчеркивает важность не только официального дискурса власти, через который выстраивается гомогенный национальный нарратив, но и, если можно так выразиться, мнемонических импульсов, исходящих «снизу вверх». Из этого следует, что любой политический деятель, сколь бы авторитарной ни была его стратегия лидерства, не может быть полностью независим от уже сложившихся шаблонов своего мнемонического сообщества или радикально изменять их волюнтаристским путем. В качестве примера приводится пресс-конференция Путина 2008-го года, во время которой он объяснял западным журналистам мотивы принятия решений о проведении операции, которую официальные российские СМИ называли «принуждением к миру», а западная пресса – «агрессией в отношении Грузии». Верч подчеркивает, что многочисленные исторические экскурсы Путина, непонятные западным читателям и зрителям, объясняются не его личным безумным планом по восстановлению СССР, а разделяемым значительным числом его избирателей шаблонами восприятия общей истории постсоветского пространства. И в конкретном случае Путин (как и любой другой спикер) может быть репрезентативной фигурой, которая просто озвучивает определённые шаблоны национальной памяти, разделяемой его сообществом. Чтобы понять мотивы действий политических лидеров, необходимо научиться воспринимать их как представителей своего мнемонического сообщества, что делает нерелевантным разделение на «демократические» и «авторитарные» государства. В конце концов, высокомерное представление о «честном» и «беспристрастном» подходе к истории в «демократических» странах – всего лишь «нарциссический миф» западных обществ. Иными словами, устами Путина в определенной ситуации может говорить «русская история», в том виде, в каком она воспринимается не только и не столько профессиональными историками или политическими элитами, а мнемоническим сообществом в более широком смысле, внутри которого вырабатывается определенный консенсус по поводу исторических событий. Подобный консенсус не навязан населению посредством идеологической обработки, а напротив, может оказывать сильнейшее воздействие на политических лидеров, которые оказываются не в состоянии изменить определенные шаблоны, в соответствии с которыми функционирует национальная память. При этом стоит отметить, что здравому призыву к «депутинизации» политического дискурса о России не всегда следует сам автор: так он утверждает, что скандально известный в России сатирический фильм «Смерть Сталина» (2017) «стал предметом ярости Путина» (p. 129), не выдвигая гипотез о восприятии фильма усредненным русским или даже постсоветским зрителем. Если Хрущев в коллективной памяти часто предстает персонажем анекдотическим, то, например, изображение национального героя маршала Жукова солдафоном, «не знающим слов любви», скорее всего покоробит среднестатистического представителя русского мнемонического сообщества. Вполне определенно можно сказать, что в России данный фильм никем не был воспринят как комедия, включая оппозиционно настроенных критиков, выступивших против отзыва у него прокатной лицензии. Маловероятно, что комедия про атаку на Перл Харбор пользовалась бы успехом у среднего американского зрителя и, скорее всего, вызвала бы тяжелые чувства не только у Трампа и его сторонников. Автор совершенно верно отмечает то центральное место, которое занимает Великая Отечественная Война в русской национальной памяти и ее фактический статус гражданской религии или, как он выражается, «привилегированного событийного нарратива» (p. 135). Он приходит к выводу, что в русском мнемоническом сообществе она соответствует шаблону «изгнания иноземных захватчиков», который был заново актуализован Сталиным в начале войны и едва ли не заменил официальную марксистскую идеологию. Здесь стоит отметить, что автор явно недооценивает восстановление русского национального пантеона, которое началось во второй половине тридцатых годов, начиная с празднования двухсотлетия смерти Пушкина. В методологическом аспекте он, с моей точки зрения, упускает момент гибридизации (если использовать излюбленный термин Бахтина) различных мнемонических нарративов: русского патриотического и советского эмансипационного, которые при этом не были «герметичными», а активно взаимодействовали друг с другом. В этом смысле характерна допущенная им фактическая неточность: он утверждает, что Чапаев смотрится лишним в пантеоне национальных героев, так как «никогда не воевал с врагами за пределами России» (p.111). Чапаев был унтер-офицером Царской воевал в Галиции во время Первой Мировой Войны и Георгиевским кавалером. Унтер-офицер с боевыми наградами был достаточно типичной фигурой красного командира (Чапаев, Буденный, Жуков, Рокоссовский), которых избирали солдатские комитеты, что также в значительной степени связано с общей памятью ветеранов войны как вновь сформированного мнемонического сообщества, бросающего вызов старой иерархии. Подобная недооценка гибридности нарративов, из которых складываются шаблоны национальной памяти, проявляется и в некоторых других оценках, выносимых автором. В целом ряде случаев он не анализирует сами шаблоны, а скорее судит о них с точки зрения тех, кто их не разделяет. Однако в этом случае не соблюдается столь важный для Бахтина критерий, как точка зрения того индивидуального или коллективного сознания, которое выносит суждение о чуждой «стилистике» (у Бахтина) или «разделяемой памяти» (у Верча). Так в приводимом диалоге Путина с британским журналистом, он уверен, что вопрос о вторжении на территорию Грузии «разрушает шаблон об изгнании иностранных захватчиков» (p.169). Однако для Путина, именно как для представителя своего мнемонического сообщества, от имени которого он выступает, изгнание захватчиков прямо подразумевает «освободительный поход», что видно из приведённого ответа. То есть вопрос журналиста исходит из его представлений (так же разделяемых внутри его собственного сообщества) об актуальных и признанных границах Грузии, тогда как национальный нарратив, как демонстрировал Бенедикт Андерсон и другие исследователи национализма, всегда подразумевает «сакральную географию», которая находится в сложных отношениях с национальной памятью. Поэтому в смысле Бахтина данное противоречие не является внутренним для «Путина» (как репрезентативной фигуры), а связано с представлениями британского журналиста, игнорирующего «долгую память» постсоветских обществ, для которых воображаемые границы не совпадают с юридическим статусом-кво и международно признанными границами. Если реконструировать русские представления о том, чем должен быть «Град на холме», то они, скорее всего, будут сильно отличаться от американских и станут скорее источником недоразумений, чем основой для диалога. Другим не вполне проясненным вопросом остается соотношение национальных нарративов с тем, что автор называет «аналитической историей», хотя он совершенно справедливо указывает, что профессиональная история в ряде случаев может быть менее точной, чем «народная память», и столь же часто является предметом различных манипуляций. Насколько можно судить, данное соотношение подвергается своеобразной методологической редукции: автор дает понять, что для изучения национальных нарративов зачастую следует избегать их «исправления» профессиональными историками, как в исследовательских целях, так и по той причине, что они обладают высоким потенциалом сопротивления. Однако в некоторых случаях остается непонятным, являются ли суждения автора цитатами из этих нарративов или апелляцией к «аналитической истории». Так при описании Пятидневной войны у незнакомого с контекстом читателя может возникнуть впечатление, что Абхазия или Южная Осетия стали отколовшимися регионами в результате военных действий между Россией и Грузией в августе 2008-го (p.168). Данное утверждение не соответствует ни российскому, ни грузинскому, ни абхазскому или осетинскому национальным нарративам, в рамках которых конфликт определенно начался задолго до боевых действий. Проблема, на мой взгляд, не столько политическая или интерпретационная, сколько методологическая: автор полностью опускает исторический контекст, который позволил бы объяснить конфликт различных национальных нарративов и связанных с ними сакральных географий. Несмотря на выдвинутый им тезис о важности «медленного мышления» в интерпретации исторических событий, вокруг которых формируются мнемонические сообщества, он предлагает ряд сомнительных обобщений, наподобие того, что в Грузии и Эстонии «неоспоримым фактом» является идея о том, что события ВМВ «привели скорее к оккупации, чем к освобождению» (p. 170). Не нужно быть специалистом по постсоветским национализмам, чтобы усомниться в том, что «шаблоны» национальной памяти в Прибалтике в значительной степени отличаются от распространенных в Грузии, хотя автор объединяет их по принципу отличия от стандартных советских или русских. На что, стоит это признать, обращает внимание сам автор, ссылаясь на исследование о распространенном в Грузии «бивокализме» национальной памяти. В некоторых пассажах то, что представляется автором как выводы «аналитической история», представитель русского мнемонического сообщества скорее воспримет как продукт того самого «быстрого мышления», которое осуждается автором на примере поведения американского генерала во время мирных переговоров по Боснии. Именно это игнорирование исторического контекста, которой приписывается американскому мышлению не только русским, но и в более широком смысле европейским мышлением может объяснить провалы стратегического планирования на Ближнем Востоке или Восточной Европе. Однако в этом сознательном «стирании» истории – главная сила великого американского мифа о Новом свете, прибытие в которой в определённом смысле означает пересечение Леты. Но, похоже, старые американские божества далеко не столь всесильны по другую сторону Океана и посвящённый им культ Конца истории стремительно теряет своих сторонников. Если сравнивать русский/советский и американские исторические нарративы, то можно предположить, что отличаются не только принципы отбора, оценки и составления иерархий в запоминании/забвении исторических событий, но и само отношение к их возможной верификации. Так, на мой взгляд, пресловутое русское «правдоискательство» является не просто «нарциссическим мифом», а базовым принципом селекции национальной памяти с точки зрения самих русских. Подтверждением этой гипотезы служит глубокий кризис национальной памяти восьмидесятых годов, связанный с открытием событий Большого террора, имевший серьезные политические последствия. Ничего сопоставимого по масштабом не произошло в США после формирования ревизионистских нарративов об эксплуатации черных или уничтожении коренного населения Америки. Если же мы обратимся, к примеру, к японскому национальному нарративу, то в нем возможная «правда» об исторических событиях вообще не имеет принципиального значения: для японцев позицией по умолчанию является скорее наличие различных перспектив и интерпретаций, а не некая универсальная интерпретация, возможность которой для воюющих сторон практически полностью исключается. Насколько я могу судить, автор принципиально не предлагает классификаций национальных нарративов, ограничиваясь их эмпирическим описанием и делая акцент скорее на центробежных, а не центростремительных тенденциях, если использовать другое излюбленное выражения Бахтина. Он избегает оценочных суждений и стандартных шаблонов, наподобие «мессианизма», который принято употреблять для характеристики имперских нарративов, таких как русский и американский, или «самовиктимизации», часто используемых для описания анти-имперских нарративов, таких как эстонский, грузинский или афро-американский (при том что они не являются взаимоисключающими, а виктимность часто включена во враждебные имперские нарративы). Однако в таком случае можно поставить под сомнение фокус книги именно на «национальной памяти», поскольку модерные нации одновременно являются продуктом и фабрикой «разделяемой памяти». Мы оказываемся в ситуации герменевтического круга, схожего с представлением о национальном языке, который по Бахтину всегда «не дан, а задан» и непонятно, предшествует ли создание нации стандартному языку или следует за ним. Требуется объяснить, с чем связаны центробежные и центростремительные тенденции, взлет и подъем определенных нарративов, которые из «внутренне убедительных» становится «авторитарными» и обратно. Для Бахтина диалогизм романа, в противоположность эпической и гражданской поэзии, был воплощением именно центробежной тенденции, свидетельствующей о социальном расслоении и возрастающей гетерогенности общества. Если опираться на бахтинианское определение диалогизма, то исследования памяти должны изучать не формирование единого мнемонического нарратива, а скорее процесс его разложения и динамику внутренних конфликтов. Тогда мы сможем понять не только как помнят или забывают «нации», но и как распадаются и объединяются различные мнемонические сообщества на фоне столкновения различных политических сил. В поисках утраченной памяти: как нарративы большие и малые создают и разрушают нации. Аннотация Статья является полемическим отзывом о книге американского известного американского исследователя коллективной памяти профессора Джеймса Верча «Как помнят нации. Нарративный подход». Работа рассматривается одновременно как методологическая рефлексия о формировании нарративного подхода в исследованиях коллективной памяти и попытка его практического применения на сравнительном примере американской и советско-русской национальной памяти, которые рассматриваются как производное от нарративных шаблонов исторически сложившихся «мнемонических сообществ». Оценивается релевантность применения концепта диалога Бахтина к анализу политических нарративов и обоснованность самого понятия «национальной памяти». Выдвигается ряд гипотез о потенциале нарративного подхода в интерпретации Верча и его возможном применении для прагматического дискурс анализа. Ключевые слова: мнемоническое сообщество, национальная память, нарративные шаблоны, унификация языка, сакральная география, Бахтин, диалогизм. In the search of the lost memory: how narratives Big and Small are building and destroying nations. Abstract The article is a polemical response to the book of a well-known American specialist in collective memory James Wertsch How Nations Remember. A Narrative Approach. The book is discussed as a deep methodological reflection on the genesis of the narrative approach to collective memory studies and at the same time as an attempt of its practical implication as a part of the comparative analysis of American and Soviet-Russian national memories. The later are presented as based on the narrative templates of historically established “mnemonic communities”. We estimate the relevance of Mikhail Bakhtin’s concept of dialogism and the legitimacy of the very notion of “national memory” and put forward some hypotheses about the potential of its use in political discourse analysis. Key words: mnemonic community, national memory, narrative templates, language unification, sacral geography, Bakhtine, dialogism. Сведения об авторе: Евгений Николаевич Блинов (род. 1979). Выпускник философского факультета РГГУ, магистр программы Еврофилосфия Эразмус Мундус, кандидат философских наук (ИФРАН), PhD (Университет Тулузы 2). Профессор кафедры новой истории и международной политики Тюменского Государственного Университета, ассоциированный сотрудник сектора Социальной Эпистемологии ИФ РАН. Занимается западной философией XVIII века, историей политической мысли, политикой языка, социальной антропологией и современной французской философией. About the author: Evgeny Blinov (b. 1979). Graduated from Philosophical faculty of Russian State University of Humanities (Moscow), MA (Erasmus Mundus Europhilosophie), Candidate of Philosophical Sciences (Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences). Professor of the Department of Contemporary History and World Politics, Tyumen State University. His interests include Western philosophy XVIII-th century, history of political thought, language policy, social anthropology and cotemporary French Philosophy. Рабочий адрес (официальный, университета). 625003, г. Тюмень, ул. Ленина, 23 Working address: 625003, Tyumen , Lenina Str, 23. Russian Federation. e-mail: e.n.blinov@utmn.ru

  • Сафронова Ю.А. В плену нарративных шаблонов?

    Сафронова Ю.А. В плену нарративных шаблонов? В статье рассматривается предложенный американским исследователем Дж. Верчем нарративный подход, объясняющий особенности функционирования национальных мнемонических сообществ. Автор рецензии анализирует теоретические основания концепции Верча, которым посвящена вышедшая в 2021 г. книга, и предложенные в ней кейсы, на которых проверяется теория. Ставится вопрос о потенциале «этически заряженных» исследований для проблемного поля memory studies. Ключевые слова: нация, политика памяти, исторические нарративы, мнемонические сообщества, идентичность Сведения об авторе: Сафронова Юлия Александровна, кандидат исторических наук, доцент факультета истории Европейского университета в Санкт-Петербурге Контактная информация: jsafronova@eu.spb.ru Julia A. Safronova Trapped in the Narrative Templates? The article examines the narrative approach by american researcher J. Wertsch who explains the functioning of national mnemonic communities in his new book published 2021 in Oxford University Press. The author of the review analyzes the theoretical foundations of Wertsch's concept and the cases the theory is tested. The article raises the question about the potential of "ethically charged" research for the research field of memory studies. Keywords: nation, memory politics, historical narratives, mnemonic communities, identity About the author: Julia A. Safronova, PhD (kandidat nauk)., associate professor, Department of History, European university at St.Petersburg Contact information: jsafronova@eu.spb.ru Рецензия: James V. Wertsch How Nations Remember: A Narrative Approach. - Oxford University Press, 2021. – 288 p. Книга Джеймса Верча «Как нации помнят. Нарративный подход» является итогом многолетней работы по исследованию национальных нарративов и работы памяти, в которой соединены его интерес к нейропсихологии, лингвистике, нарратологии и исследованиям социальной и культурной памяти. Название является отсылкой к книге 1989 г. «Как общества помнят». Вступая в спор с Полом Коннертоном, Верч предлагает сосредоточиться не на телесном воплощении коммеморативных практики, а на языке как основном культурном инструменте, определяющем то, как мы говорим и думаем (с. xiii). При этом в центр исследования из всех возможных мнемонических сообществ оказывается нация, что помещает книгу в пересечение двух самых популярных в последние четыре десятилетия научных полей. Первоначальная подготовка автора в качестве психолога и особенно докторантура у А.Р. Лурии в МГУ в 1970-х гг. оказали значительное влияние на предлагаемое в книге объяснение работы национальной памяти. В отличие от многих ученых, пришедших в исследования памяти из гуманитарных дисциплин, Верч не избегает разговора о функционировании индивидуальной психики. Напротив, его концепция нарратива основывается на базовых идеях когнитивной психологии: большинство суждений, в том числе о прошлом, человеческая психика производит автоматически и не всегда дает себе труд по их корректировке с помощью серьезного анализа (с. 104-105). Вместе с тем Верч держит в уме начатый еще в 1920-х гг. спор о том, является ли коллективная память социальной реальностью или просто удачной метафорой, поэтому его обращения к психологии сопровождаются оговоркой, что во всех случаях речь идет об индивидууме как о члене группы (с. 108). Предлагаемый Верчем «нарративный подход» к исследованию национальной памяти представляет собой сложную многоуровневую теорию, в основе которой находится желание переключить внимание исследователей с акторов коммеморативного процесса на структуры, его определяющие. Иными словами, Верч ставит перед собой задачу уйти от изучения того, как национальные государства и их лидеры создают и используют нарративы о прошлом в своих сиюминутных политических целях, и показать власть нарративных структур над производством таких высказываний. Нарратив как социокультурный инструмент коллективной памяти имеет два уровня: «нарративный шаблон» (narrative template) – абстрактная обобщенная структура, которая создает основу для «специфического нарратива» (specific narrative), содержащего в себе частные детали – даты, акторов, отношения между ними. Так, для российского мнемонического сообщества центральным, с точки зрения Верча, является шаблон «изгнания чужеземных врагов». На его основе возможно появление разных нарративов от комментария В.В. Путина к Пятидневной войне 2008 г. (c. 24) до интерпретации А.И. Солженицыным советского проекта как «нападения» чуждых России западных идей в виде социализма и коммунизма (с. 101). Несмотря на то, что «специфических нарративов» на основе одного шаблона может быть множество, в каждый конкретный период времени доминирующим является только один – «нарратив об особом событии» (Privileged Event Narrative - PEN) (c. 133). Для современной России таким является Великая Отечественная война, апелляция к которой происходит практически при любых обстоятельствах. При этом власть нарративных шаблонов так сильна, что созданные на их основе нарративы не могут быть поставлены под сомнение даже с помощью, казалось бы, непреодолимых контраргументов. Для Верча примером поглощения PEN фактов, которые должны были бы его разрушить, служит признание в 1989 г. М.С. Горбачевым существования пакта Молотова-Риббентропа, которое не смогло поколебать интерпретации войны в рамках шаблона «изгнания чужеземных врагов» (с. 131-132). Наконец, хотя PEN являются важной конституирующей частью национальных мнемонических сообществ, ядро каждого из них образуют не они, а «национальный нарративный проект» (National Narrative Project - NNP). Под NNP Верч подразумевает историю нации, которая объясняет смысл существования сообщества и определяет его будущее. В случае с Россией такое положение занимает «русская идея», воплощенная в формуле «Москва третий Рим» (с. 191). Эта сложная схема появилась из удивления автора простому факту: представители разных национальных сообществ не просто интерпретируют одно и то же историческое событие по-разному, но не способны вообразить, что вторая сторона не введена в заблуждение, а действительно верит в свою версию прошлого. Ситуацию подобного столкновения двух нарративов о прошлом Верч называет «мнемоническим тупиком» (mnemonic standoff) (с. 13) и иллюстрирует с помощью различных примеров, в том числе историей из своей юности про невозможности договориться с московским другом Витей (Виктор Голод) о причинах бомбардировки Хиросимы и Нагасаки в 1945 г. (c. 2). Выход из «мнемонического тупика» можно найти с помощь. инструментов управления национальной памятью, которому посвящена шестая глава книги. Поскольку любая большая теория, объясняющая функционирование коллективной памяти, неизбежно оказывается под огнем критики, воплощением которой стали слова социолога Дж. Олика о «непарадигматичности, междисциплинарности и бесформенности» исследований памяти (с. 31), Верч посвящает теоретическому обоснованию своей концепции вторую главу – примерно пятую часть книги. В действительности любой тезис в работе сопровождается отсылкой к набору имен от Аристотеля и Канта до А. Макинтайра и Р. Брубейкера. Хотя автор ставит перед собой задачу преодолеть замкнутость теоретического поля, европо- и американоцентричного, делает он это в первую очередь за счет включения концепций Л.С. Выготского, А.Р. Лурии, М.М. Бахтина, выбор в пользу которых, кажется, определен в основном биографией Верча. Перечисление имен и ссылок на работы из самых разных дисциплин приводит читателя к закономерному вопросу о причинах такого теоретического изобилия и действительной необходимости поместить рассматриваемую автором проблему во все возможные контексты. Действительно ли для констатации решающей роли нарратива для национальной памяти необходимо обращаться к эволюции вида homo sapiens (с. 73)? Добавляет ли теоретического веса работе упоминание «Морфологии волшебной сказки» В.Я. Проппа, если автор не собирается классифицировать выделенные им нарративные шаблоны? (с. 78) и т.д. Погружение в детали множества работ о принципах функционирования нарратива в человеческой культуре создает напряжение с избранным автором предметом исследования – памятью наций. С одной стороны, Верч подчеркнуто избегает примордиализма (с. 35), придерживаясь конструктивисткого подхода в понимании нации как модерного феномена и ссылаясь на Андерсона, Брубейкера и т.д. С другой стороны, углубляясь рассмотрение универсальной природы нарратива, Верч, кажется, пропускает точку, в которой нации как самые молодые из мнемонических сообществ обзаводятся нарративными шаблонами и начинают производить «специфические нарративы». Работает ли та же схема для других мнемонических сообществ и если да, то в чем специфика именно нарративных шаблонов наций? Наследуют ли нации нарративные шаблоны от предшественников или создают свои собственные? Наконец, почему универсальные законы функционирования нарратива как культурного инструмента не порождают конечного набора нарративных шаблонов, сходных с пропповскими функциями? Тут уместно сравнить два анализируемых Верчем кейса: нарративный шаблон «изгнание чужеземных врагов» (Россия) и PEN «Век унижений», который Верч характеризует как имеющий характер шаблона («template-like») (Китай). Уже само по себе введение дополнительных терминов и смешение нарративного шаблона и PEN ломает стройную схему функционирования нарратива. То ли в Китае нет собственного нарративного шаблона, то ли его существование не обязательно для мнемонического сообщества, то ли PEN «Великая отечественная война» чем-то принципиально отличается от PEN «Век унижений»? Однако главный вопрос даже не в этом. События «Века унижений», перечисляемые Верчем (с. 143), можно вообразить помещенными в нарративный шаблон «изгнания чужеземных врагов». Почему этого не происходит в китайском случае? Могут ли разные нации использовать одни и те же нарративные шаблоны, создавая разные PEN? Действительно ли появление этих вопросов спровоцировано тем, что автор этой рецензии принадлежит к российскому мнемоническому сообществу и имеет дело с типичным «мнемоническим тупиком»? Этот пример показывает главное уязвимое место книги «Как нации помнят»: большая теория, претендующая на универсальность, проверяется (честнее будет сказать иллюстрируется) набором кейсов, которые выглядят довольно случайными. Привлечение примеров функционирования мнемонического сообщества США оправдано, с одной стороны, тезисом, что нарративные шаблоны одной нации проявляются только в диалоге/столкновении с нарративными шаблонами второй. С другой стороны, сам Верч как представитель собственного национального мнемонического сообщества не свободен от власти нарратива и, следовательно, может использовать именно американские PEN и NNP для сравнения с прочими. Куда сложнее увидеть систему в выборе России, Китая, Эстонии и Сербии для анализа работы функционирования национальных мнемонических сообществ, учитывая радикальные различия между ними. Кажется, Верч не руководствуется какими-либо параметрами для сравнения, просто выбирая доступный ему материал. В результате мы получаем не ответ на вопрос «как нации помнят», а набор казусов, проработанных лучше или хуже в зависимости от степени знакомства автора с кейсом. Если российский и эстонский случай являются глубокими исследованиями, отлично ложащимися в предлагаемые Верчем теоретические наработки, то констатация власти над сербами памяти о битве на Косовом поле (с. 88) без серьезного анализа кажется упрощением и подрывает доверие к остальной теории. Наконец, книга Верча – пример «этически заряженного» исследования [Radstone. 2008], что в целом характерно для многих работ в поле изучения коллективной памяти. Автор видит своей задачей не просто вскрыть механизма работы национальной памяти, но разработать систему управления «мнемоническими конфликтами» (с. 201). Основным инструментом, с его точки зрения, должна стать аналитическая история, вооруженная нарративным подходом и, следовательно, способная преодолевать нарративные шаблоны (с. 224). Это стремление в разобщённом мире, еще более замкнувшимся в границах государств из-за пандемии, вызывает восхищение. Однако должна ли книга о принципах работы национальной памяти быть манифестом о преодолении национальной розни – решать ее читателям. Radstone S. Memory Studies: For and Against // Memory Studies. Vol. 1. No 1. (2008). P. 31-39.

  • Урушадзе А.Т. Трудная экспансия: территориальная динамика Российского государства...

    Урушадзе А.Т. Трудная экспансия: территориальная динамика Российского государства в конце XVII — первой половине XVIII вв. в контексте историографии. К 300-летию Российской империи Генеральная карта Российской империи 1745 г. Трудная экспансия: территориальная динамика Российского государства в конце XVII — первой половине XVIII вв. в контексте историографии[1] Difficult expansion: the territorial dynamics of the Russian state in the late 17th - first half of the 18th centuries in the context of historiography Аннотация: В статье рассматриваются особенности территориальной динамики Российского государства в конце XVII – первой половине XVIII вв. По мнению автора, теория колонизации и концепт фронтира способствовали формированию историографического стереотипа о неуклонном территориальном росте Российского государства. В таком контексте остаются неучтенными примеры, когда Россия была вынуждена уступать недавно завоеванные территории. Подобные эпизоды имели место в различных регионах: Дальнем Востоке, Северо-Восточном Приазовье, Финляндии, Кавказе и Прикаспии. Все они показывают противоречивость российской имперской экспансии, а также ограниченность государственных ресурсов. Российские правители не имели стратегии строительства империи, их действия во многом носили реактивный характер и зависели от многих конъюнктурных факторов. Ключевые слова: Российская империя, экспансия, колонизация, фронтир, историография российской истории имперского периода. «Русские цари до сих пор никогда не были завоевателями и быстрое увеличение государства произошло единственно от стечения обстоятельств, назначивших России среди четырех морей естественные ее пределы», – писал известный российский экономист и государственный деятель Ю.А. Гагемейстер (1806–1878) в книге «О распространении Российского государства с единодержавия Петра I-го до смерти Александра I-го». Эта работа, опубликованная в 1835 г., стала первым специальным исследованием территориальной динамики Российского государства [Гагемейстер 1835]. В свете исследований колониализма, постколониальных штудий, а также деколониального поворота такой тезис может показаться неуклюжей попыткой оправдания имперской экспансии. Однако, можно быть уверенным, что Ю.А. Гагемейстеру, как и другим представителям российской науки, общественной мысли и бюрократии было незачем оправдывать формирование империи. Взгляд на Российскую империю как на закономерный итог объективных условий развития был общераспространенным в соответствующей социально-интеллектуальной среде XIX – начала XX в. Самого Ю.А. Гагемейстера трудно заподозрить в посредственном провластном угодничестве. Несмотря на образование, научные заслуги и служебные качества, он долгое время не мог найти подходящее поприще и был не в фаворе у начальников, среди которых были такие влиятельные сановники николаевского времени как министр финансов Ф.П. Вронченко (1844–1852) и кавказский наместник М.С. Воронцов (1844–1853). И только в министерстве финансов А.М. Княжевича (1858–1862) Ю.А. Гагемейстер получил видное место директора канцелярии. Сегодня архаичность концепции «естественной» империи, артикулированной в работе Ю.А. Гагемейстера, а затем по сути повторенной в сочинениях Н.А. Бердяева [Бердяев 1918: 62], кажется очевидной. Но в современной историографии формирование Российской империи часто предстает схематично, что порождает устойчивые представления о неуклонном росте российской территории с середины XV в. [Каппелер 2004: 94–114]. Складывание многонациональной империи объясняется как неизменный целенаправленный процесс «экспансии и колонизации новых регионов и народов» [Ходарковский, 2019: 9]. Также указывается на якобы высокий «потенциал агрессивности» и «идеологию экспансии», присущие Российскому государству, которые находились в основе захватнических планов московских, а затем петербургских самодержцев [Возгрин 2013]. В этой статье я попытаюсь показать, что история формирования Российской империи имеет ряд неучтенных особенностей. Во-первых, имперская экспансия не являлась монолитным и векторным процессом расширения территорий Российского государства. В хронологический период, вынесенный в заглавие этой статьи, особенно заметно, что территориальные приобретения чередовались с сокращением подвластного пространства и утратой политических позиций в соответствующих регионах. Во-вторых, у нас нет серьезных оснований считать российскую экспансию и колонизацию сколь-нибудь продуманной и целенаправленной политикой. Российское правительство во многом действовало реактивно, сообразуясь с политической конъюнктурой и откликаясь на призывы потенциальных союзников. Очевидно, что у российских правителей с большим трудом формировалась стратегия управления империей. Представить, что они имели определенную стратегию ее построения еще, сложнее. И, наконец, в-третьих, «потенциал агрессивности» различных империй является не верифицируемой категорией. Рассматривать темпы и интенсивность территориального роста в качестве «индекса агрессивности» столь же неверно, как считать объемы запасов и добычи полезных ископаемых залогом социально-экономической успешности. Условия территориального роста: колонизация, фронтир, ничейная земля. Прежде чем перейти к анализу исторических примеров, показывающих противоречивость имперской экспансии, ее возвратно-поступательное движение на определенных этапах развития, необходимо представить хотя бы краткий анализ теоретических интерпретаций территориального роста Российского государства. Именно объяснительные модели генерализировали историю территориального формирования России и убедили в непрерывности имперского наступления. «В русской истории мы замечаем то главное явление, что государство, при расширении своих владений, занимает обширные пустынные пространства и населяет их; государственная область расширяется преимущественно посредством колонизации», – отметил выдающийся С.М. Соловьев в монументальной «Истории России с древнейших времен» [Соловьев 1851: 11–12]. Теория колонизации как один из основных факторов российской истории, как известно, получила дальнейшее развитие в работах ученика С.М. Соловьева, еще одного отечественного историка-классика В.О. Ключевского. Во второй лекции «Курса русской истории» Василий Осипович отметил, что «история России есть история страны, которая колонизуется», а также то, что «область колонизации в ней расширялась вместе с государственной ее территорией» [Ключевский 1987: 50]. Именно в тесной связи с закономерностями процессов колонизации В.О. Ключевский выстроил периодизацию российской истории. Теория колонизации Соловьева-Ключевского включает две важные составляющие. Во-первых, пространства колонизации становились государственной территорией, или непосредственной частью метрополии. Во-вторых, успешность русской колонизации определялась малозаселенностью и даже хозяйственно-демографической пустынностью колонизируемых/присоединяемых областей. В этом отношении теория колонизации близка концепту фронтира, который был предложен в 1893 г. американским историком Ф. Тернером [Тернер 2009]. На общность идеологических и общенаучных истоков великих трудов Ф. Тернера и С.М. Соловьева обратил внимание М. Бассин в обстоятельной и эмпирически насыщенной статье [Bassin 2003]. Оба великих историка, согласно выводам М. Бассина, исходили из необходимости создания саги о генезисе нации, аналитического показа ее культурного этоса и социально-политической харизмы [Bassin 2003: 480]. В 2002 г. на площадке международной дискуссионной группы «H-Russia» состоялось обсуждение возможностей и перспектив применения концепта фронтира к материалу российской истории. Российский историк Д.И. Олейников убедительно продемонстрировал схожесть тернеровского фронтира и теории колонизации в редакции В.О. Ключевского, при этом отмеченные параллели касались не только концептов, но и лексики. Достаточно напомнить, что, как и В.О. Ключевский, Ф. Тернер выстраивал периодизацию американской истории на последовательности колонизационных «волн» и поэтапном расширении осваиваемых пространств [Олейников 2002]. Обе составляющие теории колонизации, впервые сформулированные С.М. Соловьевым и, позднее, В.О. Ключевским, сохранили свою актуальность и были закреплены в историографической традиции. Известный ученик В.О. Ключевского российский историк и политик П.Н. Милюков в «Очерках по истории русской культуры» писал: «Тогда как на западе Европы уже со времени переселения народов чуть не каждый клочок земли имеет свою межу, своего владельца, – у нас через всю историю красной нитью проходит процесс расселения жителей на пустых и никому не принадлежащих пространствах» [Милюков 1896: 52]. Первая часть труда П.Н. Милюкова увидела свет в 1896 г., примечательно, что историк подчеркивал: «процесс колонизации русской земли далеко не закончился в настоящую минуту» [Милюков 1896: 52–53]. Творческое развитие теория колонизации получила в фундаментальной работе еще одного ученика В.О. Ключевского – выдающегося российского ученого, ректора Московского университета в 1911 – 1917 гг. М.К. Любавского [Любавский 1996]. Его фундаментальный «Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до конца XX века» был завершен на рубеже 1920-х – 1930-х гг., но опубликован только в 1996 г. Это объясняется тем, что М.К. Любавский наряду со многими другими ленинградскими историками стал осужденным по «академическому делу» и отправился в пятилетнюю уфимскую ссылку. Его «Обзор» является масштабной исторической работой, которая подвела итог развития теории колонизации в дореволюционной и раннесоветской историографии. «Во главе угла истории русского народа стоит его территориальная экспансия – расселение по обширным пространствам Восточной Европы и северной Азии, частью пустовавшим, а частью уже занятым раньше другими народностями, которые вынуждались вследствие этого жить совместно с пришельцами, а по временам уходить от них на новые места», – отметил в предисловии М.К. Любавский [Любавский 1996: 73]. Историк подтвердил справедливость оценки колонизации как ведущего фактора российской истории. По словам М.К. Любавского, «русская история есть в сущности история непрерывно колонизующей страны» [Любавский 1996: 73]. В советской историографии теория колонизации не могла занимать центрального места и традиция изучения особенностей расселения и хозяйственного присвоения новых территорий на долгие годы прервалась. На смену теории колонизации классиков московской исторической школы пришла марксистская теория колонизации, изложенная в заключительной главе первого тома «Капитала» [Маркс 1952]. Примечательно также, что с конца 1930-х гг. Ф. Тернер и его историческая школа подвергались ожесточенной критике в американской историографии. В 1952 г. в одной из критических статей отмечалось, что Ф. Тернер был «охвачен лихорадкой экспансии», которая «являлась ничем иным как империализмом» [Lawrence 1952: 13]. В 1990-е гг. российская гуманитарная наука вернулась в общемировой контекст, но возвращения теории колонизации как одной из основных объяснительных моделей исторического опыта Российского государства не произошло. И это привлекает внимание, учитывая, что труды С.М. Соловьева и В.О. Ключевского активно переосмысливались в постсоветской российской историографии. Одним из наиболее значимых и резонансных исследований стала монография Л.В. Милова «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса», в которой пристально анализировалось влияние природно-климатического фактора [Милов 1998]. Л.В. Милов указывал, что С.М. Соловьев дал общую оценку значения географических и климатических условий в развитии российского социума и государства. Миловский «Великорусский пахарь» представил панорамный взгляд на генезис общественных и государственных структур в России в связи с предельно коротким сезоном земледельческих работ [Милов 1998: 554–555]. Однако особенности колонизационных процессов не стали предметом специального анализа в монографии Л.В. Милова. В другой известной работе – «Социальной истории России» Б.Н. Миронова – колонизация получила короткое аналитическое рассмотрение. Историк отметил, что в ходе формирования российской государственности во второй половине XVII – начале XX в. «экспансия и колонизация происходили рука об руку» и зачастую «экспансию невозможно отделить от колонизации» [Миронов 2000: 19–20]. Такое описание созвучно известным формулировкам С.М. Соловьева, В.О. Ключевского и особенно М.К. Любавского. Как и автор «Обзора русской колонизации» Б.Н. Миронов несколько раз отметил, что российская экспансия-колонизация распространялась прежде всего на малозаселенные и пустующие территории, которые не входили в состав централизованных государств. Б.Н. Миронов солидаризовался с цитатой из работы американского историка Р. Меллора – «Россия приобретала лишь то, на что другие государства не претендовали, или то, что они не могли захватить» [Миронов 2000: 26]. Своеобразным замещением теории колонизации стало появление в российской историографии исследований, построенных на применении концепта фронтира [Sen’ 2020]. Тернеровский концепт оказался очень полезным и удобным научным инструментом для анализа политических и социокультурных контактов в пограничных пространствах, отличающихся зыбкостью формальных рубежей и многовалентной идентичностью. Для российских историков некоторым эталоном работы с концептом стали исследования американского историка Т. Барретта и особенно его переведенная на русский язык статья, посвященная северокавказскому фронтиру [Барретт 2000]. Т. Барретт убедительно показал широкий диапазон аналитических возможностей тернеровской теории на примере истории вхождения Северного Кавказа в состав Российского государства. Но, вместе с тем, именно статья Т. Барретта, как и его книга о терском казачестве [Barrett 1999], вновь напомнили о сходстве теории колонизации и концепта фронтира. Во-первых, подобно М.К. Любавскому, но уже применительно к Северному Кавказу Т. Барретт интерпретирует процесс миграции русскоязычного населения на Юг как переход на пустое незаселенное пространство, которое новые поселенцы осваивают и включают в общероссийский рынок. При этом историк использует показательный концепт «ничейная земля», заимствованный из историографии североамериканского фронтира. Как отмечает Т. Барретт, «ничейная земля» – это ситуация, при которой на определенной территории отсутствует доминирующая в этническом и культурном смысле группа [Барретт 2000: 170–172]. Т. Барретт лишь коротко упоминает вытеснение из пределов Северного Кавказа ногайцев и адыгов, но обстоятельно анализирует процессы заселения этой же территории казачьими сообществами и крестьянскими массами. Т. Барретт указывает, что даже после 1864 г. (завершение Кавказской войны на Северо-Западном Кавказе) «русские не только не могли диктовать стереотипы поведения на большей части данной территории, но и не являлись этнически доминирующей группой» [Барретт 2000: 173]. Колонизация представляется Т. Барреттом адаптацией переселенцев к местной экологии и (не)материальным культурным комплексам, процессом продолжающегося взаимодействия различных этносов и традиций. Во-вторых, как и классики теории колонизации, Т. Барретт признает, что отделить колонизацию от экспансии едва ли возможно, что он показал в книге о терских казаках в 1700–1860 гг. [Barrett 1999: 21]. Иначе акценты расставлены в известной книге В. Сандерленда «Укрощение Дикого Поля» [Sanderland 2004], которая вызвала интересную и откровенную дискуссию о колониальной и империалистической природе Российского государства XVIII–XIX вв. [Антропологический форум 2007]. В. Сандерленд критикует имперскую традицию рефлексии о российской экспансии как естественном процессе. Именно такой взгляд был характерен для российских ученых и чиновников в XIX – начале XX в., один из подобных примеров был приведен в самом начале этой статьи. В «Укрощении Дикого Поля» показан процесс превращения подвижного социокультурного пространства в зарегулированную и подконтрольную область, для описания которого В. Сандерленд использует понятие «бюрократической колонизации» [Sanderland 2004: 97–113]. Населявшие Европейскую степь кочевники потеряли земли и политическую автономию, что дало В. Сандерленду основание описывать русскую колонизацию как разновидность империализма. Пунктирный обзор историографии показывает, что современные представления о формировании Российской империи продолжают испытывать значительно влияние теории колонизации и других схожих концептуальных конструктов. Именно объяснительные модели российского опыта империостроительства приводят к фокусировке на беспрерывной экспансии, поэтапном расширении имперского пространства. Российское государство XVII – XIX вв. предстает могучим левиафаном, быстро подчиняющим (колонизующим) фронтирные территории со слабыми децентрализованными сообществами, которые оказывались не в состоянии защитить свою политическую автономию и хозяйственный уклад. Но так ли сильна была империя? Так ли неумолим был каток имперской экспансии? Неустойчивый рост или сбивчивая поступь империи Территориальная экспансия, в том числе в Сибири и Дальнем Востоке, привела Россию к соприкосновению и конфликтам не только с малочисленными этносами, не имеющими устойчивых военно-политических институтов, но и с сильными, хорошо организованными государствами. В середине XVII в. отряды русских землепроходцев начинают экспедиции в Приамурье. Здесь отряд Е.П. Хабарова в 1650 г. столкнулся с войском Цинской империи, которой местной даурское население платило дань. Несмотря на одержанную победу Е.П. Хабаров счел за благо отступить, благоразумно рассчитав, что китайцы вскоре придут с большим войском, а в его распоряжении было лишь около 200 человек [Любавский 1996: 452–453]. Продолжить борьбу с Цинской империей Е.П. Хабарову не пришлось, в 1653 г. одного из самых известных русских «опытовщиков»-завоевателей вызвали в Москву. Борьбу за Приамурье продолжил О. Степанов, который на протяжении пяти лет воевал здесь и с местным населением, и с китайскими отрядами. В 1658 г. О. Степанов погиб вместе со всем своим отрядом в неравном бою с китайским войском, победителям досталась ясачная казна [Любавский 1996: 453]. В последующие годы ключевой точкой в противостоянии с Цинской державой стал городок Албазин, располагавшийся неподалеку от слияния рек Шилки и Аргуни, которые и образуют течение Амура. Обострение случилось в начале 1680-х гг. на фоне окончательного утверждения у власти в Китае маньчжуров. Император Сюанье (1661–1722) считал «Амурскую проблему» главной внешнеполитической угрозой для Цинского государства [Мясников 1987: 242] и на протяжении нескольких лет готовил поход против российских поселений в Забайкалье и на Амуре [Александров 1984: 118–120]. По цинской версии, Российское государство вторглось на территории, традиционно принадлежавшие Китаю, а также обложило данью местные народы, находившиеся под покровительством императора династии Цин. Союзником Цинской империи выступил правитель Северной Монголии (Халхи) Очирой Саин-хан, развязавший против пограничных российских острогов настоящую набеговую войну. «Приказчики острогов писали в Иркутстк о нехватке оружия и невозможности вооружить все русское население, о беспокойстве среди бурят, которые просили защиты и “не ведают, куда деца”», – так описал атмосферу в российских приграничных пунктах историк В.А. Александров [Александров 1984: 122]. План императора Сюанье заключался в быстром овладении Албазинской крепостью. Согласно замыслу, это должно было сильно деморализовать Приамурскую российскую администрацию и убедить ее в бессмысленности сопротивления наступающим цинским полкам: «Вследствие того, что мы используем отборное и сильное войско, русские не смогут противостоять нам и вынуждены будут отдать нам земли и явиться с изъявлением покорности», – наставлял своих генералов Сюанье [Мясников 1987: 251]. Завершить дело предстояло дипломатам. Наступление Цинской империи и ее союзников началось в 1685 г. Албазинский воевода А.Л. Толбузин предпринимал ответные действия, но, не имея достаточных сил[2], был вынужден запереться в крепости. В июне 1685 г. цинская армия подошла к Албазину, а монгольские войска Очирой Саин-хана показались у Селенгинска. Еще до начала битвы за Албазин император Сюанье отправил российскому правительству предложение о мире, которое предполагало переход Восточной Сибири в зону интересов и военно-политического контроля Маньчжурской династии [Александров 1984: 140]. Укрепления Албазина оказались слишком слабы – китайские пушки пробивали стены крепости насквозь. Уже спустя несколько дней после начала осады А.Л. Толбузину стало очевидно, что город отстоять не удастся. После переговоров с маньчжурами русский гарнизон покинул полуразрушенный Албазин и ушел в Нерчинск. Цинское командование не решилось продолжить наступление и вскоре по не до конца понятным причинам китайские войска покинули район Албазина. Этим незамедлительно воспользовалась российская сторона, уже к осени 1685 г. в Албазине снова был русский гарнизон. Вторая осада Албазина началась 7 июля 1686 г. и продолжалась пять месяцев. В этот раз город был сильно укреплен фортификационными сооружениями и вооружен достаточным количеством артиллерии. Несмотря на правильную осаду и ожесточенные попытки штурма цинским войскам не удавалось сломить сопротивление защитников Албазина. Российское правительство царевны Софьи отреагировало на мирные инициативы императора Сюанье. Еще в декабре 1685 г. стольник Ф.А. Головин был назначен полномочным послом для ведения мирных переговоров с китайской стороной о границах [Александров 1984: 150]. В это же время в Пекин были отправлены послы Н.Д. Венюков и И. Фаворов для заключения перемирия с императором Сюанье. Итогом этой дипломатической миссии стало снятие осады Албазина в начале декабря 1686 г. Перемирие не заставило обе стороны отказаться от военных маневров. Вплоть до начала мирных переговоров в августе 1689 г. сохранялась угроза очередной эскалации конфликта и начала нового этапа приамурского пограничного противостояния. 29 августа 1689 г. был заключен Нерчинский мирный договор, согласно которому Россия уступала территории в бассейне Амура, обязывалась снести Албазин, а также вывести из него русское население; такая же участь постигла Аргунский острог, перенесенный на левый берег р. Аргуни [Русско-китайские отношения 1958: 9–11]. Российско-китайская граница отодвигалась на север от Амура, теперь она проходила по р. Горбице и горному хребту, известному маньчжурам под названием Большой Хинган [Мясников 1987: 384]. Российская империя вновь вышла на Амур только в 1858 г. по условиям Айгунского договора. Расширение границ Российского государства в направлении южных границ Восточно-Европейской равнины привело к столкновению с великими мусульманскими державами – Османской империей и Сефевидской Персией. Попытки закрепиться в Предкавказье, предпринятые Иваном IV Грозным в середине XVI в., не увенчались успехом. Российское государство еще не имело достаточных ресурсов для открытого и масштабного противостояния с Османской империей. Ситуация изменилась во второй половине XVII столетия. Первая Русско-турецкая война 1672–1681 гг. не принесла заметного перевеса ни одной сторон. В Стамбуле понимали, что дальнейшая экспансия в Восточной Европе потребует критического напряжения сил, а в Москве опасались затягивания конфликта, о чем свидетельствуют неоднократные попытки избежать полномасштабного столкновения. «Однако желание мира не означало, что русское правительство готово на его любые условия», – отметил Б.Н. Флоря [Флоря 2001: 128–129]. Царь Алексей Михайлович и Боярская дума намеревались оставить за собой значительную часть Правобережной Украины. Но усилий российских дипломатов оказалось недостаточно, а невозможность совместных действий с Речью Посполитой и активизация набегов крымских татар заставили правительство Алексея Михайловича поторопиться с заключением мира. По Бахчисарайскому договору 1681 г. Россия потеряла Правобережную Украину, а также лишилась власти над Запорожьем. Несмотря на то, что между Россией и Османской империей объявлялось двадцатилетнее перемирие, пограничные конфликты продолжались. Важной базой для регулярных набегов на южнорусские поселения служил турецкий Азов. По замечанию П.А. Авакова: «В Москве ясно осознавали исходившую от крепости угрозу и организующую роль ее командования в проведении набеговых акций» [Avakov 2020: 180– 181]. Поражение армии султана Мехмеда IV (1648–1687) под Веной в 1683 г. вдохновило российское правительство на решительные действия. Спустя три года 26 апреля 1686 г. в Москве был заключен Русско-польский договор, который предполагал совместные военные действия в союзе с Речью Посполитой против Османской империи. Однако, крымские походы князя В.В. Голицына 1687 и 1689 гг. не принесли значительных военно-политических результатов и в целом остались не самой эффективной демонстрацией многочисленности российского войска. Следующим важным этапом в противостоянии с Османской империей стали Азовские походы 1695–1696 гг., которыми руководил царь Петр I, и действия в низовьях Днепра войска под командованием Б.П. Шереметева. В историографии походы на Азов традиционно связывались с намерением Петра I выйти к Черному морю [Нольде 2013: 392–393; Павленко 1990: 47]. Но как показали Б. Боук и П.А. Аваков, целью Азовских походов было нанести чувствительный удар Османской империи и Крымскому ханству, а не выход к морю [Boeck 2009: 118–119; Аваков 2019]. Б.П. Шереметев действовал удачно, в 1695 г. ему удалось взять четыре турецкие крепости, в том числе наиболее значимые укрепления Казикермена. Эти форты располагались на наиболее удобных переправах через Днепр. Завладев ими, российские войска перекрывали маршруты набегов крымско-татарской конницы, а также обосновывались на удобном плацдарме для дальнейшего наступления на Крымский полуостров. Петр I, как известно, взял Азов со второй попытки в 1696 г. Но Российскому государству не удалось закрепиться в стратегически важном районе Казикермена. На Карловицком мирном конгрессе (1698–1699) турки отказались заключать мир с Россией на основе uti possidetis (лат. «поскольку владеете») и признавать российские территориальные захваты [Нольде 2013: 393–394]. Переговоры зашли в тупик и завершились лишь двухгодичным перемирием. Мир между Россией и Турцией был заключен только 3 июля 1700 г. в Стамбуле. Согласно инструкции Петра I, российские представители Е.И. Украинцев и И.П. Чередеев должны были жестко отстаивать завоеванные рубежи: «Если турки будут требовать возвращения Азова и других городов, отвечать: не следует о том и говорить. Где слыхано, чтобы с такими трудами и убытками взятые города и крепости отдавать без всякой причины? Азов взят за грабежи…, а Казыкермень и другие построены на Днепре вновь, недавно, по желанию татар, чтобы удобнее делать набеги на русские города» [Нольде 2013: 396]. И все же отстоять завоевания на Нижнем Днепре не получилось. Согласно второй статье мирного договора, район Казикермена возвращался Османской империи, которая обязывалась уничтожить укрепления и не заводить здесь населения. По четвертой статье, Азов и «к нему належащие все старые и новые городки, и меж теми городками лежащие, или земля, или вода» оставались за Россией [Юзефович 1869: 3–4]. Социально-экономическая и административно-территориальная колонизация Северо-Восточного Приазовья прервалась в 1711 г. после неудач России в новой войне против Турции 1710–1713 гг. Российская армия во главе с Петром I попала в окружение превосходящих османо-татарских войск и 12 июля 1711 г. был заключен Прутский мирный договор, который обязывал российскую сторону вернуть Османской империи Азов и всю остальную территорию Северо-Восточного Приазовья, а также «новопостроенные города разорить» [Юзефович 1869: 11]. Б. Боук справедливо указал, что это был случай выдающийся в истории российской экспансии в том плане, что Петр I не только вернул ранее занятые земли, но и приказал разрушить все, что создавал на них в течение пятнадцати лет упорным и жертвенным трудом многих тысяч русских крестьян [Boeck 2008]. Борьба за Северо-Восточное Приазовье продолжалась на протяжении всей первой половины XVIII столетия. 20 июня 1736 г. войска генерал-фельдмаршала П.П. Ласси овладели Азовом. Этот успех остался в тени основных событий Русско-турецкой войны 1735–1739 гг., которые разворачивались в Северном Причерноморье и Приднестровье. Белградский мир, заключенный 18 сентября 1739 г., предполагал разрушение Азова и превращение Северо-Восточного Приазовья в буферную зону между двумя империями [Аваков, Урушадзе 2014: 176]. И только в 1769 г. Северо-Восточное Приазовье было окончательно отвоевано у Османской империи. Весной 1769 г. на втором году очередной Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. российские войска под командованием генерал-майора Ф. Вернеса и бригадира И.П. де Жедераса заняли Приазовский регион и начали восстановление Азова и других укреплений. Кючук-Кайнарджийский мирный договор от 10 июля 1774 г. закрепил российские завоевания и зафиксировал победу Российской империи в противостоянии за обладание Северо-Восточным Приазовьем – «город Азов с уездом его и с рубежами… вечно Российской империи принадлежать имеет» [Юзефович 1869: 35]. Возвратно-поступательный характер имперской экспансии можно проследить и на примере северо-западных окраин Российского государства. В ходе Северной войны (1700–1721) российские войска заняли территорию Финляндии. Весенне-летняя кампания 1713 г. ознаменовалась взятием Гельсингфорса (совр. Хельсинки) и Або (совр. Турку) [Бородкин 1910: 140– 144]. На завоеванной территории Юго-Западной Финляндии до 1717 г. действовала российская военная администрация, а затем власть находилась в руках гражданской администрации под началом губернатора Або Г.О. Дугласа. Одной из основных задач местной российской администрации был сбор контрибуции с местного населения. В социально-правовой организации края не произошло больших перемен, российские власти руководствовались «совестью, указаниями жизни и шведскими законами» [Бородкин 1910: 233]. Согласно Ништадтскому миру от 30 августа 1721 г. Россия получала обширные территории, в том числе Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию и часть Карелии с Выборгом, но возвращала Швеции Юго-Западную Финляндию с Гельсингфорсом, Або и Борго [ПСЗ РИ 1830: 420–431]. Финляндия стала частью Российской империи только по итогам Русско-шведской войны 1808–1809 гг. После завершения Северной войны Петр I вновь обратился на юг. В 1722–1723 гг. российский император предпринял Персидский поход, целью которого была диверсификация мировых торговых путей и захват «шелковых» иранских провинций – Гиляна и Мазендарана [Курукин 2010: 17]. Персидский поход сложился вполне удачно. Российские войска взяли крупные прикаспийские города – Дербент и Баку. И хотя Петр I оставил войска осенью 1722 г. и, фактически, прекратил наиболее активную фазу военной кампании, условия мира с Персией, заключенного 12 сентября 1723 г. в Санкт-Петербурге, были выгодны России. Петру I удалось добиться всех своих геополитических целей. Согласно второй статье мирного трактата, персидский шах уступал российскому императору «в вечное владение города Дербент, Баку, со всеми к ним принадлежащими и по Каспийскому морю лежащими землями и местами, такожде и провинции Гилян, Мазондран и Астрабат…» [Юзефович 1869: 190]. Южная российская граница за короткое время продвинулась за реку Аракс, вытянувшись вдоль всего западнокаспийского побережья. Но эти очертания российской границы вскоре изменились. Наследники царя-реформатора не смогли закрепить под российским суверенитетом отторгнутые от Персии провинции. Согласно Рештскому трактату от 13 февраля 1729 г., Россия уступала шаху Астрабад и Мазендаран с единственным условием – не передавать эти провинции третьей державе [Юзефович 1869: 195]. Спустя три года Персии был возвращен Гилян, а по Гянджинскому трактату, заключенному 10 марта 1735 г., Российская империя возвращала Дербент и Баку [Юзефович 1869: 205]. В преддверии очередной войны с Османской империей российское правительство решило обезопасить себя от угрозы со стороны Персии, дорого заплатив за «вечную союзную дружбу» [Кавказский вектор 2011: 159]. Таким образом, за двенадцать лет граница российского государства сначала продвинулась далеко на юг до Южного Азербайджана и Южного Прикаспия, а затем с высокой скоростью откатилась обратно на север – к реке Сулак. Российская экспансия на Южном Кавказе и в Южном Прикаспии продолжилась только после 1801 г., когда Восточная Грузия вошла в состав Российской империи. При этом обсуждение вопроса о присоединении к империи новой провинции раскололо Непременный совет, в котором нашлись противники экспансии – сенаторы А.Р. Воронцов и В.П. Кочубей. Эти влиятельные сановники считали, что проблема Восточной Грузии отвлекает императора Александра I от гораздо более важных задач внутреннего преобразования и без того обширной империи [Архив Государственного совета 1878: 1200]. Эти примеры показывают нестабильный характер российской экспансии. Расширение границ часто сопровождалось военным противостоянием с соседними государствами, а занятые территории иногда приходилось оставлять ввиду отсутствия необходимых ресурсов и/или неблагоприятной международной политической конъюнктуры. Выводы Российская империя складывалась на протяжении нескольких веков в борьбе с сильными соседями. История конца XVII – первой половины XVIII в. хорошо показывает, что российская экспансия имела возвратно-поступательный характер: присоединение территорий сменялось их потерей. Территориальный рост отличался нестабильностью, как и политическая обстановка вокруг границ Российского государства. Империя складывалась отнюдь не из конгломерата «ничейных земель». Едва ли ни все территории, присоединенные к России, имели политическую организацию различного формата, или же находились в сфере политических интересов соседних держав. Именно этим и объясняется затрудненная экспансия многих регионов, не раз переходивших из одних рук в другие и обратно. Направления российской экспансии не имели общей стратегии и ясных планов. Историографические клише о выходе к морям как императива российской экспансии не выдерживают научной критики. Роль планов экспансии выполнял инстинкт борьбы за выживание с сильными конкурентами. Значит ли это, что Ю.А. Гагемейстер был прав, когда оценивал процесс формирования Российской империи как «естественный»? Разумеется, нет. Рассмотренные эпизоды российского империостроительства показывают, прежде всего, слабость и переменчивость имперской экспансии, ее огромную цену. Присоединение территорий проходило с экстремальным напряжением сил и ресурсов Российского государства. Новые провинции зачастую не усиливали имперский организм. За присоединением следовали дополнительные ресурсоемкие меры по интеграции и обороне достигнутых рубежей. В таком контексте удивляют уже не темпы территориального роста, а способность Российской империи удерживать разнообразные окраины и наладить механизмы их управления. Библиографический список Аваков П.А. Зачем Петр I предпринял поход на Азов? // Русь, Россия. Средневековье и Новое время. 2019. Вып. 6. С. 659–663. Аваков П.А., Урушадзе А.Т. Северо-Восточное Приазовье в административно-территориальной структуре Российского государства (конец XVII–XIX вв.) // Русская старина. 2014. № 4. С. 170–178. Александров В.А. Россия на дальневосточных рубежах (вторая половина XVII в.). Хабаровск: Хабаровское книжное издательство, 1984. 272 с. Антропологический форум. 2007. № 6. С. 414–436. Архив Государственного совета. Т. III. Ч. 2. СПб.: Типография Второго отделения СЕИВК, 1878. 1256 с. Барретт Т.М. Линии неопределенности: северокавказский «фронтир» России // Американская русистика: Вехи историографии послед. лет. Императ. период: Антология. Самара: Самарский университет, 2000. С. 163–195. Бердяев Н.А. О власти пространств над русской душой // Судьба России. Опыты по психологии войны и национальности. М.: Издательство Г.А. Лемана, С.И. Сахарова, 1918. С. 62–68. Бородкин М.М. История Финляндии. Время Петра Великого. СПб.: Государственная типография, 1910. 342 с. Возгрин В.Е. История крымских татар: очерки этнической истории коренного народа Крыма. В 4 т. СПб: Нестор-История, 2013. Режим доступа: http://www.krimoved-library.ru/books/istoricheskie-sudbi-krimskih-tatar28.html (Дата обращения: 15.08.21) Гагемейстер Ю. А. О распространении Российского государства с единодержавия Петра I-го до смерти Александра I-го. СПб.: Типография Н. Греча, 1835. 129 с. Кавказский вектор российской политики: Сборник документов. Т. I. XVI–XVIII вв. / сост. М.А. Волхонский, В.М. Муханов. М.: Объединенная редакция МВД России, 2011. 680 с. Каппелер А. Формирование Российской империи в XV – начале XVIII века: наследство Руси, Византии и Орды // Российская империя в сравнительной перспективе. Сборник статей / Под ред. А.И. Миллера. М.: Новое издательство, 2004. С. 94–114. Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. I. // Сочинения в 9 т. Т. I. М.: Мысль, 1987. 420 с. Курукин И.В. Персидский поход Петра Великого. Низовой корпус на берегах Каспия (1722–1735). М.: Квадрига, 2010. 381 с. Любавский М.К. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до XX в. М.: Издательство Московского университета, 1996. 688 с. Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. Т. I. М.: Государственное издательство политической литературы, 1952. С. 768–777. Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М.: РОССПЭН, 1998. 573 с. Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. Ч. 1. СПб.: Типография И.Н. Скороходова, 1896. 237 с. Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.). Т. I. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. 548 с. Мясников В.С. Империя Цин и Русское государство в XVII в. Хабаровск: Книжное издательство, 1987. 302 с. Нольде Б.Э. История формирования Российской империи. СПб.: Дмитрий Буланин, 2013. 845 с. Олейников Д.И. Фронтир и колонизация // URL: www.timeandspace.lviv.ua (дата обращения: 12.01.2012) Павленко Н.И. Петр Великий. М.: Мысль, 1990. 591 с. Полное собрание законов Российской империи. Собрание I. Т. VI. СПб, 1830. С. 420–431. Русско-китайские отношения, 1689–1916. Официальные документы. М.: Издательство Восточной литературы, 1958. 142 с. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. I. Т. I –V. СПб.: «Общественная польза», 1851. 650 с. Тернер Ф. Дж. Фронтир в американской истории. М.: Весь мир, 2009. 303 с. Флоря Б.Н. Войны Османской империи с государствами Восточной Европы (1672–1681 гг.) // Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. М.: Памятники исторической мысли, 2001, Ч. 2. 400 с. Ходарковский М. Степные рубежи России: как создавалась колониальная империя. 1500–1800. М.: Новое литературное обозрение, 2019. 352 с. Юзефович Т. Договоры России с Востоком. Политические и торговые. СПб: Типография О.И. Бакста, 1869. 273 с. Avakov P. Azov in tsar Peter I's strategic plans between 1695 and 1696: a revision of historiographical tradition // Cahiers du Monde Russe. 2020. Т. 61. № 1–2. P. 177–204. Bassin M. Turner, Solov'ev, and the «Frontier Hypothesis»: The Nationalist Signification of Open Spaces // The Journal of Modern History. 1993 Vol. 65, No. 3. P. 473–511. Boeck B. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. 255 p. Boeck B. When Peter I Was Forced to Settle for Less: Coerced Labor and Resistance in a Failed Russian Colony (1695–1711) // The Journal of Modern History. 2008. Vol. 80, No. 3. P. 485–514. Lawrence S. Frederick Jackson Turner and Imperialism // Social Science. 1952. Vol. 27, No. 1. P. 12–16. Sen’ D. V. Frontier research in present-day Russia: Shaky boundaries of the academic dialogue [Фронтирные исследования в современной России: Зыбкие границы академического диалога] // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2020. № 1. С. 66–80. Barrett T. M. At the Edge of Empire: The Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700–1860. Boulder, Colo: Westview Press, 1999. 243 p. Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca; London: Cornell University Press, 2004. 239 p. References Avakov P.A. Zachem Petr I predprinyal pokhod na Azov? // Rus', Rossiya. Srednevekov'e i Novoe vremya. 2019. Vyp. 6. S. 659–663. Avakov P.A., Urushadze A.T. Severo-Vostochnoe Priazov'e v administrativno-territorial'noy strukture Rossiyskogo gosudarstva (konets XVII–XIX vv.) // Russkaya starina. 2014. № 4. S. 170–178. Aleksandrov V.A. Rossiya na dal'nevostochnykh rubezhakh (vtoraya polovina XVII v.). Khabarovsk: Khabarovskoe knizhnoe izdatel'stvo, 1984. 272 s. Antropologicheskiy forum. 2007. № 6. S. 414–436. Arkhiv Gosudarstvennogo soveta. T. III. Ch. 2. SPb.: Tipografiya Vtorogo otdeleniya SEIVK, 1878. 1256 s. Barrett T.M. Linii neopredelennosti: severokavkazskiy «frontir» Rossii // Amerikanskaya rusistika: Vekhi istoriografii posled. let. Imperat. period: Antologiya. Samara: Samarskiy universitet, 2000. S. 163–195. Berdyaev N.A. O vlasti prostranstv nad russkoy dushoy // Sud'ba Rossii. Opyty po psikhologii voyny i natsional'nosti. M.: Izdatel'stvo G.A. Lemana, S.I. Sakharova, 1918. S. 62–68. Borodkin M.M. Istoriya Finlyandii. Vremya Petra Velikogo. SPb.: Gosudarstvennaya tipografiya, 1910. 342 s. Vozgrin V.E. Istoriya krymskikh tatar: ocherki etnicheskoy istorii korennogo naroda Kryma. V 4 t. SPb: Nestor-istoriya, 2013. Rezhim dostupa: http://www.krimoved-library.ru/books/istoricheskie-sudbi-krimskih-tatar28.html (Data obrashcheniya: 15.08.21) Gagemeyster Yu. A. O rasprostranenii Rossiyskogo gosudarstva s edinoderzhaviya Petra I-go do smerti Aleksandra I-go. SPb.: Tipografiya N. Grecha, 1835. 129 s. Kavkazskiy vektor rossiyskoy politiki: Sbornik dokumentov. T. I. XVI–XVIII vv. / sost. M.A. Volkhonskiy, V.M. Mukhanov. M.: Ob"edinennaya redaktsiya MVD Rossii, 2011. 680 s. Kappeler A. Formirovanie Rossiyskoy imperii v XV – nachale XVIII veka: nasledstvo Rusi, Vizantii i Ordy // Rossiyskaya imperiya v sravnitel'noy perspektive. Sbornik statey / Pod red. A.I. Millera. M.: Novoe izdatel'stvo, 2004. S. 94–114. Klyuchevskiy V.O. Kurs russkoy istorii. Ch. I. // Sochineniya v 9 t. T. I. M.: Mysl', 1987. 420 s. Kurukin I.V. Persidskiy pokhod Petra Velikogo. Nizovoy korpus na beregakh Kaspiya (1722–1735). M.: Kvadriga, 2010. 381 s. Lyubavskiy M.K. Obzor istorii russkoy kolonizatsii s drevneyshikh vremen i do XX v. M.: Izdatel'stvo Moskovskogo universiteta, 1996. 688 s. Marks K. Kapital. Kritika politicheskoy ekonomii. T. I. M.: Gosudarstvennoe izdatel'stvo politicheskoy literatury, 1952. S. 768–777. Milov L.V. Velikorusskiy pakhar' i osobennosti rossiyskogo istoricheskogo protsessa. M.: ROSSPEN, 1998. 573 s. Milyukov P.N. Ocherki po istorii russkoy kul'tury. Ch. 1. SPb.: Tipografiya I.N. Skorokhodova, 1896. 237 s. Mironov B.N. Sotsial'naya istoriya Rossii perioda imperii (XVIII – nachalo XX v.). T. I. SPb.: Dmitriy Bulanin, 2000. 548 s. Myasnikov V.S. Imperiya Tsin i Russkoe gosudarstvo v XVII v. Khabarovsk: Knizhnoe izdatel'stvo, 1987. 302 s. Nol'de B.E. Istoriya formirovaniya Rossiyskoy imperii. SPb.: Dmitriy Bulanin, 2013. 845 s. Oleynikov D.I. Frontir i kolonizatsiya // URL: www.timeandspace.lviv.ua (data obrashcheniya: 12.01.2012) Pavlenko N.I. Petr Velikiy. M.: Mysl', 1990. 591 s. Polnoe sobranie zakonov Rossiyskoy imperii. Sobranie I. T. VI. SPb, 1830. S. 420–431. Russko-kitayskie otnosheniya, 1689–1916. Ofitsial'nye dokumenty. M.: Izdatel'stvo Vostochnoy literatury, 1958. 142 s. Solov'ev S.M. Istoriya Rossii s drevneyshikh vremen. Kn. I. T. I –V. SPb.: «Obshchestvennaya pol'za», 1851. 650 s. Terner F. Dzh. Frontir v amerikanskoy istorii. M.: Ves' mir, 2009. 303 s. Florya B.N. Voyny Osmanskoy imperii s gosudarstvami Vostochnoy Evropy (1672–1681 gg.) // Osmanskaya imperiya i strany Tsentral'noy, Vostochnoy i Yugo-Vostochnoy Evropy v XVII v. M.: Pamyatniki istoricheskoy mysli, 2001, Ch. 2. 400 s. Khodarkovskiy M. Stepnye rubezhi Rossii: kak sozdavalas' kolonial'naya imperiya. 1500–1800. M.: Novoe literaturnoe obozrenie, 2019. 352 s. Yuzefovich T. Dogovory Rossii s Vostokom. Politicheskie i torgovye. SPb: Tipografiya O.I. Baksta, 1869. 273 s. Avakov P. Azov in tsar Peter I's strategic plans between 1695 and 1696: a revision of historiographical tradition // Cahiers du Monde Russe. 2020. T. 61. № 1–2. P. 177–204. Bassin M. Turner, Solov'ev, and the «Frontier Hypothesis»: The Nationalist Signification of Open Spaces // The Journal of Modern History. 1993 Vol. 65, No. 3. P. 473–511. Boeck B. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. 255 p. Boeck B. When Peter I Was Forced to Settle for Less: Coerced Labor and Resistance in a Failed Russian Colony (1695–1711) // The Journal of Modern History. 2008. Vol. 80, No. 3. P. 485–514. Lawrence S. Frederick Jackson Turner and Imperialism // Social Science. 1952. Vol. 27, No. 1. P. 12–16. Sen’ D. V. Frontier research in present-day Russia: Shaky boundaries of the academic dialogue [Frontirnye issledovaniya v sovremennoy Rossii: Zybkie granitsy akademicheskogo dialoga] // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2020. № 1. S. 66–80. Barrett T. M. At the Edge of Empire: The Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700–1860. Boulder, Colo: Westview Press, 1999. 243 p. Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca; London: Cornell University Press, 2004. 239 p. Difficult expansion: territorial dynamics of Russian state at the end of XVII – first half of XVIII centuries Abstract: The article examines the peculiarities of the territorial dynamics of the Russian state at the end of XVII – first half of XVIII centuries. According to the author, the theory of colonization and the concept of frontier contributed to the formation of historiographical stereotype about the steady territorial growth of the Russian state. In this context, examples when Russia was forced to cede recently conquered territories remain unaccounted. Such episodes occurred in various regions: the Far East, the Northeastern Azov region, Finland, the Caucasus, and the Caspian region. They all show the inconsistency of Russian imperial expansion, as well as the limited state resources. Russian rulers had no strategy of empire building, their actions were largely reactive and depended on many conjunctural factors. Key words: Russian Empire, expansion, colonization, frontier, historiography of Russian history of the imperial period Сведения об авторе: Урушадзе Амиран Тариелович – кандидат исторических наук, доцент факультета истории Европейского университета в Санкт-Петербурге, 191187, Россия, Санкт-Петербург, ул. Гагаринская, д. 6/1, литера А e-mail: aurushadze@eu.spb.ru, тел. (812)3867634. Urushadze Amiran – Candidate of History, Associate Professor of the Faculty of History of the European University at St. Petersburg, 191187, Russia, St. Petersburg, 6/1 Gagarinskaya St., Liter A, e-mail: aurushadze@eu.spb.ru, tel. (812)3867634. [1] Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 20-09-42049 «”Азовский проект” Петра I: Северо-Восточное Приазовье во внешней и внутренней политике России конца XVII – начала XVIII в.». [2] Цинская армия имела десятикратное преимущество в численности: 4 000 китайских солдат против 450 казаков и ратных людей воеводы А.Л. Толбузина.

  • Мосионжник Л.А. Память о великой попытке: Бессарабская коммуна Г.И. Котовского как утопический...

    Мосионжник Л.А. Память о великой попытке: Бессарабская коммуна Г.И. Котовского как утопический эксперимент …утопия хороша как остров, но страшна как архипелаг… В.А. Чаликова Резюме: В статье анализируется история Бессарабской коммуны, основанной Г.И. Котовским, с точки зрения её сходства с утопической общиной. Основным источником служит рукопись В.Г. Шмерлинга, биографа Котовского, посетившего коммуну лично и собравшего о ней ряд ценных документов. Из этих документов видно, что ни у самого Котовского, ни у непосредственных руководителей коммуны не было утопических планов, вряд ли они были даже знакомы с трудами классиков утопизма. Однако объективные условия, в которых существовала коммуна, привели к появлению черт, роднящих её практику с «Утопией» Мора и особенно с проектами Ш. Фурье, а во многом и с киббуцным движением. В течение пяти лет коммуна развивалась успешно, преодолев начальные трудности, а её перерождение и конечный распад были вызваны внешними факторами. Memory of the great attempt: Bessarabian commune Grigorii Kotovsky as a utopian experiment Summary.The article analyzes the history of the Bessarabian commune, founded by Grigorii I. Kotovsky, from the point of view of its similarity with the utopian community. The main source is the manuscript of V.G. Schmerling, a biographer of Kotovsky, who visited the commune in person and collected a number of valuable documents about it. From these documents it is clear that neither Kotovsky himself nor the immediate leaders of the commune had utopian plans, they were hardly even familiar with the works of the classics of utopianism.However, the objective conditions in which the commune existed led to the appearance of features that made its practice close to Thomas Mort's "Utopia" and especially to the projects of Charles Fourier, and in many respects to the kibbutz movement. For five years, the commune developed successfully, overcoming initial difficulties, and its rebirth and final disintegration were caused by external factors. Ключевые слова: Котовский, Бессарабская коммуна в Ободовке, Владимир Шмерлинг, Томас Мор, Шарль Фурье, фаланстер, утопия. утопическая община, утопический эксперимент. Keywords: Kotovsky, Bessarabian commune in Obodivka, Vladimir Shmerling, Thomas Morus, Charles Fourier, phalanstère, utopia, utopian community, utopian experiment. Сведения об авторе: Леонид Авраамович Мосионжник, доктор истории, конференциар (доцент) г. Кишинёв, университет «Высшая Антропологическая Школа», e-mail: mosionjnic@mail.ru Mosionjnic Leonid, PhD in History, Assistant Professor, “High School of Antropology” University. Chişinău, Moldova Утопия как альтернативная реальность Память о прошлом – это не только великие события и мелкие подробности, не только образ жизни. Это ещё и былые мечты – об альтернативной реальности, основанной на принятых в данном обществе ценностях. Проще говоря – о «лучшей» жизни, которую её приверженцы – обоснованно или нет, в данном случае неважно, — считают возможной. Текст, описывающий такую реальность, и есть утопия. Утопия — не сказка: для её воплощения не должны требоваться чудеса. Не случайно утопическая литература бурно расцветает накануне больших и неизбежных перемен. И напротив: если где-то утопий нет – значит, здесь о будущем либо вовсе не думают, либо не ждут от него ничего хорошего. Так что речь идёт не просто о литературном феномене. Многие из этих проектов альтернативной реальности приводили к утопическим экспериментам — попыткам создать идеальное общество на практике, хотя бы и в малых масштабах. Так возникали утопические общины, живущие по иным правилам. чем окружающий мир. Таковы были фаланстеры, основанные приверженцами Ш. Фурье, «Новая Гармония» Р. Оуэна, многие другие. Ещё в 1875 г. Чарльз Нордхофф выпустил почти 450-страничный труд: «Коммунистические сообщества Соединённых Штатов» — причём только о тех, которые он посетил лично (Nordhoff 1875). Успех этих «коммун» был разным. Большинство из них со временем распалось или переродилось, но некоторые выжили. Ведь с утопических колоний Новой Англии началась история самих США. Ещё в XVI веке возникли общины «моравских братьев» (вариант анабаптизма): они уцелели до сих пор, в основном в Канаде и США, где по ним не прошёлся паровой каток мировых войн и диктатур. Из сообществ, уходящих в пустыню, чтобы там «жить не по лжи», выросло христианское монашество, историю которого рано считать оконченной. Технократическая утопия Ф. Бэкона «Новая Атлантида» стала прообразом научных учреждений Нового времени. С утопического проекта начался Израиль. И хотя в своей программной брошюре Теодор Герцль с самого начала доказывал, что «дело идёт вовсе не об одной из тех милых утопий, которые так часто появлялись и до и после Томаса Мора» (Герцль 1896: 2), хотя он боялся, как бы его не приняли за утописта, но позже ему всё же пришлось дополнить свой практический проект романом о будущем – «Обновлённая земля» (Герцль 2000 [1902]). Оказалось, что и бизнес-план нуждается в литературной обработке. Другие сообщества подобного рода начали весьма успешно, были достаточно жизнеспособны, но распались из-за внешних причин. Два таких утопических эксперимента случились в Парагвае: государство иезуитов (1630-е — 1767 гг.) и диктатура Х.Г. Франсиа и Лопесов (1811-1870). О некоторых ещё рано делать выводы: они ещё слишком молоды. Появился даже специальный термин: «идейные общины», или «целенаправленные сообщества» — intentional community, и типы их даже в наши дни многообразны (см.: https://ru.wikipedia.org/wiki/Идейная_община). Правда, у них уже нет притязаний эпохи великих утопистов: стоит-де показать, насколько наш образ жизни лучше привычного, — и весь мир последует за нами. Теперь такие общины — именно места альтернативного образа жизни, предназначенные именно и только для желающих. В сущности, фаланстер никуда не исчез, он лишь излечился от завышенных притязаний. Но есть и ещё один, особый случай: сообщества, создаваемые без обдуманного утопического проекта, но приобретающие черты утопических общин – поскольку возникают они в особых обстоятельствах, в условиях, которые надо превозмочь ради собственного выживания. При этом их создатели и участники могут даже и не быть утопистами, вообще не читать ни Мора, ни Фурье: всё происходит как бы само собой, «силою вещей», Что и доказывает: утопия – не просто фантазия мыслителей-одиночек, а её характерные черты (например, общность имуществ) — не чья-либо прихоть. Бывают обстоятельства, при которых только так и можно выжить. Об одном таком сообществе и пойдёт сегодня речь. Инициатором его создания стал человек, ещё при жизни ставший легендой, — Г.И. Котовский. Созданная им коммуна целых пять лет сохраняла свой особый уклад и имела все шансы для дальнейшего развития. И конец её был вызван внешним давлением, а не внутренними причинами. История рукописи С окончанием гражданской войны началась демобилизация. Бойцы дивизии Г.И. Котовского, в основном бессарабцы, остались без места. Вернуться на родину, за Днестр, прямо в руки сигуранцы, они не могли. В основном это были крестьяне – в городе их ждало бы дно. Единственная их надежда была на помощь своего командира. А у Котовского – при всей анархичности его натуры, импульсивности, тяге к авантюре, многократно отмеченном артистизме – был твёрдый стержень. Своих людей он никогда не бросал – ни в бою, ни в мирной жизни. Ни при удаче, ни при неудаче: нет в его биографии ни единого такого эпизода. Так родилась идея создать сельскохозяйственную коммуну из бывших бойцов его дивизии. В августе 1924 г. в местечке Ободовка (на юго-востоке Винницкой области, между Бершадью и Крыжополем) по инициативе Г.И. Котовского была создана Бессарабская коммуна. Разместилась она на землях совхоза, основанного при 2‑м кавалерийском корпусе в бывшем помещичьем имении, но так и не наладившего работу. Во главе коммуны стояли два человека: Виктор Фёдорович Левицкий (1897-1937), один из руководителей Хотинского восстания 1919 г., позже боец в бригаде Котовского, и Николай Алексеевич Гажалов (1895-1971), бывший начальник особого отдела в той же бригаде. Позже коммуна была преобразована в колхоз имени Котовского. Её историю написал Владимир Григорьевич Шмерлинг (1909-1992) — советский писатель, родившийся в г. Козлове (ныне Мичуринск) в еврейской семье управляющего аптекой. В 1919 г., когда Козлов был занят генералом Мамонтовым, семья чудом спаслась от погрома и перебралась в Москву. Там Владимир Григорьевич позже поступил на литературные курсы. Первые его очерки увидели свет в 1928 г., первый роман («Югосевер», о своём земляке — знаменитом селекционере И.В. Мичурине) — в 1931. Кроме Мичурина, он был знаком с Сергеем Есениным, Аркадием Гайдаром, переписывался с К.Э. Циолковским и до самой старости любил рассказывать школьникам об этих людях. В годы войны В.Г. Шмерлинг служил фронтовым корреспондентом, был майором интендантской части, прошёл войну с начала до конца. В 1944 г. он был награждён орденом Отечественной войны 2-й степени — за то, что в Торжке под немецкими бомбами спас детей из горящего детского дома. Его жизни и творчеству посвящён сайт (http://vlshmerling.narod.ru/), на информацию которого мы здесь и опираемся. С Котовским В.Г. Шмерлинг не успел познакомиться лично, но с его женой Ольгой Петровной и сыном Григорием Григорьевичем был в дружбе и многолетней переписке. Жизнь легендарного комбрига стала его темой надолго: он посещал основанную Котовским коммуну, познакомился со многими бойцами-котовцами, записал их воспоминания. В 1937 г. В.Г. Шмерлинг издал первую подробную биографию комбрига — в серии ЖЗЛ, основанную во многом на личных воспоминаниях соратников своего героя (кишинёвские архивы ему в то время по понятным причинам не были доступны). Четыре года спустя, в 1941 г., он выпустил повесть для детей «Штаб-трубач» — о юном трубаче в бригаде Григория Ивановича: это был реальный человек – Александр Лавренюк, позже солист на валторне, военный капельмейстер и певец (Гарри 1959: 252). Больше того, в 1946-1948 гг. В.Г. Шмерлинг инициировал перед властями идею создания в Кишинёве музея Г.И. Котовского и начал его организацию, за что был награждён Почётной грамотой Верховного Совета Молдавской ССР (http://vlshmerling.narod.ru/ar/biogr.htm). Так что с доступными в то время архивными материалами В.Г. Шмерлинг (в отличие от многих других биографов Котовского) был хорошо знаком. Цитаты из полицейских и следственных дел он приводит практически дословно. В 1949 г. он выпустил второе издание своей биографии Котовского, многое исправив и дополнив уже по архивным данным. Эта книга была переиздана несколько раз — от Кишинёва до Казани, переведена на несколько языков. Истории Бессарабской коммуны В.Г. Шмерлинг решил посвятить особый труд. Он лично выезжал на место, говорил с коммунарами. Он собрал большое количество аутентичных документов (многие из них цитирует) и оригинальных фотографий, включённых в текст. Однако рукопись — написанная, по-видимому, во второй половине 1930-х годов — так и осталась неизданной. Как писала Е.С. Осликовская (1958) — агроном, в своё время активно сотрудничавший с коммуной: «Работа В. Шмерлинга была написана к десятилетию коммуны имени Котовского. Она не вышла в свет только потому, что ряд лиц и в первую очередь председатель коммуны, выдающийся деятель колхозного движения, очень яркий и одарённый человек — Виктор Фёдорович Левицкий был невинно осуждён». В рукописи заметны следы поспешной правки, когда автор вычёркивал имя Левицкого и заменял его на имя его коллеги — Н.А. Гажалова. Но в том же 1937 г. был расстрелян И.Э. Якир, покончил с собой ввиду неизбежного ареста Я.Б. Гамарник, в 1939 были расстреляны П.П. Постышев и С.В. Косиор — их имена тоже упоминаются в рукописи. Кто мог тогда знать, долго ли ещё можно будет называть по имени даже С.М. Будённого и К.Е. Ворошилова? В.Ф. Левицкий, как сообщает сайт «Мемориала», был обвинён прежде всего в «экономической контрреволюции»[1] — он ездил в Америку, изучал там опыт ведения сельского хозяйства, пытался внедрить увиденное в коммуне. А в книге этому посвящена вся седьмая глава. Что из сказанного там было бы сочтено преступлением? Можно ли было вообще рискнуть сдать такое в печать? Лишь в 2009–2011 гг. г. сын писателя, Григорий Владимирович Шмерлинг, разобрал сохранившийся текст и опубликовал его в Интернете (Шмерлинг 2009). Ему же принадлежит и условное название — «Повесть о Бессарабской коммуне» (в оригинале рукопись никак не озаглавлена). Публикация плохо вычитана, заметны ошибки набора и сканирования; далее в цитатах мы эти ошибки исправляем, поскольку дополнительной информации они не несут. Коммуна и фаланстер: в чём разница? И вот тут с образом «бессарабского Робин Гуда» происходит странная вещь. Да, Котовский стал инициатором коммуны, опекал её целый год — от основания (август 1924 г.) до своей гибели в августе 1925 г. Но на каких принципах должна была создаваться коммуна? Ведь теоретиком Котовский никогда не был. И здесь из-за его спины выглядывают авторы, которых он вряд ли успел при жизни прочесть: Шарль Фурье (в первую очередь), Томас Мор и даже Теодор Герцль. Коммуна напоминала не столько колхоз, сколько фаланстер. Был даже такой внешний признак (и многие — как фурьеристы, так и их оппоненты — принимали его за главный), как роскошное здание, в котором для места общих собраний автор предлагал взять за образец не более не менее чем галерею Лувра (Фурье 1939: 126). Такого, конечно, не было, но вместе с Ободовским совхозом коммунарам достался дворец графов Собанских[2] — правда, разрушенный во время войны, но поддававшийся восстановлению. Но вообще-то коммунары строили свою жизнь не по чьей-нибудь теории. Один из вновь поступивших членов коммуны, видимо, знал историю утопизма: «Коммуна — это большой монастырь, — объяснял Гарбуз, — каждый что хочет, то и должен делать (…) Гарбуз же доказывал Лозинскому, что коммуна — это как вроде раньше монастырь был, что коммунары, как монахи, от вольной жизни и соблазнов за оградой спрятались, настоящая же жизнь в селе будет, когда крестьянин развитей станет и богаче» (Шмерлинг 2009, IV, 4). Действительно, обоснование коллективизма примером монастырей есть и у Томаса Мора (Мор 1953: 197-198, 289; 1989: 115). и даже у Э. Кабе, который первым назвал свою утопию коммунистической (Кабе 1948: 173). Но этот-то человек «считал, что в коммуне он скорее сделается развитым, а потом всё равно придёт время, когда придётся делить коммунарскую землю», и в коммуне не удержался. В другой раз, по поводу общих обедов, студент-агроном Петиков (которого Котовский в своё время направил из бригады на учёбу) сказал: «— Лёва, а ты, ты всё-таки утопист. Был такой лондонский гражданин и виконт[3], учёнейший муж, Томас Мор. Там у него на острове Утопия время обеда возвещалось трубным звуком, ну а мы в металлическую доску бьём. — Кто таков Томас Мор, я не слыхал о нём. Может, и он нам пригодится. Ты не забудь, Лозинский, пусть нам агроном расскажет об этом гражданине» (Шмерлинг 2009, II, 13). Но реальный быт коммунаров определялся не чьими-то идеями (пусть даже не Фурье или Мора, а самого Маркса), а суровой реальностью. Общность имущества, включая даже личное, была установлена с самого начала — но не потому, что это соответствовало какой-нибудь теории, а потому, что на новое место котовцы пришли с пустыми руками. Позже они писали Ворошилову: «Мы приняли хозяйство военсовхоза кавкорпуса Котовского в 1924 году в составе 3 лошадей, 4 поломанных культиваторов, 3 заржавлённых плугов и 3 повозок без ящиков. Плюс к этому полуразрушенное здание» (IX, 1). Лишь со временем Котовскому удалось выбить для коммуны три трактора. На всех был только один костюм, и надевал его тот, кому надо было выйти за ворота. «Опенчук пришёл в коммуну в рваной домотканой одежде. На следующий же день он без всяких церемоний сменил свой эскадрон заплат и дыр на красные галифе Левицкого. А Левицкий без всякого сожаления влез в первые попавшиеся брюки, когда-то принадлежавшие франту Дрыге» (II, 3). Одно на всех было полотенце (II, 4). Не было ни постельного белья, ни посуды, так что вместо мисок пришлось приспособить эмалированные плевательницы, не находившие сбыта в местной кооперации (II, 3). Но такое было только в первые дни. Как только котовцы смогли наладить свой быт — появились и чистые простыни, и индивидуальное бельё (IV, 8), и никто не усмотрел в этом отхода от принципов социализма. И наверняка коммунары не знали, что так же, как они, поступили герои ещё одной классической утопии — «Истории севарамбов» Дени Вераса д’Алле. Голландские моряки, выброшенные на пустынный австралийский берег, у него вводят общность собственности и новые формы отношений между полами (Верас 1956: 81-103). И тоже — не в силу своих убеждений, а под давлением необходимости. Условия, которые в прежних утопиях были лишь волюнтаристскими установлениями некоего разумного законодателя, на пустынном австралийском берегу возникли сами собой, как единственно возможные в такой ситуации. Однако чем всё-таки отличается фаланстер[4] от коммуны? Это прежде всего не дворец и даже не общность имуществ, тем более — не общее жильё, вплоть до одной кровати на всех (а в первые дни коммуны было и это: Шмерлинг 2009: I, 7). Так что напрасно и Петрашевский начал свой фурьеристский опыт со строительства общей избы (которую крестьяне тут же сожгли), да и сам Фурье в Конде-сюр-Вегр зря начинал с постройки здания и закупки экзотических растений: деньги кончились раньше, чем была завершена постройка, в которую к тому же оказалось некого селить (Василькова 1978: 210-215). В Бессарабской коммуне со временем появился и верблюд, и даже пара павлинов, — но по случайным причинам, и не в этом была суть дела. Напрасно даже такой крупный теоретик, как П.А. Кропоткин, утверждал, что фаланстер, «в сущности, представляет не что иное, как огромную гостиницу», в то время как люди «больше любят отдельные квартиры» (Кропоткин 1919: 157). Ведь не в этом суть! И коммунары мечтали вовсе не о вечном общежитии: «Раньше в планах Левицкого и Гажалова были эскадроны и полки, теперь же, хотя их на кровати всего несколько человек, перед ними тысячи белых мазанок, соломенный рай, окружённый забором из плетёной лозы» (Шмерлинг 2009: I, 8). Фаланстер по Фурье — это производственно-потребительский кооператив, основанный на «страстных сериях». Это, прежде всего, — люди, особым образом мотивированные, организованные и готовые на временные жертвы — ради собственного лучшего будущего, а не ради одних лишь грядущих поколений. Сам Фурье, приступая в 1832 г. к опыту в Конде-сюр-Вегр, предупреждал: «Если организаторы не будут “приучать этих начинающих к развитию притяжения, приводить к выявлению их страстей, их вкусов, их инстинктов”, то вся затея “превратится в простую компанию акционеров”» (Василькова 1978: 211). Фурье любил выражаться заумно — отчасти из-за особенностей собственного психического склада, отчасти же из болезненного страха перед плагиаторами. Поэтому переведём сказанное им на человеческий язык. Утопия Фурье основана не на разуме, а на человеческих чувствах — точнее, на их правильном согласовании. Переделывать натуру, «формировать нового человека» французский утопист принципиально не был согласен: любые естественные чувства — даже жажду наживы и тщеславие — можно согласовать ко всеобщей пользе, лишь бы они удовлетворялись не за счёт других людей. Тем более нет уравниловки: ведь люди принципиально не одинаковы, одного тянет стихи писать, другого — щи варить. Чисто умозрительно автор полагал, что у человека всего 12 основных страстей, плюс 13-я — страсть к сотрудничеству, и в разных комбинациях они образуют 810 типов характера (Фурье 1938: 108). А эти типы, как ему казалось, распределяются по популяции случайным образом. Достаточно создать общину из 810 работающих (а вместе с нетрудоспособными — около 1800 человек), чтобы в ней попалось хотя бы по одному человеку с каждым типом характера, так что на любое дело найдётся работник. Каждый будет заниматься только тем, к чему его тянет (это для Фурье принципиально), так что нет разницы между трудом и хобби. А уж естественная потребность работников в плодах трудов друг друга толкнёт их к кооперации (по Фурье — «притяжению», attraction). Такие вот группы и есть «страстные» или «прогрессивные» серии: «Так именую я совокупность нескольких ассоциированных групп, посвятивших себя различным отраслям одного и того же производства или различным видам одной и той же страсти» (Фурье 1938: 40). Так, если одного тянет муку молоть, а другого — хлеб печь, то эти два работника нуждаются друг в друге. И поскольку своим делом они оба занимаются по зову сердца, то над ними не нужен никакой надсмотрщик или посредник. А поскольку у каждого человека есть не только одна страсть, каждому делу можно посвятить лишь два — два с половиной часа в день (чтобы не надоело). Зато рабочий день в целом можно вообще не ограничивать: этих людей придётся ещё и силком разгонять по спальням. Состав коммунаров Конечно, «психология» (создателем которой Фурье сам себя считал) здесь насквозь надуманная, оптимизм — чрезмерный, да и цифрам его верить не стоит: Фурье оперировал миллионами, но мог запутаться в счёте на пальцах. Он мог, например, объявить о «трёх главных условиях социальной мудрости», и тут же перечислить… не три, а четыре (Фурье 1939: 20). Но в Бессарабской коммуне мы видим и работу по душе, и даже «страстные серии». Один решил сажать помидоры и виноград — этим он и занялся (Шмерлинг 2009: II, 1). Другой любил ухаживать за свиньями. «С того дня, как попросился он на работы в свинарник, никто не видел его свободным, отдыхающим. Если Кремнёв приходил на “брехаловку”, то только затем, чтобы уговорить кого-нибудь поработать с ним вместе» (V, 5). И этот человек почувствовал себя жестоко обиженным, когда из-за туберкулёза по настоянию врача был переведён на другую работу — на свежий воздух. Каждый делал то, что лучше умел (умел потому, что хотел) — но с учётом общих интересов. В этих условиях даже тот, кто пришёл далеко не ангелом — один из первых коммунаров, демобилизованный красноармеец Лебедев, не сразу решил, в коммуну ему податься или в банду («всё вольней будет, и вроде как по моей специальности: и сытно и весело!» — I, 2) — менялись на глазах. Да, но если кто-то умеет только выступать со сцены? На этом сломались уже многие утопические общины: их создавали восторженные идеалисты, а стало быть — в основном люди интеллигентного труда, не собиравшиеся лично доить коров. Этой беды не избежала даже «Новая Гармония», основанная Р. Оуэном: «Уже с самого начала опыта в “Новой Гармонии” можно было предвидеть неудачу дела. В толпе, собравшейся на призыв Оуэна, люди убеждённые, искренно желавшие работать в новых условиях жизни, составляли только меньшинство; большая же часть пришла сюда для того, чтобы пожить без нужды и забот, опираясь на обещания Оуэна и ожидая, что всё будет для них устроено. Здесь существовал полнейший контраст с той обстановкой, которая была в Нью-Ланарке.[5] Там люди были связаны с устоявшимся уже делом, и все реформы Оуэна естественно вытекали из условий этого дела. Здесь самые разнохарактерные люди собирались во имя идеи, смутно понимаемой большинством, причём им самим предстояло сознательно и в общем дружном усилии осуществить её» (Каменский гл.X; выделено мной — Л.М.). При такой организации в общине окажется много халявщиков, много «свободных художников» и восторженных оптимистов, умеющих лишь рассуждать, и будет немало психопатов, особенно истероидов, для которых внешний эффект («смотрите, мы новый мир строим, вы такого и не видали!») важнее результата. В крайнем случае — «да, мы провалились, но какое было зрелище!». И слишком мало действительно полезных людей: они-то как раз держатся за свои рабочие места, их не так легко сманить обещаниями. Из-за этого распались общины, основанные на идеях Ш. Фурье, Р. Оуэна, Э. Кабе. Да и сам В.Ф. Левицкий, побывав в США, описывал виденную им «американскую коммуну» в Луизиане — вероятно, какую-то смесь фурьеризма с анархизмом и понятым на уровне лозунгов марксизмом: «По своей бедности и быту она мало чем отличается от фермерских хозяйств этого штата. Прежде всего, эта коммуна строится не на материалистической основе, а на идеалистической. Ищут идеал. Философии очень много. Хозяйство как-то разбросано. Всюду грязь, масса всяких отраслей. Всюду что-то начато, но не докончено. Пища готовится невкусно. Живут “по потребности” — учёта нет. “Зачем учёт, это непроизводительная трата труда”. Учитывают только то, что продают за наличные и покупают на наличные. Но издают газету, даже две, одну окружную, одну свою. Выписал для нас одни экземпляр» (Шмерлинг 2009, VII, 1, 2). Но вот тут Бессарабской коммуне как раз повезло. Её основала небольшая — всего 30 человек (Шмерлинг 2009, II, 13) — группа бывших партизан, сдружившихся ещё в бригаде Котовского, в основном крестьян — то есть как раз тех, кто нужен был на первых шагах. Новых членов принимали с большим разбором: «Чтобы стать коммунаром, надо было пройти испытательный кандидатский срок» (IV, 3). Ни о какой повальной коллективизации речь не шла: наоборот, на первых шагах нищета коммуны отпугивала селян. Лишь через несколько лет, когда дело встало на ноги, начали поступать заявления вроде такого: «В виду того, что прослужил в Красной Армии с 1918 года, в частности в 3-й бессарабской дивизии. Ныне демобилизовавшись хозяйство не имею, а посему желаю работать в коммуне бессарабцев, как культурный артист. Артист Н. Заикин. Член союза РАБИС, № билета 919293» (V, 7). Если же кто-нибудь желал покинуть коммуну — никто его силком не удерживал. Тридцатью годами раньше так же рассуждал автор другой сбывшейся утопии — Теодор Герцль. Ему, основателю политического сионизма, были смешны филантропы, пытающиеся «смягчить страдания евреев посредством сионистических опытов» — «давая переселенцам в руки деньги или средства к работе» под девизом: «я плачу, чтобы они пошли» (Герцль 1896: 72). Т. Герцль считает, что это не выход — напротив, колонисты должны рассчитывать только на собственный труд и энтузиазм. Предложенная им компания (сейчас она известна как «Сохнут») должна действовать как раз наоборот: «мы им ничего не платим, напротив, заставляем их платить, но зато мы ставим впереди определённую цель» (там же). Иными словами, первыми должны двинуться те, кому нечего терять, кроме своих цепей. Они получат только бесплатный проезд, кредит на первое время, но главное — чётко сформулированную цель: обустроить себе на свете такое место, откуда их уже никто и никогда не выгонит. И если Т. Герцль считал, что евреям легче всего предпринять подобный утопический эксперимент, — то не потому, что они какие-то особые (против такого взгляда Герцль яростно спорил, считая его крайне опасной формой национального самомнения), но лишь потому, что у них нет другого выхода. Так же, как и у создателей Бессарабской коммуны. Поначалу небольшая, коммуна пополнялась направленными в неё красноармейцами. Нескольких «направил в Ободовку политотдел дивизии после демобилизации» — впрочем, они-то в коммуне как раз не удержались (IV, 4). Несколько человек (механик и электротехник Митител, учительница Харитова) перебрались из Бессарабии на советский берег и направились к землякам; для них даже создали своего рода карантин (II, 9). Отчасти вступали местные бедняки и середняки. Когда стало ясно, что дело пошло, появились добровольцы. Ведь Бессарабская коммуна была не единственная. Как узнал тот самый Кремнёв, страстью которого был уход за свиньями, «его полковые товарищи организовали коммуну имени 50-го полка», получили хорошую землю где-то в Белоруссии. Однако в ней было всего 8 человек, и вскоре эта коммуна распалась (Шмерлинг 2009, V, 5). Упоминаются и другие армейские коммуны, но вряд ли они были похожи на то, что создали котовцы. Окрестные крестьяне смотрели на коммуну косо, но до 1929 г. (об этом подробно дальше) коммунары и не тянули их к себе, принимали только добровольцев. Даже с местным кулаком, Потапом Федотовичем Токарем, отношения сложились хоть и неприязненные, но корректные: конкуренция, но никакого «кулацкого вредительства» (III, 1, 6; V, 4, и др.). Вообще слово «вредитель» по отношению к человеку во всём обширном (почти 16 авторских листов) в тексте встречается только дважды (VIII, 1; IX, 3) — там, где речь идёт уже о временах коллективизации. Притом один раз — там, где речь идёт как раз о начальнике политотдела Лепёхине, подгонявшем «цифры сева и премий (…) арестом саботажников и вредителей» (IX, 3). О роли, которую сыграл этот Лепёхин в распаде самой же коммуны, речь ещё впереди. В 1927 г. в коммуне было уже 150 человек (V, 3), в 1928 — 175, в 1932 — 638 (IX, 1). И спустя десять лет люди могли сказать: «в неделимом капитале коммуны и их сила, мечты, задор и упорство и много, много работы хорошей и дружной» (Шмерлинг 2009, IX, 9). Семейный быт С самого начала к коммунарам потянулись и женщины из окрестных сёл — в основном беднячки. Вот протрет первой из них: «За Лизой не сватались селянские парни: у неё не было приданого» (Шмерлинг 2009, II, 6). «Председатель просил её не путать голоса, так как она за сквернословие лишена голоса на собраниях на две недели. Лиза не слушалась председателя» (Шмерлинг 2009, IV, 1). И естественно, встал вопрос о браке и семье. Прежние утописты были в этих вопросах категоричны: допускалась лишь одна форма брака, все остальные исключались. Либо строгая моногамия — либо, как у Платона, «общность жён»: лишь в таком виде древние греки могли представить равенство женщин. Самым либеральным в этом вопросе был как раз Фурье. Многие считают (без достаточных оснований), что именно он впервые ввёл слово «феминизм». Среди массы его неологизмов возможно и такое. Но в своём «Новом промышленном и социетарном мире» он делит жителей фаланстера на девять категорий в отношении к браку, плюс две крайние: «в данном случае — девственницы и независимые: первые не знают чувственной любви, вторые не соблюдают никакого устава в сфере её осуществления» (Фурье 1938: 153, 155). Все эти формы (как для мужчин, так и для женщин) Фурье признаёт равно законными, каждый может в любой момент как записаться в любую группу, так и выбыть из неё. От каждого / каждой требуется лишь одно: быть тем, кем сам себя объявил / объявила. А если менять статус — то объявить и об этом, чтобы все знали. В Бессарабской коммуне до таких крайностей не доходило, союз был свободным: «За Лизой ещё давно, когда части котовцев стояли в Ободовке, ухаживал Гончаренко — один из семи молдавских студентов. Лиза считалась его женой» (II, 6). Но конфликты в семье считались делом общественным: ведь каждый вступил в коммуну лично, а не за всю семью. Окрестных сельчан удивляло, что коммунары «строгие правила соблюдают, даже с женой развестись человеку нельзя. Если захотят разводиться, должны из коммуны выйти, а уж после контрольная комиссия разведённых заново принимает». Детские ясли, общее воспитание (от которого родители были избавлены, но не отстранены полностью) — всё это диктовалось условиями жизни и не было понятно даже теоретикам со стороны, которые «смотрели с высоты трибун докладчиков “о новой морали, любви и этике” на многочисленных в то время диспутах на модную тему» (IV, 3). Лишь через несколько лет было принято решение: «Коммунары, которые до сего времени не зарегистрированы в ЗАГСе, должны немедленно зарегистрироваться» (Шмерлинг 2009, IV, 3). Равенство без уравниловки Пока коммуна была мала, равенство её членов получалось как-то само собой. Конечно, непререкаемым авторитетом пользовался зачинатель всего дела — Г.И. Котовский, а также его жена — «мамаша» Ольга Петровна, но они-то приезжали редко и не успевали вникнуть в мелочи. В один из приездов Котовский лишь случайно узнал, что в коммуне нет ни копейки денег (II, 5). Конечно, были формальные лидеры: председатель коммуны В.Ф. Левицкий и чекист Н.А. Гажалов. Но в личном общении они выделялись только авторитетом, а не особыми полномочиями, с ними моги спорить и не соглашаться. Ещё в 1928 г. совет коммуны писал в Укроргстрой: «В коммуне люди должны подчиняться не людям, а понятной и выгодной для каждого в отдельности, по материальным результатам, системе учёта» (Шмерлинг 2009, VI, 2). В таком коллективе не было места ни для тайн, ни для взаимного недоверия — обстоятельств, способных разложить даже экономически успешную группу. Коммунары верили друг другу — это и позволяло им мириться даже с нищетой. Но равенство прав не означало уравниловки: «У нас нет отдельной одежды, сундуков и сбережений. Мы работаем все, сколько кто может, и лопаем, смотря у кого какой аппетит и что нам Гажалов приготовил» (Шмерлинг 2009, II, 5). По мере того, как удовлетворялись базовые потребности, касающиеся выживания, всё больше приходилось задумываться: «Но есть личные, глубоко индивидуальные потребности, они разнообразны, их нельзя удовлетворить в общественном порядке. Они у каждого выпирают и требуют удовлетворения. На общественное удовлетворение имеют право все живущие и работающие в коммуне, а индивидуальное должно быть поставлено в зависимость от производительности, квалификации и качества выполненной работы» (Шмерлинг 2009, IV, 2, 3). Поэтому внутри коммуны (как и у Фурье) не отменялись даже деньги. Точнее, была введена система марок, в конце года обменивавшихся на деньги (там же) — что-то вроде системы трудодней. Вообще Фурье не задумывался, совместим ли коллективизм с деньгами. В этом вопросе он был так же наивен, как Р. Оуэн, которому казалось: если во время войн с Наполеоном было отменено обращение золотых денег — значит, были отменены деньги вообще, а банкноты ему деньгами не казались (Оуэн 1950: I, 261-262; II, 203). Но этот вопрос пытались решить В. Вейтлинг и Э. Беллами — и оба предлагали систему расчётов между гражданином и обществом (но не между самими гражданами). При этом В. Вейтлинг тоже делил все потребности и отрасли производства на необходимые, полезные и приятные (nothwendige, nützliche, Arbeiten des Angenehmen). «Необходимое» — то, без чего «произошла бы задержка прогресса, за чем последовало бы разложение общества»; «полезное» — то, что «может быть использовано для блага общества»; «приятное» же касается индивидуальных предпочтений (Вейтлинг 1962: 247, 248). Первые две группы потребностей общество обязано гарантировать каждому члену; «приятное» же он приобретает сам, по своему выбору, — но каким способом? У В. Вейтлинга для этой цели служит громоздкая «коммерческая книжка», у Э. Беллами (1891, гл.IX) — средство, которое он первым назвал «кредитной карточкой». И в ней доллары и центы сохраняются не как деньги, которые можно накопить, а лишь как условные счётные единицы. В обоих случаях частное накопление исключается тем, что книжка или карточка выдаётся ежегодно, а неиспользованная сумма на новый год не переносится. Но в этих рамках каждый сам решает, на что ему тратить свой кредит — на театр или на кабак. Но коммунарам пришлось решать гораздо более практичные вопросы. Хорошо, пусть общественная собственность не позволяет одному обогатиться за счёт другого. Но и сама коммуна в целом — рационально ли она распределяет и тратит свои средства, далеко не безграничные? Не слишком ли много, например, тратится воды — а если много, то почему? «Хорошо ли считал дядька? Селянин хорошо считал на базарах, когда продавал или покупал волов, но у себя дома он не считал вовсе. Не считал то, что тратил на себя со своих десятин, огородов, коров. Прожить как-нибудь, и ладно» (Шмерлинг 2009, VI, 2). При такой постановке даже крепкое хозяйство может само себя съесть. Нужен учёт — а значит, и средство для учёта, и мерка, даже если она называется деньгами. Разумеется, коммунары не только трудились, но и учились. Этого требовал Котовский: недаром же он, пользуясь своим правом рекомендации (в те годы оно заменяло вступительные экзамены), направлял бывших своих бойцов на учёбу в лучшие вузы. Этого требовало и государство (декрет «О ликвидации безграмотности» был издан ещё в 1919 г.). Наконец, этого требовала объективная реальность. Но в деталях и тут мелькает тень «лондонского гражданина и виконта»: «Занятия начинались в четыре утра и продолжались до семи. С семи до восьми завтракали, потом шли на работу, а после работы вечером опять начинались занятия. (…) И утром, и по вечерам, как только подавалось электричество, коммуна превращалась в школу. Дела не явившихся на занятия передавались контрольной комиссии» (Шмерлинг 2009, IV, 5). Понятно, что ликбез проводился в часы, свободные от работы. Но точно то же пишет о своих утопийцах Томас Мор: «Они имеют обыкновение устраивать ежедневно, в предрассветные часы публичные лекции; участвовать в них обязаны только те, кто специально отобран для занятий науками. Кроме них, как мужчины, так и женщины всякого звания огромной толпой стекаются для слушания подобных лекций, одни — одних, другие — других, сообразно с естественным влечением каждого» (Мор 1953: 120). Путь к вершине С большим трудом, на общем энтузиазме, но дело пошло. Поначалу коммунарам приходилось идти и на хитрости, и даже на жульничество: «А мы их [плуги] в кредит взяли. — Как в кредит?!» (Шмерлинг 2009, II, 2). Столб для лампы, свет которой должен был быть виден даже «на том берегу Днестра», просто похитили в соседнем хозяйстве (I, 3; II, 1). Многое брали в долг. С помощью Котовского получили от армии списанных лошадей. Картину их проделок автор явно не приукрашивает — описывает, как было, а не как должно было быть с точки зрения проповедников «единственно верного учения». Разумеется, таких методов не могло хватить надолго. Выходили из положения за счёт подсобных хозяйств: то в 1926 г. устроили в коммуне на один сезон дом отдыха, от которого коммунарам и остались кровати и чистое бельё (IV, 8). То создали винодельческое хозяйство (V, 1), то ловили раков, продававшихся аж в Вену (IV, 5). В 1927 г. был вновь запущен законсервированный ранее сахарный завод: его история «должна начаться с того, как благодаря коммуне в 1927 году предназначенный к разборке завод три месяца поглощал непрерывным потоком сахарную свёклу» (V, 2). На снимках, приводимых В.Г. Шмерлингом, — неплохое разливочное помещение (V, 1), ухоженные детские ясли (V, 3), трактор, везущий работниц на поле (IV, 7)… К 15-й годовщине РККА (то есть к февралю 1933 г.) коммунары послали Ворошилову отчёт, опубликованный в «Правде: «Хозяйство наше выросло от 234.268 рублей валовой продукции 1929 года до 1.133.570 рублей в 1932 году. Собственно по этим же годам товарная продукция возросла от 113.840 до 784.559 рублей, капиталовложения от 85.272 рубля до 1.245.135 рублей, паевой капитал от 1.269 рублей до 29.428 рублей. Рост урожайности от 13,5 в 1930 году до 16,4 центнеров в 1932 году, против 10-11 центнеров среднего урожая в нашем районе. Наши лошади лучшие в районе. (…) Племенной молочный скот с 205 голов до 950. Свиней породистых от 474 голов до 935 голов, посевная площадь с 692 га до 1488 га. С этого года вводим новые агрокультурные мероприятия для повышения урожая. Кроме этого, коммуна имеет сад-виноградник 96 га, пасеку в 300 штук ульев, поливной огород 120 га. С этого огорода мы в конце мая снимаем ранние овощи и шлем рабочему классу центра. (…) В порядке соцпомощи окружающим селам отпущено чистосортных семян 2500 центнеров, разных многолетних трав 200 центнеров. Оказана помощь нашими машинами в обмолоте 5000 центнеров хлеба» (IX, 1). Конечно, сроки этого роста — не те, которые мерещились теоретикам. Фурье, например, полагал: «Средство, называемое серией, построенной на страстях, в течение 2 месяцев производственной работы создаёт новый общественный механизм» (Фурье 1939: 458, выделено в оригинале). От постройки первого фаланстера до перехода всего человечества к «строю Гармонии» потребуется, по его мнению, «не свыше шести лет, даже при максимальных сроках» (Фурье 1938: 48), а выражение «ни малейших» (трудностей или затрат) встречается у него постоянно. Столь же оптимистичен был Теодор Герцка — земляк и друг Теодора Герцля, его коллега по журналистской работе. Его Фрейланд («Свободная Земля») был основан всего семь лет назад группой из двух сотен энтузиастов (Hertzka 1894: 28), а теперь её столица Эденталь («Райская Долина») — благоустроенный миллионный город, залитый электрическим светом, с электрическими духовками в каждой квартире. А через 20 лет после основания страна производит больше машин, чем весь остальной мир, вместе взятый (Свентоховский 2012 [1910]: 328). Когда же возникла угроза внешнего нападения, то за несколько недель Фрейланд построил флот из нескольких десятков броненосных судов (!) и разбил противника на суше и на море (Hertzka 1890: 251-264). Казалось бы, Т. Герцка, крупный экономист, прозванный даже «австрийским Беллами», должен был смотреть на подобные вещи реалистичнее. «Так легко и быстро проходят кампании только в очень наивных сказках. (…) Даже боги не совершают быстрее чудес», — иронизирует по этому поводу польский историк утопизма А. Свентоховский (2012 [1910]: 348). И Т. Герцль едва ли не начинает брошюру «Еврейское государство» с насмешек над утопией своего друга: «Freiland — сложная машина со множеством зубцов и колёс, которые даже приходят в сцепление друг с другом; но ничто в мире не в состоянии доказать мне, что её можно будет привести в действие» (Герцль 1896: 2). Он даже приводит книгу Т. Герцки в пример, «чтобы яснее дать понять разницу между моим планом и утопией» (там же). Разумеется, это так. Но если бы с самого начала не было завышенных ожиданий — не получилось бы и то, что было реально возможно: ведь для этого нужны были не только средства (вспомним, как часто они тратятся нерационально), но прежде всего — та самая вера, которая «горами двигает». За пять лет в Ободовке не возник ни четырёхэтажный дворец с луврской колоннадой, о котором мечтал Ш. Фурье, ни фантастический Эденталь Т. Герцки. Но исходная задача была выполнена: бывшие бойцы дивизии Котовского нашли место, гарантирующее от нищеты и бесцельного существования. Сложилось прочное агропромышленное объединение с хорошей материальной базой и сильными межличностными связями, со всеми возможностями для дальнейшего роста. Таков был «фаланстер», основанный Г.И. Котовским. И никто из коммунаров не мог бы повторить вслед за М.М. Жванецким: «Я так рад, что своей жизнью подтверждаю чью-то теорию». Теории не было. Не зря в центре косо смотрели на «эту “запорожскую сечь” Котовию, где не растет марксизм, необходимый коммунистическому войску», где невозможно было вызвать даже командиров на официальные политзанятия: «прибыть не могу, кобыла сапом заболела…» (Гуль 1975, VII). Повторим: теории не было. Был харизматический лидер, «бессарабский Робин Гуд», наконец-то нашедший себе достойную цель. Были воспитанные им люди, для которых коммуна — по независящим от них причинам — оказалась единственным выходом. Люди, которые даже и без Котовского, после его гибели, сумели продолжить его дело. И были объективные проблемы, которые им приходилось решать. И если их решения порой напоминают страницы из Мора или Фурье — то не потому, что кто-нибудь из котовцев читал труды этих классиков, а потому, что сами-то классики пытались предугадать эти проблемы и многое сумели предвидеть. Закат Свой первоначальный облик коммуна имени Котовского сохраняла около пяти лет (1924-1929). Её хорошо знали в центре, её посетили Будённый, Ворошилов, Косиор. Это высокое внимание и стало одной из причин наступивших перемен. Когда началась всеобщая коллективизация, коммунаров (и прежде всего — обоих руководителей, Левицкого и Гажалова) направили на партийные задания в другие места. С их уходом начали угасать традиции. Зато рядом появилась МТС (машинно-тракторная станция), а при ней, как и полагалось в то время, — политотдел. Руководство перешло в руки новых людей, тех самых «докладчиков о новой морали», которым так мозолила глаза анархическая вольница «Котовии». И с этого момента даже текст самого В.Г. Шмерлинга как бы теряет живость, всё меньше отличается, скажем, от «Поднятой целины» М.А. Шолохова. Меньше становится подробностей, больше — цитат из центральной прессы, чаще встречается имя Сталина. Уже в начале 1930-х годов Лепёхин, начальник политотдела Ободовской МТС, размышляет: «Хорошие ребята в коммуне, много крепких большевиков, но уж слишком уверены в себе. “Сегодня и завтра плохо, но ничего, организуемся, вышибем грудью и всё будет в порядке”. В порядке-то будет, но нет, дорогие котовцы-партизаны, нужно работать иначе» (Шмерлинг 2009, IX, 4). На фоне вновь созданных колхозов коммуна перестала как-то выделяться. А партийная линия требовала подстричь все хозяйства под одну гребёнку: превратить все виды колхозов в сельскохозяйственные артели с типовым уставом. Разумеется, В.Г. Шмерлинг не мог себе позволить даже намёка на страшный голод 1932-1933 годов. Лишь из других источников мы узнаём, что и Бессарабскую коммуну он не обошёл стороной. Но у него выясняется другое: «В первые годы, когда коммуна перестала быть “островом коллективизации”, а кругом росли колхозы, которые возглавляли бывшие коммунары, странно получалось — трудодень в колхозах, хоть и хуже едят и одеваются колхозники, всё-таки ощутимей и реальней, чем в коммуне» (Шмерлинг 2009, IX, 5). И как раз в этом параграфе есть карандашная пометка на полях — как уточняет публикатор, сделанная неизвестно чьей рукой: «Всё это не отражает истинного положения вещей, а искажает его. Очень наивно! Лепёхину надо было как-то перевести коммуну на устав артели, вот он и искал повод к этому». Вряд ли эта пометка принадлежит самому В.Г. Шмерлингу: почерк отца публикатор наверняка узнал бы. Смена состава коммунаров была неизбежной — и из-за притока новых членов, и по причине возраста. Отсылка лучших кадров на сторону, о которой мы уже говорили, лишь ускорила этот процесс. А это вело к конфликтам между новыми и старыми членами. «По-разному нужно было подходить к тысячной массе коммунаров. Новые коммунары хоть и называли себя котовцами, но одними разговорами о традициях коммуны их не убедить. А вот будущие трудодни — это понимал каждый» (Шмерлинг 2009, IX, 5). С другой стороны, многие из «первого поколения» настаивали на особых правах: «Мы за то, чтоб распределять, но надо так, чтоб у старых коммунаров было преимущество. Мы всю свою душу и тело вкладывали в коммуну, а распределять будут так, что вчерашний единоличник получит то же самое, что и мы» (Шмерлинг 2009, IX, 6). Иными словами, возникло противоречие между принципом равенства и принципом заслуг в общем деле. О подобной опасности — в связи с утопией Т. Герцки — предупреждал А. Свентоховский: «Наверное, спустя короткое время члены промышленных предприятий Фрейландии решили бы, что исключительное право на имущество принадлежит им и что они не думают делиться с новыми пришельцами» (Свентоховский 2012 [1910]: 343-344). Пока коммуна была мала, а партийцев в ней было немного, все вопросы решались общим собранием. Теперь же общее решение всё чаще подменялось «линией партии», а то и единоличным решением местного парторганизатора. «И в Ободовке, и всюду, где знали о коммуне, чувствовали, что не туда, без сердца и цели ведёт “нашу коммуну” человек, который бьёт себя в грудь, рассказывая о прошлом» (IX, 9). Общественные вопросы всё больше становились прерогативой идеологического начальства, рядовые коммунары всё больше думали о личном. А такое положение для утопической общины — это конец. Ведь она держится только на убеждении, что «мы вместе делаем большое и хорошее дело», без этого нет смысла терпеть неизбежные в такой общине лишения. Парадоксальным образом анархический дух, насаждённый Г.И. Котовским, позволял коммуне выжить и даже расширяться, — зато «партийная дисциплина» сгубила всё дело. И уже тут начинают звучать упрёки в утопизме. Вот говорит Мокрицкий, председатель коммуны, сменивший В.Ф. Левицкого: «Что это за жалость в вопросе партийных принципов распределения. Вы задерживаетесь на этой самой психологии партизанских утопий. Мелкобуржуазная уравниловка, оказывается, находит себе союзников в наших самых лучших, революционных чувствах» (Шмерлинг 2009, IX, 6). Вот вторит ему начальник политотдела Лепёхин: «Лучше меньше псевдосоциализма под вывеской коммуны, лучше больше подлинного социализма под более скромным названием» (Шмерлинг 2009, IX, 6). И вот Митител, один из первых коммунаров, помнивших первый «романтический период» Ободовки, возвращается из Ленинграда и замечает: «За несколько месяцев его отсутствия в Ободовке коммуна стала неузнаваема. Люди шатались по двору. Приглашали друг друга на попойки. Шли разговоры о том, что коммуна не нужна. (…) Даже как-то тусклее стало в коммуне. Несколько дней не работала электростанция, коммуна погружалась во тьму. В комнатах шли разговоры, сообщались новости, люди валялись на кроватях, не зная, чем себя занять» (IX, 9). А Левицкий, перечитывая доклад Сталина на XVII съезде ВКП(б) (он же «съезд расстрелянных» — большинство его делегатов до следующего съезда не дожило), размышляет: «Что же делать сегодня с бессарабской коммуной? Закрывать ли детский дом, разбирать или приспособить для других целей фабрику-кухню, не строить дом культуры, обзавестись всем примусами, корытами…» (IX, 7). В итоге коммуна была преобразована в колхоз имени Котовского. Дворцом Собанских она владела до 1941 г. После войны он был отдан под райисполком, затем (1959) под школу-интернат. Сейчас он снова в руинах — на снимках видно, как зияют пустые оконные проёмы, за которыми нет помещений. Ещё Е. Осликовская (1958) отмечала, что колхоз, «пройдя целый ряд испытаний, и сейчас является одним из хороших артельных хозяйств Правобережной Украины». К тому времени были ещё живы многие, о ком рассказал В.Г. Шмерлинг, но внешне уже мало что напоминало о том, какие страсти тут кипели когда-то. А потом распался СССР. И тогда уже, по словам Г.В. Шмерлинга (предисловие к публикации), «ни верхи, ни низы не смогли и не захотели дальше следовать системе, в которую выродилась прекрасная утопия». От Южного Буга до Геннисаретского озера Однако имела ли шансы такая коммуна выжить и не переродиться? Как ни странно, подобный же «фаланстер» был создан за 2 тысячи километров от Ободовки, и тоже бессарабцами. В октябре 1910 г. (за 14 лет до создания коммуны Котовского) Иосиф Барац, уроженец села Кошница — на Днестре близ Дубоссар, — привёл группу из десяти мужчин и двух женщин на берег Геннисаретского озера, к тому месту, где из него вытекает Иордан. У них, как и у котовцев, не было ничего — и прежде всего не было пути назад. И они основали посёлок, в котором тоже всё было общим, и ничего — частным. Начинали они, как и коммунары Ободовки, с пустого места — у них не было даже дворца Собанских. И тоже порой спорили: достаточно ли социалистично, если зубная щётка у каждого будет своя — не лучше ли одну на четверых? Как это напоминает общее полотенце и общий кисет для табака в Ободовке (Шмерлинг 2009: II, 4)! Эти люди выжили в таких условиях — потому что ничего другого им не оставалось. Основанный ими посёлок Дгания существует и сейчас, в начале 2020 г. в нём жило 528 человек. В Израиле он известен как ам hа-киббуцим — «мать киббуцев». Киббуц (на иврите буквально «группа») — не только производственный, но и потребительский кооператив: в нём не только труд, но и потребление совместное, чего не было даже в колхозах. По сути, это земледельческая коммуна и даже почти фаланстер, разве что без общего здания. Советский историк утопизма Виктория Атомовна Чаликова в 1990 г. побывала в Дгании на международном симпозиуме «Утопия: воображение и реальность». По её впечатлениям, киббуцники убеждены, что они живут в реализованной утопии. Вот что она увидела: «Мы видели в киббуцах уровень жизни, превосходящий не только наш, но в среднем и израильский (достаток, комфорт, путешествия); видели абсолютную свободу и раскованность, уют в домах, запах пирогов (но никакой чёрной работы на кухне — её выполняют все по очереди: каждый один раз в 2 месяца работает в бригаде, оснащённой кухонной электроникой); на полях — компьютерная техника… Одним словом, работать можно где угодно — в баре, в лаборатории, в университете, — только деньги идут в киббуц и поровну кладутся на счета всем: здоровым и парализованным старикам, талантам и тугодумам. Видео, машины, отдых на Гаити — не проблема, так как денег много; но их много у всех, поэтому радости материального самоутверждения, сладости куска, на который, глотая слюни, смотрит сосед, в киббуце не ощутишь. А большинству людей эта сладость нужна — вот почему живёт в киббуцах 3% населения Израиля (впрочем, многие просто не могут стать членами киббуца: очень высок вступительный взнос). Мукки, историк киббуцного движения, с неподражаемым юмором рассказывал нам в саду первого киббуца Дгании историю о горстке выходцев из России, которые пришли сюда почти сто лет назад, голые, босые, с портретом Льва Толстого [так! — Л.М.] и твёрдым решением жить хорошо и справедливо; об их спорах, ссорах, ошибках, победах, борьбе, торжестве, кризисе. Свой рассказ он закончил словами: “Только умоляю вас: не вздумайте повторить виденное в своих странах. Это случилось в особое время, при особых обстоятельствах. Чудо не может тиражироваться”» (Чаликова 1990а: 6-7). Параллель с коммуной имени Котовского — практически полная, и в целом, и в деталях. Но киббуцы существуют уже больше ста лет, они сыграли громадную роль в истории Израиля — в том числе и его армии. Котовцы пришли в Ободовку чуть ли не прямиком с поля боя — киббуцникам в 1930-х годах пришлось превращать свои посёлки в крепости. Выход из киббуца — не проблема: половина рождённой там молодёжи уходит в обычный мир (там же). Оставшиеся — твёрдо держатся принципов. Если бы Фурье увидел такую картину своими глазами — вероятно, он признал бы в ней осуществление собственной мечты, по крайней мере — в самых существенных деталях. А что сказал бы об этом Г.И. Котовский? Наверное, то же самое, если не больше. Литература Беллами Э. 1891. Через сто лет (Looking backward). Пер. с англ. Ф. Зинин; издание Ф. Павленкова. Санкт-Петербург: Типография газеты «Новости». URL: http://az.lib.ru/b/bellami_e/text_1888_looking_backward-oldorfo.shtml (дата обращения 25.06.2020). Василькова Ю.В. 1978. Фурье. Москва: Молодая гвардия. — 256 с. — («Жизнь замечательных людей» 15 (585)). Вейтлинг В. 1962. Гарантии гармонии и свободы. С приложением брошюры В. Вейтлинга «Человечество, как оно есть и каким оно должно было бы быть». Пер. с нем. В.В. и М.М. Альтман; с коммент. В.В. Альтмана; Вступ. ст. В.П. Волгина. Москва; Ленинград: АН СССР. — 584 с. — («Предшественники научного социализма»). Верас Д. 1956. История севарамбов. Пер. с франц. Е. Дмитриевой. Коммент. Ф.Б. Шуваевой. Вст. ст. В.П. Волгина. Москва: Изд. АН СССР. — 316 с. — (Предшественники научного социализма). Гарри А.Н. 1959. Рассказы о Котовском. Москва: Молодая гвардия. — 254 с. Герцль Т. 1896. Еврейское государство. Опыт современного решения еврейского вопроса. (Перевод с немецкого). Санкт-Петербург: Типография М. Стасюлевича. — 104 с. Герцль Т. 2000 [1902]. Обновлённая земля. Пер. с нем. А. Даманской, 1904. URL: https://royallib.com/book/gertsl__teodor/obnovlennaya_zemlya.html (дата обращения 21 июля 2020 г.). Гуль Р.Б. 1975. Котовский. Анархист-маршал. Нью-Йорк: Мост. Кабе Э. 1948. Путешествие в Икарию. Философский и социальный роман. Часть II и III. Москва; Ленинград: АН СССР. — 516 с. — («Предшественники научного социализма»). Каменский А.В. 1893. Роберт Оуэн. Его жизнь и общественная деятельность. Санкт-Петербург: Общественная польза. — 104 с. — («Жизнь замечательных людей. Биографическая библиотека Ф. Павленкова»). Кропоткин П.А. 1919. Хлеб и воля. Пер. с франц. под ред. автора. Издание, пересмотренное автором и разрешённое им для России. Петербург; Москва: Голос Труда. — 289 с. URL: https://ru.pdfdrive.com/Хлеб-и-воля-d186078089.html (дата обращения 24.04.2021). Мор Т. 1953. Утопия. Пер. с лат. и коммент. А.И. Малеина и Ф.А. Петровского. Вступ. ст. В.П. Волгина. Москва: АН СССР. — 295 с. — («Предшественники научного социализма»). Мор Т. 1989. Золотая книга, столь же полезная, как забавная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопии. Пер. с лат. А.И. Малеина и Ф.А. Петровского // Зарубежная фантастическая проза прошлых веков: Пер. с лат., англ., фр. / Сост., вступ. ст. и примеч. И. Семибратовой. — М.: Правда. С.19-132. Осликовская Е.С. 1958. В издательство «Молодь». URL: http://vlshmerling.narod.ru/ar/0163.htm (дата обращения 15 августа 2021 г.). Оуэн Р. 1950. Избранные сочинения. Т. I. Пер. с англ. и коммент. С.А. Фейгиной; Вст.ст. В.П. Волгина. Москва; Ленинград: АН СССР. — 415 с. — («Предшественники научного социализма»). Оуэн Р. 1950. Избранные сочинения. Т. II. Пер. с англ. и коммент. С.А. Фейгиной; Вст.ст. В.П. Волгина. Москва; Ленинград: АН СССР. — 352 с. — («Предшественники научного социализма»). Свентоховский А. 2012 [1910]. История утопий. От античности до конца XIX века. Пер. с польск. Вступ. ст. А.Р. Ледницкого. Изд. 2-е [репринт издания 1910 г.]. Москва: Книжный дом «ЛИБРОКОМ». — 448 с. — («Из наследия мировой философской мысли: социальная философия»). Фурье Ш. 1938. Теория четырёх движений и всеобщих судеб. Проспект и анонс открытия = Фурье Ш. Избранные сочинения. Под ред. и с вст. ст. А. Дворцова. Т. I. Москва: Соцэкгиз. — 312 с. Фурье Ш. 1939. Новый промышленный и общественный мир, или Изобретение метода привлекательной и естественной индустрии, организованной по сериям, построенным на страстях. Пер. И.А. Шапиро = Фурье Ш. Избранные сочинения. Под ред. и с вст. ст. А. Дворцова. Т. II. Москва: Соцэкгиз. — 467 с. Чаликова В.А. 1991а. Предисловие // Чаликова В.А. (сост., ред.). Утопия и утопическое мышление. Антология зарубежной литературы. Москва: Прогресс. С.3-20. Шмерлинг В.Г. 2009. Повесть о Бессарабской коммуне. URL: http://vlshmerling.narod.ru/besscom/index.htm#content (дата обращения 6 мая 2021 г.). Hertzka Th. 1890. Freiland: Ein soziales Zukunftsbild. Vierte durchgesehene Auflage. Dresden; Leipzig: E. Piersons Verlag. — 335 S. https://ia800306.us.archive.org/27/items/freilandeinsocia00hert/freilandeinsocia00hert_bw.pdf (accessed 1.08.2020). Hertzka Th. 1894. Un voyage à Terre-Libre : coup d’œil sur la société de l'avenir. Roman traduit de l’Allemand, avec une introduction de T. de Wyzewa. Paris : Ancienne Librairie Kolb. — 270 p. URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k101906h/f2.image.r=Hertzka (accessed 21.07.2020). Nordhoff Ch. 1875. The Communistic Societies in the United States; from Personal Visit and Observations. New York: Harper & Brothers Publishers. — 439 p. URL: https://ia600903.us.archive.org/18/items/communistsocieties00nordrich/communistsocieties00nordrich.pdf (accessed 28.06.2020). [1] https://stalin.memo.ru/names/p215.htm#lastname=Левицкий&firstname=Виктор&midname=Фелорович&global_search=&korpus=0&tom=0&geo=0&group=0&kat=0&date_from=&date_to= [2] У В.Г. Шмерлинга — везде «Сабанских». По-польски правильно — Sobański. [3] «Виконт» — в данном случае укоренившаяся ошибка перевода. В период написания «Утопии» Томас Мор занимал в Лондоне должность помощника шерифа, что и переводилось на тогдашнюю латынь как vice-comes — так же, как виконт. Напомним, что слово «шериф» происходит от англосаксонского skir-gerefa — «окружной граф», а граф по-латыни и есть comes. [4] Если уж быть точными, то у Фурье коммуна называется «фалангой», а «фаланстер» — здание для неё. Но слово «фаланга» многозначно, а «фаланстер» указывает только на фурьеризм, поэтому на таком обозначении и остановимся. [5] Нью-Ланарк — хлопчатобумажная фабрика в Шотландии, которой Р. Оуэн управлял в 1800-1828 гг. Здесь он провёл первый и самый удачный из своих социальных экспериментов.

  • William Hirst. Reaching Across National Boundaries: The Problem of Memory. A Commentary of James Wer

    William Hirst. Reaching Across National Boundaries: The Problem of Memory. A Commentary of James Wertsch’s How Nations Remember: A Narrative Approach William Hirst, New School for Social Research Authors Note The writing of this articles was supported in part by a grant from the National Science Foundation to the second author, BCS #1827182. Abstract In his recent book, Wertsch explores why people from different nations have different renderings of history and why they hold tenaciously to them. He argues that the Narrative Schematic Templates frame the narratives they tell about historical events and that these templates are deep, by which he means that they are applied automatic, effortless, and without intention. The present commentary reviews his book and asks whether a reliance on the type of processing associated with Narrative Schematic Templates is sufficient to account for “mnemonic stand-offs.” The importance of social identity is explored. Key words: Narrative, collective memory, history, mnemonic stand-offs, social identity Reaching Across National Boundaries: The Problem of Memory. A Commentary of James Wertsch’s How Nations Remember: A Narrative Approach Although it has always been of central importance to the process of nation building, the way nations remember their past has come to the fore in dramatic ways in the last few years, with people going to the street to insist that prevailing renderings of history need to be modified to embrace both the good and the bad of history. The reason for this longstanding interest – and the current unrest – arises in part with the growing recognition that the way community members remember a nation’s past bear on the way they conceive of their relation to their nation, in particular, their own sense of who they are as citizens of this nation, their sense of what the community stands for, and finally, their understanding of the way the nation acted in the past, acts in the present, and will act in the future. The concern is not with the attitude of an idiosyncratic member of a community, but with the national consensus, that is, a collective understanding of past, present, and future. What engages Jim Wertsch in his masterful How Nations Remember: A Narrative Approach are the disagreements that arise when considering how to tell a national history. As he trenchantly observes, citizens of different nations have different ways of discussing the same past. To build on an observation of Jerry Bruner (2003), one might think of the history of a nation as “a transparent window on reality, not a cookie cutter imposing a shape on it” (p. 6-7) But, as Wertsch insists (and Bruner did as well) one needs only listen to people from different countries – or people from different subpopulations from the same country – to know that cookie cutters abound. Wertsch begins his book with a discussion he had with a Russian colleague about the bombing of Hiroshima. Like most Americans, Wertsch views it as what was a horrible, but necessary means of rapidly ending the war. His Russian colleague thought that Wertsch was naive or misled. He saw the bomb as a means of sending a warning to Russia that it had a formidable opponent. Each were adamant about their position. Their intransigence suggests that each nation works with different cookie cutters when shaping its history of the bombing of Hiroshima. Wertsch labels these diverse positions as mnemonic standoffs (as opposed to the more aggressive label of memory wars). In How Nations Remember, Wertsch addresses the questions: (1) How is it that there can be such strong disagreements between entire national communities about the past? (2) Why is there such certainty in the belief that the respective renderings are true? (3) Why are the different perspectives held with such tenacity? Scholars have interrogated each of these questions largely by examining the ways different nations construct their own respective cookie cutters. They examine, for instance, the role power and authority play in shaping a nation’s memory. Wertsch does not want to diminish this effort, but rather expand on it. As many scholars of national memory have insisted, including Maurice Halbwachs, who might be considered the Father of the Study of Collective Memory, it is “individuals as group members who remember” (Halbwachs, 1980, p. 48). Wertsch wants to answer the three questions posed above by considering the individual who remembers. Here is where the narrative approach featured in the title of his book comes into play. Building on the seminal work of Vygotsky (1986), Wertsch insists that cognition is symbolically mediated. People use cultural tools to scaffold their cognition, give shape to it. For him, narratives loom large in any individual’s cultural tool box. Narratives are, to employ Kenneth Burke’s (1998) penetrating observation, “equipment for living.” As Alasdiar MacIntyre (1984) insisted, “man is in actions and practice, as well as his fictions, essentially a story-telling animal” (p. 216). It is not just our own lives and the lives of others about which we tell stories, it is also nations. These stories become a way to understand a nation’s past, and critically, they provide a framework for understanding the nation’s present and future. As Wertsch observes in the stories citizens of a nation tell, patterns emerge across stories. They tend to follow what he called a narrative schematic template. For Russians, this narrative schematic template might be summarized as “the expulsion of enemy aliens.” It is nonspecific, but has the organized form: An “initial situation” in which Russia is peaceful and not interfering with others. “Trouble,” in which a foreign enemy viciously attacks Russia without provocation Russia comes under existential threat and nearly loses everything Through heroism and exceptionalism, against all odds, and acting alone, Russia triumphs These narrative schematic templates provide a framework for telling not just a single event from history, such as in the case of Russia the invasion by Hitler and his eventual expulsion, but a host of events: Napoleon’s attack and expulsion in the War of 1812, Solzhenitsyn’s concerns about the disruptive influence of socialism, communism, and Western Enlightenment on the spiritual traditions of Russia, and Dostoevsky’s similar concerns that Western influences will lead Russia to nihilism and atheism. Their pervasiveness provides not only a frame for interpreting historical events, but, if you like, a way of understanding the Russian character, its identity. Narrative schematic templates also provide an answer to the three questions Wertsch posed (and listed above), in that, for Wertsch, they are deep, that is, unconsciously held and applied, without conscious reflection, to the specific narratives citizens of a nation build around historical events. They are the elephant on which one rides as one travels through life. To a large extent, for Wertsch, it is the rider who serves the elephant, not vice versa. Riders may believe that they are in control, but they are deluded. Wertsch employs Kahneman’s (2011) distinction between Systems 1 and 2 processing. System 1 operates automatically and quickly, feeling little or no effort or sense of voluntary control. System 2 allocates attention to the effortful mental activities that demand it. It is associated with the subjective experience of agency, choice, and concentration. People largely avoid System 2 processing, because they are cognitive misers, lazy, if you like, preferring the effortless processing of System 1. For Wertsch, the application of narrative schematic templates engages System 1. It is nonreflective, applied often without any awareness -- automatically. People do not know that they are applying these templates and, as a result, they believe they are seeing things “as they are” as opposed as through the lens of the template. It is no wonder, then, given that different nations may have different narrative schematic templates, that strong disagreements about history can arise between citizens of different nations, that citizens of each nation believe that they are in possession of the truth, and that citizens are reluctant to give up on respective renderings of historical events. This employment of the Systems 1 and 2 distinction to account for how people apply narrative schematic templates when recounting historical events rings true, but, I suspect, only to a certain extent. When Wertsch asked people if they observed an underlying theme to the way they told their nation’s history, people were not very forthcoming. However, when he suggested that a theme did exist, as captured by what he termed narrative schematic templates, and offered a description of the relevant template, they said that this seemed reasonable. When prompted, they recognized a common thread weaving through their general way of understanding their nation’s history. What was initially unconscious become conscious, and, as a result, it became fodder for System 2’s reasoning. And, as Wertsch readily recognized, in so doing, it became susceptible to re-evaluation and even rejection. It created the possibility of being open to alternative renderings. Memory activists and others often strive to create just these conditions for re-evaluation. They hope to break down the resistance people have to alternative renderings by bringing to the fore often neglected or forgotten historical events. And, as the recent demonstrations around monuments to disputed, indeed, disreputable historical figures makes clear, the memory resulting from activists’ actions can become quite forceful, turning monuments from sites of memory to sites of mobilization. Memory activists are, of course, only one player in what Wertsch terms the National Narrative Project. National Narrative Projects involve a never-ending “narrative quest,” a struggle to reconcile what is with what should be. As such, they differ from Narrative Schematic Templates in that Narrative Schematic Templates concern temporally bounded past events, such as the War of 1812. For Wertsch, a good candidate for an American National Narrative Project is the quest for a “more perfect union,” a phrase that resonates from the US’s birth through the Civil War to today’s civil rights struggles. For Russia, it might be a “spiritual mission,” a quest for the Russian ideal. For China, a revival of the Central Kingdom, after a Century of Humiliation. Although I take Wertsch’s point that National Narrative Projects are quests toward a desired goal and narrative schematic templates are frames through which to interpret past events, I cannot help seeing a connection between them. The two are, at least to me, closely related. It is possible to see a narrative schematic template for the US as one that frames different historical events as struggles for a more perfect union. Similarly, when examining the "Expulsion of Enemy Aliens” template, Wertsch discussed Solzhenitsyn’s concerns about the disruptive influence of socialism, communism, and Western Enlightenment, but he could also include them as emblematic of the Spiritual Mission of the Russian Narrative Project. Narrative schematic templates may serve to frame specific events, but they may, in the end, have their origins in the National Narrative Projects animating a nation. Wertsch ends his book with suggestions about how to break through the tenacious hold deep-seated narrative schematic templates have on the citizens of a nation, with the hopes of diminishing national conflicts arising from distinctly different national visions. On the surface, his appeals earlier in the book to the distinction between Systems 1 and 2 processing might make the prospect of finding common ground seem relatively straightforward: Engage System 2 and everything will be just fine, or at least easier. After all, historians engage System 2 when they write history. One might turn the average citizens to lay historians by finding a way for the them to similarly turn off System 1 and get System 2 roaring. I suspect it is not so simple. By appealing to Kahneman’s (2011) distinction, Wertsch is masking what for me is the critical reason why Wertsch resisted his Russian colleague’s rendering of the bombing of Hiroshima and his Russian colleague rejected his interpretation. Kahneman’s distinction focuses on the nature of the processing: its automaticity, effortfulness, its conscious awareness. But what is at stake in the different memories Wertsch and his colleague offered is their national identity. They resist each other’s interpretation because to accept it would be damaging to the identity they hold as an American or a Russian. In his influential work on social identity, Tajfel (2010) averred that the groups people belong to should be sources of pride and self-esteem. Although he did not specifically address the issue of how nations remember and how that impacts social identity, his reasoning would suggest that people need national memories that make them proud of being a citizen of that nation and increases their sense of self-esteem because of their citizenship. Recently, Choi et al. (2021) found that people can readily list national historical events that they are ashamed of, as well as ones about which they feel pride. But it is one thing to know about these events; it is another to incorporate them into a national historical narrative that is both positive and elicits pride and self-esteem. It is little wonder, then, that Wertsch rejected his colleague’s view that the United States bombed Hiroshima, not to save American and Allies life, or even Japanese lives, but merely to send a signal to Russia. Who would feel pride and self-esteem being a member of a nation that killed tens of thousands, if not over a hundred thousand, just to send a signal? One needs to reject the Russian rendering in order to maintain a positive perspective on the nation to which one belongs. This need for a positive rather than negative narrative places a huge burden on memory activists and others trying to push to the fore national memories that evoke shame rather than pride. Therapists who work under the umbrella of narrative psychology often see their task as helping their client construct a “good” narrative. Everyone has aspects of the past that they are ashamed of or a trauma that haunts them. And although they can readily list them, when pushed to do so, they can also try to find a way to have them play a less prominent role in one’s life story or incorporate them into a narrative that acknowledges them, but also provides a story line that makes one feel good about oneself. The same holds for national events. It is a challenge to both acknowledge shameful events and incorporate them into one’s narrative, yet still remain proud of one’s country. In recent years, many memory activists have highlighted the painful need to recognize the nation’s complicit, indeed, sometimes enthusiastic acceptance of slavery. Slavery, they insist, must not be pushed to the side of any American narrative, but placed front and center. The difficulty here is not so much acknowledging this shameful past. Choi et al. (2021), for instance, found that slavery loomed large when Americans listed shameful events from their nation’s past. As it is with personal life narratives, the issue is how to construct a narrative that both acknowledges it, is honest about it, but nevertheless allows for a narrative that fits Tajfel’s ideas about pride and self-esteem. I suspect that a recent account of American history that puts slavery front and center, called the 1619 project (Hannah-Jones & Elliot, 2019), has received a great deal of push-back, in part, because it does not provide, for many Americans, a story line that both acknowledges slavery, but allows Americans – in particular, white Americans – to be proud of their history and feel good about themselves as recipients of this history (see, for instance, the interview with American historian James McPherson (Mackaman, 2019). It is, of course, not the job of the editors of the 1619 project to provide such a narrative. The dominant, white American-centered narrative that the 1619 project seeks to undermine deserves thorough critique, in large part because it is a narrative that marginalizes many Americans. But the critique does not offer an alternative that is “good” for everyone. Perhaps there is no such narrative, but when Wertsch discusses National Narrative Projects I see him articulating a quest that might allow one to at least point in a direction of a story with which everyone within a nation can feel comfortable. And so it should be across nations as well. In recent years, many Memory Studies scholars have noted that memories now travel across national boundaries, that they are transnational, and cosmopolitan. Wertsch acknowledges this trend, but still remains focused on the nation. Perhaps this is because national memories are often all we have. We have yet to arrive at a “good” narrative that people across nations can feel pride in and that enhances their self-esteem. Such a “good” narrative – one that will eliminate the disagreement that Wertsch and his Russian colleague had about Hiroshima – may not be easily forthcoming. Citizens of different nations do not share the same narrative schematic templates, as Wertsch clearly demonstrates, and they do not share the same narrative projects. Although this scenario seems to make the task of finding some form of reconciliation daunting, I share the optimism that serves as a coda to the book. There are ways to overcome the disagreements that form the core of the book. Wertsch offers a few in his final chapter. Hopefully, people will read this book and pay attention to his recommendations. References Burke, K. (1998). Literature as equipment for living. In D.H. Richter, ed., The critical tradition: Classic texts and contemporary trends. Boston: Bedford Books, pp. 593-598. (First published in 1938) Bruner, J. S. (2003). Making stories: Law, literature, life. Harvard University Press. Choi, S. Y., Abel, M., Siqi-Liu, A., & Umanath, S. (2021). National Identity Can be Comprised of More Than Pride: Evidence From Collective Memories of Americans and Germans. Journal of Applied Research in Memory and Cognition, 10(1), 117-130. Halbwachs, M. (1980). The collective memory (F.J. Ditter, Jr. and V.Y Ditter). New York: Harper Colophon Books. [First published in French in 1950.] Hannah-Jones, N. & Elliott, M. N. (Eds.). (2019). The 1619 project. New York Times. Kahneman, D. (2011). Thinking, fast and slow. Doubleday Canada. MacIntyre, A. (1984). After virtue: A study in moral philosophy. Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press. (Second edition) Mackaman, T. (2019). An Interview with Historian James McPherson on the New York Times’ 1619 Project. World, November 14. Tajfel, H. (Ed.). (2010). Social identity and intergroup relations (Vol. 7). Cambridge University Press. Vygotsky, L.S. (1986). Thought and language. Cambridge, MA: MIT Press. [edited by A. Kozulin]

  • Ефременко Д.В. Большой мнемонический треугольник. О вкладе Дж. Верча в исследования исторической...

    Ефременко Д.В. Большой мнемонический треугольник. О вкладе Дж. Верча в исследования исторической памяти и не только в них В новой книге американского исследователя Дж. Верча предложен ряд новых подходов к исследованию национальной памяти и исторических нарративов. В статье рассматривается потенциал этих идей применительно к изучению политики памяти в США, Китае и России. Анализируются ситуации антагонизма исторических нарративов и острого соперничества между мнемоническими сообществами. Ключевые слова: политика памяти, исторические нарративы, мнемонические сообщества, идентичность, дилемма мнемонической безопасности Сведения об авторе: Ефременко Дмитрий Валерьевич, доктор политических наук, заместитель директора Института научной информации по общественным наукам РАН Контактная информация: efdv2015@mail.ru Dmitry V. Efremenko The Great Mnemonic Triangle. On the Contribution of J. Wertsch to Memory Studies and Beyond American researcher J. Wertsch’s new book proposes a number of new approaches to the study of national memories and historical narratives. The article examines the potential of these ideas in relation to the study of memory politics in the United States, China and Russia. Situations of antagonism of historical narratives and acute rivalry between mnemonic communities are analyzed. Keywords: memory politics, historical narratives, mnemonic communities, identity, dilemma of mnemonic security About the author: Dmitry V. Efremenko, Dr.Sc., deputy director of the Institute of Scientific Information for Social Sciences, Russian Academy of Sciences Contact information: efdv2015@mail.ru Статья отражает результаты исследования, проводимого в Институте научной информации по общественным наукам РАН при финансовой поддержке Российского научного фонда, проект № 17-18-01589П. Новая книга Дж. Верча «Как нации вспоминают. Нарративный подход» (2021) важна, по меньшей мере, для двух направлений социально-гуманитарных исследований. Во-первых, она, безусловно, вносит крупный вклад в развитие теоретико-методологических оснований и аналитического инструментария memory studies. Во-вторых, рассматривая проблематику исторической памяти США, Китая и России – трех ключевых игроков современного мирового порядка – Верч способствует пониманию мотивов их поведения на международной арене. Несколько метафорично это можно назвать большим мнемоническим треугольником. Анализируя интеракции этих трех международных акторов мы обнаруживаем сегодня, что одни лишь установки политического реализма в духе Г. Киссинджера не дают исчерпывающего объяснения их действий. Образы желаемого будущего и выбор актуальных политических опций Америкой, Китаем и Россией в немалой степени определяются тем, как там вспоминают прошлое. Глубокий раскол американского общества охватил сферу культурной памяти, что, в свою очередь, начинает затрагивать и привычные приемы легитимации внешнеполитического курса США, заключающиеся в отсылках к историческому прошлому, в котором коренятся истоки американской исключительности. Сама возможность сомнения в непогрешимости отцов-основателей и их главного творения – американской демократии – уже подтачивает идеологические и риторические основания глобального доминирования США. Этот эффект многократно усиливается, когда часть американских интеллектуальных и политических элит принимает в качестве новой нормы тезис о «первородном грехе Америки» (Gordon-Reed 2018), заключающийся в том, что восходящие к началу XVII в. практики рабовладения и отъема населенных коренными американцами «пустующих» земель не просто сопровождали, но оказывали содержательное воздействие на развитие демократических институтов. Раскол между элитами в отношении базовых оценок американской истории продолжает углубляться. Как пишет Н. Фергюсон, «Правые по-прежнему отстаивают традиционную версию основания республики — освобождение от британского владычества, — отбиваясь от попыток «бдительных» левых превратить американскую историю в рассказ сперва о рабстве, а затем о сегрегации. Но мало кто с обоих краев политического спектра ностальгирует по эпохе глобальной гегемонии, которая началась в 1940-х годах» (Niall Ferguson on Why the End of America’s Empire Won’t Be Peaceful 2021). Так или иначе, резонанс глобального имперского перенапряжения и подрыва исторической и моральной легитимности американского доминирования значительно усиливают впечатление о США как о стране, теряющей уверенность в своих силах. Даже если это только впечатление, оно может иметь и уже имеет серьезные последствия для мирового порядка. Китай, напротив, настойчиво пестует образ уверенной в себе и восходящей державы, но при этом для легитимации власти КПК и проводимой ей внешней политики продолжает использоваться нарратив виктимности. «Столетие национального унижения» вполне уместно характеризовать в качестве привилегированного событийного нарратива КНР, хотя, его «приравнивание» к нарративу Великой отечественной войны, как это делает Верч, неизбежно вызовет ряд оговорок, поскольку последняя гораздо более глубоко укоренена в индивидуальной и семейной исторической памяти граждан бывшего СССР, чем у китайцев - длинный перечень разнородных событий, происходивших на протяжении целого века. Следует также учитывать, что нарратив столетия национального унижения все же нельзя рассматривать в качестве константы политики памяти КНР. Эпоха Мао Цзэдуна отличалась доминированием триумфализма в описании исторического пути КПК и ее вождя. Усиление акцента на виктимность одного из не самых продолжительных периодов пятитысячелетней истории Китая происходит уже после событий на площади Тяньаньмэнь, когда потребовалось укрепить власть КПК подчеркиванием ее роли не в классовых сражениях, а в защите общенациональных интересов. У партнеров Китая на международной арене апелляция к травматическому опыту «столетия национального унижения» вызывает определенные опасения (Wang 2020) хотя бы потому, что не все исторические «счета» были «закрыты» в 1949 г. Само сохранение модели «двух Китаев» типологически (да и эмоционально) может быть включено в перечень унижений, поскольку главным фактором, обеспечивающим ее устойчивость, является позиция Вашингтона. Москве же не следует забывать, что в этот список входят Айгунский (1858) и Пекинский (1860) договоры, более чем заметная роль российских воинских формирований в подавлении восстания ихэтуаней и взятии Пекина войсками альянса восьми держав в 1900 г., погромы и изгнание китайцев из Благовещенска в том же году, ведение войны с Японией на китайской территории в 1904-1905 гг. В политико-дипломатическом смысле основные проблемы были урегулированы российско-китайским Договором о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве 2001 г., но в плане политики памяти привилегированный нарратив существенных изменений не претерпел. Разве что доступ российских посетителей к историческим экспозициям некоторых музеев в приграничной провинции Хэйлунцзян, рассказывающих о двусторонних отношениях, в последнее время намеренно ограничивается (Поправко 2019). Россия в «большом мнемоническом треугольнике» занимает промежуточное положение. В XX в. у нее за плечами двойной опыт кризиса оснований национальной идентичности, помноженный - в отличие от США - на крах государственности. В то же время укрепление постсоветских государственных институтов, усилия по преодолению травматического синдрома, связанного с распадом СССР, нарратив «вставания с колен», который на Западе интерпретируется как ревизионизм в отношении постбиполярного мирового порядка, сближают Москву с Пекином и его усилиями по преодолению векового «национального унижения». Важные стимулы форсирования российской политики памяти исходят как раз из сферы международных отношений, одним из подтверждений чему случат статьи президента РФ В.В. Путина по историческим проблемам. В своей последней книге Дж. Верч применительно к России / СССР рассматривает наиболее детализированный перечень нарративов, позволяющий с необходимой полнотой составить представление о российской национальной памяти. При этом, как представляется, подход Верча уместно соотнести с наработками Г. Гилла (Gill 2011; Gill 2013; см. также: Малинова 2018), в центре внимания которого также находится наша страна. Гилл исследовал советский метанарратив – совокупность «дискурсов, в упрощенной форме представляющих идеологию» (Gill 2011 : 3). По сути, метанарративы идеократических режимов – не просто редуцированные идеологемы, но целый механизм их трансляции в повседневную реальность и репрезентации норм и ценностей, имеющих конституирующее значение для режима, при помощи определенного набора символических средств (язык, визуализация, физическое окружение, ритуалы). Метанарратив в известном смысле облегчает приспособление индивида к таким особенностям идеократии как неопределенность фактов и порочный круг, «по которому движутся все объяснения» (Геллнер 2004:161). Одновременно идеократический метанарратив выступает средством экспликации континуума «прошлое–будущее», тем самым включая в себя исторические нарративы и лежащие в их основе смыслопорождающие мифы. В последнем случае идеократический метанарратив берет на себя функции верчевского национального нарративного проекта. Но при этом особенно интересно, как в рамках метанарратива происходит репродукция российского нарративного шаблона, который, согласно Верчу, состоит в изгнании чужеземных врагов. В советский метанарратив этот шаблон входит почти с самого начала благодаря декрету СНК «Социалистическое отечество в опасности!» (21.02.1918), автором которого, скорее всего, был Л.Д. Троцкий (Гончарова 1991). Сам декрет, подготовленный в момент немецкого наступления на Петроград после провала переговоров в Бресте, был своеобразной калькой с декрета Национального собрания Франции 11.07.1792, начинавшегося словами «Граждане, Отечество в опасности!» и опубликованного в сходных обстоятельствах внешней военной угрозы революционному режиму. Декрет 1792 г. выполнял мобилизационную роль, но одновременно являлся и актом нациестроительства. Используя термин «Отечество», Троцкий апеллировал к аналогичным чувствам, к родовой связи с предками, которые защищали определенную территорию, хотя и не мыслили ее в качестве «социалистического отечества». Для массовой аудитории, к которой был обращен большевистский декрет, понятны были вовсе не отсылки к французской революции, а то, что призыв к защите Отечества перекликался с патриотической пропагандой периода Первой мировой войны, т.е. воспроизводил знакомый нарративный шаблон. Нарративный шаблон защиты Отечества от внешних и внутренних врагов был значительно и целенаправленно усилен при И.В. Сталине сначала в рамках идеологемы о построении социализма в одной стране в условиях враждебного окружения, а затем, в ходе «патриотического» разворота 1930-х годов. Сталинскому режиму было необходимо показать с использованием всех имеющихся в распоряжении средств пропаганды, символической и мнемонической политики, что проводящая коллективизацию и индустриализацию власть не является чуждой русскому народу, и, напротив, выступает прямым продолжателем дела Александра Невского, Ивана Грозного и Петра Великого – правителей, проводивших мобилизацию внутренних сил для отражения угроз существованию русской / российской государственности. Эффект был противоречивым, поскольку оказались запущены процессы консолидации русско-советской идентичности на массовом уровне (Бранденбергер 2009:11), тогда как идеократический метанарратив оставался лишь внешней оболочкой, которая спустя полстолетия продемонстрировала свою уязвимость. Когда рухнул Советский Союз, а вместе с ним ушел в небытие и советский метанарратив, именно нарративный шаблон не просто устоял, но стал основой сборки нового мнемонического конструкта, продолжающейся на наших глазах. И еще один сюжет. Дж. Верч пишет о «мнемонических тупиках», когда несовместимость исторических нарративов переводит обсуждение вопросов исторического прошлого из модальности диалога несогласных в режим диалога глухих (в частности, спор о Хиросиме). Таких примеров можно найти немало внутри большого мнемонического треугольника. Но все-таки это нарративы игроков, играющих на глобальной шахматной доске. Здесь сказывается эффект масштаба, или дальнодействия. Самые напряженные столкновения исторических нарративов – не между «дальними», а между «ближними», теми, у кого сфера прежде «совместного наследия воспоминаний» (Э. Ренан) весьма обширна и ее сегодня приходится делить. Здесь уже надо смотреть на другие треугольники или двойки: Россия-Украина-Беларусь, Грузия – Абхазия - Южная Осетия, Китай - обе Кореи - Япония, Сербия-Хорватия-Босния, Сербия-Косово-Албания, Азербайджан-Армения-Турция, Турция-Греция и т.д. Сами дискуссии о прошлом в этих случаях имеют совсем другую энергетику, поскольку происходит секьюритизация исторических нарративов и связанных с ними символических практик (Mälksoo 2015), включающая в себя и стратегически ориентированное воздействие на эмоции представителей мнемонического сообщества (Wertsch 2021:89). Вновь отталкиваясь от проблематики теории международных отношений, я называю такого рода клинчи исторической памяти дилеммами мнемонической безопасности. Схематично это можно представить так: Исторический нарратив, служащий «мифом основания» для государства А или играющий большую роль в сплочении стоящего за этим государством сообщества, на систематической основе начинает оспариваться влиятельными силами, выступающими от лица сообщества, стоящего за государством B. Настойчивое оспаривание нарратива, значимого для «биографии» сообщества и стоящего за ним государства, в конечном счете подрывает уверенность представителей сообщества в устойчивости его существования. Если институты государства B оказывают явную поддержку этим усилиям, то политические элиты государства А оказываются перед выбором: игнорировать такого рода действия или разработать свой комплекс мер, направленных на противодействие подрыву «своего» нарратива и дискредитацию исторических нарративов, значимых для сплочения сообщества в государстве B. Стремясь разрушить «миф основания» государства А, мнемонические акторы государства B нередко пытаются из его обломков сконструировать свой собственный «миф основания», и, таким образом, усугубляют конфликт, переводя его на уровень антагонизма идентичностей (Севастьянова, Ефременко 2020). Очевидно, что, например, динамика российско-украинских взаимодействий по вопросам исторической памяти достаточно быстрыми темпами приближается к состоянию дилеммы мнемонической безопасности, которая в конечном счете способствует фиксации конфликта на уровне социокультурной идентичности. Но даже когда сам этнополитический или межгосударственный конфликт фактически исчерпан, дилемма мнемонической безопасности еще может сохраняться длительное время, затрудняя постконфликтное урегулирование. Так, хотя конфликт Сербии и Хорватии остался в прошлом, а интересы двух стран подталкивают их руководство к развитию сотрудничества, сербо-хорватская дилемма мнемонической безопасности далеко не изжита. В результате каждый год воспроизводится одна и та же траектория: сербские и хорватские политики сначала предпринимают усилия по восстановлению конструктивного партнерства, а затем они же либо другие представители политических элит каждой из стран в очередную годовщину ключевых событий сербо-хорватского конфликта 1991-1995 гг. просто не могут не делать заявлений, сводящих на нет многие усилия предшествующих месяцев по нормализации двусторонних отношений (Pavlaković 2009). Высокая степень инерционности антагонизма исторических нарративов связана с тем, что Дж. Верч характеризует как нарративную привычку, но этим дело, разумеется, не ограничивается. Здесь очень важна готовность к выходу из дилеммы мнемонической безопасности влиятельных мнемонических акторов, а также наличие различных групп (в частности, поколенческих когорт), воспринимающих антагонизм нарративов как естественное и даже безальтернативное состояние. Большое значение имеет и то, произошла ли существенная коррекция нарративного шаблона в условиях дилеммы мнемонической безопасности. Из сказанного можно сделать вывод, что разработанный Дж. Верчем подход, в центре внимания которого находится опосредующая функция нарративов в процессах консолидации мнемонических сообществ, будучи сам по себе весьма продуктивным, оставляет простор для дальнейшего развития. Применение данного подхода ни в коем случае не ограничивается большим мнемоническим треугольником, но при анализе мнемонических конфликтов высокой интенсивности, скорее всего, потребуется его совершенствование. Библиографический список Бранденбергер 2009 - Бранденбергер Д. Национал-большевизм: Сталинская массовая культура и формирование национального самосознания, 1931–1956. СПб: Академический проект, ДНК, 2009. 416 c. Геллнер 2004 - Геллнер Э. Условия свободы. Гражданское общество и его исторические соперники. М.: Московская школа политических исследований, 2004. 224 с. Гончарова 1991 - Гончарова С.М. К вопросу об авторстве Декрета СНК «Социалистическое Отечество в опасности!» (1918) // Вопросы истории КПСС. 1991. № 9. С. 99−101. Малинова 2018 – Малинова О.Ю. Политика памяти как область символической политики // Методологические вопросы изучения политики памяти. Сборник научных трудов под ред. А. И. Миллера и Д.В. Ефременко. М.-Санкт-Петербург: Нестор-История, 2018. С. 27-53. Поправко 2019 - Поправко Е.А. Образ России (СССР) в экспозициях китайских музеев // Журнал фронтирных исследований. 2019. Вып. 4 (2). С. 346-362. Севастьянова, Ефременко 2020 - Севастьянова Я.В., Ефременко Д.В. Секьюритизация памяти и дилемма мнемонической безопасности // Политическая наука, 2020, №2. С.66-86. Gill 2011 - Gill G. Symbols and Legitimacy in Soviet Politics. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. 356 p. Gill 2013 - Gill G. Symbolism and Regime Change in Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2013. 326 p. Gordon-Reed 2018 - Gordon-Reed A. America’s Original Sin. Slavery and the Legacy of White Supremacy // Foreign Affairs. 2018. Vol. 97. No. 1. P. 2–7. Mälksoo 2015 - Mälksoo M. «Memory must be defended»: Beyond the Politics of Mnemonical Security // Security Dialogue. 2015. Vol. 46. No. 3. P. 221–237. Niall Ferguson on Why the End of America’s Empire Won’t Be Peaceful 2021 - Niall Ferguson on Why the End of America’s Empire Won’t Be Peaceful // The Economist. 21.08.2021. URL: https://www.economist.com/by-invitation/2021/08/20/niall-ferguson-on-why-the-end-of-americas-empire-wont-be-peaceful (дата обращения: 20.08.2021). Pavlaković 2009 - Pavlaković V. From Conflict to Commemoration: Serb-Croat Relations and the Anniversaries of Operation Storm // Serbo-Croat Relations: Political Cooperation and National Minorities. Ed. by D. Gavrilović. Sremska Kamenica: CHDR, 2009. P. 73-82. Wang 2020 – Wang L. ‘The Century of Humiliation’ and the Politics of Memory in China // Leviathan. 2020. Vol. 11. No. 1. P. 38 – 42. Wertsch 2021 - Wertsch J. V. How Nations Remember. A Narrative Approach. New York: Oxford University Press, 2021. 280 p. References Brandenberger 2009 – Brandenberger D. National-bolschevism: Stalinskaya massovaya kultura i formirovanie nazionalnogo samosoznania, 1931–1956. St. Petersburg: Akademicheskij proekt, DNK, 2009. 416 p. Gellner 2004 – Gellner E. Uslovya svobody. Grazhdanskoe obschestvo I ego istoricheskie soperniki. Moscow: Moskovskaya shkola politicheskih issledovanij, 2004. 224 p. Gill 2011 - Gill G. Symbols and Legitimacy in Soviet Politics. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. 356 p. Gill 2013 - Gill G. Symbolism and Regime Change in Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2013. 326 p. Goncharova 1991 – Goncharova S.M. K voprosu ob avtorstve Dekreta SNK “Socialisticheskoe Otechestvo v opasnosti” (1918). Voprosy istorii KPSS. No. 9. P. 99−101. Gordon-Reed 2018 - Gordon-Reed A. America’s Original Sin. Slavery and the Legacy of White Supremacy. Foreign Affairs. 2018. Vol. 97. No. 1. p. 2–7. Malinova 2018 – Malinova O.Yu. Politika pamyati kak oblast’ simvolicheskoj politiki. Methodologicheskie voprosy izuchenia politiki pamyati. Ed. by Miller A., Efremenko D. Moscow – St. Petersburg: Nestor-Istoria, 2018. P. 27-53. Mälksoo 2015 - Mälksoo M. «Memory must be defended»: Beyond the Politics of Mnemonical Security. Security Dialogue. 2015. Vol. 46. No. 3. p. 221–237. Niall Ferguson on Why the End of America’s Empire Won’t Be Peaceful 2021 - Niall Ferguson on Why the End of America’s Empire Won’t Be Peaceful. The Economist. 21.08.2021. URL: https://www.economist.com/by-invitation/2021/08/20/niall-ferguson-on-why-the-end-of-americas-empire-wont-be-peaceful (accessed 20.08.2021). Pavlaković 2009 - Pavlaković V. From Conflict to Commemoration: Serb-Croat Relations and the Anniversaries of Operation Storm. Serbo-Croat Relations: Political Cooperation and National Minorities. Ed. by D. Gavrilović. Sremska Kamenica: CHDR, 2009. p. 73-82. Popravko 2019 – Popravko E.A. Obraz Rossji (SSSR) v ekspozitsiah kitajskih museev. Journal of Frontier Studies. 2019. Vol. 4. No. 2. p. 346-362. Sevastyanova, Efremenko 2020 – Sevastyanova Ya. V., Efremenko D.V. Sek’uritizatsia pamyaty i dilemma mnemonicheskoj besopasnosti. Politicheskaya nauka. 2020. No.2. p.66-86. Wang 2020 – Wang L. ‘The Century of Humiliation’ and the Politics of Memory in China. Leviathan. 2020. Vol. 11. No. 1. p. 38 – 42. Wertsch 2021 - Wertsch J. V. How Nations Remember. A Narrative Approach. New York: Oxford University Press, 2021. 280 p.

  • Стрелец М. В. О малоизученных вопросах истории Беларуси – достоверно, компетентно, убедительно

    Стрелец М. В. О малоизученных вопросах истории Беларуси – достоверно, компетентно, убедительно (About little-studied issues of the history of Belarus - reliably, competently, convincingly) 2020 JI. Смиловицкий. Евреи Белоруссии: до и после Холокоста: Сборник избранных статей. Иерусалим, 5781/2020. 491 с. Рецензируется сборник работ израильского историка по широкому кругу проблем истории еврейства Белоруссии в новейшее время. A collection of works by an Israel historian on a wide range of problems in the history of Jewry of Belarus in recent times is reviewed. Ключевые слова: Советская Белоруссия, Польша, еврейство, Вторая мировая война, Холокост, образование Израиля. Key words: Soviet Belarus, Poland, Jewry, World War II, Holocaust, the formation of Israel. В 2020 г. вышла из печати новая книга доктора исторических наук, старшего научного сотрудника Центра диаспоры Тель-Авивского университета Леонида Львовича Смиловицкого. Уроженец Белоруссии, он возглавляет в этом научном заведении проект по изучению истории белорусского еврейства. Статьи, включенные в настоящий сборник, были написаны автором в Израиле в течение последней четверти века – с 1994 по 2019 гг. В большинстве своем они увидели свет на английском языке или иврите и впервые публикуются на русском языке. Представленные работы были распылены по малотиражным научным изданиям, ставшим уже библиографической редкостью, однако в настоящем виде – под одной обложкой – они представляют собой единое целое. Темы большинства статей до сих пор мало изучены историками, в частности: советская школа на идише; евреи в сельском хозяйстве при НЭПе; участие евреев в работе правоохранительных органов; возврат имущества и жилищ людям, вернувшимся из эвакуации, партизанских отрядов и Красной армии; роль евреев в экономической, финансовой, политической и культурной жизни республики; отношение белорусского руководства к возникновению государства Израиль; «дело врачей» в БССР; работа евреев в цензуре и др. Изучение трагедии Холокоста справедливо привлекает к себе главное внимание современных историков. Однако д-р Смиловицкий поставил перед собой задачу показать, как жили евреи Беларуси в невоенное время. Какое участие они принимали в советском строительстве, в какой мере считали советскую власть своей, насколько расставание с национальной культурой, религией и традицией было добровольным, а насколько вынужденным компромиссом. Наконец, что утратила Беларусь в результате нацистского геноцида евреев, и как это повлияло на людей, переживших войну. До сих пор нет ответа на вопросы: что больше получили евреи от советской власти, хорошего или плохого? Выиграли они от этого сотрудничества или проиграли? Какую цену заплатили евреи за свое гражданское равноправие? Как складывались отношения евреев и белорусов, титульной нацией в БССР? Являются ли евреи неотъемлемой частью истории Беларуси? Насколько ее история может быть полной без еврейской составляющей? Так или иначе, но с уверенностью можно сказать только одно – судьба Беларуси сложилась бы по-другому, если бы евреи как народ не были уничтожены нацистами в годы Холокоста. Еврейская история Беларуси очень поучительна для тех, кто дает себе труд задуматься над уроками прошлого. Ведь прошлое влияет на наше настоящее так же неизбежно, как дети повторяют своих родителей, часто помимо своей воли. Попытаемся подтвердить это на следующих примерах из книги Смиловицкого. В работе осуществлена системная реконструкция истории советской школы на идише в советской Беларуси в предвоенные годы. При этом советский образчик еврейской школы рассматривается в контексте национальной, культурной, духовной свободы для евреев в пролетарском понимании, как это подавали большевики. Автор монографии сравнивает положение евреев БССР с тем, как жили евреи в то же время в Западной Беларуси в составе Польши (1921-1939 гг.). Польское государство, несмотря на политику официального государственного антисемитизма, позволяло своим еврейским гражданам вести полноценную национальную, культурную и религиозную жизнь. Синагоги там не закрывали, раввинов не арестовывали, иешивы и хедеры продолжали работать, еврейские типографии печатали книги светского и религиозного содержания. Закон охранял право частной собственности всех граждан, независимо от национального происхождения. Евреи из Польши могли общаться со всем миром без каких-то ограничений. В Советской Беларуси, наоборот, границы закрылись после 1929 г. и вся эмиграция прекратилась. Был наложен фактический запрет на религию, на культурную и национальную жизнь, а само существование людей могло продолжаться только в рамках советской идеологии. Советская еврейская школа, закрытая в 1938 г. якобы по просьбе родителей, также готовила «сталинских соколов», только на еврейский манер. Все, что там было еврейского, это только идиш, но и он вскоре стал неугоден. С интересом читаются страницы монографии, посвящённые педагогическим кадрам для школ на идише. Подробно описываются их подготовка, материальное положение, заработки, социальный статус. Мне никогда ранее не приходилось встречать публикаций о судьбе школ на идише после включения Западной Беларуси в состав БССР. Израильский учёный восполнил этот пробел. Окончательно школа на идише прекратила свое существование в Беларуси с началом немецкой агрессии летом 1941 г. Она не возродилась и после окончания войны, потому что восстановление культурно-национальной жизни нерусских народов СССР не входило в планы режима. Это нашло свое подтверждение в организации целого ряда идеологических кампаний и чисток 1946-1949 гг. Так национальному самосознанию евреев, чей генофонд был непоправимо подорван в годы Холокоста, нанесли новый удар. Эта политика фактически продолжалась и после смерти Сталина, несмотря на неоднократные заявления нового руководства страны о своей приверженности идеям интернационализма. Вплоть до конца 1980-х гг. вопрос о восстановлении школы на идише в БССР не поднимался. Предметом специального исследования историка стало изучение вклада евреев в сельское хозяйство до сталинской коллективизации. Мало кто знает, что еврейские колхозы составляли более 80% среди сельскохозяйственных кооперативов Беларуси периода НЭПа. Евреи НЕ боялись работать на земле, но они предпочитали заниматься не производством зерна, а животноводством и производством молочной продукции. Назывались эти сельхозструктуры «коллективы», поскольку сочетали в себе принципы коллективного труда с материальной заинтересованностью – сколько сделал, столько и получил. Но самое главное, что они существовали на принципах самоокупаемости. Тут, конечно, помог и «Джойнт», который поставлял им технику, удобрения, давал кредиты, поддерживал финансово. Факт тот, что они себя оправдывали без искусственных экономических схем. Весь этот опыт оказался невостребованным с началом сплошной коллективизации в Советском Союзе и был утрачен настолько, что почти полностью исчез из исторической памяти Беларуси. Неожиданным для читателя может показаться тема участия евреев в работе правоохранительных органов и юридической системе в послевоенные годы, o которой ранее тоже никто не писал. Из книги Смиловицкого следует, что привлечение евреев в структуру МВД и МГБ, органы суда и прокуратуры, адвокатуру после освобождения республики 1944 г. было вполне объяснимым шагом. Евреев-фронтовиков и участников партизанского движения невозможно было заподозрить в сотрудничестве с нацистами на оккупированной территории. Кроме того, высокий уровень образования выдвигал евреев в число первых претендентов при формировании юридической системы. В 1944-1948 гг. доля белорусов за счет евреев снижалась с 51,4 до 48,6%, русских соответственно - 40,1% и 32,7%, а украинцев - 4,1% и 3,6%. Однако вскоре эту тенденцию искусственно изменили. Идеологические кампании в Советском Союзе в конце 1940 - начале 1950-х гг. привели к тому, что национальный состав прокуратуры стал более однородным. Многие евреи, почувствовав к себе предвзятое отношение режима, не смогли оставаться на прежних должностях. Одни перешли на работу в юридические консультации, стали арбитрами, нотариусами, юрисконсультами на промышленных предприятиях и в учреждениях. Другие были уволены или переведены на низовую работу. Отдельная глава посвящена малоизученной теме возврата имущества и жилищ евреям, пережившим эвакуацию, прибывшим из партизанских отрядов и Красной армии. Автор показывает, что после войны советские евреи столкнулись с огромными трудностями в налаживании мирной жизни. Их уцелевшие жилища и имущество в значительной степени были расхищены местными жителями, проданы или розданы оккупантами в качестве вознаграждения тем, кто с ними сотрудничал. Советские органы, не желая раздувания бытовых конфликтов с теми, кто пережил оккупацию, объявляли, что выступают гарантом прав и свобод советских граждан независимо от национальности. Однако евреи на себе это не почувствовали. Надо сказать, что евреи не выделяли себя из общего населения республики – вместе с белорусами и русскими они активно участвовали в восстановительных работах, однако положение их во многом отличалось. В большинстве случаев это были одиночки, потерявшие всех своих близких, вдовы, дети и старики. Родственники оказались уничтожены в гетто, умерли в эвакуации, не вернулись с фронта. Евреи не располагали никаким имуществом, не имели элементарных вещей для бытового устройства. Доказательству права на домовладение мешало отсутствие необходимых документов, утерянных в годы войны (на их восстановление требовалось много времени). Нехватка жилого фонда, остро ощущавшаяся еще до войны, чрезвычайно обострилась. Одни дома и квартиры, принадлежавшие ранее евреям, были разрушены, сгорели или были разграблены, другие самовольно заняты. Исчерпывающе показана роль евреев в послевоенной экономической, финансовой, политической и культурной жизни республики. По подсчётам Л.Л. Смиловицкого, в Беларуси доля евреев в партийном и советском руководстве областей в 1945 г. равнялась 2,9%, в областных комитетах партии - 8,1%, в Центральном Комитете КП(б)Б - 8%, а в числе руководителей республиканских хозяйственных организаций - 10,2%. Степень участия евреев в руководстве финансами, сельским хозяйством, средствами массовой информации, образованием, здравоохранением, в надзоре за соблюдением законности в 1944-1950 гг. была наиболее заметна на районном и городском уровне. Они нередко заведовали отделами сельского хозяйства и торговли исполкомов местных районных и городских Советов. Евреи довольно часто возглавляли районные и городские (реже областные) отделы народного образования и здравоохранения Министерства просвещения и Министерства здравоохранения БССР, отделения потребительской кооперации, были управляющими районных и городских отделений Государственного банка. Однако они редко занимали должности директоров совхозов, главных редакторов газет и прокуроров. С большим интересом читается глава, рассказывающая об отношении белорусского руководства к возникновению Государства Израиль. Это фактически первая попытка осветить видение партийным и советским истеблишментом БССР проблемы образования независимого еврейского государства и одновременно проанализировать процессы, вызванные этими событиями в среде еврейского населения республики. Израильский историк (уроженец Белоруссии) обратил внимание на то, что провозглашение независимости государства Израиль во второй половине 1940-годов почти совпало по времени с принятием БССР в ООН на правах формально самостоятельного члена. Конечно, представительство БССР в ООН было не более, чем одним из инструментов советской дипломатии, и о какой-либо независимой линии смешно и говорить. Сначала оно осудило английский колониализм и арабскую агрессию, а когда курс Сталина изменился, выступило единым фронтом с коллегами из Москвы и Киева против США и «сил международного империализма». Никогда не признавая Израиль как историческую родину белорусских евреев, руководство Белорусской ССР, как и Кремль, рассматривало тему эмиграции как вмешательство в свои внутренние дела. Выявлены и белорусские страницы в истории «дела врачей». Смиловицкий проанализировал отношение к сообщению ТАСС от 13 января 1953 года со стороны как партийной и государственной номенклатуры, так и рядовых граждан. Абсолютное большинство нееврейской части населения БССР заняло сторону советской пропаганды, тогда как большая часть еврейского населения республики отнеслась к сообщению ТАСС о «врачах-отравителях» с большим недоверием. Областные, городские и районные комитеты партии отчитывались перед своими кураторами в Москве о том, что евреи отмалчивались и не участвовали в обсуждении событий, отказывались вступать в прения и игнорировали митинги и собрания. Образцом фундаментальной научной экспертизы предстают рецензии автора на труды коллег по цеху историков Михаила Бейзера, Давида Мельцера, Анны Штерншис, Альберта Кагановича и Александра Литина, посвящённые советским евреям. Постановкой острых проблем отличаются и практически все помещённые в книге интервью. Проницательный читатель обязательно откроет для себя много нового при ознакомлении с очерками по истории еврейской семьи. Л.Л. Смиловицкий одновременно выступает здесь как историк, социолог, этнограф, культуролог в одном лице. Перечисленные результаты научных изысканий были достигнуты благодаря умелому сочетанию архивного материала и устной истории. Это позволяет связать исторический документ с народной памятью, выяснить, каким историческое событие отложилось в умах людей, их участников, очевидцев и современников. Именно такой подход позволяет историку оставаться объективным, а истории – интересной и поучительной. Конечно, оценка советского архивного документа будет неполной без понимания менталитета советского человека. Л.Л. Смиловицкий родился в 1955 году в субъекте советской федерации – БССР и совершил алию спустя год после исчезновения СССР с политической карты мира. О менталитете какого человека идёт речь? Человека, рожденного и воспитанного вне гражданского общества, не имевшего связи с внешним миром, не знавшего в то время еще на хорошем уровне иностранных языков, остававшегося в плену идеологических штампов и догм. Всё это пришло позже. Израильский учёный долгие годы кропотливо работал в архивах Государства Израиль, Республики Беларусь, Российской Федерации. В книге много ссылок на следующие израильские архивы: Государственный архив, Центральный архив сионизма, Центральный архив истории еврейского народа, архив Яд ва-Шем, Архив Армии обороны Израиля, Архив труда, Архив Владимира Жаботинского, Архив Хаима Вейцмана, архивы киббуцных движений, архивы иешив. Много уникальной информации было почерпнуто им в результате работы в Национальном архиве Республики Беларусь. Смиловицкий первым из ученых Израиля был официально допущен для работы с документами и материалами, хранящимися в Центральном архиве КГБ Республики Беларусь в Минске и архиве Управления КГБ по Гомельской области. Плодотворными оказались и поездки в столицу Российской Федерации. Были посещены РГАНИ, РГАСПИ, ГАРФ. По собственному профессиональному опыту знаю, что написание научных работ невозможно без нового прочтения ранее опубликованных документов и материалов. Рецензируемый труд вполне можно оценивать как успешный пример подобного прочтения. Монография израильского учёного написана на прекрасном русском языке. Для удобства читателей даны географический и именной указатели. Остается добавить, что автор позаботился о том, чтобы монография «Евреи Беларуси до и после Холокоста» стала доступна в нашей республике и за ее пределами. Как и все предыдущие книги Смиловицкого, её можно найти в областных и основных республиканских библиотеках Беларуси, таких как Национальная библиотека РБ, Президентская библиотека, Фундаментальная библиотека Национальной академии наук, библиотеки Белгосуниверситета, Гомельского и других высших учебных заведений. Книгу получили также ведущие библиотеки Российской Федерации, Украины, Польши, Германии, Британская библиотека в Лондоне и Библиотека Конгресса США. И что очень важно, это издание можно найти в свободном доступе в Интернете по адресу: https://drive.google.com/file/d/1qJop4gjQhFVtWwBG7-Yqx71XqKIsHRdv/view?usp=sharing Остается выразить надежду, что труд историка будет по достоинству оценен благодарными читателями, которые вместе с автором совершат удивительное путешествие в наше далекое и недавнее прошлое. СВЕДЕНИЯ (ФИО, полностью) Стрелец Михаил Васильевич Учреждение (место работы) учреждение «Брестский государственный технический университет» Должность профессор Учёная степень доктор исторических наук Учёное звание профессор Адрес учреждения(почтовый) улица Московская, 267, 224017, Брест, Республика Беларусь Домашний адрес улица Луцкая, 52, квартира, 57, 224011, Брест Контактный телефон (с указанием кода) +375291271959, Республика Беларусь e-mail mstrelez@mail.ru

bottom of page