Издательством The Historical Expertise выпущены следующие книги: Пахалюк К. А. Против «геноцида советского народа». «Геноцид советского народа» как словесная формула, пропагандистское клише и мемориальная концепция появился в России в конце 2010-х и в последующие годы стал центральной частью государственной политики памяти — с регулярными публичными кампаниями, институтами, карательным законодательством и преследованием неугодных исследований. Книга историка и политолога Константина Пахалюка подробно анализует, почему российские власти инвестируют серьезные усилия в продвижение этой тематики. «Геноцид советского народа» становится лакмусовой бумагой, позволяющей затронуть более широкий круг проблем: академические, юридические и мемориальные дискуссии о геноцидах на международной арене; эволюция коммеморации жертв нацистских преступлений в СССР и современной России; апелляция к образу «абсолютного зла» с целью формирования специфической «культуры отмены» и легитимации агрессии против Украины. Особое внимание уделено не только практикам и институтам продвижения этой повестки, но и ее сопряжению с такими параллельными процессами, как нарастающая маргинализация Холокоста, деактуализация сталинских преступлений и развитие дискурса «денацификации Украины», оправдывающего практики войны против мирного населения. Книга подготовлена в рамках стипендиальной программы Центра диалога имени Юлиуша Мерошевского. Приобрести книгу Пахалюк К. А. Против «геноцида советского народа». Бумажная книга (мягкий переплет) - тут и тут Электронный вариант (формат pdf) Крепость Осовец, 1914–1915 : Свидетельства и воспоминания / ред.-сост. Константин Пахалюк. Осовец — самая известная русская крепость Первой мировой, вокруг которой сформирована ура-патриотическая мифология, известная под названием «атака мертвецов». Хотя она далека от исторических реалий и того, каким образом смотрели на историю крепости участники ее обороны, нельзя не признать: гарнизон исполнил все возложенные на него задачи — отразил три атаки, выстоял под 42-см снарядами германских «Больших Берт», отбил попытку захвата передовой позиции с использованием хлора и сумел эвакуировать крепость в ходе общего отступления. В сборнике впервые публикуются воспоминания участников строительства и обороны Осовца — военного инженера Станислава Рудницкого, коменданта Николая Бржозовского, артиллериста Александра Дитмара, летчика-наблюдателя Михаила Богатырева и др. Исторические справки и комментарии написаны с привлечением архивных документов, а также малоизвестных в России работ польских и немецких историков. Представленные материалы не только проливают свет на отдельные страницы обороны (действия артиллерии, аэростатов, газовая атака), но и позволяют проследить то, каким образом во время революции и в эмиграции офицеры гарнизона отстаивали образ Осовца и превращали свой опыт в мемуары. Сборник подготовлен в рамках стипендиальной программы Центра диалога имени Юлиуша Мерошевского. Приобрести книгу Крепость Осовец, 1914–1915 : Свидетельства и воспоминания / ред.-сост. Константин Пахалюк. Бумажная книга (мягкий переплет) - тут и тут Электронный вариант (формат pdf) Пахалюк К. А. В поисках русской древности. «Консервативный поворот» и политика памяти в регионах Центральной России (2010-е — начало 2022 года). — Изд. 2-е., испр. и доп. Как «консервативный поворот» 2010-х годов отразился на трансформации исторических пространств древних русских городов? Почему для региональных акторов в контексте политики памяти оказываются важны определенные исторические сюжеты? Удается ли местным элитам рассказать о самобытности, субъектности региона, или его прошлое остается отголоском национальной истории? Эта книга — результат исследования 12 региональных столиц, проведенного в 2020–2022 годах. Задачей автора было «картографировать» процессы публичного использования истории и понять, как сегодня осваиваются историко-символические пространства провинциальных городов — мемориальные комплексы и учреждения, памятники и музеи. Исследование демонстрирует, как апелляция к прошлому, с одной стороны, выражает ценностные основания российской нации, а с другой — используется для оправдания авторитарных моделей государственного управления. В 2025 году первое издание книги должно было выйти в России, однако из-за доноса квазиправославного движения «Сорок сороков» печать тиража была остановлена. Приобрести книгу Пахалюк К. А. В поисках русской древности. «Консервативный поворот» и политика памяти в регионах Центральной России (2010-е — начало 2022 года). — Изд. 2-е., испр. и доп. Бумажная книга (твёрдый переплет) - тут и тут Электронный вариант (формат pdf) Герасимов И. В. Российская модернистская литература и время постмодерна. В книге исследуется феномен физического и исторического времени в прозе Стругацких, В. Ерофеева, В. Аксенова и В. Сорокина. Автор предлагает историческое прочтение литературы как уникального по своей «вычислительной мощности» инструмента осмысления происходящих в обществе культурных процессов. В начале 1960-х гг. этот инструмент фиксировал кризис модернистского представления о будущем как состоянии, качественно отличающемся от настоящего, и наступление «состояния постмодерна» как эпохи остановившегося времени. Художественные тексты «просчитали» возможности существования в новых социально-культурных условиях и даже способы преодоления глобального кризиса будущего. Расшифровывая символический язык этих «расчетов», автор помогает увидеть и понять важнейшие высказывания о времени, культуре и будущем, которые остаются актуальными и для сегодняшнего состояния российской культуры и общества. Приобрести книгу Герасимов И. В. Российская модернистская литература и время постмодерна. Бумажная книга (мягкий переплет) - тут и тут Электронный вариант (формат pdf) Адамчевский П., Войтковяк Я., Мамулиа Г. Воспоминания Измаэль-Бека (Юзефа) Петруцина-Петрушевского как источник по истории Февральской революции и войны на Кавказе 1917–1919 гг. Эта книга представляет собой уникальные воспоминания польского офицера, оказавшегося в самом центре революционных событий и военных столкновений на Кавказе в 1917–1919 годах. Перед читателем разворачивается живая и напряженная картина эпохи, в которой личный опыт переплетается с драматическими поворотами истории. Автор не только свидетель, но и активный участник описываемых событий, что придает повествованию особую достоверность и силу. Издание сочетает в себе научную ценность исторического источника с увлекательной, почти приключенческой манерой изложения. Это книга, которая позволяет глубже понять сложные процессы революции, гражданской войны и судьбы людей, оказавшихся на переломе эпох. Приобрести книгу Адамчевский П., Войтковяк Я., Мамулиа Г. Воспоминания Измаэль-Бека (Юзефа) Петруцина-Петрушевского как источник по истории Февральской революции и войны на Кавказе 1917–1919 гг. Бумажная книга (мягкий переплет) - тут и тут Электронный вариант (формат pdf) Kruglov A. I. Sonderkommando (“Special Unit”). A collection of documents and materials detailing the activities of Sonderkommando 4a in the occupied territory of the USSR, 1941–1943. This collection, based on documents from German and Ukrainian archives, examines the activities of Sonderkommando 4a. The study primarily focuses on its operations within Ukraine, as well as the Voronezh, Kursk, and Stalingrad (now Volgograd) regions of the Rus sian Federation. From its formation in June 1941 until its dissolution in November 1943, the unit murdered approximately 90,000 people. The volume consists of two parts: Part I contains archival documents and materials that fully expose the criminal activities of Sonderkommando 4a between 1941 and 1943. Part II presents a biography of SS-Obersturmführer August Häfner, who served as an officer in the unit from June to September 1941. The period of June–September 1941 marks the timeframe during which the unit carried out its most intensive mass shootings. While the commando killed about 90,000 people over its entire 28-month tenure in occupied Soviet territories, nearly 50,000 of those victims were killed during just the first three months in Ukraine. Häfner played a key role in several of these massacres. Приобрести книгу Kruglov A. I. Sonderkommando (“Special Unit”). A collection of documents and materials detailing the activities of Sonderkommando 4a in the occupied territory of the USSR, 1941–1943. Бумажная книга (мягкий переплет) - тут и тут Электронный вариант (формат pdf) Беляев И. М. Что пепел скрыл от нас? : Внутри и вокруг фильма Анджея Вайды. Весна сорок пятого — противоречивое и трагичное время в истории Польши. Долгожданный мир омрачался страхом перед наступлением новой диктатуры, а многие бойцы антигитлеровского подполья уходили в подполье антисоветское, но война с новым строем обретала черты гражданской: поляки стреляли в поляков. Тринадцать лет спустя, во времена оттепели и цензурных послаблений, на экраны вышел выдающийся польский фильм об этих событиях — «Пепел и алмаз» Анджея Вайды. К столетию со дня рождения режиссёра журналист Иван Беляев написал путеводитель по этому признанному шедевру мирового кино, которым восхищались Андрей Тарковский и Фрэнсис Форд Коппола. Работая на стыке киноведения и истории, автор сплетает воедино рассказ о самом фильме, времени его действия и эпохе его создания. Приобрести книгу Беляев И. М. Что пепел скрыл от нас? : Внутри и вокруг фильма Анджея Вайды. Бумажная книга (мягкий переплет) - тут и тут Электронный вариант (формат pdf) Н. С. Хрущев и МГБ/КГБ СССР, 1953–1964 гг. [сборник документов] / составители: М. Уль, В. Н. Хаустов. Советское партийное и государственное руководство во главе с Н. С. Хрущевым, учитывая опыт правления Сталина, хотело ограничить полномочия своих спецслужб и поэтому в 1954 году создало КГБ. Реформа должна была ограничить полномочия государственной безопасности и заменить большую часть прежнего персонала. То, что это удалось лишь частично, подтверждают 228, в основном ранее не публиковавшихся, документов из российских архивов. Когда в конце 1964 года Хрущев был отстранен от власти, КГБ уже вновь захватил многочисленные полномочия по преследованию предполагаемых политических противников. Приобрести книгу Н. С. Хрущев и МГБ/КГБ СССР, 1953–1964 гг. [сборник документов] / составители: М. Уль, В. Н. Хаустов. Бумажная книга (твердый переплет) - тут и тут Электронный вариант (формат pdf) Химка Дж.-П. Украинские националисты и Холокост. Участие ОУН и УПА в уничтожении еврейского населения Украины, 1941–1944 / пер. с англ. Валентины Кулябиной. Книга известного канадско-украинского историка посвящена участию Организации украинских националистов (ОУН) в антиеврейском насилии в годы Второй мировой войны. На огромном документальном материале автор исследует такие вопросы, как зигзаги отношения ОУН к еврейскому вопросу, её программные установки, отношение к оккупационным властям на раннем и позднем этапах войны, формы и методы участия в терроре, разницу в поведении ОУН как организации и её членов как личностей. Особое внимание уделено современным взглядам на ОУН, спорам вокруг её наследия и сложившимся историографическим мифам. При этом автор постоянно сохраняет объективность и не присоединяется ни к каким видам мифологизации истории в чьих бы то ни было интересах. Замечания Дж.-П. Химки по поводу критики источников представляют интерес для всех, кто занимается историей Холокоста, в том числе и за пределами Украины. Книга предназначена для историков, специалистов по Второй мировой войне, национальным и тоталитарным движениям, а также для широкого круга читателей. Перевод выполнен по изданию: Himka, John-Paul. Ukrainian Nationalists and the Holocaust OUN and UPA’s Participation in the Destruction of Ukrainian Jewry, 1941–1944. Stuttgart: ibidem-Verlag, 2021 Приобрести книгу Химка Дж.-П. Украинские националисты и Холокост. Участие ОУН и УПА в уничтожении еврейского населения Украины, 1941–1944 / пер. с англ. Валентины Кулябиной. Бумажная книга (мягкий переплет) - тут и тут Электронный вариант (формат pdf) Полян Павел Бабий Яр. Реалии. Киевский овраг Бабий Яр — одна из «столиц» Холокоста, место рекордного единовременного убийства евреев, вероломно, под угрозой смерти, собранных сюда якобы для выселения. Почти 34 тысячи расстрелянных тогда всего за полтора дня — 29 и 30 сентября 1941 года — трагический рекорд, полпроцента Холокоста! Бабий Яр — это архетип расстрельного Холокоста, полигон экстерминации людей и эксгумации их трупов, резиденция смерти и беспамятства, эпицентр запредельной отрицательной сакральности — своего рода место входа в Ад. Это же самое делает Бабий Яр мировой достопримечательностью и общечеловеческой трагической святыней. Жанр книги — историко-аналитическая хроника, написанная на принципах критического историзма, на твердом фактографическом фундаменте и в свободном объективно-публицистическом ключе. Ее композиция жестко задана: в центре — история расстрелов в Бабьем Яру, по краям — их предыстория и постистория, последняя — с разбивкой на советскую и украинскую части. В фокусе, сменяя друг друга, неизменно оказывались традиционные концепты антисемитизма разных эпох и окрасок — российского (имперского), немецкого (национал-социалистического), советского (интернационалистского, но с характерным местным своеобразием) и украинского (младонационалистического). Открывается книга автобиографическим вступлением («На берегу Бабьего Яра»), завершается — разделом «Бабий Яр как хроническая болезнь». Концовка книги задумывалась как оптимистическая, ведь «хронический больной» явно шел на поправку и до вожделенной достойной мемориализации Бабьего Яра было уже рукой подать. Но после 24 февраля 2022 года эта задача, как и все что ни есть нормального в мирной гражданской жизни, лишилась приоритетности и вновь встала на паузу. Планетарная трагедия, так и не увенчавшаяся до сих пор, на девятом десятилетии после себя, своей достойной мемориализации, по-своему феноменальна и трагедийна. Волей-неволей книга вопиет и о сегодняшних рисках гуманитарной и культурной деградации. Написанная по заданию Клио, она рассчитана на широкий круг читателей, интересующихся историей Второй мировой войны, Холокоста и антисемитизма в Украине и в России. Приобрести книгу Полян Павел Бабий Яр. Реалии. Бумажная книга (мягкий переплет) - тут и тут Электронный вариант (формат pdf) Российское общественное мнение в условиях военного конфликта, 2022-2023 / Звоновский Владимир, Ходыкин Александр В книге собраны и проанализированы результаты опросов взрослого населения России, а также глубинных интервью и фокус-групп, проведенных различными опросными организациями, исследовательскими группами и независимыми исследователями в период с февраля 2022 года по начало осени 2023 года. Рассмотрены вопросы методологии изучения общественного мнения в условиях военного мнения, использования различных способов сбора первичных социологических данных, измерительных шкал и формулировок вопросов. Авторы предложили различные варианты сегментации российского общественного мнения. Книга является путеводителем по опросам россиян, жителей Украины и других стран в их отношении к российско-украинскому вооруженному конфликту и предназначается для социологов, политологов, историков, профессионалов других специальностей, а также всех интересующихся проблемой. Приобрести книгу Российское общественное мнение в условиях военного конфликта, 2022-2023 / Звоновский Владимир, Ходыкин Александр Бумажная книга (мягкий переплет) - тут и тут Электронный вариант (формат pdf) Немцев Михаил. Так мы учились говорить о смерти. Дневник 2022–2023 годов. Эти записи были сделаны в период с апреля 2022 по июль 2023 года — в Телеграмме, Фейсбуке и «у себя». Никакого помышления опубликовать их потом как «дневник» у меня тогда не было. Я хотел участвовать в обсуждениях происходившего с нами и и записывал мысли о происходившем, стараясь переводить эмоции в суждения. Эти записи были начаты после отъезда из России, на кухоньке наспех снятого на окраине Еревана дома. Летом 2023 года я вдруг увидел: эти записи стали своеобразным дневником подвоенного времени. В начале помещён текст выступления в цикле «Время повседневности и время событий» ютьюб-канала российского фонда «Либеральная миссия» (https://youtu.be/xcFtvlEud8Y), записанное по приглашению Ирины Чечель (Варской) в начале апреля 2022 года: это была моя первая попытка публичного обсуждения «что и почему произошло». Цель собранных в этой книжке записей — лучше разобраться в этом. Сейчас они позволяют вспомнить: о чём спорили в первые полтора года российско-украинской войны. При публикации я их минимально отредактировал. Ещё добавлены ссылки на упоминаемые тексты и ещё несколько уместных комментариев. Сейчас, хотя не так много времени прошло, уже трудно с уверенностью припомнить, что именно переживалось, о чём хотелось думать и говорить, скажем, осенью 2022 года. Забываются даже не сами темы, сколько поводы для них, интонации, атмосфера. Поводы и настроения меняются, первыми исчезают те интонации. Именно поэтому я решил, что эти заметки заслуживают опубликования в таком виде. Прямо о «смерти» мы тогда говорили мало. Но и персонажи стихотворения Сатуновского о ней не рассуждают. Но разговоры в сетях и наяву, которые в этих заметках отражены, все они случались в присутствии массового убийства, почти где-то рядом с ним — поэтому они были действительно школой самообучения разговоров о ней, едва ли и теперь кем-то вполне уже пройденной. В те дни, как и всегда, моя жена Анна была для меня самой важной собеседницей. Михаил Немцев, ноябрь 2023 Приобрести книгу Немцев Михаил. Так мы учились говорить о смерти. Дневник 2022–2023 годов. Бумажная книга (мягкий переплет) - тут и тут Электронный вариант (формат pdf) Мосионжник Л. А. Робин Гуд глазами шерифа: Г. И. Котовский по материалам следственных дел. Книга посвящена деятельности Котовского в бессарабский период, до сих пор освещённый больше легендами, чем документами. Вначале рассматривается в основных чертах миф о Котовском: его сложение, соответствие мифологическому шаблону героя, его место среди «благородных разбойников» в истории и литературе. Вторая часть посвящена лицам, с которыми Котовский имел дело в тот период: его соратникам, противникам и жертвам. Наконец, в основной части книги реконструируется история действий Котовского в Бессарабии и Одессе до 1917 года — в том виде, как она отразилась в документах полиции и суда. Текст основан на материалах из кишинёвских архивов, многие из которых впервые вводятся в научный оборот и в настоящее время готовятся к публикации. Для историков Молдовы в период 1812–1917 гг., России в начале XX века, исследователей современной мифологии, а также широкого круга читателей. Приобрести книгу Мосионжник Л. А. Робин Гуд глазами шерифа: Г. И. Котовский по материалам следственных дел Бумажная книга (твердый переплет) на территории Республики Молдова - тут и тут Бумажная книга (мягкий переплет) - тут и тут Электронный вариант (форматы: epub, pdf, fb2) Электронный вариант в формате pdf Круглов А. И. Холокост в России. Потери евреев в оккупированных регионах России, 1941–1944. В монографии исследуются количественные характеристики Холокоста в Российской Федерации в целом и в отдельных ее регионах, которые подвергались оккупации, в частности, а также выявляются факты сопротивления (в разных формах) евреев Холокосту и их спасения. Автор на основе анализа большого корпуса документов из архивов Германии, США, Израиля, Франции, России предпринимает попытку воссоздания трагической картины прошлого — массового уничтожения еврейского населения немецкими оккупантами и их сообщниками. Многие документы впервые вводятся в научный оборот. Для исследователей, преподавателей вузов, учителей общеобразовательных школ, студентов, аспирантов и всех, кто интересуется вопросами истории Холокоста. Приобрести книгу Круглов А. И. Холокост в России. Потери евреев в оккупированных регионах России, 1941–1944. Бумажная книга (твердый переплет) - тут и тут Бумажная книга (мягкий переплет) Электронный вариант (формат pdf) Шимов Ярослав, Шарый Андрей «За нацию и порядок!» Центральная Европа и Балканы между мировыми войнами. Новая совместная работа соавторов популярного страноведческого исследования «Австро-Венгрия: судьба империи» рассказывает о межвоенной истории Центральной и Юго-Восточной Европы, от Балтики до Средиземноморья, охватывая эпоху от 1914-го до конца 1940-х годов. Известный как interbellum период не случайно называют «золотым веком» европейских диктатур, появление которых связано с крушением традиционных монархических систем, приходом народных масс в политику и кризисом возникших после окончания Первой мировой войны незрелых демократий, ни одна из которых не просуществовала дольше двух десятилетий. Дюжину расположенных в геополитическом коридоре между нацистской Германией, фашистской Италией и сталинским СССР государств сковала общая судьба: к концу 1930-х годов попытки демократического строительства иссякли, а укрепившиеся у власти авторитарные режимы оказались втянуты в новую мировую войну. Противоречивым общественным процессам того времени, классификации и характеристике политических систем разных стран, выявлению закономерностей и особенностей их кризисного развития и посвящена книга «За нацию и порядок!». Я. Шимов и А. Шарый уверенно работают в межжанровом творческом пространстве, умело сочетая глубокий анализ политических событий и общественных явлений с увлекательным повествованием о государственных деятелях, военных, интеллектуалах — людях, определивших «выражение лица» сложной межвоенной эпохи, и колоритными заметками о повседневной жизни Центральной Европы и Балкан. Доскональное знание региона «между востоком и западом» континента, тонкое понимание логики и взаимосвязей исторических процессов, строгая беспристрастность и опора на разнообразные источники позволили авторам исследования восстановить картину драматических перемен, многие из которых перекликаются с сегодняшним днем — ведь тема генезиса, упадка и краха авторитарных режимов не потеряла актуальности. Алгоритмы политики цикличны: разнообразие цивилизационных обстоятельств в странах пестрого региона с населением в 125 миллионов человек не помешало им всем к концу XX века совершить демократический прорыв. Пусть механизмы общественного управления не везде совершенны, а движение вперед дается нелегко, но общий вектор развития указывает на необратимость перемен. А это значит: даже трудные исторические уроки могут быть усвоены. Приобрести книгу Шимов Ярослав, Шарый Андрей «За нацию и порядок!» Центральная Европа и Балканы между мировыми войнами. Бумажная книга (твердый переплет) - тут и тут Бумажная книга (мягкий переплет) - тут и тут Электронный вариант (формат pdf) Пахалюк К. А. Заметки иноагента. Статьи об истории, культуре и Z-милитаризме (2023–2024). В представленный сборник вошли аналитические статьи января 2023 — лета 2024 года, написанные для различных изданий и сгруппированные по трем ключевым темам: политика памяти, Z-милитаризм и культурные механизмы обоснования российской агрессии. Все эти тексты — одновременно и способ выхода из интеллектуального оцепенения, вызванного войной, чтобы пересобрать себя заново, и попытка из всего военного многословия выхватить то, что ведет к пониманию текущих событий. Насколько это удалось — покажет время, да и решать читателю. Однако анонимные российские чиновники решением присвоить автору этих статей статус «иноагента» явно всерьез отнеслись к тому, что было написано. Приобрести книгу Пахалюк К. А. Заметки иноагента. Статьи об истории, культуре и Z-милитаризме (2023–2024). Бумажная книга (мягкий переплет) - тут и тут Электронный вариант (формат pdf) Круглов А. И. Зондеркоманда. Сборник документов и материалов о деятельности зондеркоманды 4а на оккупированной территории СССР в 1941–1943 гг. В сборнике на основе документов из архивов Германии и Украины исследуется деятельность зондеркоманды 4а в основном на территории Украины, а также Воронежской, Курской и Сталинградской (ныне Волгоградской) областей РФ, которая за весь период своей деятельности, с момента создания в июне 1941 г. и до роспуска в ноябре 1943 г., истребила около 90 тыс. человек. Сборник состоит из двух частей. В первой части помещены собственно документы и материалы, раскрывающие в полном объеме преступную деятельность зондеркоманды 4а в 1941–1943 гг. Вторая часть — это биография оберштурмфюрера СС Августа Хэфнера — одного из офицеров команды в июне–сентябре 1941 г. Июнь–сентябрь 1941 г. — это тот период, в течение которого команда совершила наибольшее количество массовых расстрелов: если за все 28 месяцев деятельности на оккупированной советской территории команда истребила около 90 тыс. человек, то только за первые три месяца своей деятельности в Украине (с конца июня до конца сентября 1941 г.) — около 50 тыс., и Хэфнер в ряде этих расстрелов играл ключевую роль. Приобрести книгу Круглов А. И. Зондеркоманда. Сборник документов и материалов о деятельности зондеркоманды 4а на оккупированной территории СССР в 1941–1943 гг. Бумажная книга (мягкий переплет) - тут и тут Электронный вариант (формат pdf) Прудовский Сергей, Вырва Мачей Анатомия преступления. «Польская операция» НКВД в документах. «Польская операция» — крупнейшая из массовых национальных операций, проведенных НКВД СССР в 1937–1938 годах в соответствии с решением Политбюро ЦК ВКП(б): немецкой, харбинской, латышской, греческой, румынской, финской, эстонской, иранской, афганской и еще одной — в отношении лиц различных государств. Ради отчетности репрессиям в ходе этих операций подвергались нередко и представители других национальностей — русские, украинцы, белорусы, евреи… Начавшаяся по приказу НКВД СССР № 00485 от 11 августа 1937 года «польская операция» послужила «моделью» для всех последующих национальных операций. В книге показаны все этапы операции и ее документооборот, статистические данные об ее итогах, 105 документов, хранящихся в архиве ФСБ и других государственных архивах Российской Федерации, а также в архиве Службы безопасности Украины. Впервые публикуется полный перечень протоколов Комиссии НКВД и Прокурора СССР, относящихся к «Польской операции», с указанием их номеров, дат, представивших их НКВД/УНКВД/ДТО и количества вынесенных решений. Для подавляющего большинства имен, вошедших в указатель, составлены краткие биографические справки. Книга адресована историкам и широкому кругу читателей, интересующихся историей Страны Советов. Приобрести книгу Прудовский Сергей, Вырва Мачей Анатомия преступления. «Польская операция» НКВД в документах. Бумажная книга (твердый переплет) - тут и тут Бумажная книга (мягкий переплет) Электронный вариант (формат pdf) Круглов А. И. Холокост в СССР. Потери евреев в оккупированных регионах СССР, 1941–1944. В монографии исследуются количественные характеристики Холокоста в СССР в целом и в отдельных его регионах, которые подвергались полной (Украина, Белоруссия, Литва, Латвия, Эстония, Молдавия) или частичной (РФ) оккупации, в частности. Автор на основе анализа большого корпуса документов из архивов Германии, США, Израиля, России приходит к выводу, что прямые потери советских евреев в 1941–1944 гг. составляют около 2,4 млн человек. Многие документы впервые вводятся в научный оборот. Для исследователей, преподавателей вузов, учителей общеобразовательных школ, студентов, аспирантов и всех, кто интересуется вопросами истории Холокоста. Приобрести книгу Круглов А. И. Холокост в СССР. Потери евреев в оккупированных регионах СССР, 1941–1944. Бумажная книга (твердый переплет) - тут и тут Бумажная книга (мягкий переплет) Электронный вариант (формат pdf)

Рец.: Marius Turda. In Search of the Perfect Romanian. National Specificity, Racial Degeneration, and Social Selection in Modern Romania. Budapest; Vienna; New York; Amsterdam : Central European University Press, 2026. 379 p. ISBN 978 90 4857 360 8, E-ISBN 978 90 4857 361 5 (pdf), E-ISBN 978 90 4857 362 2 (accessible ePub) Аннотация: Мариус Турда не согласен с распространенной в историографии точкой зрения, согласно которой для румынских националистов первой половины XX в. расовые концепции не играли важной роли. Он демонстрирует на материалах евгеники, что понятие «расы» являлось теоретической рамкой для многих представителей румынской науки и культуры особенно в 1930-х — первой половине 1940-х. Автор рецензируемой книги приводит аргументы в пользу того, что разрабатывавшиеся сторонниками евгеники идеи понимания нации как биологического организма не только способствовали развертыванию Холокоста в отношении евреев и рома, но пережили крах диктатуры маршала Антонеску и сказались на биополитике режима Чаушеску. Турда обеспокоен тем, что идеи этнической нации продолжают сохранять привлекательность в румынском обществе. Поэтому широкая дискуссия об евгенике межвоенного периода может стать одним из инструментов проработки прошлого, спообным предотвратить воплощение человеконенавистнических идей в будущем. Ключевые слова: евгеника, расовые теории, принудительная стерилизация, роль интеллектуалов, Холокост. Автор: Сергей Ефроимович Эрлих, доктор исторических наук, главный редактор журнала «Историческая экспертиза». Email: istorexorg@gmail.com Serguey Ehrlich. In Search of Criteria for the “Romanian Race.” Review of: Marius Turda. In Search of the Perfect Romanian: National Specificity, Racial Degeneration, and Social Selection in Modern Romania. Budapest; Vienna; New York; Amsterdam: Central European University Press, 2026. 379 pp. ISBN 978-90-4857-360-8; E-ISBN 978-90-4857-361-5 (PDF); E-ISBN 978-90-4857-362-2 (accessible EPUB). Abstract: The author of the book under review challenges the prevailing historiographical assumption that racial concepts played no significant role in the thinking of Romanian nationalists during the first half of the twentieth century. Drawing on the history of eugenics, Marius Turda demonstrates that the concept of “race” provided an important theoretical framework for numerous figures in Romanian academia and intellectual life, particularly during the 1930s and the first half of the 1940s. He argues that the ideas developed by proponents of eugenics—most notably, the conception of the nation as a biological organism—not only contributed to the intellectual legitimization of the persecution and extermination of Jews and Roma during the Holocaust, but also survived the collapse of Marshal Ion Antonescu’s dictatorship and continued to shape the biopolitical thinking of the Ceaușescu regime. Turda further draws attention to the enduring appeal of the concept of the ethnic nation in contemporary Romanian society. In this context, a broader examination of interwar eugenics may serve both as a means of critically confronting the past and as a way of identifying the intellectual mechanisms through which misanthropic ideologies can re-emerge in the future. Keywords: eugenics, racial theories, forced sterilization, intellectuals, Holocaust. Corresponding author: Serguey Efroimovich Ehrlich, PhD (Doctor Istoricheskih Nauk), Editor-in-Chief of Historical Expertise. Email: istorexorg@gmail.com Вторая половина XIX века была временем не только впечатляющего прогресса естественных наук, но и бурного развития национализма. На пересечении этих процессов возникла евгеника — учение, идеалом которого является воспроизводство нации по аналогии с разведением породистых животных, что подразумевает исключение из процесса размножения особей других пород и выбраковку экземпляров, не соответствующих стандартам породы. Такая биополитика плохо сочетается с демократическими принципами полиэтничной гражданской нации и тяготеет к диктатуре этнической нации, где меньшинства подвергаются дискриминации. Биологизация понимания нации приводит к тому, что теоретической рамкой становится невнятная и потому претендующая на статус универсальной отмычки концепция «расы». Евгеника сама по себе не является причиной эволюции в направлении к фашистской диктатуре, которая была свойственна многим европейским государствам в период между двумя мировыми войнами. Примечательно, что первой страной, где был принят «евгенический» закон о принудительной стерилизации, стала американская витрина мировой демократии (штат Индиана, 1907) (p. 175). Но это не отменяет факта, что сторонники евгеники, пользуясь авторитетом научного знания, вносили весомый вклад в общественную атмосферу, в которой стали возможны многие преступления против человечности, включая Холокост. Профессор Мариус Турда, директор Центра гуманитарных и медицинских исследований университета Оксфорд Брукс, описывает эволюцию евгеники на примере родной Румынии, за период от начала 1880-х до конца 1940-х. За это время политический режим эволюционировал от конституционной монархии к королевской диктатуре (с 1938), к фашистскому легионерскому государству (с 1940), к военной диктатуре Иона Антонеску (с 1941) и к коммунистической диктатуре, которая начала устанавливаться с 1944. На каждом из намеченных этапов румынская евгеника претерпевала существенные изменения. Советская пропаганда внушала, что фашизм — это «время серых» (братья Стругацкие), «идеология люмпена и лавочника» (Юлиан Семенов). Рецензируемая книга опровергает это представление, непонятно с какой целью внедрявшееся в умы «рожденных в СССР». Лучшие представители румынской науки (медики, биологи, психологи, социологи) и культуры (писатели, журналисты, общественные активисты, деятели церкви) обосновывали человеконенавистнические идеи «оздоровления нации» путем «очищения» от социальных и этнических «неприемлемых элементов», а также «приземляли» свои социал-дарвинистские беснования на уровень расовых законов и политических программ. Турда не согласен с распространенной в историографии точкой зрения, согласно которой румынские этнические националисты не принимали расизм всерьез и если пользовались этой концепцией, то лишь в качестве «подражания модным идейным течениям в других странах» (p. 14). Так Владимир Солонарь в главе «Румынская евгеника: “безрасовый” расизм» своей книги «Очищение нации» пишет, что румынские сторонники евгеники заменяли «понятие “расы” понятием этнической нации так, чтобы легитимизировать смешанное происхождение румын как приведшее к не менее “биологически ценному” результату, чем тот, которым обладала “чистая нордическая раса”» (Солонарь 2020: 98). По мнению Турды «восприимчивость к расовому и евгеническому мышлению в межвоенный период была распространена гораздо шире, чем это обсуждается в румынской историографии» (p. 23). В книге приводятся свидетельства, что идеи основоположников расовой теории Жозефа Артюра де Гобино и Хьюстона Стюарта Чемберлена были «по горячим следам» усвоены в Румынии. Так уже в 1900, т.е. через год после выхода «Основ девятнадцатого века» Чемберлена, философ и психолог Константин Рэдулеску-Мотру написал обстоятельную рецензию, где утверждал, что расовые идеи изложены в «Основах» в «наиболее полном и объективном виде» в каком «ученые должны писать о расе» (p. 38). Расовые идеи попадали в хорошо унавоженную почву «органического национализма», одним из провозвестников которого был поэт-основоположник Михай Эминеску (p. 47). Его настоящая фамилия — Эминович отсылает не только к армянскому имени Эмин (есть версия, что предком был армянский купец Мурад Эминович), но и к южным славянам. В интернете можно найти ссылки на боснийского и сербского футболистов с такой фамилией. Сам поэт признавался в наличии русских предков. Несмотря на сомнительное с точки зрения «этнической чистоты» происхождение, произведения Эминеску проникнуты ксенофобией в отношении греков, болгар, русских и, разумеется, евреев. Медик и крайне правый журналист Николае Рошу считал, что поэт «говорил о румынской расе, используя как антропологические, так и духовные аргументы» (p. 55). Скорее всего, в данном случае использование термина «раса» является проекцией взглядов самого журналиста. Поиски критериев «румынской расы» были затруднительны из-за множества крупных (более 1% в составе населения) этнических меньшинств возникшей после 1918 Великой Румынии, которые неизбежно смешивались с румынским большинством. Согласно переписи населения 1930 года распределение было следующим: Румыны: 12 981 324 человека (71,89 %); Венгры: 1 425 507 человек (7,89 %); Немцы: 745 421 человек (4,13 %); Евреи: 728 115 человек (4,03 %); Русины и украинцы: 582 815 человек (3,22 %); Русские: 409 150 человек (2,26 %); Болгары: 366 384 человека (2,03 %); Рома (цыгане): 262 501 человек (1,45 %)[1]. Такое вавилонское столпотворение, обогащенное постоянной сменой народов, обитавших последние два тысячелетия в карпато-дунайских землях, порождало заметные антропологические несходства между этническими румынами, населявшими различные регионы страны. Так замеры черепов, проведенные в 1920 директором Института анатомии из Клужа Виктором Папилианом, показали существенные отличия жителей Старого королевства (территория к востоку и югу от Карпат) от обитателей Трансильвании (территория к западу от Карпат) (p. 119). Антропологи пришли к выводу, что «краниологические измерения не в состоянии дать ясный ответ на их вопросы касательно расы» (p. 118). Выход виделся в серологических исследованиях, т.е. в изучении статистического распределения групп крови у различных этнических групп, что «должно было предоставить необходимые научные свидетельства, способные объяснить природу национальной специфики» (p. 118). Так сотрудник Института социальной гигиены в Клуже Иордаке Фэкэоару обнаружил в 1943, что «частота, так называемой европейской группы А понижается в направлении с северо-запада на юго-восток». Поэтому Трансильвания особо богата «высшими в расовом отношении элементами», а Молдова ими чрезвычайно бедна (p. 129). Данная теория «расовой иерархии отчетливо демонстрирует трудности, с которыми встречались румынские националисты межвоенного периода, когда они пытались определить однородную этническую нацию» (p. 130). Не все соглашались превращать науку в прислужницу расистской идеологии. Так Франциск Райнер из Института анатомии и эмбриологии медицинского факультета Бухарестского университета пришел к выводу, что «рост, головной и носовой показатели, а также морфологический индекс лица варьируют от одного индивида к другому и различаются у мужчин и женщин настолько, что весьма трудно — а то и вовсе невозможно — с уверенностью установить, какие именно из этих соматических характеристик соответствуют определенным группам крови, а не другим» (с. 135). Невозможность обнаружить примордиальную «румынскую расу» не останавливала попыток ее сконструировать. Для этого требовалось избавиться от внутренних «дефективных» методом принудительной стерилизации, опробованным в «передовых странах» Запада. Так Доктор Игрек (псевдоним Иосифа Гликсмана) предлагал в 1923 со ссылкой на немецкую евгенику «правовые меры по стерилизации детей, родившихся слепыми, глухонемыми; затем — кретинов, эпилептиков и слабоумных; лиц, нарушающих нормы нравственности; женщин, родивших двух или более внебрачных детей, отцовство которых сомнительно; далее — преступников и т. д.» (p. 177). Эти «правовые меры» широко обсуждались, но в отличие от многих европейских стран принудительная стерилизация не была узаконена в Румынии. Возможно, власти опасались, что в патриархальной стране население посчитает такое решение преступлением против религии. Так в опубликованной в 1968 пьесе бывшего участника легионерского движения Петри Цуци герои в межвоенный период спорят о перспективах евгеники и священник выдвигает аргумент, что «человек не имеет права цензурировать Бога» (p. 326). Другое направление евгеники — избавление «своей» нации от смешения с представителями «низших рас» становилось частью общественной повестки по мере перехода Румынии к диктатуре. С конца 1930-х все громче раздавались призывы элиминировать из состава «национального тела», прежде всего, представителей трех народов, несущих «азиатское наследие: венгров, цыган, евреев» (p. 94). Развязать репрессии в отношении трансильванских венгров, пользовавшихся покровительством соседней диктатуры адмирала Хорти, руки, как говорится, были коротки. Тогда исследователи евгеники пошли другим путем. Гигиенист Петру Рымнянцу сравнил группы крови румын и компактно живших в сердце Румынии секеев (субэтническая группа венгров) и пришел в 1939 к выводу, что «этническое происхождение жителей, известных сегодня как секеи, идентично румынам» (p. 138). При таком подходе секеи становились румынами, подвергшимися насильственной мадьяризации. Это открытие не сумело предотвратить решение Второго венского арбитража 30 августа 1940, согласно которому земли Трансильвании, населенные преимущественно венграми, включая Секейский край, были переданы Венгрии. Другое отношение было к беззащитным «азиатам» — евреям и рома. Турда выделяет антисемитизм как главный ксенофобский тренд описываемого периода. Не все румынские интеллектуалы были антисемитами. Так уже упомянутый Рэдулеску-Мотру писал, что «настоящий патриот не может одобрять антисемитские движения». В то же время один из наиболее влиятельных мыслителей и политиков, профессор Ясского университета Александр Константин Куза, который вслед за Гитлером с 1923 использовал свастику на знамени своей партии Национальная христианская лига защиты, считал, что «быть патриотом означает быть антисемитом» (p. 48). И это мнение преобладало тогда в румынском обществе. В качестве характерного примера Турда цитирует будущего выдающегося стилиста французской литературы Эмиля Чорана того периода, когда он был одним из наиболее рьяных пропагандистов легионерского движения румынских фашистов: «Теория рас, по-видимому, возникла лишь для того, чтобы выразить чувство той бездонной пропасти, которая отделяет любого нееврея от еврея. Эта пропасть порождена не антисемитизмом или какими-либо умозрительными концепциями, а явным или скрытым антагонизмом, свойственным двум сущностно различным существам. Еврей — нам не ровня и не ближний; и как бы мы ни сближались с ним, нас разделяет пропасть — нравится нам это или нет. Словно они произошли от иного, нежели мы, вида обезьян и с самого начала были обречены на бесплодную трагедию и вечно обманутые надежды. По-человечески мы не можем сблизиться с ними, ибо еврей — это прежде всего еврей, и лишь во вторую очередь — человек» (p. 83). Это говорилось в книге 1936 года «Преображение Румынии». Атмосфера ненависти, созданная при активном участии интеллектуалов, привела к тому, что к моменту оформления союза диктатуры маршала Антонеску с нацистским режимом Гитлера в 1941 «антисемитизм в Румынии был уже не просто политическим дискурсом, он стал неотъемлемым элементом исторической реальности, которая воплотилась в расовых законах, депортациях и массовых убийствах» (p. 96). Ненависть к рома была не меньшей, но выражалась по-другому. Этот народ считался особенно опасным в расовом отношении, так как рома жили в тесном симбиозе с румынскими крестьянами, говорили с ними на одном языке, исповедовали одну веру и даже были главными хранителями румынского фольклора (p. 265). Уже после краха диктатуры Антонеску в 1945 было опубликовано исследование социолога Джордже Марики «Психосоциология магалы», где он описывал городские предместья (mahala) как опасные зоны, обычно именуемые «цыганиями» (țigănie — цыганский квартал). Здесь, с одной стороны, происходила «румынизация ромов», а с другой — румынские крестьяне, перебиравшиеся в город, «перенимали привычки и обычаи цыган» (p. 311). Эта «конвергенция» воспринималась румынскими расистами как Каинова печать и евгеники всех мастей искали способы борьбы с этими «чужими», стремящимися стать «своими». Для предотвращения «контаминации румын цыганской кровью» предлагались различные решения. Так начальник жандармского управления уезда Тимиш-Торонтал майор Иоан Пешкир предлагал в 1942 евгеническую программу «регуляции отношений румын и цыган», включавшую такие меры, как «их [рома] изоляцию, запрет продажи румынской собственности цыганам», а также «предотвращение их размножения» (p. 239). Но этим власти не ограничились. С началом войны против СССР возник «коридор возможностей» для «элиминации» представителей «низшей расы», которые слишком рьяно сливались с румынскими «арийцами». В 1941 начались депортации «кочевых рома» в Транснистрию, где их погибло порядка 11 тысяч. Это несопоставимо меньше, чем число еврейских жертв румынского Холокоста (от 280 до 380 тысяч). Причина данной диспропорции состоит в том, что рома, как уже говорилось, было сложно на практике отличить от румын. В разгар депортаций мэры ряда городов требовали от властей издать расовый закон, содержащий очевидные критерии для установления этнических признаков рома, но так и не получили однозначного ответа (p. 285). «Политика очищения румынской расы» не должна была при «благоприятном европейском политическом контексте» (Ион Антонеску), возникшем при вторжении сил Оси в СССР, ограничиться евреями и рома. Накануне вторжения глава румынского правительства однофамилец маршала Михай Антонеску, который скорее всего был в курсе установок Гитлера своим подчиненным о «войне на уничтожение» на Востоке Европы, заявил 17 июня 1941 на заседании Совета министров, что пришел момент «для очищения населения». При этом он уточнил, что применительно к Бессарабии и Буковине «очищение» затронет «не только евреев, но все национальности, мы будем должны применить на практике тотальную и насильственную политику удаления всех иностранных элементов» (p. 248–249). Только изменение «европейского политического контекста» в виде провала блицкрига не позволило претворить в жизнь людоедские планы уничтожения примерно половины населения «освобожденных» от советской оккупации восточных регионов Великой Румынии. Сразу после свержения диктатуры Антонеску 23 августа 1944 румынская евгеника начала терминологически эволюционировать в сторону приспособления к советским идеологическим трендам в биологии, где тогда боролись с «вейсманизмом-морганизмом» и где господствовало «учение Мичурина-Лысенко» о решающей роли среды при ничтожном влиянии наследственности. Турда отмечает, что расовый дух притаился, но не исчез из идейной сферы: «Евгеника не исчезла после Второй мировой войны, но она была вмонтирована в коммунистический проект “нового советского человека” и она придала форму националистическим и натальным фантазиям в Румынии периода Чаушеску» (p. 329). Турда с беспокойством отмечает, что в условиях мирового правого поворота необходимы «публичные дебаты о наследии румынских евгеники и расизма. Оно глубоко укоренено в обществе, культуре и политике». Первый раунд президентских выборов 2024, в котором победу одержал демонстративный поклонник маршала Антонеску Кэлин Джорджеску, показал, что человеконенавистнические идеи «продолжают вдохновлять новые поколения политических лидеров, склонных к этническим утопиям и евгеническим моделям социального инжиниринга. Лозунг “Румыния — для румын” по-прежнему привлекателен для многих румынских политиков, продолжающих утверждать, что лица, не являющиеся румынами по расовому признаку, нежелательны с биологической и социальной точек зрения» (p. 336). Турда считает, что разговор о трудном прошлом Румынии, когда расовые идеи воплотились в практику массовых убийств, необходим, чтобы те ужасы не повторились в будущем. Библиографический список Солонарь 2020 — Солонарь В. А. Очищение нации. Насильственные перемещения населения и этнические чистки в Румынии в период диктатуры Иона Антонеску (1940–1944) / Авторизованный пер. с румын. А. Тулбуре под ред Л. Мосионжника. — СПб. : Нестор-История, 2020. References Solonari V. A. Ochishchenie nacii. Nasil'stvennye peremeshcheniya naseleniya i etnicheskie chistki v Rumynii v period diktatury Iona Antonesku (1940–1944) / Avtorizovannyj per. s rumyn. A. Tulbure pod red L. Mosionzhnika. — SPb. : Nestor-Istoriya, 2020. [1] Численность рома по мнению экспертов была сильно занижена, так как многие из них идентифицировали себя как румыны или венгры. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

Review of: Marius Turda. In Search of the Perfect Romanian: National Specificity, Racial Degeneration, and Social Selection in Modern Romania. Budapest; Vienna; New York; Amsterdam: Central European University Press, 2026. 379 pp. ISBN 978-90-4857-360-8; E-ISBN 978-90-4857-361-5 (PDF); E-ISBN 978-90-4857-362-2 (accessible EPUB). Abstract: The author of the book under review challenges the prevailing historiographical assumption that racial concepts played no significant role in the thinking of Romanian nationalists during the first half of the twentieth century. Drawing on the history of eugenics, Marius Turda demonstrates that the concept of “race” provided an important theoretical framework for numerous figures in Romanian academia and intellectual life, particularly during the 1930s and the first half of the 1940s. He argues that the ideas developed by proponents of eugenics—most notably, the conception of the nation as a biological organism—not only contributed to the intellectual legitimization of the persecution and extermination of Jews and Roma during the Holocaust, but also survived the collapse of Marshal Ion Antonescu’s dictatorship and continued to shape the biopolitical thinking of the Ceaușescu regime. Turda further draws attention to the enduring appeal of the concept of the ethnic nation in contemporary Romanian society. In this context, a broader examination of interwar eugenics may serve both as a means of critically confronting the past and as a way of identifying the intellectual mechanisms through which misanthropic ideologies can re-emerge in the future. Keywords: eugenics, racial theories, forced sterilization, intellectuals, Holocaust. Corresponding author: Serguey Efroimovich Ehrlich, PhD (Doctor Istoricheskih Nauk), Editor-in-Chief of Historical Expertise. Email: istorexorg@gmail.com The second half of the nineteenth century witnessed not only spectacular advances in the natural sciences but also the rapid expansion of nationalism. It was at the intersection of these two developments that eugenics emerged: a doctrine that conceived the reproduction of the nation by analogy with the breeding of pedigree animals, implying the exclusion from reproduction of individuals belonging to other “breeds” and the culling of those that failed to meet the prescribed standards. Such a form of biopolitics sits uneasily with the democratic principles of a multiethnic civic nation. Instead, it tends to privilege an ethnic nation governed by authoritarian principles, in which minorities become objects of discrimination. Once the nation is biologized, the concept of “race”—vague enough to accommodate almost any desired interpretation—readily becomes a purportedly universal explanatory framework. Eugenics, of course, cannot in itself be regarded as a cause of Europe’s subsequent evolution toward fascist dictatorship, a political trajectory followed by numerous European states during the interwar period. It is nevertheless striking that the first jurisdiction to enact a “eugenic” compulsory-sterilization law was the United States, the showcase of liberal democracy: Indiana, in 1907 (p. 175). This does not, however, diminish the role played by eugenicists in creating an intellectual climate in which a variety of crimes against humanity, including the Holocaust, could become conceivable and, ultimately, practicable. It is this complex relationship between science, nationalism, and authoritarianism that Marius Turda, Professor and Director of the Centre for Humanities and Health at Oxford Brookes University, explores in his history of Romanian eugenics. The book traces its development from the early 1880s to the late 1940s. Over these decades, Romania passed through a succession of radically different political regimes: constitutional monarchy; royal dictatorship, established in 1938; the fascist Legionary State, beginning in 1940; Ion Antonescu’s military dictatorship from 1941; and, finally, the communist dictatorship that began to take shape from 1944 onward. Romanian eugenics underwent substantial transformations at each of these stages. Soviet propaganda accustomed several generations to the idea that fascism was the “Age of Grayness,” to use the phrase associated with the Strugatsky brothers, or the “ideology of the lumpen and the shopkeeper,” in the formulation of Yulian Semyonov. Turda’s book effectively dismantles this caricature, whose ideological motives is difficult to explain. Far from being a marginal phenomenon cultivated by social outsiders, eugenic and racial ideas attracted some of the most prominent representatives of Romanian science—physicians, biologists, psychologists, and sociologists—as well as influential figures in the cultural sphere, including writers, journalists, civic activists, and members of the clergy. They provided intellectual justification for the ostensibly scientific project of “national regeneration” through the “cleansing” of society of socially and ethnically “undesirable elements,” while translating Social Darwinist fantasies into the language of racial legislation and political programmes. Turda challenges the widespread historiographical assumption that Romanian ethnic nationalists did not take racism seriously and that, when they employed racial terminology, they did so largely as an imitation of “currents of opinion fashionable in other countries” (p. 14). Vladimir Solonari, for example, argues in the chapter “Romanian Eugenics: ‘Racism without Race’” of his book Purifying the Nation that Romanian eugenicists substituted the concept of race for that of “the ethnic nation” in order to legitimize the mixed origins of Romanians as having produced an outcome no less “biologically valuable” than the supposedly “pure Nordic race” (Solonari 2020: 98). Turda takes a considerably stronger position. In his view, “the acceptance of racial and eugenic thinking was much more widespread and more generalized in the interwar period than has been discussed in Romanian historiography” (p. 23). He provides ample evidence that the ideas of the “founding fathers” of racial thought, Joseph Arthur de Gobineau and Houston Stewart Chamberlain, were received in Romania almost immediately. As early as 1900, only one year after the publication of Chamberlain’s The Foundations of the Nineteenth Century, the philosopher and psychologist Constantin Rădulescu-Motru published an extensive review in which he praised Chamberlain’s racial theories as presenting race “in the most complete and most objective manner” in which, in his view, “scientists should write about race” (p. 38). Racial thought encountered fertile ground in the “organic nationalism” that emerged in Romania in the late nineteenth century. One of its early and most influential cultural figures was Mihai Eminescu, the country’s canonical poet (p. 47). His family name, Eminovici, has prompted speculation about both Armenian and South Slavic connections: there is, for instance, a hypothesis that one of his ancestors was the Armenian merchant Murad Eminovich. The surname is also encountered among Bosnian and Serbian public figures. Eminescu himself acknowledged having Russian ancestors. Whatever the complexities of his genealogy, his writings contained pronounced xenophobic elements directed against Greeks, Bulgarians, Russians, and, above all, Jews. The physician and far-right journalist Nicolae Roșu consequently maintained that Eminescu “spoke of a Romanian race, using anthropological as well as spiritual arguments” (p. 55). Yet in this particular instance, the terminology of “race” may well tell us more about Roșu’s own ideological framework than about Eminescu’s conceptual vocabulary. The search for objective criteria defining a “Romanian race” was particularly problematic in a country characterized by ethnically diverse population. Numerous minorities, each constituting more than one per cent of the total population, lived alongside the Romanian majority and inevitably participated in processes of intermarriage and cultural interaction. According to the 1930 census, the ethnic composition of Romania was as follows: Romanians: 12,981,324 (71.89%); Hungarians: 1,425,507 (7.89%); Germans: 745,421 (4.13%); Jews: 728,115 (4.03%); Ruthenians and Ukrainians: 582,815 (3.22%); Russians: 409,150 (2.26%); Bulgarians: 366,384 (2.03%); Roma: 262,501 (1.45%)[1]. This demographic “Tower of Babel,” compounded by the succession of populations that had inhabited the Carpathian-Danubian lands over the preceding two millennia, produced striking anthropological differences even among ethnic Romanians living in different regions of the country. Thus, cranial measurements conducted in 1920 by Victor Papilian, Director of the Institute of Anatomy in Cluj, revealed substantial differences between the inhabitants of the Old Kingdom—the territories east and south of the Carpathians—and those of Transylvania, west of the Carpathians (p. 119). Anthropologists eventually had to acknowledge that “cranial measurements could not offer definitive answers to their questions about race” (p. 118). Attention consequently shifted toward serology: the statistical study of blood-group distributions among different ethnic populations. Such research was expected to provide “the necessary scientific evidence to explain the nature of national specificity” (p. 118). In 1943, Iordache Făcăoaru, a researcher at the Institute of Social Hygiene in Cluj, reported that “the frequency of Group A, so-called European, decreased from the north and west to the south and east.” From this observation he concluded that Transylvania was “the province richest in superiorly endowed racial elements,” whereas Moldavia was exceptionally poor in them (p. 129). The resulting theory of a “racial hierarchy clearly expressed the difficulties encountered by the interwar Romanian nationalists when they tried to define a homogeneous ethnic nation” (p. 130). Not everyone was prepared to turn science into an instrument of racist ideology. Francisc Rainer at the Institute of Anatomy and Embryology of the Faculty of Medicine of the University of Bucharest had come to the conclusion that “stature, the cephalic index, the nasal index, and the morphological index of the face varied so much from one individual to another, and between men and women, that it was very difficult, indeed perhaps impossible, to establish with certainty which of these somatic characteristics corresponded to some specific blood groups and not to others” (p. 135). The failure to discover a primordial “Romanian race” did not, however, put an end to efforts to construct it. One possible solution was to eliminate internal “defectives” through compulsory sterilization, a practice already tested in the supposedly “advanced countries” of the West. In 1923, for example, Dr. Ygrec—the pseudonym of Iosif Gliksman—cited German eugenics in advocating “legal measures for the sterilization of children born blind, deaf and dumb; then of cretins, epileptics, and the demented; of violators of good morals; of women who have given birth to two or more illegitimate children, whose paternity is doubtful; then of criminals, etc.” (p. 177). Such “legal measures” were widely discussed in Romania, but compulsory sterilization was never enacted into law, unlike in a number of other European countries. One possible explanation is that the authorities feared that, in a deeply patriarchal society, compulsory sterilization would be regarded by much of the population as a violation of religious norms. A revealing literary echo of this debate can be found in a play published in 1968 by Petre Țuțea, a former member of the Legionary movement. Its characters discuss the prospects of eugenics in the interwar period, while a priest objects that “man has no right to censure God” (p. 326). A second strand of eugenic thinking focused on protecting “one’s own” nation from intermixture with members of supposedly “inferior races.” This became increasingly prominent in the public discourse as Romania moved toward dictatorship. From the late 1930s onward, increasingly strident voices called for the removal from the “national body” of, above all, representatives of “three peoples as interesting as their Asiatic ancestors: the Hungarians, the Gypsies, and the Jews” (p. 94). The Romanian state had relatively limited room for manoeuvre when it came to repressing the Hungarians of Transylvania, who enjoyed the support of the neighbouring dictatorship of Admiral Miklós Horthy. Eugenicists therefore pursued a different strategy. In 1939, the hygienist Petru Râmneanțu compared the blood-group distributions of Romanians with those of the Szeklers, a Hungarian-speaking population concentrated in the centre of Romania. He concluded that the Szeklers “in general have the same ethno-anthropological origin as the Romanians” (p. 138). Within this framework, the Szeklers could be reclassified as Romanians who had undergone forced Magyarization. Such pseudo-scientific reclassification, however, could not alter the geopolitical consequences of the Second Vienna Award of 30 August 1940, under which large parts of Transylvania inhabited predominantly by Hungarians, including the Székely Land, were transferred to Hungary. The situation was different in the case of the supposedly defenseless “Asians”—Jews and Roma. Turda identifies antisemitism as the dominant xenophobic current of the period under examination. Romanian intellectual life was by no means uniformly antisemitic. The aforementioned Rădulescu-Motru, for example, maintained that “a good patriot cannot approve of the antisemitic movement.” Yet one of the most influential Romanian thinkers and politicians, Professor Alexandru C. Cuza of the University of Iași, took precisely the opposite position, for him “being patriotic meant being antisemitic” (p. 48). Such an opinion was very strong in the interwar period. A particularly disturbing example is provided by Emil Cioran, who would later become one of the most distinguished stylists of twentieth-century French language. In the 1930s, however, he was also one of the most fervent intellectual advocates of Romania’s fascist Legionary movement. Turda quotes from Cioran’s 1936 The Transfiguration of Romania: “The theory of races seems to have been born only to give expression to the feeling of abysmal separation that differentiates any non-Jew from a Jew. This abyss is born not from antisemitism or from any sort of conception, but from the plain or hidden antagonism that characterizes two essentially different beings. The Jew is not our fellow, our neighbour, and whatever intimacy we may permit ourselves with him, a chasm separates us, like it or not. It is as if they were descended from another species of monkey than us and had been condemned from the start to a sterile tragedy, to hopes forever betrayed. Humanly, we cannot approach them, because the Jew is a Jew first and a human being second” (p. 83). The significance of such statements lies not merely in their extremity but in the intellectual authority of those who articulated them. By the time Marshal Ion Antonescu’s dictatorship entered into alliance with Nazi Germany in 1941, the atmosphere of hatred generated in part by intellectual and political elites had already undergone a decisive transformation. As Turda puts it, “antisemitism in Romania was no longer just a political discourse, it was an undeniable historical reality, expressed through racial laws, deportations, and massacres” (p. 96). Anti-Roma racism was no less intense, although it operated according to a somewhat different logic. The Roma were regarded as particularly dangerous from a racial perspective precisely because they lived in close proximity to Romanian peasants: they spoke the same language, professed the same religion, and were even regarded as important custodians of Romanian folklore (p. 265). The perceived danger therefore lay not in their isolation but in their capacity for assimilation and interpenetration with the Romanian population. This anxiety remained visible even after the fall of Antonescu’s dictatorship. In 1945, the sociologist George Em. Marica published The Psychosociology of the Mahala, in which he portrayed urban outskirts (mahala) as dangerous spaces commonly described as țigănie, or “Gypsy quarters.” Here, on the one hand, the Romanianization of Roma was taking place, while, on the other, Romanian peasants migrating to the cities were adopting “certain Gypsy manners and habits” (p. 311). This process of mutual convergence was perceived by Romanian racists as a kind of mark of Cain. Eugenicists of various ideological persuasions therefore sought ways to contain or reverse the process by which supposedly “alien” populations were becoming increasingly indistinguishable from the national majority. Various measures were proposed to prevent the “‘contamination’ of Romanian with ‘Gypsy’ blood.” In 1942, Major Ioan Peșchir, head of the gendarmerie administration of Timiș-Torontal County, proposed a eugenic programme combined with measures for the “regulation [of] relations of Romanians with Gypsies.” These included “their [Roma] isolation, forbidding the further sale of Romanian property to Gypsies,” and “measures to prevent [their] multiplication” (p. 239). The authorities did not stop at such proposals. The war against the Soviet Union created a “corridor of opportunity” for the elimination of members of a supposedly “inferior race” who were considered to have become dangerously assimilated into the Romanian “Aryan” population. In 1941, the Romanian authorities began deporting “nomadic Roma” to Transnistria, where approximately 11,000 Roma died. The scale of these losses was far smaller than that of the Jewish Holocaust in territories under Romanian administration, which claimed between 280,000 and 380,000 Jewish lives. One reason for this disparity was the difficulty of identifying Roma in practice, precisely because many were difficult to distinguish from Romanians. At the height of the deportations, mayors of several cities called on the authorities to introduce a racial law establishing unambiguous criteria for identifying Roma on the basis of supposedly objective ethnic characteristics. No clear answer was forthcoming (p. 285). The policy of “purification of the Romanian race” was not intended, under the favorable “European political context” (Ion Antonescu) created by the Axis invasion of the Soviet Union, to be confined to Jews and Roma. On the eve of the invasion, Mihai Antonescu, the head of the Romanian government and a namesake of Marshal Ion Antonescu, who was most likely aware of Hitler’s instructions to his subordinates concerning the “war of annihilation” in Eastern Europe, stated at a Council of Ministers meeting on June 17 1941 that the time had come for “the purification of the population.” He further specified that, in the case of Bessarabia and Bukovina, this “purification” would affect not only the Jews, but “all nationalities—we shall come to practice a policy of total and violent removal of foreign elements” (pp. 248–249). Only a change in the “European political context”—in the form of the failure of the blitzkrieg—prevented the genocidal plans to annihilate approximately half of the population of the eastern regions of Greater Romania “liberated” from Soviet occupation from being carried out. The fall of Antonescu’s dictatorship on 23 August 1944 did not mean the disappearance of eugenic thinking. Instead, Romanian eugenics underwent a terminological and ideological transformation as it adapted to the new Soviet-dominated intellectual environment. In biology, “Weismannism-Morganism” was being denounced, while the “Michurin-Lysenko doctrine,” which emphasized the decisive role of environment and minimized the significance of heredity, became dominant. Yet, as Turda emphasizes, the racial impulse did not simply disappear; it retreated into a different ideological vocabulary. “Eugenics did not disappear after World War II,” he writes. “It was inserted into the communist project of the ‘new Soviet man and woman’ and it informed the nationalist and natalist fantasies of Ceauşescu’s Romania” (p. 329). This argument gives the book a significance that extends beyond the history of Romanian eugenics narrowly understood. Turda is concerned that, amid the contemporary global rightward turn, the legacies of racial and eugenic thinking remain insufficiently confronted. He calls for “public debate about the legacies of Romanian eugenics and racism,” insisting that “their roots are buried deep in society, culture, and politics.” The first round of Romania’s 2024 presidential election, in which Călin Georgescu—an outspoken admirer of Marshal Antonescu—emerged as the leading candidate, provided a striking contemporary illustration of Turda’s concerns. According to Turda, misanthropic ideas “continue to inspire new generations of political leaders who are committed to ethnic utopias and eugenic models of social engineering.” The slogan “Romania for Romanians,” he argues, “remains attractive to many Romanian politicians, who continue to argue that those who are not racially Romanian are undesirable from a biological and social point of view” (p. 336). Turda’s book therefore does more than reconstruct the history of a once fashionable scientific doctrine. It demonstrates how scientific authority can be mobilized in the service of nationalist projects, how biological concepts can be transformed into political categories, and how apparently abstract theories of race can acquire concrete consequences for the lives—and deaths—of human beings. Its central warning is consequently not confined to the Romanian past. The history of Romanian eugenics shows how readily the boundaries between scientific discourse, ethnic nationalism, and political violence can become blurred. For Turda, confronting this difficult past is not an exercise in historical self-flagellation but a necessary form of civic vigilance. Where racial theories were once translated into laws, deportations, and mass murder, public discussion of their intellectual genealogy remains indispensable if such horrors are not to be repeated. Bibliography Solonari 2020 —Solonari V. A. Ochishchenie nacii. Nasil'stvennye peremeshcheniya naseleniya i etnicheskie chistki v Rumynii v period diktatury Iona Antonesku (1940–1944) / Avtorizovannyj per. s rumyn. A. Tulbure pod red L. Mosionzhnika. — SPb. : Nestor-Istoriya, 2020. [1] According to expert estimates, the Roma population was significantly undercounted, since many Roma identified themselves as Romanian or Hungarian. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

"Историческая экспертиза" - профессиональный журнал исторического сообщества. Основная тема журнала - исследования памяти ( глобальная память, национальная память, локальная память). В журнале регулярно публикуются переводы статей и интервью с ведущими зарубежными исследователями в области памяти. О ЖУРНАЛЕ Издается с 2014 г. Выходит 4 раза в год E-ISSN 2410-1419 Издатель «HISTORICAL EXPERTISE» S.R.L. MD-2043, bd. Dacia, 12 ap. 9, mun. Chișinău, Republica Moldova. e-mail: istorexorg@gmail.com , website: www.istorex.org Tel.: + 373 22 773 955 «Историческая экспертиза» – профессиональный журнал исторического сообщества. Первый номер вышел в 2014. С 2015 года ежегодно выходит четыре номера. Объем каждого номера примерно 25 авторских листов. Кроме обычных номеров журнала существует предварительная интернет-версия ПРЕПРИНТ, в которой все публикации размещаются раньше, чем опубликованы в номерах. В редколлегию и редакционный совет входят видные историки из России, Молдовы, Европы и США. Все статьи рецензируются. Основная тема журнала – исследования памяти (глобальная память, национальная память, локальная память). Кроме того, существуют рубрики «Проблемы национальной памяти зарубежных стран», «Память травмы», «Историческая политика», «Как это было на самом деле». В последние два года в журнале регулярно публикуются переводы статей и интервью с ведущими зарубежными исследователями в области памяти. Большое внимание уделяется рецензированию исторической литературы. В каждом номере публикуется 10-15 рецензий. Кроме того, печатаются материалы, посвященные опыту выдающихся историков (рубрика «Время историка»), социальным проблемам исторической корпорации («Социальные проблемы науки» и «Проблемы самоорганизации науки»). Редакционная коллегия Правила приёма и рецензирования материалов ПОДПИШИТЕСЬ НА НАШИ НОВОСТИ ОК Информация отправлена. Спасибо! КОНТАКТЫ Эрлих Сергей Ефроимович istorexorg@gmail.com

АВТОРЫ Если Вас интересует конкретный автор, воспользуйтесь строкой поиска в шапке сайта. Ёмота Инухико (四方田 犬彦, Yomota, Inuhiko) Ёмота Инухико (四方田 犬彦, Yomota, Inuhiko), поэт, эссеист, кинокритик, специалист в области сравнительного литературоведения Read More Абдрахманов Болот Джумашевич Абдрахманов Болот Джумашевич, кандидат исторических наук, доцент Кыргызского государственного университета им. И. Арабаева (Бишкек, Кыргызстан) Read More Абдулаев Энвер Нажмутинович Абдулаев Энвер Нажмутинович, главный редактор журнала «Преподавание истории в школе» (Москва) Read More Абель Магдалена (Abel Magdalena) Абель Магдалена (Abel, Magdalena), Департамент экспериментальной психологии, Регенсбургский университет (Германия) Read More Аврус Анатолий Ихильевич Аврус Анатолий Ихильевич, доктор исторических наук, профессор (Саратов) Read More Агапова Анна Алексеевна Агапова Анна Алексеевна, студентка 2-го курса магистерской программы «История современного мира» НИУ ВШЭ (Москва) Read More Адельгейм Ирина Евгеньевна Адельгейм Ирина Евгеньевна, доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник Института славяноведения Российской академии наук (Москва) Read More Аксенов Владислав Бэнович Аксенов Владислав Бэнович, доктор исторических наук, старший научный сотрудник ИРИ Российской академии наук (Москва) Read More Аксютин Юрий Васильевич Аксютин Юрий Васильевич, доктор исторических наук, профессор МГОУ (Москва) Read More Аладышкин Иван Владимирович Аладышкин Иван Владимирович, кандидат исторических наук, доцент вышей школы общественных наук Санкт-Петербургского политехнического университета Петра Великого (Санкт-Петербург) Read More Александрова Анна Константиновна Александрова Анна Константиновна, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник, Институт славяноведения Российской академии наук, Москва, Россия Read More Анастасова Сенка / Senka Anastasova Анастасова Сенка (Anastasova, Senka), профессор философии, приглашенный научный сотрудник Исследовательской группы имени Беатрис Байн Департамента гендерных и женских исследований Калифорнийского университета в Беркли (США) Read More 1 2 3 4 5 1 ... 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 ... 61

Гоманюк Николай Анатольевич, кандидат социологических наук, доцент кафедры географии и экологии Херсонского государственного университета (Украина) < Назад Гоманюк Николай Анатольевич Гоманюк Николай Анатольевич, кандидат социологических наук, доцент кафедры географии и экологии Херсонского государственного университета (Украина) Гоманюк Н.А. Под оккупацией. Хроника из Херсона // Историческая экспертиза. 2025. № 3(44). С. 36–69. https://www.istorex.org/_files/ugd/e9e1fc_6965b41310fe4e9e8a35bffee9195b20.pdf < Предыдущий Следующий >