Результаты поиска

Соловьёв С.М. Через объектив солдата Вермахта Рецензия: Шепелев Г.А. Война и оккупация. Неизвестные фотографии солдат Вермахта с захваченной территории СССР и советско-германского фронта. 1941-1945. — М.: Издательский дом «Российское военно-историческое общество», Яуза-каталог, 2021. — 192 с. Автор этой монографии-альбома Георгий Анатольевич Шепелев —историк и политолог, который уже много лет занимается визуальной историей Второй мировой войны. Он делает важнейшее исследовательское и просветительское дело: собирает и атрибутирует любительские фотографии немецких солдат (в основном — на собственные средства). Сравнительно небольшой альбом, изданный по инициативе Константина Пахалюка, заместителя директора департамента науки и образования РВИО, – очень важный вклад в историю войны, причем далеко не только визуальную историю. В предисловии автор справедливо отмечает возросшую роль в исторических исследованиях визуальных источников и одновременно – сосредоточение внимания на социальной истории, истории «маленького человека» в войне. Это связано, помимо прочего, с тем, что «большая история» ХХ века со временем отодвигается, перестает быть частью семейных биографий, которые замещаются страницами учебника и меньше задевают эмоции современников. Конечно, идеологические столкновения, «войны памяти», которые выводят травматические исторические события на первый план, инициативы наподобие «Бессмертного полка» задевают за живое, но сами по себе совершенно не обязательно подразумевают погружение в историю, особенно – в частную историю войны. Стереотипы в случае «войн памяти» работают гораздо лучше, чем погружение в детали. С этим, в частности, связан и тот факт, что кинематографисты разных стран все больше пытаются «очеловечить», сделать более понятной войну для сегодняшнего зрителя, — и чаще всего — неудачно, подчас просто халтурно. Как совершенно справедливо подчеркивает автор (с.4), визуальные источники позволяют представить себе прошлое, ощутить его, понять то, что, казалось бы, понять и представить невозможно из-за травматичности этого прошлого. Не случайно зрители, юристы и даже подсудимые на Нюрнбергском процессе сильнее всего были задеты именно кинодоказательствами, которые предъявляло и советское, и американское обвинение, а затем эти доказательства стали частью документальных фильмов, в том числе — Романа Кармена и Стюарта Шульберга. Сложность работы с таким источником осознается Г.А. Шепелевым очень хорошо. Многие любительские фотографии солдат и офицеров Вермахта «несут в себе заряд нацистской идеологии» и именно поэтому, как подчеркивает автор, нуждаются в комментарии и в научном аппарате. И в альбоме это условие реализовано полностью. Как легко можно «интерпретировать» фотографию мирных жителей Украины или в Новгородской области, с улыбками фотографирующихся рядом с оккупантами или пляшущих перед ними в духе либо «в СССР было полно предателей», либо «нацистов встречали как освободителей»! Однако вне контекста фотография не имеет значения, и Г.А. Шепелев подчеркивает, насколько важно при розыске фотографий получить их в комплексе, а не по одной, вынутыми из альбомов, которые распродают коллекционерам родственники солдат Вермахта. Но даже если фотография попала в руки исследователя сама по себе, без подписей и имени автора, ее тоже можно и нужно ставить в контекст, рядом с другими фотографиями, и комментировать. Г.А. Шепелевым это условие соблюдено полностью: рядом с «туристическими» фото (№№ 59-63) помещен снимок, на котором солдаты Вермахта позируют на фоне деревенского дома с убитыми гусями в руках, а рядом с изображением танцующих русских девушек (№ 69) находятся фотографии мальчика, чистящего сапоги солдату Вермахта, и распределение русских на принудительные работы. И особое, почти символическое значение приобретает вроде бы непримечательное фото, на котором изображен солдат Вермахта и крестьянская семья на фоне дома. А на обратной стороне подпись: «Моя последняя операция против партизан. [Этот] крестьянин позднее сжег мост» (с.105). Фото 1. Оккупанты несут убитых гусей Фото 2. «Танцующие женщины». Деревня Пелиш (Псковская область), сентябрь 1942 г. Фото 3, Фото 3а. «[Этот] крестьянин позднее сжег мост» Фотография – явно постановочная, – на которой солдат Вермахта дает еду ребенку (№83), рядом другая, на которой солдат играет с детьми (№ 84). На обороте указана деревня — Сенная Кересть под Чудовым, сожженная немцами и так и не восстановленная после войны… И недалеко от этих снимков в книгу помещено изображение дорожных работ, где под надзором оккупантов дети и подростки чинят дорогу (с. 113), а затем – женщины, которые используются немцами для разминирования дороги как «живой щит», о чем также свидетельствует надпись на обороте. И автор приводит не только перевод этой подписи, но и свидетельства, показывающие, что такая практика была обыденной. Фото 4. «Кормление русских детей. Старая Русса» Фото 5. «Русские женщины [идут] впереди для обнаружения мин. Охота на партизан. Витебск, в июне 1942 года» Эти фотографии, сделанные на оккупированных территориях, позволяют, помимо прочего, лучше представить себе тот феномен, который вслед за Примо Леви, писавшим об опыте пребывания в Освенциме, опыте лагеря смерти, можно назвать «серой зоной». В черно-белой пропагандисткой картинке упускается масса полутонов, связанных с крайней тяжестью выживания населения на оккупированных территориях. Грань между предательством и стойкостью оказывалась для мирного населения далеко не столь однозначной. При оккупантах надо было жить, а значит, приходилось на них работать, выпрашивать пищу для себя и детей, скрываться от угона в Германию, как-то определять свое отношение к коллаборационистам и партизанам... Как известно, в условиях партизанской войны, например, в Брянской области [Жуков Д.А., Ковтун И.И., 2017, см. главы 3-5], были партизаны, переходившие в коллаборационистские формирования и наоборот – бывшие пленные, переходившие к партизанам (как тут не вспомнить гениальный фильм Алексея Германа «Проверка на дорогах»?). И рядом с человеческими отношениями с подкармливавшими детей «хорошими немцами» (с. 179) для мирных жителей находилась опасность умереть от непосильного труда, болезни и голода, быть убитым в качестве заложника или «живого щита», лишиться дома в результате «антипартизанской акции», быть угнанным в рабство. Желание выжить находилось с рядом с желанием отомстить и т.д. Выживание людей на оккупированной территории во время Великой Отечественной – это еще далеко не полностью раскрытая тема, и фотографии солдат Вермахта приоткрывают завесу над этим опытом. Конечно же, в альбоме присутствуют и фотографии Холокоста, обреченных на смерть евреев-военнопленных, расправ над мнимыми и реальными партизанами. И в этих фотографиях, как и в других, ранее известных, поражают больше всего не запечатленные ужасы, а сам факт их запечатления «на память» и – особенно – в качестве фона для снимков солдат и офицеров «на память». Фото 6. «Партизан или стрелок из засады, в назидание местному населению!!! Январь 1942» Фото 7. «Казнь». Перед расстрелом девушки – пленной военнослужащей РККА Именно такие фото являются лучшим свидетельством расчеловечивания и нацистской идеологии как таковой. К восприятию народов СССР как «низших рас» немцев готовили с детства, причем в процессе этого обучения нацисты активно использовали визуальные средства обучения: показ слайдов, учебных фильмов, для чего уже в 1935 г. было распространено по школам более 8 тыс. кинопроекторов [Кунц К., 207; с. 172-174]. Некоторые из фотографий, опубликованных Г.А. Шепелевым, свидетельствуют об успешном воздействии на их авторов тех стереотипов, которые выстраивались в этих учебных фильмах, слайдах и прочих «образовательных» материалах. В итоге же, сжигая деревни, уничтожая людей, фотографируя – вопреки запретам(!) – казни и быт в лагерях смерти, немецкий солдат или офицер не видел в этом этической проблемы. Напротив, он испытывал гордость за совершенное или даже воспринимал себя как страдающую сторону: «Вместо того, чтобы сказать: “Какие ужасные вещи я совершаю с людьми!” – убийца мог воскликнуть: “Какие ужасные вещи вынужден я наблюдать, исполняя свой долг, как тяжела задача, легшая на мои плечи!”» [Арендт Х., 2008; с. 160]. Михаил Ромм в своем известнейшем фильме «Обыкновенный фашизм» показал такого рода фотографии советскому зрителю (а еще во время войны об этом писал И.Г. Эренбург), прокомментировав их: «Вот, что они носили на память как приятное воспоминание» (с. 81). Кстати, многие военные историки и специалисты по истории нацизма не любят этот фильм Ромма. С моей точки зрения, эта нелюбовь вызвана прежде всего тем, что «Обыкновенный фашизм» – не вполне документальный, а документально-художественный фильм (какими и были по большей части документальные фильмы – даже во многих случаях хроникальные! – до появления картин, которые условно можно назвать аналитико-документальными)[1], в котором автор не просто комментирует, но ставит перед собой прежде всего художественную задачу продемонстрировать не историю нацизма и даже не разобрать причины его восхождения к власти, а нарисовать образ нацизма, причем намеренно сниженный, лишенный пафоса. И ему это удается – современные студенты и старшеклассники в большинстве своем остро воспринимают этот фильм, который остается, несмотря на очевидно устаревшие фрагменты, хорошим противоядием против эстетизации нацизма. И альбом Георгия Шепелева невольно повторяет логику Ромма: фотографии обыденностей войны, разрушенных и горящих населенных пунктов, «туристические» снимки с оккупированных территорий, картины зверств, а в конце – лица советских военнопленных, снятые крупным планом. Глаза давно умерших людей, который смотрят в лицо читателю и заставляют думать над увиденным и прочитанным в книге (с. 163-178). Сильный и композиционно верный ход! Очень важно, что монография-альбом соединяет в себе качества и научного (ссылочный аппарат, выверенные комментарии, библиография), и популярного изложения. Оказывается, целый ряд сложных проблем истории войны можно излагать просто и понятно практически любому читателю – в том числе и благодаря фотографиям. Один недавний пример важности любительских фотографий военнослужащих вермахта. Историк из Рязани Александр Никитин недавно именно с помощью обнаруженных им любительских фотографий солдат Вермахта уточнил сведения о гибели однополчанки по диверсионной военной части № 9903 Зои Космодемьянской – Веры Волошиной, казненной в 10 километрах от Петрищево – в селе Головково [Никитин А., 2015]. По надписи на обороте фотографии: ‘Bandenführerin’ – «предводительница банды», А. Никитин обоснованно предположил, что Волошина на допросе сознательно назвала себя командиром диверсионной группы. Возможно, чтобы дезориентировать немцев, возможно, по какой-либо иной причине, но это, как справедливо замечает Никитин, важный психологический штрих. Сколько еще таких штрихов для истории войны хранят еще необнаруженные фотографии, сколько важнейших деталей уже прояснили собранные Г.А. Шепелевым снимки! Помимо очевидного научного значения, поддержка проекта Г.А. Шепелева имеет и образовательное значение. Визуальные источники в современной школе проще обсуждать, с их помощью можно оживить рассказ о войне и самых сложных аспектах ее истории: оккупации, коллаборационизме, геноциде. Это значение потенциально значительно больше, чем многочисленные спонсируемые государством фильмы о войне, которые призваны сделать события 80-летней давности понятнее современной молодежи. Создатели этих фильмов, чтобы приблизить войну к пониманию современного молодого зрителя, помимо прочего, раз за разом тиражируют образ эстетствующего и рефлексирующего немца, офицера Вермахта или даже СС, который то жмет руку советскому танкисту («Т-34» – 2019), то обливается слезами после приказа о казни советской диверсантки («Зоя» – 2021), то защищает вместе с советскими разведчиками немецких девочек от других русских–насильников («Четыре дня в мае» – 2011). Надежд, что эти киноделы будут читать книги, или что они озаботятся привлечением историков-консультантов, нет. Но, быть может, хоть немецкие фотографии посмотрят… Георгий Анатольевич Шепелев собрал в своей коллекции более 5000 фотографий. В этот альбом вошло 145 снимков. Конечно, хотелось бы более масштабных изданий, выставок, интернет-проекта, расширяющейся базы данных. В эти проекты российским историческим обществам и образовательным институциям стоило бы вложить средства, так как работа Г.А. Шепелева предоставляет уникальный и ярчайший материал. Арендт Х. Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме. М.: Европа, 2008. Жуков Д.А., Ковтун И.И. Бургомистр и палач. Тонька-пулеметчица, Бронислав Каминский и другие. М.: Пятый Рим, 2017. Кунц К. Совесть нацистов. М.: Ладомир, 2007. Никитин А. Memento. Петрищево и Головково, 29.11.1941 г. [Электронный ресурс] // Журнал «Сноб». Блог Александра Никитина. 30.11.2015 URL: https://snob.ru/profile/28505/blog/101387 (дата обращения: 31.03.2021). Сведения об авторе: Соловьёв Сергей Михайлович, кандидат философских наук, главный специалист Российского государственного архива социально-политической истории, ведущий научный сотрудник факультета политологии МГУ им. М.В. Ломоносова, редактор журнала «Скепсис» (https://scepsis.net/) ORCID: 0000-0003-4708-8516 [1] Автор благодарит Д.С. Субботина за указание на этот факт.

Путь империи (К 300-летию образования Российской империи). Интервью с С.А. Мезиным Интервью с доктором исторических наук, профессором, заведующим кафедрой истории России и археологии Саратовского национального исследовательского государственного университета им. Н.Г. Чернышевского, Сергеем Алексеевичем Мезиным. Беседу вёл кандидат исторических наук, доцент Ю.Г. Степанов 14.02.2021. Вопрос Провозглашение Российской империи в 1721 году совпало по времени с Ништадтским миром, победоносно для России завершившим Северную войну. Насколько прямой была связь между этими двумя событиями? Связано ли было провозглашение империи прежде всего с желанием закрепить результаты Северной войны, выход России к Балтике? А может быть, оно имело не только внешнеполитическое, но и внутриполитическое измерение? Должно было увенчать весь комплекс петровских реформ, поставить в них своего рода финальную точку, подчеркнув тем самым завершившуюся трансформацию русского государства в некое иное качество и, соответственно, необратимость реформ? Ответ Связь между завершением Северной войны и провозглашением Петра I императором очевидна. 30 августа 1721 года в г. Ништадте в Финляндии был подписан договор, завершивший двадцатиоднолетнюю войну, «троевременную школу», как называл ее Петр I. Из этой «школы» Россия вышла победительницей, окрепшей в военном и экономическом отношениях. Договор закрепил за Россией не просто выход к Балтике, о котором мечтал царь, но и всю Восточную Прибалтику. Россия де факто стала империей. По определению, империя — это государство, образовавшееся в результате завоеваний, со сложным этническим составом населения. Провозглашение Петра I императором юридически оформляло новую политическую реальность. Для того чтобы понять, какой смысл вкладывали в это событие его участники, необходимо обратиться к документам эпохи. Поднося Петру I титул «Великого, Отца Отечества, Императора Всероссийского» 22 октября 1721 г., канцлер Гаврила Иванович Головкин, говорил: «Токмо едиными вашими неусыпными трудами и руковождением, мы ваши верные подданные, из тьмы неведения на театр славы всего света, и тако рещи, из небытия в бытие произведены и во общество политичных народов присовокуплены». Современники видели заслугу Петра в первую очередь в том, что он сотворил новую Россию, сделал свой народ «политичным». Это польское слово близко по смыслу позже вошедшему в русский язык слову «цивилизованный». То есть новому титулу придавалось и очевидное созидательное значение. Заметим, что эту роль демиурга, творца, отводили царю не только его русские сподвижники, но и европейские поклонники. Французский академик Фонтенель закрепил миф о «творце новой нации» в европейской общественной мысли, а Вольтер придал ему еще большую популярность. Весьма показательна была и краткая ответная речь Петра. Он подчеркнул значение заключенного мира, традиционно сославшись на Божью помощь: «Надлежит Бога всею крепостию благодарить; однако ж, надеясь на мир, не надлежит ослабевать в воинском деле, дабы с нами не так сталось, как с монархиею Греческою». Помышляя о «пользе и прибытке общем» и облегчении народа, царь в полном соответствии с имперской идеей, призывал не забывать о войне и армии. Что касается связи провозглашения империи с реформаторской деятельностью Петра I, то она не является прямой. «Регулярное государство» не обязательно должно быть империей. Вопрос Вы упомянули определение империи. Что современные авторы вкладывают в это понятие? Как оно соотносится с реалиями петровского времени? Ответ В последние десятилетия историки много писали об империи, имперской идее применительно к России. Пожалуй, наиболее известное определение империи дал Доминик Ливен, выделив основные ее признаки. Немного упрощая, можно обозначить их следующим образом. Во-первых, обширная территория, во-вторых, многонациональный характер населения, третий признак ‑ насильственный характер строительства государства, четвертый – военное могущество, стремление к региональному политическому доминированию, и наконец, – культурное доминирование, цивилизующая роль по отношению к завоеванным народам. Два первых признака очевидны: Россия всегда поражала иностранцев необъятностью своих просторов и разнообразием населявших их народов. Что касается следующего признака, то понятно, что у жителей прибалтийских провинций, принадлежавших прежде Швеции, никто не спрашивал согласия на вход в Российское государство. Однако примечательно, что дворянству и горожанам этих провинций Петр сохранил их привилегии и права. Имперский, завоевательный характер внешней политики Петра I стал проявляться уже в послеполтавский период.О чем ярко свидетельствовала, например, мекленбургская "импровизация" Петра I, когда он ввел русские войска в Мекленбург и, несмотря на протест большинства европейских государств, отказывался их оттуда вывести, а также его стремление закрепиться в Голштинии и Курляндии. Во время тяжелейшей войны царь говорил своим солдатам: "После трудов воспоследует покой". Эти слова зафиксированы в "Журнале Петра I". Однако не прошло и года после заключения Ништадского мира, как Петр отправился в Персидский поход, начав таким образом бесконечную Кавказскую войну. Что касается культурного доминирования, то ситуация здесь складывалась неоднозначно. Ставшей на путь европеизации России, я думаю, удавалось нести просвещение народам своих восточных окраин. Однако сама она приняла роль ученика по отношению к западноевропейской культуре, и западные соседи нередко посматривали на Россию свысока, памятуя о ее вчерашнем «варварстве». Это европейское высокомерие время от времени смирялось действиями русской армии. Вопрос Вы являетесь автором многих видных работ, посвященных французской Россике, и, в более широком плане, о восприятия России в XVIII веке в Европе. Как было воспринято в Европе провозглашение Российской империи? Ответ Европейские партнеры далеко не сразу признали императорский титул Петра и его преемников на троне. На Россию многие в Европе смотрели как на непрошенного гостя, нарушившего привычный политический баланс, желаемое равновесие сил. Первыми, почти без промедления, новый статус русского царя признали Голландия и Пруссия. Для прагматичной республики Соединенных провинций Нидерландов, вероятно, это был не принципиальный вопрос, а королевство Пруссия сама была новым членом европейского политического концерта и стремилась изменить привычное доминирование Вены и Парижа. Священная Римская империя германской нации, которую мы условно называем Австрией, а также Англия со временем поняли, что союз с Россией выгоден им в политическом и экономическом плане. Может быть, наиболее показательна в отношении признания императорского титула позиция Франции. Думаю, что и Габсбургам было очень нелегко признать имперский статус России, ведь они считали себя единственными настоящими императорами Европы. Однако и Бурбоны, не имея императорского титула, не хотели признавать таковой за Россией. Тем более, что отношения Франции и России традиционно складывались неблагополучно. Тому была весомая причина: исторически сложилось так, что друзья Франции – Турция, Речь Посполитая и Швеция, были врагами России. Французские короли Людовик XIV (умер в 1715 г.) и Людовик XV относились к России неприязненно, с позиции культурно-политического превосходства. Правда, в конце правления Петра I наметилось некоторое потепление в русско-французских отношениях, но затем вновь наступило охлаждение в связи с заключением русско-австрийского союза в 1726 году. Сразу после смерти царя французский двор отверг кандидатуру Елизаветы Петровны в качестве невесты Людовика XV. Затем русские и французы скрестили оружие в войне за «польское наследство» в 1733‑1734 гг. Дипломатические отношения были прерваны до 1739 г., кода в Россию прибыл в качестве посла маркиз де Ла Шетарди. Он принял активное участие в подготовке дворцового переворота, приведшего к власти Елизавету Петровну, и стал важной фигурой в ее окружении. Однако врагам Шетарди вскоре удалось доказать, что дипломат очень далек от интересов России и уважения к ее императрице. Это привело к высылке дипломата, а французскому правительству была направлена нота о его неподобающем поведении. Желая сгладить легкомысленное поведение своего посла, Людовик XV признал за Елизаветой Петровной императорский титул в начале 1745 г. А далее Россия и Франция даже стали союзниками в Семилетней войне, однако, французы были, конечно, не очень довольны тем, что Петр III заключил сепаратный мирз с Фридрихом II. При Екатерине II французские дипломаты затеяли спор о ее императорском титуле, заявляя, что обращение «Votre Majésté Impériale» противоречит нормам французского языка, дескать, достаточно «Votre Majésté». Этот спор длился ни много ни мало десять лет и закончился компромиссом: титул французы стали писать на латинском языке. Новое имперское положение России наследникам Петра пришлось подтверждать и доказывать с помощью военной силы. Россия доказала свое влияние на Речь Посполитую в войне за «польское наследство», а затем французские дипломаты взяли реванш, когда, выступив посредниками в заключении Белградского мира 1739 г., свели почти на нет всю кровавую работу русской армии в русско-турецкой войне 1735–1739 гг. Россию не признали полноправным участником войны за «австрийское наследство» в сороковых годах XVIII века, но в Семилетней войне Россия подтвердила свой статус великой державы. Он безусловно укрепился при Екатерине II, которую не только называли «самой яркой звездой Севера», но «самой драчливой бабой Европы». Если в 1726 г. французский двор отверг кандидатуру российской невесты для Людовика XV, то в 1810 г. русский двор посчитал неприемлемым брак одной из сестер Александра I с «корсиканским чудовищем», принявшим титул императора французов. Замечу только, что это гордое величие было оплачено кровью сотен тысяч русских солдат. Вопрос Как потом в полувековой перспективе рассматривали образование Российской империи французские просветители? Одна из Ваших работ называется «Дидро и цивилизация России». Была ли Россия для Дидро и людей его круга частью Запада или же некой иной цивилизацией? Ответ Французские просветители по-разному оценивали образование Российской империи и рост ее могущества. Вольтер восхищался гением Петра I, оправдывал все его завоевания, хотя и не идеализировал личные качества царя. Он был историком Петра, автором трех сочинений, в которых Петр выступал главным героем. Самый известный писатель Европы, он был идейным союзником России в Семилетней войне и радовался победам Екатерины II над Турцией, считая, что Россия несет свет просвещения на Восток. Диаметрально противоположной была позиция Ж.Ж. Руссо, который называл могущество России эфемерным и предрекал скорое падение Российской империи: «она сама будет покорена татарами». Ж.Ж. Руссо был демократом и полонофилом, что определяло его отношение к Российской империи. Более сложным было отношение к России Д. Дидро. Иной цивилизацией он ее, конечно, считать не мог, ибо цивилизационную теорию в XVIII в. еще не создали. Просветители круга Дидро считали путь цивилизации, то есть переход от варварства к просвещенному состоянию, единым для всех народов. Он полагал, что просвещенный монарх может лишь содействовать продвижению по этому пути и возлагал определенные надежды на Екатерину II. Дидро никогда не восхищался никакими завоеваниями. Он полагал, что Россия с ее малой плотностью населения должна особо бережно относиться к крови своих подданных. Он даже предлагал (наверное, многие патриоты возмутятся) отказаться от некоторых наиболее удаленных и дорогостоящих завоеванных провинций. В установленной Петром I императорской власти Дидро явно видел деспотические черты. Вопрос Превращение российской государственности в новое качество требовало определенного идейного обоснования. Какое преломление нашла имперская идея в российской идеологии той и последующих эпох? Русская мысль воспринимала установление российской империи как разрыв с прошлым или отмечала в этом акте некоторую преемственность, то есть наполнение идеи «Третьего Рима» и других допетровских идеологем неким новым содержанием. Ответ Начнем с последней части вопроса, будем следовать хронологии. Идея империи не была чужда правителям Московской Руси. Царский титул в глазах его носителей был равен императорскому. Само слово «царь» восходило к римской традиции: цезарь, кесарь. (Кстати, в это очень не хотел верить Вольтер, который вопреки утверждениям русских академиков уверял, что это слово татарское или даже персидское.) Царями в Древней Руси называли византийских императоров и монгольских правителей. Иван Грозный, официально приявший царский титул, попрекал европейских монархов в «худородстве» и вел свой род от римского императора Августа, от «Августа-кесаря». Папский посол Антонио Поссевино соблазнял Ивана IV титулом восточного императора в обмен на принятие католичества. В ряде случаев западные соседи в дипломатических посланиях называли московских царей императорами. Этот титул с молодых лет применяли и к Петру I. Яркий пример тому – «Письмо о современном состоянии Московии» – малоизвестный источник, опубликованный в 1699 г. в Амстердаме при участии тамошнего бургомистра Николааса Витсена. Я подготовил публикацию «Письма» в переводе с французского языка для сборника «Век Просвещения». Это сочинение было написано сразу после завоевания Петром I Азова. Автор трактовал это событие как знак продвижения России на Восток, утверждал, что на берегах Азовского и Каспийского морей Россия будет играть цивилизаторскую роль. Именование Петра I императором было столь распространенным, что во время визита царя в Париж в 1717 году Министерство иностранных дел Франции распространило специальную записку, в которой подданным королям запрещалось назвать русского гостя «Императорским Величеством». По большому счету, переход от царского титула к императорскому не изменил высокого ранга российского монарха, а лишь приобщил его к современной европейской традиции. Как заметила Ольга Гениевна Агеева (крупнейший знаток российских имперских церемоний), Петр I не короновался заново, а лишь принимал обновленный титул. Обращаясь к самой церемонии принятия титула в Троицком соборе Санкт-Петербурга 22 октября 1721 года, можно заметить, что она опиралась на европейскую, римскую традицию. Сенат «именем всего всероссийского государства подданных, просил принять титул Отца Отечества, Петра Великого, императора всероссийского». Конечно, всех подданных никто не спрашивал, но сенаторы представили это как глас всего народа. Как видим, титул был персональным. Петр Первый передал его своей супруге Екатерине с помощью специальной коронации, состоявшейся уже в 1724 г. А в 1721 году церемония в сущности была простой: в Троицком соборе зачитали мирный договор со Швецией, Феофан Прокопович произнес проповедь, канцлер Головкин выступил с краткой речью, Петр ответил еще более кратким словом. Сенаторы, а затем все присутствующие троекратно прокричали «виват!». Колокольный звон, ружейные выстрелы, пушечные залпы с галер, стоявших на Неве, продолжили действо, которое, конечно же, завершилось пиром и балом, а затем фейерверком. Причем, фейерверк тоже отсылал к древнеримской традиции: два воина закрывали врата храма Януса в знак наступившего мира. Историк восемнадцатого века И.И. Голиков, кстати, один из моих героев, первым описал церемонию коронации и восторженно называл все происшедшее «позорищем наивосхитительнейшим». А.С. Пушкин в набросках к «Истории Петра» боле трезво оценил происходившее событие. «Петр, по его словам, недолго церемонился и принял титул. Сенат, то есть восемь стариков, прокричали “виват»”. Петр отвечал речью гораздо более приличной и рассудительной, чем все это торжество». Феофан Прокопович, Феодосий Яновский, Петр Павлович Шафиров и прочие петровские идеологи, конечно, постарались дать этой церемонии «теоретическое» обоснование, эксплуатируя идею «общего блага» и превознося безмерно личные заслуги царя. Однако должен заметить, концепция «Третьего Рима», отзвуки которой с легкой руки Ю.М. Лотмана и Б.А. Успенского находят в идеологии Петра I, вовсе не была близка ни царю, ни его идеологам. При этом мы знаем, что царь неоднократно указывал на отрицательный опыт византийской государственности, что прозвучало даже в его ответной речи 22 октября 1721 года. С византийской имперской традицией связал принятие императорского титула, а также и основание Петербурга, известный «баснословец» Петр Никифорович Крекшин, претендовавший на роль первого биограф Петра. Но это был маргинальный, архаичный по своим взглядам автор в контексте русской общественной мысли XVIII века. Вопрос Что же означал для России путь империи? И каким он был? Ответ. Путь империи для России был очень непростым. Жизнь империи требует постоянного напряжения сил населения и подтверждения своего превосходства над соседями, она предполагает постоянное раздувание культа правителя. Позволю себе процитировать стихотворение Иосифа Бродского из цикла «Письма римского друга», построенное на древнеримских ассоциациях (и не только!): Если выпало в Империи родиться, Лучше жить в глухой провинции у моря. И от Цезаря далеко, и от вьюги. Лебезить не нужно, трусить, торопиться. Говоришь, что все наместники — ворюги? Но ворюга мне милей, чем кровопийца Наверное, жителям глубинки империя дает некий покой, стабильность, или их видимость. Вспомним еще М.Ю. Лермонтова: «И полный гордого величия покой». Однако за этот покой империя платит кровью. Путь империи – это путь войны. Давайте вспомним, какие правители императорской России не вели войн? Если не считать очень коротких правлений царственной «портомои» Екатерины I и императора‑подростка Петра II, то остается только один император – Александр III, получивший почетное титло миротворца. Хотя и он в первые годы царствования вынужден был завершать начатое еще его отцом Александром II присоединение к империи Средней Азии. Можно вспомнить, что в бытность великим князем, будущий император Павел Петрович, оставил даже специальную записку, в которой говорил, что России не следует воевать, а нужно лишь заботиться об охране своих границ. Но встав на престол, он послал войска не только в Италию, но и в поход на Индию. И, кстати сказать, с детства перед картиной В.И. Сурикова у меня возникал вопрос: что делал Суворов со своими «чудо-богатырями» в Италии и в теснинах Альп? За что боролся? Понятно, что империя легко посылала русских солдат куда угодно для утверждения своих милитаристских амбиций. Как ни странно, наибольшим воителем в русской истории оказался Александр I. Мы можем вспомнить нашего общего учителя Николая Алексеевича Троицкого, который напоминал об этом факте и своим студентам, и своим читателям. В недавно (посмертно) вышедшей книге «Наполеон Великий» он вновь указывает, что с 1805 по 1815 год, за одиннадцать лет, Александр I провел одиннадцать войн, причем вел по несколько войн одновременно. И это при том, что Александра Павловича в семье называли ангелом и памятник ему – Александровская колонна – увенчан фигурой ангела. Но меня больше поражают не эти сухие цифры, а некоторые описания в книге Николая Алексеевича. Он любил и умел ярко живописать войну. В битве при Аустерлице «отброшенные к полузамерзшим прудам русские войска пытались спастись на льду и тонули там целыми полками, ибо Наполеон, державший в своих руках все нити боя, приказал своей артиллерии бить ядрами по льду». И далее приводятся страшные подробности, как люди и лошади бились на середине пруда с наступающим льдом, тонули, умирали тысячами. Каждое из сражений в коалиционных войнах, в которых Россия участвовала, уносило жизни десятков и сотен тысяч русских солдат. Англичане буквально кораблями подвозили деньги и снаряжение, а русские поставляли пушечное мясо. Возвращаясь к петровскому времени, можно заметить, что на европейской арене Россия, по сути дела, заменила Швецию, претендовавшую с начала XVII века на роль империи. Петр I прервал эту попытку Швеции. Как считает шведский историк П. Энглунд, написавший книгу о Полтавской битве, шведы в определенной степени должны быть благодарны Петру I за то, что он лишил их имперских амбиций: Швеция стала «нормальной» страной, направила все ресурсы на внутреннее развитие, на благо своих жителей и достигла на этом пути немалых успехов. Россия, выбрав путь империи, имела другую перспективу. Вопрос. Сегодня насколько значимым считают это событие (установление империи) историки, занимающиеся XVIII веком? Ответ Конечно, это важное событие именно в большой исторической перспективе. Правда, особого ажиотажа по поводу юбилея империи я среди коллег-историков не заметил. Пока попалась на глаза лишь одна статья в журнале, издающемся «под высоким патронажем». Я полагаю, что в рамках более значимого, на мой взгляд, юбилея победоносного завершения Северной войны появятся интересные статьи на темы, связанные с этим событием. Уже планируются конференции, посвященные Северной войне и Ништадтскому миру. Наверное, появятся сборники и тематические выпуски журналов, где будет представлены и имперские сюжеты. Вопрос Создаются ли какие-то мифы публицистами, близкими к власти историками, которые заняты поиском имперских традиций в российском прошлом? Ответ Я не очень слежу за всеми идеологическими изгибами современной российской политики. Однако нельзя не обратить внимания, что рассуждения о национальных интересах России, простирающихся до Ближнего Востока и до Африки, могут рождать некие ассоциации с имперской политикой Петра I, который, как известно, ходил в поход на Персию, мечтал об открытии путей в Индию и даже планировал создать русскую колонию на Мадагаскаре. Строго говоря, империя – понятие историческое. Время классических империй закончилось, но ложно понятый патриотизм побуждает некоторых коллег поднимать на щит милитаристские традиции империи. Вопрос Имперская идея достаточно стара, но ее наполнение и интерпретация постоянно менялись. Священная Римская империя претендовала на римское наследие, ведущую роль в судьбах христианской Европы, ее сменила наполеоновская империя, претендовавшая на объединение Европы вокруг идей, рожденных французской революцией, империя Наполеона III в период своего рождения ставила задачей объединить расколотую нацию вокруг власти, которая обеспечивает социальную справедливость. Какую империю строил Петр Великий? Ответ Петр Великий строил Великую Россию, которая должна придти на смену Московии или Святой Руси. То есть он строил совершенно осознанно новую европейскую страну, «политичную», сильную в военном отношении и страшную своим врагам. В этом был элемент утопии: Пётр хотел, чтобы его подданные поступали как свободные и предприимчивые европейцы, но в условиях крепостничества и самодержавия. Вопрос Сергей Алексеевич, Вы процитировали описание Н.А. Троицким страшной сцены гибели десятков тысяч русских солдат в битве при Аустерлице. И это далеко не единственный случай в русской истории XVII‑XIX вв. Какова цена, которую, с Вашей точки зрения, заплатила империя, за то, что люди были расходным материалом для «победного марша империи». Насколько, это было обосновано и оправдано? Ответ Вопросы о цене империи, о цене реформ и обоснованности военных потерь относятся к самым трудным. Прямолинейные государственники предпочитают таких вопросов не ставить. Конечно, мудрый правитель и дальновидный полководец должны думать о сбережении народа и сохранении жизней солдат. Вместе с тем нельзя не видеть, что выйти с мировых «задворок» и занять место среди европейских государств Россия могла только военным путем. Пётр I и вслед за ним Екатерина II вели наступательную, завоевательную политику. Однако можно ли осуждать их за стремление выйти в к естественным морским и горным границам, если на протяжении предыдущих веков в результате набегов миллионы русских пленных уводились в Крым, на Кубань, в предгорья Кавказа и продавались на рабских рынках Средиземноморья? Это была постоянная опасность! В 1717 г. крымские и кубанские татары совершили поход в саратовское Поволжье, дошли до Пензы, увели в плен более 12 тысяч человек (это больше, чем все население Саратова того времени). Последний набег крымских татар был отбит в 1769 году. И все-таки существует тонкая грань между необходимой обороной и стремлением к расширению империи и её влияния. В последнем случае «слава, купленная кровью», меня, как и Лермонтова, не прельщает. Вопрос Сергей Алексеевич, понятно, что в Римской империи доминирование над окружающими народами обосновывалось с позиций римлян как господство над варварами, в том числе и культурное доминирование. Но Российская империя едва ли могла сказать это в отношении поляков, западных украинцев и западных белорусов, прибалтийских народов, раньше русских восприявших некоторые принципы европейской цивилизации. Не является ли особенностью Российской империи то, что в ее состав были насильно включены народы, которые в культурном отношении стояли выше, чем коренное население России. Ответ Неоднородность культурного развития была характерна для Российской империи. Уже Пётр I, кажется, осознал разницу в отношении к русской власти, например, жителей Риги и горцев Дагестана. Но дело еще и в том, что большой культурный разрыв существовал внутри самого русского общества. Российская европеизованная элита к концу XVIII столетия ни в чем не уступала образованным полякам или украинцам, но оказалась бесконечно далека от собственного крестьянства. Русские цари даровали особые права прибалтийским провинциям, конституции Польше и Финляндии, но упорно отказывались «облагодетельствовать» подобным образом великорусское население. Эти меры препятствовали консолидации народов. Екатерина II пыталась сгладить эти различия и унифицировать управление национальными окраинами, однако последовательно проводить объединяющую политику русская власть не смогла, скатываясь подчас к насильственной русификации. Все это создавало проблемы для империи, которая оказалась не вечной… И конец её ознаменовался кровавой гражданской войной.

Невежин В.А. «Никаких утвержденных на высшем уровне документов, в том числе и пропагандистского характера, которые бы бесспорно доказывали намерение СССР первым напасть на Германию, не обнаружено» Беседовал А.Ф. Арсентьев Ключевые слова: военная история, Вторая мировая, история пропаганды Аннотация. В интервью затрагивается тема изучения советской пропаганды межвоенного периода. Освещается ряд остро дискуссионных вопросов, связанных с внешней политикой СССР в годы, предшествовавшие Второй мировой войне и в начале самой войны. Невежин Владимир Александрович – историк, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института российской истории РАН. Исследователь советской пропаганды межвоенного периода. Автор книг «Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддверии “священных боев” 1939—1941» (1997), «Советская пропаганда и идеологическая подготовка к войне (вторая половина 30-х — начало 40-х гг.)» (1999), «Застольные речи Сталина. Документы и материалы» (2003), «Сталин о войне. Застольные речи 1933—1945 гг.» (2007), «“Если завтра в поход…”. Подготовка к войне и идеологическая пропаганда в 30-х–40-х годах» (2007), «Формирование образа Советской России в окружающем мире средствами культурной дипломатии, 1920-е — первая половина 1940-х гг.» (в соавторстве с А.В. Голубевым) (2016), «Застолья Иосифа Сталина. Книга первая. Большие кремлёвские приёмы 1930-х — 1940-х гг.» (2019), «Застолья Иосифа Сталина. Книга вторая. Обеды и ужины в узком кругу (“симпосионы”)» (2019), «Застолья Иосифа Сталина. Книга третья. Дипломатические приемы 1939—1945 гг.» (2020), а также ряда статей и других научных публикаций. “We have not discover any top-level approved documents, including those of propagandistic nature, which may undoubtedly prove the intention of the USSR to attack Germany first” – interview with Vladimir A. Nevezhin Interviewer Alexander F. Arsentiev Key words: military history, WWII, propaganda history Abstract. The interview deals with the researches of the Soviet propaganda of interbellum era. It elucidates the row of keenly controversial questions of Soviet foreign affairs at the years, preceding WW2 and at the beginning of the war itself. Vladimir A. Nevezhin – historian, Doctor of Historical Sciences, senior research scientist of the Institute of Russian history of RAS. Researcher of the Soviet propaganda of Interbellum era. Author of the monographs “The syndrome of offensive war. Soviet propaganda on the eve of «sacred battles» 1939—1941” (1997), “Soviet propaganda and ideological preparation of the war (second half of the 30th — beginning of the 40th)” (1999), “Stalin’s toasts. Documents and materials” (2003), “Stalin about the war. Toasts 1933—1945” (2007), “ «If the campaign is tomorrow». Preparation for war and ideological propaganda in 1930th-1940th” (2007), “Soviet Russia’s image building in the outside world by the means of cultural diplomacy, 1920th — first half 1940th” (co-authored with A.V. Golubev, 2016), “Joseph Stalin’s banquets. Book one. Big Kremlin receptions of 1930th — 1940th” (2019), “Joseph Stalin’s banquets. Book two. Dinners and suppers in the inner circle («symposiums»)” (2019), “Joseph Stalin’s banquets. Diplomatic receptions of 1939 — 1945” (2020) and a number of articles and other scientific publications. A.А. Расскажите, как Вы пришли в историческую науку? В.Н. Этот путь оказался если не трудным, то уж точно – извилистым. Интерес к истории возник, как это часто бывает, на школьной скамье. По окончании 4-го класса родители подарили мне книгу Р. Джованьоли «Спартак». Эмоциональное повествование о руководителе крупнейшего восстания рабов времен Древнего Рима буквально потрясло детское воображение. В дальнейшем внимание переключилось на знаменитых русский бунтарей, имена которых навеки остались в народной памяти. С увлечением читал «Повесть о Болотникове» Г. Шторма, роман-эпопею В. Шишкова «Емельян Пугачев». Настоящей находкой оказалась «Советская историческая энциклопедия». Аккуратно выкупал в книжном магазине очередные тома этого уникального издания, с жадностью читал статьи маститых ученых о различных событиях прошлого и о выдающихся исторических деятелях. В 1972—1974 гг. я проходил срочную службу в Советской Армии. После демобилизации думал поступить на исторический факультет. Однако, учитывая желание родителей, которые хотели видеть меня в будущем экономистом, стал студентом Московского экономико-статистического института (МЭСИ). «Продержался» там лишь в течение двух лет: склонность к гуманитарным наукам преодолеть не удалось. Пришлось написать заявление об отчислении из МЭСИ по собственному желанию. В 1977 г., будучи уже человеком семейным, поступил на работу в Московский государственный историко-архивный институт (МГИАИ). Трудился в лаборатории технических средств обучения. В следующем году стал студентом этого вуза (выбрал заочную форму обучения). В 1984 г. закончил МГИАИ с отличием и получил специальность «историк-архивист». Период пребывания в МГИАИ оказался плодотворным в смысле овладения начальными навыками исследовательского труда, умения работать с научной литературой, выявлять и анализировать содержание исторических источников. В деле приобщения к исторической науке большая роль принадлежит моему учителю – А.И. Комиссаренко. Аркадий Иванович в течение нескольких десятилетий возглавлял знаменитый (точнее сказать, легендарный) научный студенческий кружок МГИАИ по досоветской истории, который традиционно заседал по вечерам (в четверг). На заседаниях преимущественно выступали с докладами студенты. В этих сообщениях освещались различные сюжеты российской истории XVI—XVIII вв., и они всегда сопровождались активными дискуссиями. Выступали на заседаниях кружка и известные историки, которые делились своими научными достижениями, выступая с докладами и сообщениями. Дипломную работу защитил в феврале 1984 г. Научным руководителем дипломного проекта был А.И. Комисаренко. Работа была посвящена истории Калужского посада накануне и в период Смутного времени. При ее написании использовались не только опубликованные, но и архивные источники. В ЦГАДА (ныне – РГАДА) я ознакомился с уникальными делопроизводственными документами, писцовыми и дозорными книгами по Калуге конца XVI—первой четверти XVII вв. Ко времени защиты диплома у меня уже имелась публикованная научная статья (да еще под грифом Института истории СССР АН СССР). Официальным рецензентом на защите выступал А.Л. Станиславский. Свои отзывы о дипломном сочинении представили также В.И. Корецкий и М.Б. Булгаков. Все трое – крупные знатоки российской истории XVI—XVII вв. По итогам защиты мне было предложено продолжать разработку избранной проблемы и написать по ней кандидатское исследование. Но судьба распорядилась иначе. В 1984 г. я поменял место работы: был принят на должность старшего лаборанта сектора истории советской культуры Института истории СССР АН СССР. Одновременно поступил в аспирантуру этого института в качестве соискателя. Академическая среда – совершенно иная, чем вузовская. Пришлось свыкаться с этим. Формально сектор истории советской культуры возглавлял академик М.П. Ким, а фактически им руководил Ю.С. Борисов. Сотрудниками этого, довольно многочисленного, структурного подразделения были преимущественно доктора исторических наук (В.Д. Есаков, Л.В. Иванова, Н.М. Катунцева, В.С. Лельчук, Л.В. Максакова, А.П. Ненароков, С.А. Федюкин и другие). Ученым секретарем сектора истории советской культуры до 1988 г. являлся Г.А. Бордюгов. Тема кандидатской диссертации была выбрана во многом по совету А.П. Ненарокова, который стал моим научным руководителем. Я с увлечением взялся за изучение культурных связей СССР с союзниками по антигитлеровской коалиции периода Великой Отечественной войны. А.П. Ненароков оказался уникальным научным руководителем. Если настоящий врач опирается на принцип «не навреди» (пациенту), то Альберт Павлович, как представляется, являлся сторонником другой тактики: «не мешай» соискателю. Человек уравновешенный, обладавший большой эрудицией, интеллигент в полном смысле слова, А.П.Ненароков не навязывал своей точки зрения, следил за моими научными изысканиями и лишь при случае, довольно деликатно, излагал собственное мнение. Кандидатскую диссертацию я защитил в своей альма матер (МГИАИ) в 1990 г. За два года до этого меня прикрепили в качестве референта к академику А.М. Самсонову, который специализировался по проблематике Великой Отечественной войны, являлся ее участником и, вообще, прошел большой жизненный путь. Я стал младшим научным сотрудником. Александр Михайлович относился к своему референту по-отечески, часто приглашал в гости (домой или на дачу). Собственно, он работал дома, очень редко посещая Институт, хотя и имел там собственный кабинет. В 1992 г., после кончины академика А.М. Самсонова, я вернулся в родной сектор, который был переименован позднее в Центр по изучению истории отечественной культуры, а сам Институт получил новое название: Институт российской истории РАН (ИРИ РАН). В ИРИ РАН я прошел путь от младшего до главного научного сотрудника. A.А. Как у Вас проявился интерес к изучению советской политической пропаганды предвоенного периода? В.Н. Этот интерес возник на волне так называемой «архивной революции», когда благодаря рассекречиванию большого количества фондов российских архивохранилищ появилась, в частности, возможность по-новому взглянуть на многие проблемы предвоенной отечественной истории. С середины 1990-х гг. вопрос о характере и особенностях идеологической подготовки СССР к войне стал ключевым в моих научных изысканиях. Поисковая работа велась преимущественно в бывшем Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (ныне – Российский государственный архив социально-политической истории, РГАСПИ), где удалось ознакомиться с важнейшими документами высших партийно-государственных органов, касающимися характера советской политической пропаганды предвоенного периода. Это – материалы Оргбюро, Секретариата (позднее – Политбюро), Управления пропаганды и агитации (УПА) ЦК ВКП(б), личных фондов А.А. Жданова, А.С. Щербакова, М.И. Калинина. Некоторые из выявленных архивных источников были мною опубликованы. В конечном счете, названная проблема стала для меня основной. Итоги ее изучения нашли отражение в публикациях и в квалификационной работе – докторской диссертации о роли советской пропаганды в подготовке советского общества к войне, которая была защищена в Диссертационном совете ИРИ РАН в декабре 1999 г. A.А. Были ли у Вас предшественники в России или за рубежом, разрабатывавшие данную проблематику? Какова нынешняя историографическая ситуация в этой области? В.Н. Естественно, я опирался на труды отечественных и зарубежных историков по проблеме советской политической пропаганды предвоенного периода, стремился переосмыслить их взгляды и гипотезы. Однако определяющим при выработке собственной точки зрения являлось то, что удалось использовать упомянутые выше архивные источники, которые были им недоступны. Примечательно, что с этими архивными материалами, в частности, с проектами пропагандистских директив УПА ЦК ВКП(б) и Главного политического управления (Главпура) РККА, одновременно ознакомился коллега М.И. Мельтюхов. После тщательного анализа содержания этих источников мною был сделан следующий вывод: в основе проектов пропагандистских директив, которые втайне готовились в мае-июне 1941 г. под руководством Жданова и Щербакова, их выступлений, а также речей Калинина на закрытых совещаниях, лежал лозунг подготовки к «всесокрушающей наступательной войне». Этот лозунг сформулировал И.В. Сталиным в кратких застольных речах (тостах) на приеме, устроенном в Большом Кремлевском дворце по случаю выпуска военных академий РККА (5 мая 1941 г.). A.А. Есть ли проблемы с доступом к используемым Вами архивным материалам? В.Н. Во второй половине 1990-х гг., когда велась исследовательская работа по истории советской предвоенной пропаганды, недостатка в архивных материалах у меня не было. Наоборот, едва успевал «осваивать» те из них, что стали доступны благодаря начавшемуся процессу рассекречивания. Сейчас, в условиях угрозы коронавируса, исследователи столкнулись с проблемой посещения архивов, поскольку в читальных залах значительно уменьшилось количество посадочных мест, что было сделано в целях соблюдения противоэпидемических мер. Однако исследователям от этого не легче. Но нет худа без добра. В условиях тотальной «цифровизации» возникла возможность знакомиться с копиями архивных документов на различных сайтах, которые сформированы Федеральным архивным агентством, отдельными государственными и ведомственными архивами и т.д. и т.п. Конечно, компьютерные образы не идут в сравнение с подлинниками, но их появление можно рассматривать как положительную тенденцию. A.А. Что в области истории советской пропаганды 1930-х—1940-х гг. ждет своего исследователя? Возможны ли здесь крупные научные открытия? В.Н. В любой области исторических исследований имеются лакуны, сохраняющиеся даже несмотря на попытки ученых, направленные на их заполнение. Следует отметить, что в первые два десятилетия XXI в., в связи с введением в оборот материалов Политбюро ЦК ВКП(б) и личного фонда И.В. Сталина, возникла возможность уточнить, скорректировать представления о сталинской роли в процессе формирования советской пропаганды предвоенных и военных лет. В частности, мною были выявлены в РГАСПИ и затем введены в научный оборот рукописи статей и обзоров текущих политических событий, проекты опровержений и заявлений ТАСС за 1939—1941 гг., авторство которых принадлежало И.В. Сталину. Они были без подписи, анонимно опубликованы в газетах «Правда» и «Известия» и поэтому в течение восьми десятилетий исследователи не знали об их авторской принадлежности. Несомненный интерес представляет изучение вклада И.В. Сталина в пропагандистское обеспечение Великой Отечественной войны 1941—1945 гг. на примере деятельности Советского информационного бюро. Этому сюжету посвящена, в частности, монография петербургских историков О.А. Баландиной и А.Ю. Давыдова (Совинформбюро в СССР и за рубежом в годы Великой Отечественной войны. СПб., 2020). A.А. Наряду с историей советской пропаганды, сферой Ваших исследований являются застольные речи И.В. Сталина. Почему Вы решили сосредоточиться именно на них? Каковы особенности исторических источников, в которых отражено содержание сталинских застольных речей? В.Н. Выше уже упоминалось о застольном выступлении Сталина, прозвучавшем на приеме в Кремле по случаю выпуска военных академий РККА (5 мая 1941 г.). При ближайшем рассмотрении оказалось, что знаменитый сталинский слоган «Кадры решают всё!» также связан с выступлением советского вождя, имевшим форму застольной речи, – перед выпускниками военных академий (4 мая 1935 г.). Возник закономерный вопрос: какие еще застольные речи Сталина заслуживают внимания? Чтобы ответить на него, понадобилась поисковая работа, которая для меня была инициативной, внеплановой. Наряду с архивными документами, выявленными в РГАСПИ, изучались опубликованные источники (периодическая печать, мемуары и дневники современников событий). Результатом многолетнего труда стал выход в свет документального сборника «Застольные речи Сталина…» (М.-СПб., 2003), изданного Ассоциацией исследователей российского общества XX века (АИРО-XX) (ныне – АИРО-XXI) под редакцией Г.А. Бордюгова. В сборник были включены различные источники (стенографические, синхронные, дневниковые записи, мемуарные свидетельства, газетные публикации), которые зафиксировали с различной степенью точности и полноты содержание тостов и выступлений И.В. Сталина на 50-ти застольях 1930-х—начала 1950-х гг. В их числе: кремлевские приемы, которые устраивались в честь представителей советской элиты, членов официальных делегаций иностранных государств, а также на обедах и ужинах в узком кругу («симпосионах»), проходивших на квартире, на «ближней» даче вождя в Кунцево, на юге во время его продолжительных отпусков. Все публикуемые материалы сборника сопровождаются моими комментариями. В упомянутый сборник вошли, в частности, выявленные в РГАСПИ варианты записей таких директивных застольных речей Сталина, как уже упоминавшиеся выступления перед выпускниками военных академий РККА (4 мая 1935 и 5 мая 1941 гг.), «таджикская» речь (22 апреля 1941 г.), знаменитый тост «За здоровье русского народа!» (24 мая 1945 г.). Сталинские застолья рассматриваются мною как уникальная форма общения в политической среде, необходимая советскому вождю для репрезентации своей власти, подтверждения демонстрации единства с элитой, верности его внутриполитического и внешнеполитического курса. Помимо прочего, непринужденная застольная атмосфера давала возможность И.В. Сталину в неформальной обстановке получать важную информацию о текущих проблемах и делах. Что касается содержания сталинских застольных речей, то некоторые из них (перечисленные выше) носили явно директивный характер. Позднее, в 2019—2020 гг. в издательстве АИРО-XXI вышло мое монографическое исследование в трех книгах, посвященное застольям Иосифа Сталина. В каждой из них уделено внимание содержанию сталинских застольных речей. Перефразируя известное изречение Р. Брэдбери, бóльшим преступлением, чем нежелание читать книги, можно считать отказ от их редактирования. В этом смысле мне крупно повезло: в качестве редактора при подготовке к печати итоговой монографии о застольях Сталина квалифицированную помощь оказала Е.С. Сапрыкина. A.А. Как Вы относитесь к концепции превентивной войны Германии против СССР? Насколько, на Ваш взгляд, верны построения В.Б. Резуна (Суворова) и других сторонников данной концепции? В.Н. Так называемую «концепцию превентивной войны Германии против СССР» считаю ненаучной, чересчур политизированной, не имеющей под собой веских оснований, бездоказательной с точки зрения подтверждения ее реальными фактами. Столь же далекими от исторической науки являются умозрительные, во многом искажающими суть драматических событий предвоенного периода, построения В.Б. Резуна, сотрудника советской разведслужбы, перебежавшего на Запад. Под псевдонимом «Виктор Суворов» он опубликовал книги «Ледокол», «День “М”», «Последняя Республика», в которых безосновательно утверждал, что Сталин готовился первым напасть на Германию. Резун даже назвал дату начала предполагаемого нападения – 6 июля 1941 г. В данной связи следует отметить, что никаких утвержденных на высшем уровне документов, в том числе и пропагандистского характера, которые бы бесспорно доказывали намерение СССР первым напасть на Германию, не обнаружено ни в отечественных, ни в зарубежных архивах. На мой взгляд, более плодотворным и конструктивным явилось рассмотрение событий кануна германского нападения на СССР не с точки зрения «концепции» В.Б. Резуна (вокруг нее было и так сломано много копий), а в контексте «незапланированной дискуссии». Эта полемика развернулась после выхода в свет сборника статей «Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера?» (М., 1995). Инициатором выхода в свет названного сборника стал Г.А. Бордюгов, главный редактор издательских программ АИРО-ХХ. Дискуссионные статьи по данной проблематике публиковались также в журнале «Отечественная история» (1995—2000 гг.). В итоге, ход «незапланированной дискуссии» о событиях мая-июня 1941 г. нашел отражение в работах как отечественных (П.Н. Бобылев, О.В. Вишлёв, М.А. Гареев, А.В. Голубев, Ю.А. Горьков, В.Д. Данилов, А.В. Короленков, М.И. Мельтюхов, А.Н. Мерцалов, Ю.А. Никифоров, И.В. Павлова, Б.В. Соколов, В.В. Фарсобин), так и зарубежных (Б. Бонвеч, Я. Войтковяк, Г. Городецкий, С. Дембски, Б. Пиетров-Эннкер, В. Штраус, Ш. Фосс) историков. Предварительные итоги состоявшейся полемики подведены мною во вводной части монографии «Если завтра в поход…» (М., 2007). Что касается конкретно идеологического обеспечения грядущей войны, то исходя из выявленных и частично опубликованных архивных документов, можно утверждать, что по своему характеру она представлялась советским пропагандистам «всесокрушающей, наступательной». Сталин подчеркнул в одном из своих тостов, провозглашенных на приеме в Кремле 5 мая 1941 г., что Красная армия является современной, наступательной. В данной связи он поставил задачу перестроить всё воспитание, пропаганду и агитацию «в наступательном духе». С особой силой данная установка отразилась в упоминавшихся проектах пропагандистских директивных материалов, подготовленных в мае-июне 1941 г. (после выступления И.В. Сталина перед выпускниками военных академий РККА) Управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), Главпуром под наблюдением А.А. Жданова и А.С. Щербакова. A.А. Когда советская пропаганда приобрела ярко выраженный «наступательный» характер? Можно ли связать это с некими конкретными событиями - например, «военной тревогой» 1927 г.? В.Н. Что касается момента приобретения советской пропагандой наступательного характера, то это – явно не 1927 г. К тому времени пропагандистские структуры СССР находились еще в стадии формирования. Далее, на мой взгляд, имеется прямая зависимость активизации пропаганды (в том числе – военной) от степени усиления вооруженных сил. Применительно к 1927 г. можно констатировать, что Красная армия была еще слаба и недостаточно хорошо оснащена технически, чтобы играть значимую роль в решении внешнеполитических задач. Советский Союз только преодолевал губительные для экономики последствия Первой мировой (1914—1918 гг.) войны, Гражданской войны и интервенции 1918—1922 гг. Он стоял лишь на пороге модернизации, позволившей в годы первых пятилеток значительно усилить обороноспособность страны. Что касается вопроса о советской пропаганде, то наступательный характер она стала приобретать в конце 1930-х гг. Это было связано, прежде всего, с активизацией внешней политики СССР в условиях начавшейся Второй мировой войны. A.А. Как в советской пропаганде отражался ход Второй мировой войны до 22 июня 1941 г.? Насколько справедливы утверждения о том, что Третий Рейх рассматривался Москвой как союзник, действия которого всячески поддерживались? В.Н. В условиях начавшейся Второй мировой войны СССР оказался в уникальной международной ситуации. С одной стороны, 23 августа 1939 г. в Москве был подписан договор о ненападении между СССР и Германией (так называемый «пакт Риббентропа-Молотова). Позднее, 28 сентября 1939 г. последовал советско-германский договор о дружбе и границе. Тем самым Советскому Союзу удалось избежать на время вовлечения в вооруженный конфликт с Третьим рейхом. С другой стороны, Правительство СССР официально объявило о своей нейтральной позиции. 17 сентября 1939 г. посланники и послы государств, имевших дипломатические отношения с Советским Союзом (всего 24 страны), получили официальную ноту. В меморандуме подчеркивалось, «что СССР будет проводить политику нейтралитета в отношениях» с каждым из этих государств. Таким образом, формально советское руководство выбрало роль «наблюдателя» в развернувшемся вооруженном противоборстве Германии и англо-французского блока. Подобная «нейтральная» позиция обусловила своеобразную тактику пропагандистского обеспечения. В советских СМИ аккуратно дублировались сообщения крупнейших германских, британских и французских средств массовой информации о ходе военных действий между обеими коалициями. В центральной печати (в «Правде», «Известиях» и других газетах) порой давались обзоры политических событий и результатов военных усилий Германии, Великобритании и Франции, в которых, однако, трудно было обнаружить «сочувствие» какой-либо из воюющих стран. Однако поскольку СССР и Германия были связаны дипломатическими соглашениями, о которых упоминалось выше, в открытых советских пропагандистских материалах (прежде всего, в СМИ), а также в области книгоиздания, в кинопрокате и т.д. и т.п. была установлена строгая цензура с целью недопущения открытых антифашистских выпадов. Одновременно порой обнаруживались намеки на то, что в международных делах именно Германии отдавалось определенное предпочтение. 12 марта 1940 г. завершилась кратковременная, но кровопролитная война между СССР и Финляндией. Еще в ходе этой войны Англия и Франция вынашивали планы вмешательства в нее путем высадки своего воинского контингента в Скандинавии и организации авиационных налетов на нефтепромыслы Баку. В передовой статье «К последним событиям в Скандинавии», текст которой был написан И.В. Сталиным и 11 апреля 1940 г. опубликован без подписи в «Известиях», содержался отклик на вторжение германских войск в Данию и Норвегию. В статье проводилась мысль о том, что Англия и Франция хотели утвердиться на Скандинавском полуострове под лозунгом борьбы с большевизмом. Однако советско-финляндский мирный договор и активные действия немцев в регионе сорвали эти планы. Сталин сделал вывод, что тем самым улучшились военно-стратегические позиции Германии, и «столь же существенным образом» оказались подорванными «позиции Франции и Англии в происходящей войне». 29 апреля 1940 г. А.А. Жданов, выступая перед партийным активом Ленинграда, в частности заявил, имея в виду развитие событий в Скандинавии, что Советскому Союзу «полезнее и ценнее иметь под боком не антисоветских англо-французских союзников», а страну, находящуюся с ним в «дружественных отношениях», т.е. Германию. Но такого рода заявления Сталина и его ближайших соратников вовсе не означали, что СССР рассматривал Германию в качестве союзника. Во-первых, сам Гитлер, несмотря на договоренности, достигнутые в Москве 23 августа и 28 сентября 1939 г., ни на минуту не прекращал подготовку к агрессии против СССР. Во-вторых, Сталин, особенно после поражения, которое Германия нанесла Франции в 1940 г., более настороженно стал относиться к германским действиям. Так, во время праздничного обеда в узком кругу ближайших соратников, устроенного по случаю очередной годовщины Октябрьской революции (7 ноября 1940 г.), Сталин заявил, что «у нас», т.е. у СССР, все капиталистические государства являются врагами, и даже те, которые «прикрашиваются под наших друзей». В данном случае явно имелась в виду Германия. A.А. Можно ли утверждать, что советскому руководству изначально не было ясно, на чьей стороне ему предстоит выступить в мировой войне, и будет ли оно вообще в ней участвовать? Существуют ли директивные указания об идеологической подготовке войны против Великобритании и Франции? В.Н. Советское руководство с самого начала новой мировой войны своими действиями демонстрировало, что не собирается выступать в этой грандиозной вооруженной схватке на какой-либо из противоборствующих сторон. В то же время Сталин выдвинул лозунг «расширения социализма» в благоприятных условиях открытого противоборства двух капиталистических блоков. В беседе с Г. Димитровым, состоявшейся в Кремле в присутствии В.М. Молотова и А.А. Жданова в ночь с 7 на 8 сентября 1939 г., Сталин, в частности, заявил следующее: было бы неплохо, если бы «в результате разгрома Польши» «социалистическая система распространилась на новые территории и население». При этом Сталин пожелал, чтобы германский и англо-французский блоки «хорошенько разодрались» между собой. 13 апреля 1941 г. СССР и Япония подписали договор о нейтралитете. 19 апреля в «Правде» появился обзор иностранной печати, заключительная часть которого, как мне удалось выяснить, была написана И.В. Сталиным. В ней Сталин, в частности, декларировал: «Пора понять, что Советский Союз ведет свою самостоятельную, независимую политику, чуждую внешних влияний». Тем самым он прямо декларировал, что СССР не намерен присоединяться ни к одной из воюющих сторон. Теперь вернемся к сталинскому лозунгу о «расширении социалистической системы». Он получил широкое пропагандистское обеспечение после того, как в 1939—1940 гг. в состав СССР были включены территории Западной Украины и Западной Белоруссии, Литвы, Латвии, Эстонии и Бессарабии. В частности, этот лозунг нашел отражение в проектах директивных материалов, которые начали готовить Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и Главное политическое управление Красной армии под руководством А.А. Жданова и А.С. Щербакова после упомянутого сталинского выступления перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г. В этих директивах содержались многочисленные негативные оценки действий Германии и Англии в ходе войны. В полном соответствии со сталинскими указаниями, данными в его выступлении 5 мая 1941 г., излагались в них причины военного поражения Франции. Однако нет никаких оснований утверждать, что в этот период существовали директивные указания об идеологической подготовке войны против Великобритании, а тем более – против побежденной немцами Франции. А.А. Благодарю за уделенное время!

Тихонов В.В. Тайное становится явным. Рец. на кн.: Костырченко Г.[В]. Тайная политика: От Брежнева до Горбачева: в 2 ч. Часть 1. Власть-Еврейский вопрос-Интеллигенция. 592 с.; Часть 2. Советские евреи: выбор будущего. 480 с. М.: Международные отношения, 2 Аннотация. Рецензируется новая книга Г.В. Костырченко – известного историка еврейского вопроса в Советском Союзе. Делается вывод о богатстве фактического материала и обоснованности основных выводов. Несмотря на фундаментальный характер монографии, в рецензии предлагается ряд перспектив дальнейшего исследования. Ключевые слова: еврейский вопрос, еврейское движение, антисемитизм, Л.И. Брежнев, межэтнические конфликты. Новая книга известного историка Г.В. Костырченко завершает цикл его работ (Предыдущие: Костырченко 2012; Костырченко 2015), посвященных еврейскому вопросу в Советском Союзе и образующих своеобразную трилогию. Предыдущие издания стали важными событиями в исторической науке, привлекли повышенное внимание и оказались предметом активных дискуссий не только из-за своих научных достоинств, но и благодаря своей общественно-политической значимости. Не в последнюю очередь повышенному вниманию со стороны профессиональных историков и широких кругов читателей способствовало наличие в книгах множества ранее неизвестных фактов, почерпнутых в российских и зарубежных архивах и впервые введенных в научный оборот. Новая книга концептуально и структурно является продолжением предыдущих книг трилогии. Объемное издание разделено на две части. Первая часть панорамно показывает общественную жизнь в СССР середины 1960-х-80-х гг. Автор демонстрирует различные общественные лагеря советской интеллектуальной и партийно-государственной элиты и тщательно выявляет место и роль еврейского вопроса в их взаимодействии и борьбе. Г.В. Костырченко сумел показать, сколь велика была роль еврейского вопроса в жизни СССР. Пожалуй, главный вывод, который можно сделать при чтении этой части книги, заключается в том, что еврейский вопрос пронизывал все советское общество и затрагивал его самые болевые точки. Калейдоскоп имен хоть сколь-нибудь заметных деятелей науки и культуры, представителей номенклатуры 60-80-х гг. и их высказываний по еврейскому вопросу дает понять, что еврейский вопрос превратился в инструмент борьбы различных политических и мировоззренческих установок. В этой ситуации евреи становились центральными фигурами различных теорий заговоров и фобий. Еще одни вывод после прочтения напрашивается сам собой: сталинизм и антисемитизм тесно связаны. Не случайно, что именно просталинские силы стали рассадником антисемитизма СССР. Можно смело утверждать, что Г.В. Костырченко удалась реконструкция антисемитского дискурса позднесоветского общества. Большое внимание уделено и внешнеполитическому фактору. Еврейский вопрос играл в Советском Союзе такую большую роль во многом из-за его интернационального характера. В книге хорошо показано, как проблема эмиграции евреев превратилась в эффективный инструмент давления на СССР. В свою очередь советское руководство использовало еврейскую эмиграцию в качестве предмета внешнеполитического торга. Огромный фактический материал, приведенный в монографии, касается не только еврейского вопроса, но и дает представление об интеллектуальной жизни советского общества в описываемый период. Вообще, в книге проводится мысль, что коммунистическая партия старалась подавить любые проявления национализма. Не был исключением и русский национализм. В то же время члены правящей элиты были частью советского общества, с его идейными брожениями и борьбой, поэтому весь спектр общественных сил был представлен и в партийных кругах, что превращало мировоззренческие симпатии и антипатии конкретных людей в сложные закулисные игры. Получался своеобразный эрзац политической борьбы. Г.В. Костырченко представлено немало новых фактов, касающихся межнациональных отношений в позднем СССР. По мнению автора, власть по большому счету предпочитала игнорировать еврейскую проблему, так же, как и другие этнические проблемы СССР. Такая позиция превратила Советскую империю в «нового больного человека Европы», что предопределило ее распад в 1991 году. В первой части тема рассматривается в рамках своеобразного треугольника: «власть – интеллигенция – еврейский вопрос». Во многом такой подход оправдан несколькими причинами. Во-первых, отложившиеся в федеральных архивах документы ориентируют исследователя именно на такой ракурс. И властные органы, и интеллигенция являются акторами, не относящимися к «безмолвствующему большинству» и хорошо документирующими свою деятельность. Во-вторых, представители еврейской национальности составляли высокий процент среди советской интеллигенции. Все же кажется, что при таком подходе несколько смазывается проблема массового антисемитизма. Насколько бытовой национализм был распространен и какую играл роль в давлении на евреев и их решении об эмиграции? Как влияла неофициальная государственная политика антисемитизма на массовые настроения? В книге эти вопросы рассматриваются, но, как представляется, недостаточно внимательно. Стоит отметить и тот факт, что в монографии господствует «моквоцентричный» ракурс рассмотрения проблемы. Описываемые события почти всегда либо происходят в Москве, либо на них бросается взгляд из Москвы. Это совершенно не умаляет проделанной работы, а скорее открывает большие перспективы в плане регионального исследования проблемы. Вторая часть монографии непосредственно посвящена советским евреям. Подробно освещается их борьба за право свободного выезда из СССР. Автор показывает, что бытовой и неофициальный государственный антисемитизм стали важным фактором возрождения этнического самосознания среди вполне ассимилировавшихся советских евреев. Как тут не вспомнить знаменитое высказывание выдающегося французского историка М. Блока: «Я еврей, но не вижу в этом причины ни для гордыни, ни для стыда и отстаиваю своё происхождение лишь в одном случае: перед лицом антисемита». Становится ясным, почему советские евреи, сыгравшие очень существенную роль в становлении и развитии советского проекта в 1920-30-е гг., в позднесоветскую эпоху начали массово эмигрировать. Окончательно вопрос с еврейской эмиграцией был закрыт в конце 1980-х гг., когда все искусственные барьеры для эмиграции из СССР были официально устранены. Из-за колоссального фактографического объема монографию Г.В. Костырченко можно упрекнуть и в некотором эклектизме компоновки. Так, не очень понятно, почему в первой части рассказывается об антисемитизме в Польше и Чехословакии. Если это сделано для демонстрации восточноевропейского контекста, то возникает вопрос – а почему не была показана ситуация в других странах? В заключение Г.В. Костырченко утверждает, что «к настоящему времени, когда проблема государственного антисемитизма в нашей стране уже не стоит, еврейский вопрос больше не актуален. Решенный в конце 1980-х – начале 1990-х гг. путем эмиграции, он утратил какую-либо политическую значимость, причем хотя бы в силу резкого сокращения евреев в Российской Федерации в последние три десятилетия» (Часть 2. С. 440). В целом данное утверждение выглядит логичным: нет евреев – нет вопроса. Но все же сформированный в сталинское и позднесоветское время антисемитский дискурс никуда не делся и живет самостоятельной жизнью. Остается надеяться, что никакая влиятельная политическая сила не сочтет для себя выгодным его актуализацию. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Костырченко 2012 - Костырченко Г.В. Тайная политика Хрущева: Власть, интеллигенция, еврейский вопрос. М.: Международные отношения, 2012. 522 с. Костырченко 2015 – Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм (Новая версия). В 2 ч. М.: Международные отношения, 2015. Ч. 1. 504 с.; Ч. 2. 670 с. Tikhonov Vitaly V. — doctor of historical sciences, leading research fellow, Institute of Russian History, Russian Academy of Sciences (Moscow) Annotation. A new book by G. V. Kostyrchenko, a well – known historian of the Jewish question in the Soviet Union, is being reviewed. The conclusion is made about the richness of the factual material and the validity of the main conclusions. Despite the fundamental nature of the monograph, the review offers a number of prospects for further research. Key words: Jewish question, Jewish movement, anti-Semitism, L. I. Brezhnev, interethnic conflicts. REFERENCES Kostyrchenko G.V. Tajnaja politika Hrushheva: Vlast', intelligencija, evrejskij vopros. Moscow, 2012. 522 p. Kostyrchenko G.V. Tajnaja politika Stalina: Vlast' i antisemitizm (Novaja versija). Moscow, 2015. V.1. 504 p.; V. 2. 670 p. [1] Тихонов Виталий Витальевич — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН (Москва); tihonovvitaliy@list.ru

Сень Д.В. Народное движение под предводительством С.Т. Разина в историографии середины 1990-х – 2000-х гг. (Новый этап изучения или «тема закрыта»?) Взятие Астрахани разинцами, гравюра XVII века Ключевые слова: дискуссия, донское казачество, историография, источниковедение, повстанцы, народные движения, С.Т.Разин, Разинское выступление (восстание)¸ Россия. Аннотация: в обзоре представлены характеристики новейшей, главным образом – российской, историографии, посвященной народному движению под предводительством С.Т.Разина. Предпринята попытка выделить ее хронологические подэтапы и факторы развития. Исследовательский акцент сделан на состоянии исторической мысли середины 1990-х – 2000-х гг. Анализ российской историографии Разинского движения осуществлен путем установления ее главных достижений, исследовательских проблем и конкретных перспектив, а также в процессе их сравнения с произведениями советской и новейшей зарубежной историографий. D.V. Sen’ PEOPLE'S MOVEMENT LEAD BY S.T. RAZIN AT THE HISTORIOGRAPHY OF THE MID 1990-2000s. (NEW STAGE OF STUDYING OR „TOPIC CLOSED“?) Key words: discussion, Don Cossacks, historiography, source study, insurgents, popular movements, S.T. Razin, Razin`s uprising¸ Russia. Abstract: The review presents the features of the contemporary par excellence Russian historiography dedicated to the popular movement led by S.T. Razin. An attempt has been made to single out its chronological substages and development factors. The research focus emphasis on historical thought in the mid 1990-2000s. The analysis of the Russian historiography of the Razin movement was carried out by identifying its main achievements, research problems and some prospects, as well as comparing it with the achievements of Soviet and foreign historiography. 350 лет назад закончилось поражением одно из самых крупных народных движений в России XVII–XVIII вв. – Разинское… Подобный итог нельзя связать с каким-то одним ключевым событием того времени. В 1671 году их случилось несколько: 6 июня в Москве на Красной площади был казнен атаман Степан Тимофеевич, схваченный 14 апреля в Кагальницком городке; вскоре после 24 августа Войско Донское принесло присягу на верность царю Алексею Михайловичу; 27 ноября царские войска вступили в Астрахань, последний оплот повстанцев… Причины, периодизация, основные события, ход и главные итоги Разинского движения получили основательное освещение в отечественной исторической науке, главным образом, середины XIX–XX вв. Основополагающими трудами для изучения темы стали научные произведения, созданные советскими историками, в т.ч. крупные археографические публикации советского времени. Эти труды хорошо известны специалистам: осуществить их подробное библиографическое описание не представляются возможным только в одном историографическом обзоре. К некоторым из них автор обращается при характеристике особенности современной, главным образом, российской, историографии середины 1990-х – 2000-х гг. Соглашусь с мнением Н.А. Мининкова (сжато описавшего сегодняшнюю ситуацию с изучением народных движений в России XVII–XVIII вв.) о том, что «достижения нашего времени, которые несомненны, являются результатом переосмысления того, что было достигнуто советской исторической наукой в изучении крестьянских войн. Также следует подчеркнуть, что положения и выводы делались на основе колоссального фактического материала» (Мининков 2019: 32). Назову среди имен советских и российских историков, плодотворно изучавших и изучающих различные аспекты Разинского движения, прежде всего, следующие: В.И. Буганов, В.И. Лебедев, А.Г. Маньков, А.П. Пронштейн, А.Н. Сахаров, И.В. Степанов, С.Г. Томсинский, С.И.Тхоржевский, Н.Н. Фирсов, Е.В. Чистякова, Л.С.Шептаев, Е.А. Швецова. В.Я.Мауль, Н.А. Мининков, С.И.Рябов, В.М. Соловьев, О.Г. Усенко. Безусловно, на протяжении ХХ в. менялись теоретические, методологические и методические подходы к изучению Разинского движения/восстания/крестьянской войны (включая его историографические оценки: Буганов, Чистякова 1968; Крестьянские войны… 1974; Соловьев 1991: 130–145; Соловьев 1994: 6–17; Мининков 2019: 26–35). В свою очередь, их уместно проанализировать наряду с аналогичными тенденциями в изучении других народных движений в России XVII–XVIII вв. С одной стороны, сегодня в науке существенно снизилась интенсивность исследования массовых народных движений – по сравнению, прежде всего, с достижениями советской исторической науки. С другой стороны – в фокусе исследовательского внимания современных историков все чаще оказываются сюжеты и целые темы, являвшиеся либо маргинальными для советских специалистов, либо получавшие тогда клишированные и «правильные», в идеологическом отношении, оценки и суждения. Нельзя не заметить, что за последние тридцать лет изменилось пространство современной российской историографии Разинского движения! Необходимо признать ее собственные метаморфозы, уже несводимые к реакциям только на наследие советской историографии. «Подэтапы» новейшей историографии, условной границей которых можно признать рубеж 1990-х – 2000-х гг., не вполне равнозначны по направленности исследовательского поиска и полученным результатам. Отмечу, что бóльшая часть представленного в обзоре историографического материала относится к 2000-м гг. Вместе с тем, состояние новейшей историографии намеренно характеризуется в сравнении с научной мыслью как 1990-х гг., так и более раннего времени. В ряде исследовательских случаев, применительно к российской историографической ситуации после 1991 г., произошла рецепция понятий, характерных еще для дореволюционной науки и отринутых советскими учеными. Стоит отметить и то, что в исторической науке 1990-х – 2000-х гг. не произошло огульного «развенчания» научных достижений советского периода применительно к изучению Разинского движения – о чем тревожился В.М.Соловьев еще в 1994 г. (Соловьев 1994: 5). Мало обращалось внимания на то обстоятельство, что после 1991 г. история Разинского движения продолжала активно интересовать историков, уделивших ему немало трудов (прежде всего, это В.И.Буганов, Н.А.Мининков, А.Н.Сахаров, В.М.Соловьев) еще в СССР. В этом состояла еще одна «примета» новой, постсоветской, историографической ситуации, имеющей отношение к теме обзора. Так, в первой половине-середине 1990-х гг. увидели свет фундаментальные труды В.И.Буганова и В.М.Соловьева (Буганов 1994: 28–42; Буганов, 1995; Соловьев 1994), в т.ч. давшие новые импульсы таким направлениям, как источниковедение истории Разинского выступления и изучение природы/содержания «русского бунта». В частности, В.И.Буганов представил самую подробную в науке классификацию документов, относящихся к истории Разинского выступления, системно подойдя к анализу их происхождения, информационной природы и содержания. Особенное внимание уделено им установлению и реконструкции повстанческой документации. Кроме того, В.И.Буганов изменил свою прежнюю точку зрения на природу Разинского выступления, именуя его в своей последней книге «второй гражданской войной» (Буганов 1995: 3). О трудах же В.М.Соловьева более подробно я пишу ниже по тексту. В 2010 г. увидело свет третье (исправленное и дополненное, серия «ЖЗЛ») издание научно-популярной книги А.Н. Сахарова о С.Т. Разине (Сахаров 2010). Н.А. Мининков представил в 2020 г. авторскую интерпретацию Разинского выступления в новейшей коллективной монографии по истории донского казачества (Мининков 2020: 210–222). По сравнению с книгой 1983 г. (Пронштейн. Мининков 1983: 71–202)[2], в тексте 2020 г. отсутствуют новые эмпирические данные о движении С.Т. Разина. Вместе с тем, здесь Н.А. Мининков уделил больше внимания тезису об образе С.Т. Разина, как об одном из мест памяти донского казачества и всей России. Обращает на себя внимание, что в этой новейшей работе Н.А. Мининков последовательно именует указанное движение восстанием, а не крестьянской войной, как в издании 1983 г. (Мининков 2020: 210 и др.). При этом, автор резонно указал на другую черту современной российской историографии при изучении народных движений, связанную с использованием понятия «русский бунт» (Мининков 2020: 210)[3]. Он же вернулся к важному для советской исторической науки вопросу о значении иностранных исторических источников о восстании С.Т. Разина – на примере археографической деятельности А.Г. Манькова (Мининков 2017: 116–118). Н.А.Мининков также представил сжатую характеристику состояния современной историографии массовых народных движений в России XVII–XVIII вв. (Мининков 2019: 26–35) Наконец, он опубликовал статью об одном из наименее изученных периодов в истории донского казачества второй половины XVII в. – в контексте «постразинского» развития Дона (Мининков 2013: 67–74). Наиболее заметные изменения (по сравнению со временем существования советской исторической науки) произошли в 1990-е – начале 2000-х гг., когда пересмотру подвергалось многое – от терминологии до сущностных характеристик «Разинщины», включая характеристики социально-психологической природы движения. «Второе рождение» получил в постсоветской науке концепт «бунта»/«русского бунта», существенно отличающийся от его использования в дореволюционной исторической науке. Такое «новшество», среди прочего, можно объяснить влиянием на постсоветскую науку многочисленных историографических «поворотов» 1990-х гг., в т.ч. усиливших интерес ученых к культурно-антропологическим объяснениям исторического процесса. Новое осмысление этого «старого» концепта связано с современными историографическими практиками по «очеловечиванию» природы русского бунта как функционального элемента культуры, по выявлению его архетипов и смыслов, связанных с реакцией традиционной культуры на кризис идентичности (Мауль 2007: 265–266, 280), с особой психологией бунтовщиков, с символизмом их действий, направленных против властей – конечно, на примере не только Разинского выступления, но и других массовых народных движений (Мауль 2007: 225–446; Мауль 2003; Мауль 2005а; Мауль 2005б: 144–157). Добавлю, что подобное изучение обрело новые смыслы и исследовательские перспективы за счет обращения ученых к «истории снизу»; к объяснению психологических механизмов социального протеста в России к типологизации поводов – «спусковых механизмов» многих бунтов; к изучению массового сознания донского казачества, включая его религиозность и монархизм (Усенко 1992: 39–50; Усенко 1994–1997; Усенко 1999: 70–93; Усенко 2007: 24–48; Трефилов 2009: 125–140). Соглашусь с утверждением о том, что современная историография народного протеста «находится в поиске новых научных дискурсов», который приносит плодотворные результаты, в т.ч. путем реализации междисциплинарного подхода и интерпретации русского бунта, «опираясь… на смыслополагание эпохи (культуры) его породившей» (Мауль 2005б: 149). По моему мнению, наиболее заметное место в новейшем пространстве указанных тематических направлений занимают труды В.Я.Мауля, В.М.Соловьева и О.Г.Усенко – на которые сегодня активно ссылаются другие ученые, с которыми полемизируют, на которые пишут рецензии (Мининков 2006: 110–112; Мауль 2005б: 150; Обухова 2016: 11–13 и др.; Трефилов 2009: 125–140; Никитин 2017: 111–113, 116, 121; Мауль 2003: 12–17). Их заслуга состоит, прежде всего, в разработке и в новаторском осмыслении/верификации моделей протестного поведения повстанцев (представлявших разные движения), проявления народного монархизма, самозванчества, повстанческого насилия; в типологизации самих народных движений; наконец, в переосмыслении феномена русского бунта. Представляется, что историографическая ситуация стала меняться, прежде всего, после выхода в 1994 г. книги В.М.Соловьева (Соловьев 1994). Характеризуя один из представленных в ней сюжетов, В.Я.Мауль весьма точно выразился вот по какому поводу: «И хотя данный сюжет (о повстанческом насилии. – Д.С.) занимает не главное место в научных построениях ученого, но при нашей скудости на подобные труды этого вполне достаточно для историографической реакции» (Мауль 2003: 17). Конечно, это был далеко не первый труд В.М.Соловьева по истории Разинского движения (Чистякова, Соловьев 1998; Соловьев 1990). На «анатомия русского бунта» получила тогда новые убедительные объяснения «темных» сторон истории конкретного движения – кровопролития, насилия, жестокости повстанцев. В книге 1994 г. был продолжен системный анализ взаимоотношений разных категорий повстанцев друг с другом и их социального состава, предложены новые интерпретации личных амбиций С.Т.Разина и его непререкаемого авторитета среди сторонников; предпринята попытка составить коллективную биографию ближайших соратников атамана; вновь озвучены исследовательские проблемы о природе повстанческой власти и об отношении разинцев к собственности/захваченной добыче. Казалось, что недавно намечалась современная историографическая дискуссия о проблемных точках в изучении Разинского выступления, в т.ч. по отношению к методикам, интерпретирующим поступки и поведение повстанцев (Никитин 2017; Мауль 2018: 164–169). Охарактеризую метод Н.И.Никитина как исключительно спорный и компилятивный, целиком основанный на чужих, а не на собственных исследованиях по истории Разинского движения и донского казачества, выборочно презентующий как новейшую историографию, так и пересказ только общеизвестного об истории этого движения. Н.И.Никитин морализаторски критикует оппонентов (О.Г. Усенко, В.Я. Мауля) за попытки найти информацию, скрытую в источниках, за не присущие советской историографии символические и историко-психологические интерпретации действий повстанцев, включая творимые ими расправы. Изучение книги Н.И. Никитина (соответствующей уровню исторической науки начала XXI в. только по своему названию!), позволяет с полным основанием согласиться с резко критической рецензией, опубликованной В.Я. Маулем в 2018 г. К сожалению, книга Н.И.Никитина не содержит новых исследовательских сюжетов, несмотря на свое претенциозное название. Ни по одному показателю она не может считаться историографическим ориентиром для современных ученых, изучающих Разинское выступление. В ходе изучении Разинского и других народных движений в России XVII–XVIII вв. многие историки сегодня отказались от понятия «крестьянская война», хотя после 1991 г. некоторые из них признавали/признают за ним определенный эвристический потенциал (Мининков 2019: 33; Соловьев 1994: 14)[4]. С.И.Рябов в 1992 г. писал об участии донского казачества именно в крестьянской войне под предводительством С.Т.Разина (Рябов 1992: 113–123). При этом, он уделил внимание как борьбе внутри донского казачества перед началом движения, так и обострению социальной обстановки за пределами Донской земли. Характерно, что итоги «войны» С.И.Рябов рассмотрел, прежде всего, сквозь призму «социальной дифференциации и непримиримости интересов домовитого и голутвенного казачества» (Рябов 1992: 123). Одна из сильных сторон книги – анализ социальных отношений на Дону и последовательного наступления Москвы на казачьи вольности после присяги 1671 г. и вплоть до 1690-х гг. Так, историк исследовал новые случаи сопротивления и «воровства» донских казаков в указанный период, справедливо обратив внимание на внутри- и внешнеполитические факторы такого положения дел (Рябов 1992: 83–101). В 1996 г. Е.А.Кузнецова защитила кандидатскую диссертацию, связанную с историей «крестьянской войны» в период 1670–1671 гг. на территории Волго-Окского междуречья (Кузнецова 1996). В пространстве такого умеренного консенсуса между старой и новой историографической традициями выделяется бездоказательностью выводов диссертация М.В. Симоновой (Симонова 2017). С.Т.Разин, наряду с И.И. Болотниковым, К.А. Булавиным, И. Некрасовым и Е.И. Пугачевым a priori объявлен автором крестьянским вождем! Произвольно характеризуя состояние современной историографии (М.В.Симонова даже не упоминает известную монографию В.М. Соловьева 1994 г.), автор пришла к парадоксальному выводу: «…современные историки представляют Разина как хладнокровного и расчетливого преступника, подготовившего восстание ради получения наживы. Такая характеристика отражает финансовую заинтересованность авторов, которые пишут то, за что платят. До исторической истины им дела нет. Но сложилась малочисленная группа исследователей, которая продолжает работать с документами и использовать новые методы их изучения» (Симонова 2017: 118). В диссертационном заключении М.В. Симонова подвела выразительный итог именно своей работе: «Общий вывод автора далек от оптимизма – историки не имели реальных шансов нарисовать портреты крестьянских вождей, хотя бы немного близкие действительности, вследствие скудости информации о них в исторических источниках, тенденциозности источников и самих историков» (Симонова 2017: 151–152). Упомяну о том, что диссертация М.В. Симоновой была успешно защищена в Диссовете по историческим наукам при Томском государственном университете в 2017 г. В одной из своих опубликованных работ М.В. Симонова постаралась сравнить образы С.Т. Разина в дореволюционной историографии и в русском фольклоре (Симонова 2015: 160–164). Однако, выборка получилась нерепрезентативной. За «скобками» исследовательского внимания остались имена многих историков, а из фольклорных источников были проанализированы только исторические песни. Кроме того, характеристики «обобщенного образа» (?) С.Т. Разина в изложении дореволюционных историков свелись у М.В. Симоновой к тому, что атаман был «расчетливым, жестоким и коварным» (Симонова 2015: 163). «Разинская тема» нашла закономерное отражение на страницах нескольких современных книг, посвященных правлению царя Алексея Михайловича (Андреев 2003: 531–555). Выразительно и точно (применительно к истории разных групп населения России XVII в.) здесь озаглавлен соответствующий параграф – «Стенькино время»… Автор справедливо указал на сложности реконструкции жизненного пути и побудительных мотивов в действиях мятежного атамана. Он отметил противоречивость разинской натуры – кажется, вполне в русле аналогичной, но более аргументированной концепции В.М. Соловьева. И.А. Андреев уделил немало внимания анализу социальной психологии народных низов, соотнес их как с ценностями донского казачества в целом, так и с личными поступками С.Т. Разина, насыщенными жестокостью и, вместе с тем, постоянным движением! В.Н. Козляков посвятил «Разинщине» два параграфа в своей фундаментальной книге о царе Алексее Михайловиче (Козляков 2018: 453–482). Среди выделенных им исследовательских сюжетов (на фоне традиционного освещения самого выступления) отмечу проблему личного отношения царя к событиям «Разинской войны» и к ее предводителю (Козляков 2018: 459). Это порождает новое отношение к биографии Алексея Михайловича, связанное с его непосредственным участием «в подавлении разинского выступления». Вспомним, что некоторые историки справедливо указывали на то, что Тишайший считал С.Т. Разина своим личным врагом. Заодно отмечу, что при реализации подхода, предлагаемого В.Н. Козляковым, появляется новая перспектива в осмыслении т.н. розыскного дела С.Т. Разина, проанализированного в 1994 г. В.И. Бугановым, в т.ч. включавшего десять вопросов царя измученному пытками атаману (Буганов 1994: 28–42). Иногда историки переоценивают фрагментарность розыскных вопросов царя, считая их даже поверхностными (Мининков 2020: 220). Но в том-то и дело, что эти вопросы отражают неподдельный и окрашенный эмоционально интерес царя к конкретным событиям Разинского бунта, действительно указывают на его избирательное и даже эмоциональное (включая передачу такого чувства, как любопытство) отношение к «вору Разину». Вот почему эвристический потенциал данного текста, а также подобных по происхождению исторических источников, недостаточно исследованы учеными и, вероятно, еще недооценены в историографии. В книжной серии «Жизнь замечательных людей» также была опубликована объемная книга М.Чертанова о С.Т.Разине (Чертанов 2016). Реконструируя его биографию, автор использовал небезупречный прием, связанный с одновременным пересказом/интерпретацией как исторических источников, так и художественной литературы о С.Т. Разине (Чертанов 2016: 23–45). М.Чертанов проанализировал многие спорные вопросы биографии С.Т. Разина, реконструкции его внешности и характера, использования атаманом «самозванческой идеи» и пр. Главные события Разинского выступления тоже представлены в книге; другое дело, что в подавляющем количестве случаев М.Чертанов пересказывает общеизвестные факты. Автор приписал С.Т.Разину планы создания русско-украинского «казачьего государства» (или просто – «казачьего государства») и объединения с украинцами (Чертанов 2016: 76, 80, 115, 205–206, 279). Радикальный вывод М.Чертанова о т.н. государстве не находит подтверждения ни в источниках, ни в современной исторической науке – как в российской, так и в украинской. Историкам давно известно о попытках гетманов Правобережной Украины завязать контакты со С.Т.Разиным (Кравець 1991: 22; Кравцов 1934: 77–99; Дорошенко 1985: 343, 347–349). Другое дело, что данный сюжет не получил (незаслуженно!) своего развития в новейшей историографии – поэтому определенная заслуга М.Чертанова состоит в его актуализации! Вероятно, в среднесрочной перспективе могут быть реализованы новые исследовательские задачи при изучении «украинского следа» в истории Разинского выступления. Книга М.Чертанова – не научное произведение, хотя дело не в том, что она издана в серии «ЖЗЛ». Автор охотно, при этом – некритически, дает возможность читателям самим разобраться как в мифах о С.Т.Разине, так и в разных интерпретациях исторических источников. К разбору же хлесткой фразы («В общем, раздолье для мифов – кто во что горазд») автор ожидаемо привлек все те же художественные тексты о С.Т.Разине. Что же до отношения М.Чертанова к профессиональному историческому знанию, то оставлю без комментариев его следующее умозаключение: «…зачастую историки пишут как беллетристы, а беллетристы – как историки, и все вынуждены придумывать, повторять и заново осмысливать мифы: мы сами вольны решать, какие покажутся нам наиболее убедительными» (Чертанов 2016: 24). Далее в очерке рассмотрены некоторые тематические направления и конкретные сюжеты из истории Разинского выступления, представленные в современной науке 2000-х гг., тоже характеризующих ее нынешнее состояние. Так, по-прежнему активно развивается научное направление, связанное с отражением Разинского выступления и фигуры ее лидера в художественной литературе и в фольклоре (Гераськин, Шаронова, 2015: 141–148; Мауль 2015: 76–86; Климова 2004: 223–233; Шибанова 2001: 79–86). В частности, В.Я.Мауль предложил следующим образом изучить важную проблему: сочетаются ли исторические данные о «Соловецких хождениях» С.Т.Разина с содержанием аналогичных сюжетов, представленных в художественной литературе? «Делается это для того, – пишет историк, – чтобы понять, насколько литературные источники позволяют или не позволяют расширить круг наших представлений об одном из самых знаковых событий в жизни С. Разина» (Мауль 2015: 79). В.Н.Королев обратился к известному в литературе сюжету об утоплении С.Т.Разиным нерусской (т.н. персидской) княжны (Королев 2004. URL: http://www.razdory-museum.ru/c_razin-1.html). Историк критически проанализировал свидетельства иностранцев – Я.Стрейса и Л.Фабрициуса, современников С.Т.Разина. По сути, он отрицательно ответил на вопрос об историчности сюжета с утоплением княжны. Вместе с тем, В.Н.Королев пошел дальше многих предшественников, по-разному решавших тот же вопрос. Он изучил проблему достоверности известий об «утоплении княжны» на фоне другой, более крупной научной проблемы – о роли и месте женщин среди полоняников, захват которых относился к числу традиционных занятий донских казаков. Новаторской выглядит постановка В.Н.Королевым вопроса о женщинах и об алкоголе в жизни казаков, неоднократно совершавших морские походы, а также о природе казачьей жестокости! Замечу, что в своей известной книге 2002 г. (Королев 2002) выдающийся историк оставил в «тени» магистрального повествования некоторые из подобных вопросов, по-прежнему являющиеся актуальными. Тема жестокости донцов, как проявления их массового сознания/поведения, недостаточно изучена в науке и сегодня. О.Ю.Куц – один из немногих современных авторов, предметно рассмотревших данную проблему в ходе анализа психологии и самосознания донского казачества (Куц 2009: 379–404). Таким образом, появляется интересная перспектива для рассмотрения действий разинцев против властей (получивших жесткую оценку в современной историографии – напр., у В.М.Соловьева) не только в контексте психологии повстанческого насилия (Мауль 2003: 141–176), но и как проявления традиционных культурных установок казаков. С.Ю.Неклюдов системно рассмотрел демонологические аспекты фольклорного образа С.Т.Разина (Неклюдов 2014. https://www.ruthenia.ru/folklore/neckludov81.htm). Несомненная заслуга автора – в изучении самых разных «спусковых механизмов» для соответствующей фольклоризации указанного образа, связанных с фактами как прижизненной, так и посмертной биографии атамана, в т.ч. распространявшимися в виде слухов при его жизни. В.А. Шпрингель постарался исследовать формы и методы реагирования царской власти, центральных и местных органов на известия о планах и действиях повстанцев, на передачу информации по разным каналам в т.н. правительственном лагере (Шпрингель 2004а; Шпрингель 2006: 568–585). Такой подход представляется перспективным: роль и место военной и т.п. логистики не всегда учитываются современными историками при анализе успехов/провалов различных категорий царских войск, гарнизонов крепостей и пр. контингентов в борьбе с разинцами. Одна из немногих важнейших современных работ на эту тему принадлежит А.В.Малову (Малов 2005: 59–106). Он достаточно подробно изучил роль московских выборных полков солдатского строя в борьбе с повстанцами как в ходе отдельных сражений, так и на территории повстанческих районов. А.В.Малов также обратил внимание на состав выборных полков и на судьбы служилых людей, из которых они состояли. Возвращаясь к работам В.А. Шпрингеля, замечу, что чаще всего он следовал традиционному пересказу тех или иных событий из военной истории Разинского восстания, включая историю его подавления царскими войсками. Указанный же автор обратился к анализу символических и, вместе с тем, прагматических действий повстанцев, направленных на упрочение их положения и властных претензий (Шпрингель 2004б: 320–324; Шпрингель 2005: 645–655). Говоря о теме военной и другой логистики царских властей, направленной на подавление восстания, целесообразно обратиться к одной сюжетной линии в книге А.П. Пронштейна и Н.А. Мининкова. В ней неоднократно писалось как раз о разведке со стороны царских властей, об отправке ими шпионов и лазутчиков, о противоречивом характере известий от воевод и верхушки Войска Донского о разинцах (Пронштейн¸ Мининков 1983: 133, 138). На мой взгляд, стоит поддержать такое «полуугасшее» направление исследований Разинского выступления: оно остается актуальным и перспективным. Скажу об определенном развитии именно в 2000-е гг. нескольких тематических направлений, основательно разработанных еще в советской историографии – о роли и месте Разинского выступления в истории народов России; о связях С.Т. Разина и разинцев с «нерусскими народами»; о региональных особенностях указанного движения на разных этапах его истории. Сказанное относится и к истории взаимоотношений калмыков и разных групп донского казачества в годы «Разинщины» (Цюрюмов 2004: 112–114; Тепкеев 2012: 341–347). А.В. Цюрюмов пишет об истории калмыцко-повстанческих отношений, отметив дискуссионный характер их характеристики в историографии. Он справедливо указал на противоречивый характер известий о сотрудничестве калмыков с разинцами и на его изменение в ходе восстания (Цюрюмов 2004: 112–113). В.Т. Тепкеев остался сторонником мнения о том, что калмыки в целом не поддержали С.Т. Разина, движение которого, однако, повлияло на внутренние усобицы в калмыцком обществе. А.В.Беляков обратился к региональным особенностям Разинского выступления в Мещерском крае, включая Шацкий, Кадомский, Касимовский уезды, а также в Тамбовском уезде (Беляков 2003: 32–38). А.В.Бауэр и С.С.Пашин актуализировали возможности микроисторического исследования при анализе все тех же региональных особенностей Разинского выступления (Бауэр, Пашин 2018: 193–204). На примере участия в нем жителей Лысковской и Мурашкинской волостей (Среднее Поволжье) авторы рассмотрели действия конкретных «сельских миров» в период 1670–1671 гг., включая их готовность/неготовность сотрудничать с повстанцами (в т.ч. опираясь на количественные показатели), отношения с властями после их разгрома, а также материальные потери мурашкинцев и лысковцев от действий разинцев и правительственных войск. Крупный региональный сюжет по истории Разинского движения представлен в трудах П.Л. Карабущенко (Карабущенко 2006: 54–63; Карабущенко 2008). Этот современный исследователь свел предпосылки и причины руководимого С.Т. Разиным движения к банальной «криминальной версии» – т.е. к изъятию у разинцев астраханским воеводой И.С. Прозоровским «персидской добычи». Между тем, данный вывод не находит убедительного подтверждения в документальных источниках (часть которых, о появлении С.Т. Разина в Астрахани в 1669 г., была опубликована А.Поповым еще в 1857 г.). П.Л. Карабущенко находит зашифрованную информацию о сокровищах в полулегендарном известии о «персидской княжне» и полагает, что в вооруженном мятеже винить нужно не С.Т. Разина, а «жадность астраханских воевод, спровоцировавших своим эгоизмом такое массовое выступление» (Карабущенко 2006: 62). С.Т. Разин превратился под его пером в «разбойника с большой дороги», буквально «обвешанного» такими штампами, как «патологический пьяница и садист», «главная патология персонализма (философии личности)», «кровавый злодей, провокатор массового избиения русского народа» (Карабущенко 2008: 237, 253). Бесперспективность столь радикального подхода очевидна – даже при изучении такой сложной темы, как причины и мотивации повстанческой жестокости. Вместе с тем, П.Л.Карабущенко справедливо обратил внимание на материальную подоплеку действий повстанцев, не всегда находившуюся в поле зрения советских историков. Между тем, многие стороны истории Разинского выступления логично связаны с «вопросами собственности», с отношением донских казаков к богатству и к дележу добычи – т.н. дувану (Соловьев 1994: 180; Усенко 2006а: 87–90, 94–95). Эти проблемы перспективно изучать в связи с массовым сознанием донцов, важную роль в котором традиционно «играло стремление к личному обогащению на войне или в разбойном походе» (Усенко 2007: 28). В самом деле – добыча, включая материальные трофеи и ясырь, весьма интересовали С.Т.Разина и его сторонников, причем такая история Разинского выступления еще не написана! Н.С.Канатьева постаралась уточнить некоторые детали штурма разинцами Астраханского кремля летом 1670 г. (Канатьева 2018: 29–40), неявно актуализировав важную научную тему (почти «заброшенную» современными учеными) – о составе противников С.Т.Разина и разинцев. А.А. Булычев вновь обратил внимание современных специалистов на способ расправы царских властей с С.Т. Разиным и на судьбу его останков (Булычев 2005: 54). Исследователь справедливо рассмотрел подобные аспекты в связи со способами казни и (не)погребения преступников, практиковавшимися в России эпохи Средневековья и Нового времени. На мой взгляд, можно действительно говорить о символической связи подобных действий с культом «заложных» покойников, обреченных на вечные загробные страдания. В той же связи обращу внимание на статью С.М. Каштанова о месте захоронения останков С.Т. Разина (Каштанов 2014. URL:  https://arxiv.gaugn.ru/s207987840000927-8-1). Тело атамана было рассечено на части, туловище отдано на съедение собакам, а другие останки – растыканы по высоким деревьям на Болотной площади (на Болоте/Козьем болоте) в Москве, где они находились еще в 1676 г. Позже (когда именно?) эти останки были преданы земле неизвестными людьми на окраине Татарского кладбища, локализованного С.М. Каштановым. Любопытна версия ученого об исполнителях такого захоронения (ямщики Коломенской ямской слободы). Предположу, что захоронение останков (как практика нормального упокоения «тела» казненного атамана) С.Т. Разина действительно могло быть совершено простыми людьми, а не по приказу царских властей. Речь о том, что душа преданного анафеме и непогребенного С.Т.Разина, по мысли именно церковных и светских властей, не должна была упокоиться никогда. Эти комментарии – в пользу версии С.М. Каштанова, только если не признавать определяющим основанием для действий властей по захоронению останков С.Т. Разина богобоязненность нового царя Федора Алексеевича. Автор историографического обзора изучил историю взаимоотношений Крымского ханства и Войска Донского в период движения под предводительством С.Т. Разина, акцентировав внимание на переписке правящих Гиреев с мятежным атаманом (Сень 2013: 90–98). Эта малоизученная в науке тема была необходимым образом связана с реконструкцией архива Войска Донского, а также с историей документированных отношений донцов не только с Россией, но и с другими государствами, в т.ч. с восточными (Сень 2009а: 20–57, Сень 2014: 479–488). По аналогии с другими случаями, представленными в обзоре, проведу необходимые параллели с достижениями советской историографии. В.И. Буганов подробно исследовал проблему т.н. повстанческого архива «второй крестьянской войны» (Буганов 1975: 92–89; Буганов 1978: 46–56), справедливо обратив внимание на роли письменных документов в деятельности повстанцев. С.Ф. Фаизов изучил некоторые вопросы русско-крымских отношений в годы «крестьянской войны 1667–1671 г. под предводительством С.Т. Разина» (Фаизов 1985: 117–123). Он указал на противоречивое отношение Крыма к успехам повстанцев и к перспективам установления прямых контактов ханов с мятежным атаманом. Этот историк раньше, чем М.В.Кравец (Кравець 1991: 21–25)[5], обратил внимание на исключительно важный архивный документ из РГАДА – копию письма 1670 г. крымского хана Адиль-Гирея, адресованное С.Т. Разину. Кроме того, С.Ф. Фаизов сравнил реакции крымцев и азовских турок-османов на события Разинского выступления. Вместе с тем, его общий вывод о характере намечавшихся контактов атамана и повстанцев с ханом[6] не представляется возможным использовать в настоящее время. Тезис ученого о «последовательном патриотизме» повстанцев, о зрелости «классового самосознания участников и руководителей второй Крестьянской войны» как факторе их отношений с Крымом не выдерживает критики (Фаизов 1985: 120). Еще одна работа (Сень 2009б: 138–142) посвящена положению донского казачества в «постразинский период», ухудшившемуся под влиянием разных, в т.ч. внешнеполитических факторов. Вновь обращу внимание на то, что это время в истории Войска Донского – в связи с «отложенными» последствиями Разинского движения – и сегодня редко привлекает современных авторов. Между тем, работы Б.Боука, Н.А.Мининкова, С.И.Рябова и некоторых др. историков могли бы стимулировать новый научный поиск, «ликвидируя» разрыв в изучении периода между Разинским и Булавинским движениями. XXX Известный зарубежный славист К. Ингерфлом представил исключительно своеобразную реконструкцию символической (магической) борьбы С.Т. Разина с монархической властью Алексея Михайловича (Ингерфлом 2021: 132–152). По мнению ученого, С.Т. Разин магическим образом использовал для этого образ царевича «лже-Алексея». Однако, в пределах одного кейса К.Ингерфлом противоречиво отвечает на вопрос об отношении разинцев к реальности/фантомности лжецаревича. С одной стороны, бунтовщики якобы придумали царю наследника, не имевшего «воплощения» (Ингерфлом 2021: 143); с другой стороны – они же якобы отложили «явление царевича… на случай взятия Москвы» (Ингерфлом 2021: 140). Историк утверждает, что «в разгар восстания Разин разработал собственную стратегию и построил (выделено мной. – Д.С.) вокруг тени самозванца особый магический ритуал» (Ингерфлом 2021: 150). Не менее категоричным и, как представляется, неверифицируемым, предстает другое суждение ученого: «Разин и его люди выдвинули против царствующего государя его дискурсивного двойника, бестелесного будущего Государя» (Ингерфлом 2021: 142). Представляется, что такая умозрительная, хотя и изящная, конструкция может вызвать серьезную критику по причине препятствий для ее источниковой верификации, а также в связи с необходимыми методическими ограничениями исторических реконструкций. Некоторые аргументы и другие составляющие исследовательского метода К. Ингерфлома о С.Т. Разине как о колдуне (его «поза колдуна» по дороге в Москву как пленника; «прельщение» атаманом людей – якобы означавшее бесовские действия и пр. – Ингерфлом 2021: 135), представляются недостаточно аргументированными. Вызывает несогласие категоричное приписывание повстанцам магического смысла их рассуждений и действий, якобы дезавуировавших царский авторитет или развенчивавших/дискредитировавших царя. Безусловно – стихийность, бессмысленность Разинского выступления – историографический миф. Собственно, глава в новаторской книге К.Ингерфлома – как раз об обратном, в т.ч. о реконструкции массовых социально-психологических представлений повстанцев, об их отношении к самозванчеству, к монархической идее и пр. Во всем этом – несомненное историографическое значение монографии К.Ингерфлома. Но стоит ли гиперболизировать рационализм атамана и его сторонников на случай победы в том смысле, что «мятежники расчищали пространство для размышлений о суверенной политической власти, об имманентной, основанной на социальном представительстве легитимности»? (Ингерфлом 2021: 145–146). С.Т.Разин, следуя под конвоем в Москву после своего пленения, не сидел в позе, якобы присущей колдуну – как пишет К.Ингерфлом, а стоял (Казаков, Майер 2017: 228; Крестьянская война… 1976: 62). Глаголы «прельщати»/«прельстити» (а также слова, близкие им по звучанию), напрямую не соотносятся с якобы магическими и т.п. действиями: они имеют иные коннотации, соотносимые с введением человека в грех, соблазн, искушение, заблуждение, обман и пр. (Словарь 1992: 257–260, 267–269). При этом, не приходится сомневаться в том, что С.Т. Разин был наделен частью «колдовских» характеристик еще при своей жизни (Неклюдов 2014. URL: https://www.ruthenia.ru/folklore/neckl.udov81.htm). Дело в другом – царские и церковные власти, насколько известно, целенаправленно не обвиняли атамана в колдовстве/магии, не использовали специально данный аргумент для дискредитации мятежного атамана и его сторонников. Об этом ничего не говорится в двух главных обвинительных документах, адресованных С.Т. Разину и его сподвижникам. Речь идет о содержании двух текстов: во-первых, приговора атаману, во-вторых, его анафемствования, наполненных всевозможными инвективами (вор, богоотступник, крестопреступник, изменник, душегубец. разбойник и пр.) (Крестьянская война… 1962: 83–87; 392–393). Ни один из этих важнейших документов (причем, в нашем распоряжении множество других подобных текстов!) не отсылает современников к характеристикам, на которых настаивает К. Ингерфлом, полагающий, что Алексей Михайлович не сомневался в том, что С.Т. Разин – колдун! (Ингрефлом 2012: 136). Замечу, что даже в завершающей части анафемствования атаман и его соратники ассоциируются исключительно с Дафаном и Авироном (Крестьянская война… 1962: 393) – мятежниками из Ветхого Завета. Резюмирующая часть приговора С.Т.Разину не менее показательна – его полагалось казнить «злой смертью» за измену и за разорение «всему Московскому государству» (Крестьянская война… 1962: 87). Повторюсь, что в основном тексте приговора – ни слова о его т.н. колдовских деяниях… С.Т.Разин оставался для царских и для церковных властей, в первую очередь, вором, богоотступником и изменником (Крестьянская война…1954: 164)! Замечу, что часть своей оригинальной концепции К.Ингерфлом сформулировал задолго до выхода анализируемой книги, а именно – в статье 2003 г. (Ингерфлом 2003: 65–96). В ней приведены свидетельства, подтверждающие, по мнению автора, тезис о роли магических слов и действий разных категорий русских людей, необходимый для объяснения ответных реакций со стороны царских властей. В тексте статьи немало говорится об оценке многочисленных действий С.Т.Разина и его сторонников как колдовских и еретических. Действительно, резонно задаться об оценках «воровства» разинцев в категориях анализируемой культуры, в т.ч. рассмотрев роль и значение в жизни повстанцев заговоров, воинской магии т.п. В этом – одна из самых сильных сторон новаторской для историографии Разинского выступления статьи К.Ингерфлома, призывающей сосредоточиться на дискурсе восставших, а в объяснении их массового поведения – выйти за рамки концепции, «сформированной правящей элитой» (Ингерфлом 2003: 87). Но далее автор конструирует умозрительную модель поведения С.Т.Разина, якобы сознательно дезавуирующего образ царя в ходе реализации особого варианта самозванческой идеи. Рассмотрев разные аспекты отношения повстанцев к идее символического «воскрешения» царевича Алексея, автор высказал оригинальную гипотезу. Ее суть в том, что «царевич был выдуман в преддверии события, в конечном итоге не состоявшегося – взятия Москвы» (Ингерфлом 2003: 80). Выражу, поэтому, глубокое сомнение в связи с маркированием всех форм культурного антиповедения повстанцев как колдовских, после чего становится якобы «очевидным»: С.Т.Разин магически «боролся» с Алексеем Михайловичем, тем самым лишая его сана. Иная трактовка повстанческого монархизма и роли С.Т.Разина в самозванческой интриге того времени представлена в статье О.Г.Усенко (Усенко 1999: 70–93). Его же перу принадлежит обзорная статья по истории Разинского движения (Усенко 2006б: 70–74). При этом, другие работы историка имеют существенное значение при реконструкции массового сознания донских казаков и их социокультурных представлений/установок (Усенко 2006а: 85–108; Усенко 2007: 24–48). Историк является сторонником мнения об уважительном отношении разинцев к царю и о поводе к восстанию, связанном со слухами о боярском заговоре против царя (Усенко 1999: 78). Отражение такого повода О.Г.Усенко находит в словах атамана, сказанных на круге под Паншиным (апрель 1670 г.): о смертях царицы и двух царевичей – Алексея и Семена, случившихся между мартом 1669 г. и январем 1670 г. О.Г.Усенко изучил многочисленные ситуации, свидетельствующие, по его мнению, о том, что разинцы не выступали открыто против царя; что многие их «антимонархические» дела имели иную природу, нежели конфликт с верховной властью. Историк критически разобрал аргументы предшественников о том, кто из современников мог выдавать себя за умершего царевича Алексея. Он пришел к выводу, правда, базирующемуся на системе косвенных доказательств, что С.Т.Разин не имел отношения к самозванческой интриге с лжецаревичем Алексеем, и что самозванец действительно существовал. Безусловно, подобные интерпретации не только способствуют приращению научного знания, но также стимулируют дальнейший научный поиск и дискуссию. Например, почему самозванец, если он существовал, так и не «объявил» о себе? Заслуживают внимания слова О.Г. Усенко о необходимости более тщательного объяснения тех или иных действий повстанцев, не обязательно связанных с их антимонархическими взглядами. В частности, речь идет об их отношении к царским грамотам – одни из которых могли считаться подлинными, а другие – подложными (Усенко 1999: 79–82). Не все аргументы этого крупного современного историка могут быть приняты, как окончательные. Так, царский посланник жилец Г. Евдокимов был убит в Черкасске 12 апреля 1670 г. вряд ли за то, что якобы считался лазутчиком, как посчитал О.Г.Усенко. Напротив, в Войске Донском было хорошо известно о приезде нового посланца с царской грамотой, хотя и прибывшего на Дон не вполне «стандартным» для этого путем. Приняли его в Черкасске подобающим образом – казакам не приходилось сомневаться в статусе Г.Евдокимова! На провокационный вопрос неожиданно появившегося в Черкасске С.Т.Разина («…от кого он поехал, от великого государя или от бояр?» Г.Евдокимов честно отвечал, «что послан от великого» государя с его… милостивою грамотою» (Крестьянская война… 1954: 165). Но конфликт был нужен именно С.Т.Разину[7]: поэтому он и осмелился напасть на царского посланца, жестоко избив его; именно после указанного события он обратился к войсковому атаману К.Яковлеву со знаменитыми словами («…ты де владей своим войском, а я де владею своим войском») (Крестьянская война… 1954: 165). Поэтому справедливы слова А.П.Пронштейна и Н.А.Мининкова о том, что события, случившиеся 12 апреля в Черкасске, «имели очень большое значение для дальнейшего развития Крестьянской войны» (Пронштейн, Мининков 1983: 134). Далее – об анализе слов С.Т.Разина, сказанных им на круге после 12 апреля 1670 г. о случившихся в царском доме трех смертях и якобы об измене в царском дворце. Представляется, что для доказательства тезиса о том, что «толчком к восстанию послужило известие о смерти царевича Алексея» (Усенко 1999: 85) аргументов недостаточно. Почему же – одного царевича, если к тому времени умерли царица Мария Ильинична (3 марта 1669 г.), царевич Симеон (19 июня 1669 г.) и царевич Алексей (17 января 1670 г.)? Почему же до апреля 1670 г. С.Т.Разин якобы медлил с поводом выступить против бояр-изменников и чего ждал? Почему аналогичный мотив «измены» не был озвучен им на круге в Черкасске зимой 1669/1670 г., когда он «с ножем метался» на К.Яковлева, и когда в живых уже не было царицы и царевича Симеона? К слову, в другом месте статьи О.Г.Усенко иначе описал повод к восстанию, связав его с боярским заговором против царя (Усенко 1999: 78). Между тем, на казачьем круге, состоявшемся под Паншиным в апреле 1670 г., С.Т.Разин сначала заговорил о походе с Дона на Волгу, а уже оттуда – «в Русь против государевых неприятелей и изменников…» (Крестьянская война… 1954: 235). И только после этих слов он сказал о смертях в царской семье, неявно связав подобные известия с планами «им… всем постоять и изменников из Московского государства вывесть и чорным людем дать свободу» (Крестьянская война… 1954: 235)[8]. Далее С.Т.Разин с казаками озвучил свой список «злых» и «добрых» бояр, характеристики которых («злых»), опять же, не связаны в источнике со смертями членов царской семьи. Иные подробности конкретно этого круга (разве что предположить, что речь шла о другом круге, но состоявшемся тоже в Паншине?) известны по показаниям еще одного современника – казака Н.Самбуленко (Крестьянская война… 1954: 253). Подробно переданы в них слова С.Т.Разина, хотя и по-другому, нежели в вышеприведенном источнике. Их основной мотив якобы был следующим: «…куда мы пойдем отсюды, на море ли по Волге или к иному царю служить?» (Крестьянская война… 1954: 253). Казачья старшина отвечала, что другому царю служить не желает, «а пойдем де мы все на Волгу на бояр и воевод». При этом – ни слова о походе на Москву, ни об измене и заговоре, ни о смерти царицы и царевичей – впрочем, при подчеркнуто уважительном отношении С.Т.Разина к царю (Крестьянская война… 1954: 253). Обращусь к истории еще одного казачьего круга (подчеркну, до круга в Паншине), состоявшегося в Черкасске, на котором выступил С.Т.Разин, и который датировался историками по-разному. Его хронологию в науке порой соотносят с событиями после 12 апреля 1670 г. (Пронштейн, Мининков 1983: 135; Мининков 2020: 216), а вот А.Г.Маньков связал проведение данного круга с зимой 1669/1670 гг. (но, в любом случае – с событиями до 12 апреля 1670 г.) (Маньков 1967: 266, 279). Повторюсь – на тот момент (если принять версию А.Г.Манькова о датировке круга[9]), в живых не было царицы и царевича Симеона. С тех пор прошло достаточно времени, чтобы к зиме 1670 г. на Дону казаки узнали об этом и, ожидаемо, крепко прониклись бы слухами и ненавистью к «боярам-изменникам». Еще больше сомнений в интерпретации О.Г.Усенко конкретного повода к восстанию оказывается в случае привязки данного круга к событиям после 12 апреля 1670 г. (по версии А.П.Пронштейна и Н.А.Мининкова). В таком случае, к двум смертям в царской семье «добавилась» еще одна (царевича Алексея) – в том смысле, что известия о ней, казалось, должны были еще больше накалить обстановку на Дону… Не мог же только С.Т.Разин переживать соответствующие монархические чувства! Но что происходило в Черкасске на том круге? Оказывается, что есаулы доложили казакам, «что под Озов ли итить, и козаки де… про то все умолчали» (Крестьянская война… 1954: 162). На вопрос о том, «на Русь ли им на бояр итить», ответили согласием только «небольшие люди». Когда же есаулы «докладывали» собравшимся в третий раз, «что итить на Волгу, и они де про Волгу завопили» (Крестьянская война… 1954: 162). Подчеркну, что о смерти царицы и царевичей на том круге не говорили: согласно документу, никто об этом не тревожился; поход на Волгу открывал казакам совершено иные перспективы, о чем многократно писалось в советской историографии! Обобщая вышеприведенный материал, отмечу следующее: трудно не видеть прямой заинтересованности С.Т.Разина и его казаков в походе именно на Волгу[10] – что и было вскоре реализовано повстанцами без нарочитой увязки столь желанной цели с печальными событиями в царском дворце! Ссылаясь на иностранные источники, О.Г.Усенко утверждает, что «в июне 1671 г. вслед за главарем восставших казнили также "молодого человека, которого Стенька Разин выдавал за старшего царевича"» (Усенко 1999: 87). Обратимся к свидетельству К. ван-Кленка, приводимому в подтверждение тезиса о казни в Москве якобы самозванца – лже-Алексея. В 1676 г. голландец сообщал о своем намерении увидеть «голову и четвертованные останки трупа Стеньки Разина… а также голову молодого человека, которого… Разин выдавал за старшего царевича или сына царя: этот последний, по прибытии сюда, также был казнен, а голова его была выставлена на показ» (Койэт 1900: 446). В источнике нет отсылки к 1671 году как времени казни этого самозванца. Не исключено, что К. ван-Кленк писал об останках С. Воробьева, выдававшего себя за младшего сына Алексея Михайловича – Симеона. Вот что писал об обстоятельствах казни С.Воробьева (1674 г.) Н.И.Костомаров: «Чле­ны каз­ненного сто­яли на кольях на Крас­ной пло­щади до 4-го ча­са сле­ду­юще­го дня (до 10 часов ут­ра) и пе­рене­сены с коль­ями на бо­лото "и пос­тавлен вор со Стень­кою Ра­зиным"» (Костомаров 1880. URL: https://unixone.ru/letopis/7EEA947E-4E1A-4B82-9510-F9158E5B89EE/). Другой иностранный источник, использованный О.Г. Усенко, не позволяет соотнести казненного сразу за С.Т. Разиным второго («другого») мятежника, с лже-царевичем (Иностранные известия: 1975: 123). Этот человек скупо охарактеризован в тексте как «мятежник»: другой информации там о нем нет. Наконец, если в статье утверждается, что «на протяжении всего выступления главным лозунгом был призыв "стоять за великого государя"» (Усенко 1999: 78–79), то потребуются новые объяснительные аргументы для характеристики других, не менее важных наблюдений за поведением повстанцев, начиная со второй половины 1670 г. Мимо них пройти нельзя: речь, например, о том, что в тот период едва ли не исчезло упоминание повстанцами имени царствующего монарха в молитвенных практиках. В подобном ключе чаще озвучивались другие имена, объединенные в неслыханную триаду – бывшего патриарха Никона, царевича Алексея и самого С.Т.Разина; либо в такой связке – «царевич Алексей/С.Т.Разин», либо – «царевич Алексей/Никон», либо один царевич (Крестьянская война… 1957: 75, 109, 145; Крестьянская война… 1959: 186). Не менее символичным предстает другой выпад разинцев против власти, прослеживаемый по источникам со второй половины 1670 г. – заставлять людей при живом царе присягать царевичу Алексею (Крестьянская война… 1959: 168)[11]. Ведь К.Ингерфлом недаром заметил, что «…в сентябре и октябре повстанцы присягают на верность царевичу, прямо покушаясь на авторитет царя: крестьянам вменялось в обязанность молиться за царевича, Разина и, иногда, за опального патриарха Никона. Правящий монарх оказался исключенным из этой триады» (Ингерфлом 2003: 69). Действительно, стоит обратить дополнительное внимание на неслучайное совпадение во времени следующих фактов: 1) появления известий о живом царевиче Алексее среди разинцев и 2) снижения частотности соответствующих (по конкретному поводу) упоминаний повстанцами имени царя Алексея Михайловича. В зарубежной историографии 2000-х гг. появилось несколько новых работ, тематически связанных с историей Разинского движения. Американский историк Б.Боук уделил ему немало страниц в своей фундаментальной книге, изданной на основе защищенной докторской диссертации (Boeck 2009: 68–85). Он верно указал на ухудшение положения донского казачества к середине 1660-х гг., отметив ошибочность вывода ученых о том, что выход для казаков в Черное море был тогда якобы полностью перекрыт. Историк тщательно проанализировал примеры, свидетельствующие, по его мнению, о компромиссной политике властей по усмирению донских казаков, начиная с похода В.Уса и заканчивая событиями 1670-х гг. Автор никак не характеризует отношение вождя движения к самозванческой идее. Что до монархических взглядов атамана, то Б.Боук только указал на его апеллирование к «наивному монархизму» и к вере в хорошего царя. Историк справедливо написал о пролонгированных итогах и результатах Разинского движения, определив хронологию «эры Разина» в пределах 1667–1681 гг. Одним из таких результатов стало, по его мнению, появление большой группы лояльных правительству казаков, признававших необходимым сотрудничество с ним (Boeck 2009: 73–74). Б.Боук рассмотрел и такой важный для науки вопрос, как разногласия между московским правительством и Войском Донским, после подавления Разинского движения, по вопросу выдачи с Дона! Анализируя состояние российской внешней политики в 1670-е гг. и заинтересованность власти в потенциале Войска Донского, Б.Боук посчитал объяснимой «беспрецедентную, неавтократическую гибкость правительства по отношению к донскому региону» после 1671 г. (Boeck 2009: 82). Г.М.Казаков и И.Майер успешно изучают крупную исследовательскую проблему – выявление и анализ иностранных (европейских) письменных и изобразительных источников о С.Т.Разине и возглавляемом им движении – в т.ч. сквозь призму европейских культурных представлений о Московии (Казаков, Майер 2017: 210–243; Казаков, Майер 2018: 95–107; Kazakov 2017: 34–51; Maier 2017: 113–151). В частности, они изучили «отуречивание» и «ориентализацию» образа С.Т.Разина в западноевропейских источниках на примере немецких печатных изданий. В ходе осмысления культурного подтекста данной метаморфозы авторы проанализировали «ориентальные» черты внешности атамана, отраженные в периодике, роль слухов и т.п. информации в формировании конкретных (по большому счету – однотипных) европейских представлений о движении С.Т.Разина и его личности. Аргументировано вписана ими в указанный контекст история такой терминологической метаморфозы в отношении С.Т.Разина, отразившейся во многих печатных изданиях Европы, как «атаман→ottoman» (Казаков, Майер 2018: 103–106). Считаю, что данный культурный казус можно успешно использовать при изучении в целом информационного пространства Разинского выступления, образы которого активно формировались и распространялись за пределами Московского царства, включая Европу и государства Востока. Важно при этом выявлять источники получения за границей информации о восстании (какими бы «ошибочными» или двусмысленными они не (о)казались), интерпретируя их в контексте породившей их культурной среды. Огромная заслуга тех же авторов состоит в обнаружении и вводе в научный оборот писем поданного шведской короны купца К.Коха (отправленных из Москвы в Нарву в мае-июне 1671 г.), в т.ч. посвященных поимке, допросу и казни в Москве С.Т.Разина (Казаков, Майер 2017: 210–243). Благодаря свидетельствам этого очевидца, наука получила новые важные данные о внешности атамана, об обстоятельствах доставки его с братом в Москву и совершенных над ними пыток, а также о казни самого С.Т.Разина. Выясняется, что быстрое появление в европейской периодике подобных известий оказалось связано в т.ч. с пропагандисткой кампанией московского правительства. Теми же авторами приведены убедительные аргументы в пользу русского происхождения карандашно-акварельного рисунка, изображаемого ввозимых в Москву С.Т.Разина и его брата – Ф.Т.Разина, созданного до их казни. По всей видимости, именно этот рисунок, созданный в одном из московских приказов, послужил прототипом для ряда аналогичных по содержанию европейских гравюр. Полагаю, что перед нами – одно из наиболее крупных новейших достижений в источниковедении истории Разинского движения и достойное основание для дальнейших поисков иностранных известий о нем. В заключение обращусь к выводам. Проведенное исследование показало, что новейшая историография истории Разинского выступления отражает многие характеристики сегодняшнего положения дел с изучением народных движений в России середины XVII–XVIII вв. Речь идет не только о закономерном сокращении в 1990-е – 2000-е гг. количества крупных исследований по истории «Разинщины» – в т.ч. «по причине» фундаментального наследия советской исторической мысли. В российской науке почти не разрабатываются, за малым исключением, источниковедческие аспекты этого крупнейшего народного движения XVII в. Сошла на нет проверенная временем традиция историографических обзоров по теме – применительно к научным результатам как новейшей историографии (а ведь она насчитывает уже 30 лет существования!), так и дореволюционной/советской науки. Современные научные дискуссии – по наиболее актуальным вопросам истории Разинского движения – были представлены до недавнего времени на страницах небольшого количества статей. Полемика, вызванная недавней книгой Н.И.Никитина, отразила, по преимуществу, проблемные точки в развитии конкретного тематического направления, нежели предложила пути консолидированного выхода из состояния, обозначенного В.Я.Маулем еще в 2003 г. следующим образом: «В плену традиций и новаций»! Несколько новых защищенных кандидатских диссертаций 1990-х – 2000-х гг., тематически связанных с историей Разинского выступления и с личностью С.Т.Разина (три, как минимум!), не изменили, по ряду причин, состояние историографического пространства. Историки сегодня практически не ссылаются на две из них, как представляется, с полным на то основанием… Вместе с тем, можно уверенно дать отрицательный ответ на вопрос, обозначенный в заглавии статьи. Прежде всего – современное историографическое пространство данной темы не оставалось неизменным на протяжении 1990-х – 2000-х гг. Сегодня можно выделить два подэтапа в его истории, условная граница которых – конец 1990-х – начало 2000-х гг. Более того, они не вполне равнозначны по направленности исследовательского поиска и полученным результатам. Хотя современная историография истории Разинского движения по-прежнему испытывает влияние советской исторической науки, причем в 1990-е гг. обошлось без намеренно жесткого («показательного») разрыва с ней. Определенная и неединственная специфика первого подэтапа состояла, например, в том, что еще в 1990-е гг. над разинской темой трудились ученые, занимавшиеся ею еще в бытность СССР. А что касается «отмены» концепта крестьянской войны, то и в 2000-е гг. часть ученых признает за ним определенный эвристический потенциал. И все же – именно в 1990-е гг. заложены принципиальные основы для преодоления крайностей т.н. классового подхода и изучения только «правильных» сторон народной жизни «угнетаемых повстанцев». Была создана новая теоретическая база для использования такого понятия, как «русский бунт», «дискредитированного» несколькими предыдущими поколениями историков. Активно развивается новое направление, заложенное усилиями В.М.Соловьева, В.Я.Мауля, О.Г.Усенко, связанное с изучением социальной психологии участников народных движений, в т.ч. таких феноменов культуры, как психология протеста и повстанческое насилие/жестокость. Несомненно, что новейшие труды группы российских и зарубежных ученых о самозванчестве, о казачьем монархизме, о донском казачестве XVII в. стимулируют дальнейшее развитие исследований по истории Разинского движения. Это тем более важно для современной историографии, что именно в конце 1990-х – 2000-х гг. были аргументированы наиболее заметные (при этом, противоположные!) точки зрения о роли народного монархизма и самозванчества в истории «Разинщины». Активизировалось изучение российскими учеными конкретно-исторических (в т.ч. региональных) сюжетов о событиях этого выступления, в т.ч. методами микроистории. В ряде случаев успешно решается научная проблема о составе самих разинцев, о формах и методах реализации их власти на разных территориях, так и «правительственного лагеря», сумевшего методом проб и ошибок системно подавить движение. Поступательно развивается аналитический интерес ученых к личности и к оценкам самого С.Т.Разина – и как «места памяти», и как фольклорного героя и, конечно, как живого человека, обладавшего огромной реальной властью над повстанческими массами. Отдельно выделю достижения зарубежной историографии, также демонстрирующей в 1990-е – 2000-е гг. устойчивый исследовательский интерес ученых Старого и Нового Света к истории движения С.Т.Разина и донского казачества. Здесь очевидны серьезные наработки в области источниковедения истории указанного выступления, оценки в нем роли и места т.н. народного монархизма и самозванческой идеи. К сожалению, ссылки на работы Б.Боука, К.Ингерфлома, Г.Казакова, И.Майер, М.Ходарковского и др. специалистов не часто встретишь на страницах трудов современных российских авторов, занимающихся изучением «Разинщины». Необходимые рефлексии по этому поводу – тема отдельного разговора. Надеюсь, что предложенный читательскому вниманию обзор некоторым образом поспособствует реализации новой академической дискуссии. Ее реализация и возможные результаты (поскольку нерешенных проблем накопилось немало, а их исследование предполагает разные пути) можно будет обратить в пользу всех специалистов, профессионально изучающих историю народных движений в России XVII–XVIII вв. Источники и материалы Иностранные известия 1975 – Иностранные известия о восстании Степана Разина. Материалы и исследования / под ред. А.Г. Манькова. Л.: Наука, 1975. Койэт 1900 – Койэт Б. Посольство Кунраада фан-Кленка к царям Алексею Михайловичу и Фѐдору Алексеевичу. СПб., 1900. Крестьянская война… 1954 – Крестьянская война под предводительством Степана Разина: сб. док. / Сост. Е.А.Швецова, ред. А.А.Новосельский, В.И.Лебедев. М.: Изд-во АН СССР, 1954. Т.I. Крестьянская война… 1957 – Крестьянская война под предводительством Степана Разина: сб. док. / Сост. Е. А. Швецова, ред. А. А. Новосельский. М.: Изд-во АН СССР, 1957. Т.II. Ч.I. Крестьянская война… 1959 – Крестьянская война под предводительством Степана Разина: сб. док. / Сост. Е. А. Швецова, ред. А. А. Новосельский. М.: Изд-во АН СССР, 1959. Т.II. Ч.II. Крестьянская война… 1962 – Крестьянская война под предводительством Степана Разина: сб. док. / Сост. Е.А.Швецова, ред. А. А. Новосельский. М.: Изд-во АН СССР, 1962. Т.III. Крестьянская война… 1976 – Крестьянская война под предводительством Степана Разина: сб. док. / Сост. Е.А. Швецова, ред. Л. В. Черепнин, А. Г. Маньков. М. Изд-во АН СССР, 1976. Т.IV (дополнительный). Библиографический список Андреев 2003 – Андреев И.А. Алексей Михайлович. М.: Молодая гвардия, 2003. Бауэр, Пашин 2018 – Бауэр А.В., Пашин С.С. Участие жителей нижегородских дворцовых сел Лыскова и Мурашкина в движении под предводительством Степана Разина: опыт микроисторического исследования // Вестник Тюменского государственного университета. Гуманитарные исследования. Humanitates. 2018. Т.4. №2. С.193–204. Беляков 2003 – Беляков А.В. Крестьянская война под предводительством С.Разина в Мещере // Материалы и исследования по рязанскому краеведению. Т.4. Рязань: РИОРО, 2003. С.32–38. Буганов 1975 – Буганов В.И. О «повстанческом архиве» главного войска С.Т. Разина // Советские архивы. 1975. №5. С.82–89. Буганов 1978 – Буганов В.И. К изучению «повстанческого архива» второй крестьянской войны в России // Проблемы аграрной истории (с древнейших времен до XVIII века): Тезисы докладов. Минск, 1978. С.46–56. Буганов 1994 – Буганов В.И. «Розыскное дело» Степана Разина // Отечественная история. 1994. №1. С.28–42. Буганов 1995 – Буганов В.И. Разин и разинцы: Документы, описания современников. М.: Наука, 1995. Буганов, Чистякова 1968 – Буганов В.И., Чистякова Е. В. О некоторых вопросах истории второй крестьянской войны в России // Вопросы истории. 1968. №7. С.36–51. Булычев 2005 – Булычев А.А. Между святыми и демонам: Заметки о посмертной судьбе опальных царя Ивана Грозного. М.: Знак, 2005. Гераськин, Шаронова 2015 – Гераськин Т.В., Шаронова Е.А. Художественное осмысление крестьянской войны 1670–1671 гг. в романе К.Г.Абрамова «За волю»: научно-образовательный контекст // Интеграция образования. 2015. Т.19. №1. С.141–148. Дорошенко 1985 – Дорошенко Д. Гетьман Петро Дорошенко. Огляд його життя і політичної діяльности. Нью-Йорк: Видання Української Вільної Академії Наук у США, 1985. Ингерфлом 2003 – Ингерфлом К. Между мифом и логосом: действие 1. Рождение политической репрезентации власти в России // Homo Historicus: К 80-летию со дня рождения Ю.Л.Бессмертного. М.: Наука, 2003. Кн.2. С.65–96. Ингерфлом 2021 – Ингерфлом К. Аз есмь царь. История самозванства в России. М.: Новое литературное обозрение. 2021. Казаков, Майер 2017 – Казаков Г.М., Майер И. Иностранные источники о казни Степана Разина. Новые документы из стокгольмского архива // Slověne = Словѣне. International Journal of Slavic Studies. 2017. №6(2). С.210–243. Казаков, Майер 2018 – Казаков Г.М., Майер И. «Оттоман Разин»: Разин как турок в немецкой печати 1670–1671 г. // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2018. №2(72). С.95–107. Канатьева 2018 – Канатьева Н.С. Каспулат Удалой, или защита Астраханского кремля во время Разинского бунта // Журнал фронтирных исследований. 2018. №2 (10). С.29–40. Карабущенко 2006 – Карабущенко П.Л. «Разинщина» (1667–1671): Новые вопросы к старой истории (к 335-летию со дня казни С.Т. Разина // Каспийский регион: политика, экономика, культура. 2006. №2(9). С.54–63. Карабущенко 2008 – Карабущенко П.Л. Астраханское царство: воеводская власть и местное сообщество XVI–XVII веков. Астрахань: б/и, 2008. Каштанов 2014 – Каштанов С.М. Ещё раз о месте захоронения останков Степана Разина // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2014. T.5. Вып. 8 (31) [Электронный ресурс]. URL: https://arxiv.gaugn.ru/s207987840000927-8-1/. Климова 2004 – Климова М.Н. Из истории «русских мифов» («Стенька Разин и персидская княжна») // Исторические источники и литературные памятники XVI–XX вв.: Развитие традиций. Сб. научных статей. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2004. С.223–233. Козляков 2018 – Козляков В.Н. Царь Алексей Тишайший: Летопись власти. М.: Молодая гвардия, 2018. Королев 2002 – Королев В.Н. Босфорская война. Ростов н/Д.: Издательство РГУ, 2002. Королев 2004 – Королев В.Н. Утопил ли Стенька Разин княжну (Из истории казачьих нравов и обычаев) // Историко-культурные и природные исследования на территории РЭМЗ: Сборник статей. Вып.2. 2004. URL: http://www.razdory-museum.ru/c_razin-1.html. Костомаров 1880 – Костомаров Н.И. Самозванец Лже-Симеон // Исторический вестник. 1880. Т.1. С.1–25 URL: https://unixone.ru/letopis/7EEA947E-4E1A-4B82-9510-F9158E5B89EE/. Кравець 1991 – Кравець М.В. Невiдомий лист кримського хана Адиль-Гiрея до Степана Разіна // Дослідження з історії Придніпровя: соціальні відносини та суспільна думка: Збірник наукових праць. Дніпропетровськ, 1991. С.21–25. Кравцов 1934 – Кравцов Д.Е. Отголоски разинщины на Украине // Труды Института славяноведения Академии наук СССР. Л.: Издательство АН СССР, 1934. Вып.II. С.77–99. Крестьянские войны… 1974 – Крестьянские войны в России XVII–XVIII вв.: проблемы, поиски, решения / оrв. ред. акад. Л.В. Черепнин. М.: Наука, 1974. Кузнецова 1996 – Кузнецова Е.А. Народное движение в Волго-Окском междуречье в период крестьянской войны пол предводительством Степана Разина в 1670–1671 гг.: Автореферат дис. … к.и.н. Пенза, 1996. Куц 2009 – Куц О.Ю. Донское казачество от взятия Азова до выступления С. Разина (1637–1667). СПб.: Дмитрий Буланин, 2009. Малов 2005 – Малов А.В. Московские выборные полки солдатского строя в годы Разинской смуты (1666–1671) // Проблемы истории России. Екатеринбург, 2005. Вып.5. С.59–106. Маньков 1967 – Маньков А.Г. Круги в разинском войске и вопрос о путях и цели его движения // Крестьянство и классовая борьба в феодальной России. Труды Ленинградского отделения Института истории. Ленинград6 Наука, 1967. Вып.9. С.264–279. Мауль 2003 – Мауль В. Я. Харизма и бунт: психологическая природа народных движений в России XVII–XVIII веков. Томск: Изд-во ТГУ, 2003. Мауль 2005а – Мауль В.Я. Социокультурные аспекты изучения русского бунта. Томск: Изд-во ТГУ, 2005. Мауль 2005б – Мауль В.Я. Русский бунт как форма культурной идентификации переходной эпохи // Вестник Томского государственного университета. 2005. №289. С.144–157. Мауль 2007 – Мауль В.Я. Архетипы русского бунта XVIII столетия // Русский бунт. М.: Дрофа, 2007. С.255–446. Мауль 2015 – Мауль В.Я. Паломничества Степана Разина в Соловецкий монастырь (научный взгляд на художественную литературу) // Соловки в литературе и фольклоре (XV–XXI вв.): сборник статей и докладов международной научно-практической конференции. Архангельск: Агентство CIP Архангельской ОНБ, 2015. С.76–86. Мауль 2018 – Мауль В.Я. Разинское восстание в хаосе временного коллапса (размышления об одной новой книге) // Вестник Томского государственного университета. История. 2018. №51. С.164–169. Мининков 1998 – Мининков Н.А. Донское казачество в эпоху позднего средневековья (до 1671 г.). Ростов н/Д.: Изд-во РГУ, 1998. Мининков 2006 – Мининков Н.А. [Рец.]. Мауль В.Я. Харизма и бунт. Психологическая природа народных движений в России XVII–XVIII веков. Томск, 2003 // Известия вузов. Северо-Кавказский регион. Общественные науки. 2006. №1. С.110–112. Мининков 2013 – Мининков Н.А. Укрепление московской власти на Дону в последней четверти XVII века // Известия вузов. Снверо-Кавказский регион. Общественные науки. 2013. №5. С.67–74. Мининков 2017 – Мининков Н.А. Публикация иностранных источников о Разинском восстании А.Г. Маньковым // Актуальные проблемы источниковедения: Материалы IV Международной научно-практической конференции к 420-летию дарования городу Витебску магдебургского права. Витебск: Изд-во ВитГУ, 2017. С.116–118. Мининков 2019 – Мининков Н.А. Традиции и перспективы изучения массовых народных движений в России XVII–XVIII веков // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4. История. Регионоведение. Международные отношения. 2019. Т.24. №2. С.26–35. Мининков 2020 – Мининков Н.А. Восстание под предводительством С.Т. Разина и участие в нем донского казачества // История донского казачества: колл. монография в 3 т. / Ответ. ред. издания А.И. Агафонов. Т.I. Донское казачество в середине XVI – начале XVIII в. / А.И. Агафонов, Д.В. Сень (ответ. ред. тома), В.П.Трут и др. Ростов н/Д.: Омега Паблишер, 2020. С.210–222. Неклюдов 2014 – Неклюдов С.Ю. Фольклорный Разин: аспект демонологический // In Umbra: Демонология как семиотическая система. Альманах. Вып. 3. Отв. ред. и сост. Д.И. Антонов, О.Б. Христофорова. М.: Индрик, 2014. С.237–274. URL: https://www.ruthenia.ru/folklore/neckludov81.htm. Никитин 2017 – Никитин Н.И. Разинское движение: взгляд из XXI в. М.: ИРИ РАН, 2017. Обухова 2016 – Обухова Ю.А. Феномен монархических самозванцев в контексте российской истории (по материалам XVIII столетия). Тюмень: Тюменский индустриальный университет, 2016. Пронштейн, Мининков 1983 – Пронштейн А.П., Мининков Н.А. Крестьянские войны в России XVII–XVIII веков и донское казачество. Ростов н/Д.: РГУ, 1983. Рябов 1992 – Рябов С.И. Донская земля в XVII веке. Волгоград: Перемена, 1992. Сахаров 2010 – Сахаров А.Н. Степан Разин. М.: Молодая гвардия, 2010. Сень 2009а – Сень Д.В. Казачество Дона и Северо-Западного Кавказа в отношениях с мусульманскими государствами Причерноморья (вторая половина XVII в. – начало XVIII в.). Ростов н/Д.: ЮФУ, 2009. Сень 2009б – Сень Д.В. Донское казачество после Бахчисарайского договора 1681 г.: некоторые аспекты политического положения // Науковi працi iсторiчного факультету Запорiзького нацiонального унiверситету. Запорiжжя, 2009. Вип. XXVI. С.138–142. Сень 2013 – Сень Д.В. Дипломатические отношения Крымского ханства и Войска Донского: переписка Гиреев с атаманом С.Т. Разиным // Средневековые тюрко-татарские государства. Сборник статей. Вып.5. Казань: Институт истории им. Ш. Марджани, 2013. С.90–98. Сень 2014 – Сень Д.В. Архив Войска Донского и история войскового делопроизводства: актуальные вопросы изучения // Научное наследие профессора А.П. Пронштейна и актуальные проблемы развития исторической науки (к 95-летию со дня рождения выдающегося российского ученого): Материалы Всероссийской (с международным участием) научно-практической конференции (4–5 апреля 2014 г., г. Ростов-на-Дону) / Отв. ред. М.Д. Розин, Д.В. Сень, Н.А. Трапш. Ростов н/Д.: Издательство «Фонд науки и образования», 2014. Симонова 2015 – Симонова М.В. Степан Тимофеевич Разин – государственный преступник или народный герой? // Вестник Томского государственного университета. 2015. №401. С.160–164. Симонова 2017 – Симонова М.В. Образ крестьянских вождей XVII–XVIII веков в отечественной историографии: опыт сравнительного анализа: Дис. … к.и.н. Томск, 2017. Соловьев 1990 – Соловьев В.М. Степан Разин и его время. М., 1990. Соловьев 1991 – Соловьев В.М. Актуальные вопросы изучения народных движений (Полемические заметки о крестьянских войнах в России) // История СССР. 1991. №3. С.130–145. Словарь русского языка XI–XVII вв. М.: Наука, 1992. Вып.18. Соловьев 1994 – Соловьев В.М. Анатомия русского бунта. Степан Разин: мифы и реальность. М.: ТИМР, 1994. Тепкеев 2012 – Тепкеев В.Т. Калмыки в Северном Прикаспии во второй трети XVII века. Элиста: Джангар, 2012. Трефилов 2009 – Трефилов Е.Н. Особенности казачьего монархизма конца XVII – начала XVIII века // Российская история. 2009. №6. С.125–140. Усенко 1992 – Усенко О.Г. Повод в народных выступлениях XVII – первой половины XIX века в России // Вестник Московского государственного университета. Серия 8 (История). 1992. №1. С.39–50. Усенко 1994–1997 – Усенко О.Г. Психология социального протеста в России XVII–XVIII веков. В 3-х ч. Тверь: Издательство ТвГУ, 1994. Ч.1; 1995. Ч.2; 1997. Ч.3. Усенко 1999 – Усенко О.Г. Об отношении народных масс к царю Алексею Михайловичу // Царь и царство в русском общественном сознании (Мировосприятие и самосознание русского общества). Вып.2. М.: ИРИ РАН, 1999. С. 70–93. Усенко 2006а – Усенко О.Г. Некоторые черты массового сознания донского казачества в XVII – начале XVIII вв. (субидеологические представления установки, стереотипы) // Казачество России: прошлое и настоящее. Сборник научных статей. Вып.1. Ростов н/Д.: Издательство ЮНЦ РАН, 2006. С.85–108. Усенко 2006б – Усенко О.Г. Разин и разинщина // Родина. 2006. №11. С.70–74. Усенко 2007 – Усенко О.Г. Массовое сознание донцов XVII – начала XVIII века: «субидеология» // Вестник Тверского государственного университета. Серия: История. 2007. Вып.3. №25(53). С.24–48. Фаизов 1985 – Фаизов С.Ф. Взаимоотношения России и Крымского ханства в 1667–1677 гг.: от Андрусовского перемирия до начала первой русско-турецкой войны: Дис. … к.и.н. Саратов, 1985. Цюрюмов 2004 – Цюрюмов А.В. Калмыцкое ханство в составе России: проблемы политических взаимоотношений. Элиста: Джангар, 2004. Чертанов 2016 – Чертанов М. Степан Разин. М.: Молодая гвардия, 2016. Чистякова, Соловьев 1998 – Чистякова Е.В., Соловьев В.М. Степан Разин и его соратники. М.: Мысль, 1988. Шибанова 2001 – Шибанова М.П. Исторические песни и песни А.С.Пушкина о «Степане Разине» // Фольклор и литература: проблемы изучения. Сборник статей. Воронеж: Воронежский государственный университет. 2001. С.79–86. Шпрингель 2004а – Шпрингель В.А. Сбор информации правительственным лагерем о восстании Степана Разина (1667–1669 годы) // Научные труды Московского педагогического государственного университета. Серия «Социально-исторические науки». М.: МПГУ, 2004. С.568–585. Шпрингель 2004б – Шпрингель В.А. Мифотворчество в лагере С.Т. Разина // Материалы конференции по итогам научно-исследовательской работы докторантов, аспирантов и соискателей за 2004 г. М.: МПГУ, 2004. С.320–324. Шпрингель 2005 – Шпрингель В.А. Миф о царевиче Алексее Алексеевиче и попытки легитимации властных претензий Степана Разина // Научные труды Московского педагогического государственного университета. Серия «Социально-исторические науки». М.: МПГУ, 2005. C.645–655. Шпрингель 2006 – Шпрингель В.А. Борьба абсолютизирующегося государства с антиправительственными выступлениями на примере движения под предводительством С. Разина: Автореферат дис. … к.и.н. М., 2006. Boeck 2009 – Boeck B.J. Imperial Boundaries. Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. Kazakov 2017 – Kazakov G. Sten’ka Razin als Held, „edler Räuber“ oder Verbrecher? Interpretationen und Analogien in den Ausländerberichten zum Kosakenaufstand von 1667–1671 // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2017. №65. H.1. S. 34–51. Khodarkovsky 1994 – Khodarkovsky M. The Stepan Razin Uprising: Was It a ‘Peasant War’? // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1994. №42. H. 1. S.1–19. Maier 2017 – Maier I. How Was Western Europe Informed about Muscovy? The Razin Rebellion in Focus // Information and Empire: Mechanisms of Communication in Russia, 1600–1850 / Simon Franklin and Katherine Bowers (eds). Cambridge, UK: Open Book Publishers, 2017. P.113–151. References Andreev I.A. Aleksej Mihajlovich. Moscow: Molodaja gvardija, 2003. Baujer A.V., Pashin S.S. Uchastie zhitelej nizhegorodskih dvorcovyh sel Lyskova i Murashkina v dvizhenii pod predvoditel'stvom Stepana Razina: opyt mikroistoricheskogo issledovanija. Vestnik Tjumenskogo gosudarstvennogo universiteta. Gumanitarnye issledovanija. Humanitates, 2018. t.4, no. 2, pp.193–204. Beljakov A.V. Krest'janskaja vojna pod predvoditel'stvom S.Razina v Meshhere. Materialy i issledovanija po rjazanskomu kraevedeniju, Rjazan': RIORO, 2003, t.4, pp.32–38. Buganov V.I. O «povstancheskom arhive» glavnogo vojska S.T. Razina. Sovetskie arhivy, 1975, no.5, pp.82–89. Buganov V.I. K izucheniju «povstancheskogo arhiva» vtoroj krest'janskoj vojny v Rossii. Problemy agrarnoj istorii (s drevnejshih vremen do XVIII veka): Tezisy dokladov. Minsk, 1978, pp.46–56. Buganov V.I. «Rozysknoe delo» Stepana Razina. Otechestvennaja istorija, 1994, no.1, pp.28–42. Buganov V.I. Razin i razincy: Dokumenty, opisanija sovremennikov. Moscow: Nauka, 1995. Buganov V.I., Chistjakova E. V. O nekotoryh voprosah istorii vtoroj krest'janskoj vojny v Rossii. Voprosy istorii, 1968, no.7, pp.36–51. Bulychev A.A. Mezhdu svjatymi i demonam: Zametki o posmertnoj sud'be opal'nyh carja Ivana Groznogo. Moscow: Znak, 2005. Geras'kin T.V., Sharonova E.A. Hudozhestvennoe osmyslenie krest'janskoj vojny 1670–1671 gg. v romane K.G.Abramova «Za volju»: nauchno-obrazovatel'nyj kontekst. Integracija obrazovanija, 2015, t.19, no.1, pp.141–148. Doroshenko D. Get'man Petro Doroshenko. Ogljad jogo zhittja і polіtichnoї dіjal'nosti. New York City: Vidannja Ukraїns'koї Vіl'noї Akademії Nauk u SShA, 1985. Ingerflom K. Mezhdu mifom i logosom: dejstvie 1. Rozhdenie politicheskoj reprezentacii vlasti v Rossii. Homo Historicus: K 80-letiju so dnja rozhdenija Ju.L.Bessmertnogo. Moscow: Nauka, 2003, kn.2, pp.65–96. Ingerflom K. Az esm' car'. Istorija samozvanstva v Rossii. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie. 2021. Inostrannye izvestija o vosstanii Stepana Razina. Materialy i issledovanija / pod red. A.G. Man'kova. Leningrad: Nauka, 1975. Kazakov G.M., Majer I. Inostrannye istochniki o kazni Stepana Razina. Novye dokumenty iz stokgol'mskogo arhiva. Slověne = Slovѣne, International Journal of Slavic Studies, 2017, no.6(2), pp.210–243. Kazakov G.M., Majer I. «Ottoman Razin»: Razin kak turok v nemeckoj pechati 1670–1671 g. Drevnjaja Rus'. Voprosy medievistiki, 2018, no.2(72), pp.95–107. Kanat'eva N.S. Kaspulat Udaloj, ili zashhita Astrahanskogo kremlja vo vremja Razinskogo bunta. Zhurnal frontirnyh issledovanij, 2018, no,2(10), pp.29–40. Karabushhenko P.L. «Razinshhina» (1667–1671): Novye voprosy k staroj istorii (k 335-letiju so dnja kazni S.T. Razina. Kaspijskij region: politika, jekonomika, kul'tura, 2006, no.2(9), pp.54–63. Karabushhenko P.L. Astrahanskoe carstvo: voevodskaja vlast' i mestnoe soobshhestvo XVI–XVII vekov. Astrakhan': b/i, 2008. Kashtanov S.M. Eshhjo raz o meste zahoronenija ostankov Stepana Razina. Jelektronnyj nauchno-obrazovatel'nyj zhurnal «Istorija», 2014, t.5, vyp.8(31). URL: https://arxiv.gaugn.ru/s207987840000927-8-1/. Klimova M.N. Iz istorii «russkih mifov» («Sten'ka Razin i persidskaja knjazhna»). Istoricheskie istochniki i literaturnye pamjatniki XVI–XX vv.: Razvitie tradicij. Sb. nauchnyh statej. Novosibirsk: Izd-vo SO RAN, 2004, pp.223–233. Kozljakov V.N. Car' Aleksej Tishajshij: Letopis' vlasti. Moscow: Molodaja gvardija, 2018. Kojjet B. Posol'stvo Kunraada fan-Klenka k carjam Alekseju Mihajlovichu i Fѐdoru Alekseevichu. St. Petersburg, 1900. Korolev V.N. Bosforskaja vojna. Rostov-on-Don: Izdatel'stvo RGU, 2002. Korolev V.N. Utopil li Sten'ka Razin knjazhnu (Iz istorii kazach'ih nravov i obychaev). Istoriko-kul'turnye i prirodnye issledovanija na territorii RJeMZ: Sbornik statej, 2004, vyp.2. URL: http://www.razdory-museum.ru/c_razin-1.html. Kostomarov N.I. Samozvanec Lzhe-Simeon. Istoricheskij vestnik, 1880, t.1, pp.1–25. URL: https://unixone.ru/letopis/7EEA947E-4E1A-4B82-9510-F9158E5B89EE/. Kravec' M.V. Nevidomij list krims'kogo hana Adil'-Gireja do Stepana Razіna, Doslіdzhennja z іstorії Pridnіprovja: socіal'nі vіdnosini ta suspіl'na dumka: Zbіrnik naukovih prac'. Dnipropetrovsk, 1991, pp.21–25. Kravcov D.E. Otgoloski razinshhiny na Ukraine. Trudy Instituta slavjanovedenija Akademii nauk SSSR. Leningrad: Izdatel'stvo AN SSSR, 1934, vyp.II, pp.77–99. Krest'janskie vojny v Rossii XVII–XVIII vv.: problemy, poiski, reshenija / orv. red. akad. L.V. Cherepnin. Moscow: Nauka, 1974. Krest'janskaja vojna pod predvoditel'stvom Stepana Razina: sb. dok. / Sost. E.A.Shvecova, red. A.A.Novosel'skij, V.I.Lebedev. Moscow: Izd-vo AN SSSR, 1954, t.I. Krest'janskaja vojna pod predvoditel'stvom Stepana Razina: sb. dok. / Sost. E. A. Shvecova, red. A. A. Novosel'skij. Moscow: Izd-vo AN SSSR, 1957, t.II. ch.I. Krest'janskaja vojna pod predvoditel'stvom Stepana Razina: sb. dok. / Sost. E. A. Shvecova, red. A. A. Novosel'skij. Moscow: Izd-vo AN SSSR, 1959, t.II, ch.II. Krest'janskaja vojna pod predvoditel'stvom Stepana Razina: sb. dok. / Sost. E.A.Shvecova, red. A. A. Novosel'skij. Moscow: Izd-vo AN SSSR, 1962, t.III. Krest'janskaja vojna pod predvoditel'stvom Stepana Razina: sb. dok. / Sost. E.A. Shvecova, red. L. V. Cherepnin, A. G. Man'kov. Moscow: Izd-vo AN SSSR, 1976, t.IV (dopolnitel'nyj). Kuznecova E.A. Narodnoe dvizhenie v Volgo-Okskom mezhdurech'e v period krest'janskoj vojny pol predvoditel'stvom Stepana Razina v 1670–1671 gg.: Avtoreferat dis. … k.i.n. Penza, 1996. Kuc O.Ju. Donskoe kazachestvo ot vzjatija Azova do vystuplenija S. Razina (1637–1667). St. Petersburg: Dmitrij Bulanin, 2009. Malov A.V. Moskovskie vybornye polki soldatskogo stroja v gody Razinskoj smuty (1666–1671). Problemy istorii Rossii. Ekaterinburg, 2005, vyp.5, pp.59–106. Man'kov A.G. Krugi v razinskom vojske i vopros o putjah i celi ego dvizhenija. Krest'janstvo i klassovaja bor'ba v feodal'noj Rossii. Trudy Leningradskogo otdelenija Instituta istorii. Leningrad: Nauka, 1967, vyp.9, pp.264–279. Maul' V.Ja. Harizma i bunt: psihologicheskaja priroda narodnyh dvizhenij v Rossii XVII–XVIII vekov. Tomsk: Izd-vo TGU, 2003. Maul' V.Ja. Sociokul'turnye aspekty izuchenija russkogo bunta. Tomsk: Izd-vo TGU, 2005. Maul' V.Ja. Russkij bunt kak forma kul'turnoj identifikacii perehodnoj jepohi. Vestnik Tomskogo gosudarstvennogo universiteta, 2005, no.289, pp.144–157. Maul' V.Ja. Arhetipy russkogo bunta XVIII stoletija. Russkij bunt. Moscow: Drofa, 2007. pp.255–446. Maul' V.Ja. Palomnichestva Stepana Razina v Soloveckij monastyr' (nauchnyj vzgljad na hudozhestvennuju literaturu). Solovki v literature i fol'klore (XV–XXI vv.): sbornik statej i dokladov mezhdunarodnoj nauchno-prakticheskoj konferencii. Arkhangelsk: Agentstvo CIP Arhangel'skoj ONB, 2015, pp.76–86. Maul' V.Ja. Razinskoe vosstanie v haose vremennogo kollapsa (razmyshlenija ob odnoj novoj knige). Vestnik Tomskogo gosudarstvennogo universiteta. Istorija, 2018, no.51, pp.164–169. Mininkov N.A. Donskoe kazachestvo v jepohu pozdnego srednevekov'ja (do 1671 g.). Rostov-on-Don: Izd-vo RGU, 1998. Mininkov N.A. [Rec.]. Maul' V.Ja. Harizma i bunt. Psihologicheskaja priroda narodnyh dvizhenij v Rossii XVII–XVIII vekov. Tomsk, 2003. Izvestija vuzov. Severo-Kavkazskij region. Obshhestvennye nauki, 2006, no.1, pp.110–112. Mininkov N.A. Ukreplenie moskovskoj vlasti na Donu v poslednej chetverti XVII veka. Izvestija vuzov. Snvero-Kavkazskij region. Obshhestvennye nauki, 2013, no.5, pp.67–74. Mininkov N.A. Publikacija inostrannyh istochnikov o Razinskom vosstanii A.G. Man'kovym. Aktual'nye problemy istochnikovedenija: Materialy IV Mezhdunarodnoj nauchno-prakticheskoj konferencii k 420-letiju darovanija gorodu Vitebsku magdeburgskogo prava. Vitebsk: Izd-vo VitGU, 2017, pp.116–118. Mininkov N.A. Tradicii i perspektivy izuchenija massovyh narodnyh dvizhenij v Rossii XVII–XVIII vekov. Vestnik Volgogradskogo gosudarstvennogo universiteta. Serija 4. Istorija. Regionovedenie. Mezhdunarodnye otnoshenija, 2019, t.24, no.2, pp.26–35. Mininkov N.A. Vosstanie pod predvoditel'stvom S.T. Razina i uchastie v nem donskogo kazachestva. Istorija donskogo kazachestva: koll. monografija v 3 t. / Otvet. red. izdanija A.I. Agafonov. T.I. Donskoe kazachestvo v seredine XVI – nachale XVIII v. / A.I. Agafonov, D.V. Sen' (otvet. red. toma), V.P.Trut i dr. Rostov-on-Don: Omega Pablisher, 2020, pp.210–222. Nekljudov S.Ju. Fol'klornyj Razin: aspekt demonologicheskij // In Umbra: Demonologija kak semioticheskaja sistema. Al'manah. Vyp. 3. Otv. red. i sost. D.I. Antonov, O.B. Hristoforova. Moscow: Indrik, 2014, pp.237–274. URL: https://www.ruthenia.ru/folklore/neckludov81.htm. Nikitin N.I. Razinskoe dvizhenie: vzgljad iz XXI v. Moscow: IRI RAN, 2017. Obuhova Ju.A. Fenomen monarhicheskih samozvancev v kontekste rossijskoj istorii (po materialam XVIII stoletija). Tjumen': Tjumenskij industrial'nyj universitet, 2016. Pronshtejn A.P., Mininkov N.A. Krest'janskie vojny v Rossii XVII–XVIII vekov i donskoe kazachestvo. Rostov-on-Don: RGU, 1983. Rjabov S.I. Donskaja zemlja v XVII veke. Volgograd: Peremena, 1992. Saharov A.N. Stepan Razin. Moscow: Molodaja gvardija, 2010. Sen' D.V. Kazachestvo Dona i Severo-Zapadnogo Kavkaza v otnoshenijah s musul'manskimi gosudarstvami Prichernomor'ja (vtoraja polovina XVII v. – nachalo XVIII v.). Rostov-on-Don: JuFU, 2009. Sen' D.V. Donskoe kazachestvo posle Bakhchisarayskogo dogovora 1681 g.: nekotorye aspekty politicheskogo polozheniyaю. Naukovi pratsi istorichnogo fakul'tetu Zaporiz'kogo natsional'nogo universitetu. Zaporizhzhya: ZNU, 2009, vyp.XXVI, pp.138–142. Sen' D.V. Diplomaticheskie otnoshenija Krymskogo hanstva i Vojska Donskogo: perepiska Gireev s atamanom S.T. Razinym. Srednevekovye tjurko-tatarskie gosudarstva. Sbornik statej. Kazan': Institut istorii im. Sh. Mardzhani, 2013, vyp.5, pp.90–98. Sen' D.V. Arhiv Vojska Donskogo i istorija vojskovogo deloproizvodstva: aktual'nye voprosy izuchenija. Nauchnoe nasledie professora A.P. Pronshtejna i aktual'nye problemy razvitija istoricheskoj nauki (k 95-letiju so dnja rozhdenija vydajushhegosja rossijskogo uchenogo): Materialy Vserossijskoj (s mezhdunarodnym uchastiem) nauchno-prakticheskoj konferencii (4–5 aprelja 2014 g., g. Rostov-na-Donu) / Otv. red. M.D. Rozin, D.V. Sen', N.A. Trapsh. Rostov-on-Don: Izdatel'stvo «Fond nauki i obrazovanija», 2014. Simonova M.V. Stepan Timofeevich Razin – gosudarstvennyj prestupnik ili narodnyj geroj? Vestnik Tomskogo gosudarstvennogo universiteta, 2015, no.401, pp.160–164. Simonova M.V. Obraz krest'janskih vozhdej XVII–XVIII vekov v otechestvennoj istoriografii: opyt sravnitel'nogo analiza: Dis. … k.i.n. Tomsk, 2017. Slovar' russkogo jazyka XI–XVII vv. Moscow: Nauka, 1992, vyp.18. Solov'ev V.M. Stepan Razin i ego vremja. Moscow, 1990. Solov'ev V.M. Aktual'nye voprosy izuchenija narodnyh dvizhenij (Polemicheskie zametki o krest'janskih vojnah v Rossii). Istorija SSSR, 1991, no.3, pp.130–145. Solov'ev V.M. Anatomija russkogo bunta. Stepan Razin: mify i real'nost'. Moscow: TIMR, 1994. Tepkeev V.T. Kalmyki v Severnom Prikaspii vo vtoroj treti XVII veka. Elista: Dzhangar, 2012. Trefilov E.N. Osobennosti kazach'ego monarhizma konca XVII – nachala XVIII veka. Rossijskaja istorija, 2009, no.6, pp.125–140. Usenko O.G. Povod v narodnyh vystuplenijah XVII – pervoj poloviny XIX veka v Rossii. Vestnik Moskovskogo gosudarstvennogo universiteta. Serija 8 (Istorija), 1992, no.1, pp.39–50. Usenko O.G. Psihologija social'nogo protesta v Rossii XVII–XVIII vekov. V 3-h ch. Tver': Izdatel'stvo TvGU, 1994, ch.1; 1995, ch.2; 1997. ch.3. Usenko O.G. Ob otnoshenii narodnyh mass k carju Alekseju Mihajlovichu. Car' i carstvo v russkom obshhestvennom soznanii (Mirovosprijatie i samosoznanie russkogo obshhestva), vyp.2, Moscow: IRI RAN, 1999, pp.70–93. Usenko O.G. Nekotorye cherty massovogo soznanija donskogo kazachestva v XVII – nachale XVIII vv. (subideologicheskie predstavlenija ustanovki, stereotipy). Kazachestvo Rossii: proshloe i nastojashhee. Sbornik nauchnyh statej, vyp.1, Rostov-on-Don: Izdatel'stvo JuNC RAN, 2006, pp.85–108. Usenko O.G. Razin i razinshhina. Rodina, 2006, no.11, pp.70–74. Usenko O.G. Massovoe soznanie doncov XVII – nachala XVIII veka: «subideologija». Vestnik Tverskogo gosudarstvennogo universiteta. Serija: Istorija, 2007, vyp.3, no.25(53), pp.24–48. Faizov S.F. Vzaimootnoshenija Rossii i Krymskogo hanstva v 1667–1677 gg.: ot Andrusovskogo peremirija do nachala pervoj russko-tureckoj vojny: Dis. … k.i.n. Saratov, 1985. Cjurjumov A.V. Kalmyckoe hanstvo v sostave Rossii: problemy politicheskih vzaimootnoshenij. Elista: Dzhangar, 2004. Chertanov M. Stepan Razin. Moscow: Molodaja gvardija, 2016. Chistjakova E.V., Solov'ev V.M. Stepan Razin i ego soratniki. Moscow: Mysl', 1988. Shpringel' V.A. Sbor informacii pravitel'stvennym lagerem o vosstanii Stepana Razina (1667–1669 gody). Nauchnye trudy Moskovskogo pedagogicheskogo gosudarstvennogo universiteta. Serija «Social'no-istoricheskie nauki». Moscow: MPGU, 2004, pp.568–585. Shpringel' V.A. Mifotvorchestvo v lagere S.T. Razina. Materialy konferencii po itogam nauchno-issledovatel'skoj raboty doktorantov, aspirantov i soiskatelej za 2004 g. Moscow: MPGU, 2004, pp.320–324. Shpringel' V.A. Mif o careviche Aleksee Alekseeviche i popytki legitimacii vlastnyh pretenzij Stepana Razina. Nauchnye trudy Moskovskogo pedagogicheskogo gosudarstvennogo universiteta. Serija «Social'no-istoricheskie nauki». Moscow: MPGU, 2005, pp.645–655. Shpringel' V.A. Bor'ba absoljutizirujushhegosja gosudarstva s antipravitel'stvennymi vystuplenijami na primere dvizhenija pod predvoditel'stvom S. Razina: Avtoreferat dis. … k.i.n. Moscow, 2006. Shibanova M.P. Istoricheskie pesni i pesni A.S.Pushkina o «Stepane Razine». Fol'klor i literatura: problemy izuchenija. Sbornik statej. Voronezh: Voronezhskij gosudarstvennyj universitet, 2001, pp.79–86. Boeck B.J. Imperial Boundaries. Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2009. Kazakov G. Sten’ka Razin als Held, „edler Räuber“ oder Verbrecher? Interpretationen und Analogien in den Ausländerberichten zum Kosakenaufstand von 1667–1671. Jahrbücher für Geschichte Osteuropas, 2017, no.65, h.1, ss.34–51. Khodarkovsky M. The Stepan Razin Uprising: Was It a ‘Peasant War’? Jahrbücher für Geschichte Osteuropas, 1994, no.2, h.1, ss.1–19. Maier I. How Was Western Europe Informed about Muscovy? The Razin Rebellion in Focus. Information and Empire: Mechanisms of Communication in Russia, 1600–1850 / Simon Franklin and Katherine Bowers (eds). Cambridge, UK: Open Book Publishers, 2017, pp.113–151. [1] Сень Дмитрий Владимирович – доктор исторических наук, профессор, Институт истории и международных отношений Южного федерального университета (Ростов-на-Дону), dsen1974@mail.ru. Sen’ Dmitry Vladimirovich – Doctor of Science (History), Professor, Institute of History and International Relations, Southern Federal University (Rostov-on-Don), dsen1974@mail.ru. [2] Анализируемая часть книги написана Н.А.Мининковым в соавторстве с А.П.Пронштейном. [3] Правда, в другой своей монографии, называя движение под предводительством С.Т.Разина восстанием, Н.А.Мининков пишет: «В период своего высшего подъема в 1670–1671 гг. оно вылилось в настоящую крестьянскую войну» (Мининков 1998: 404). Н.А.Мининков стал одним из немногих современных авторов, вновь поднявших вопрос об общности интересов/представлений крестьян и донских казаков (Мининков 1998: 404–405). Он же критически (справедливо, на мой взгляд!) отнесся к некоторым советским историографическим оценкам (включая и его собственные – 1983 г.!) Волжско-Касписйского похода С.Т.Разина как начального этапа «крестьянской войны» (Мининков 1998: 416–417). Однако в коллективной монографии 2020 г. историк вновь изменил свое мнение, посчитав, что указанный «поход за добычей приобрел признаки казачьего восстания» (Мининков 2020: 214). [4] В зарубежной историографии 1990-х гг. наиболее заметна статья американского историка М.Ходарковского, критически разобравшего эвристический потенциал понятия «крестьянская война» применительно к Разинщине (Khodarkovsky 1994: 1–19). Эту статью высоко оценил другой американский историк Б. Боук (Boeck 2009: 71). М.Ходарковский рассмотрел не только истоки и трансфер историографического мифа о «крестьянской войне» в российской исторической науке XIX–XX вв. Он предметно рассмотрел историю Разинского восстания, для лучшего понимания его закономерностей, с точки зрения самих казаков, а также в контексте геополитической ситуации в южном пограничье Московского государства и колонизационной политики Москвы. [5] В свое время я указал на приоритет М.В.Кравец в изучении данного документа, к сожалению, тогда не располагая подробной информацией об оставшейся неопубликованной кандидатской диссертации С.Ф. Фаизова: «Украинская исследовательница М.В.Кравец нашла и опубликовала до того неизвестное в науке письмо крымского хана Адиль-Гирея Степану Разину от 3 (13) августа 1670 г. Находка, по-нашему мнению, имеет принципиальное значение для развития научной дискуссии о формах и способах коммуникации Войска Донского с крымскими ханами в XVII в., не говоря уже о более масштабной проблеме – истории дипломатической деятельности повстанцев» (Сень 2013: 92). Полагаю неизменным свой прежний вывод о значении для науки именно археографической публикации М.В.Кравец. [6] «Ни до поражения под Симбирском, ни после него они (повстанцы. – Д.С.) не желали входить в союз со злейшими врагами русского народа (Фаизов 1985: 120). [7] Также см. интересную версию В.М.Соловьева об амбициях С.Т.Разина в связи с тем самым конфликтом на кругу и с нападением на Г.Евдокимова (Соловьев 1994: 78). [8] Е.А.Швецова интерпретировала данный сюжет, все же, иначе: с одной стороны, она указала на «царистский характер» высказываемых атаманом взглядов, с другой – на то, что «следовавшие одно за другим известия о смерти нескольких членов царской семьи… дали повод для возникновения слухов о насильственном характере этих смертей (выделено мной. – Д.С.)» (Крестьянская война… 1954: 279). [9] Автор склонен согласиться с мнением А.Г. Манькова и вот почему: у К.Косого, скорее всего, не было другого повода вспоминать весной (!) 1670 г. о своей зимовке в Черкасске 1669/1670 гг., нежели в связи с «разинским кругом» (Крестьянская война… 1954: 162). [10] О вполне рациональных причинах повстанческого интереса именно к волжскому направлению см. также (Пронштейн, Мининков 1983: 135). [11] Другое дело, что еще в июне-сентябре 1670 г. повстанцы регулярно действовали именем царя, в т.ч. связывая присягу конкретно с его именем (Крестьянская война… 1954: 252; Крестьянская война… 1957: 65, 91).

См.: О проекте "Мониторинг исторической политики" Хроника исторической политики: Хроника исторической политики за 2019 год Хроника исторической политики за 2020 год - сентябрь 2021 - август 2021 - июль 2021 - июнь 2021 - май 2021 - апрель 2021 - март 2021 - февраль 2021 - январь 2021 1) НОВОСТИ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ 1 апреля. Школьные учебники. Украина. Крым. СМИ: На Украине издали учебники по истории с картами страны без Крыма https://www.rbc.ru/rbcfreenews/60654a2c9a7947493d807ae2 2 апреля - День единения народов. Поздравление Президента РФ с Днём единения народов России и Белоруссии. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65264 Алексей Оверчук выступил на секции «Экономический потенциал Союзного государства: состояние и пути развития» торжественного собрания, посвящённого Дню единения народов России и Белоруссии. http://government.ru/news/41877/ Поздравление Вячеслава Володина с Днем единения народов Беларуси и России. http://duma.gov.ru/news/51130/ 2 апреля. Грузия. Памятник Грибоедову. Воны памяти. МИД связал инциденты с Познером и памятником Грибоедову в Тбилиси. СМИ: На памятнике Грибоедову в Тбилиси появилась надпись «Россия — зло». https://www.rbc.ru/politics/02/04/2021/60670be49a7947628b0e3b0c 2 апреля. Великоросские земли. Высказывание. Реакция. «Мединский, выступая на круглом столе в Совете Федерации, обратился к сенаторам с просьбой подумать, «как так получилось, что великоросские земли оказались на территории Украины, Казахстана и даже Белоруссии». «Проблема исторической принадлежности так называемых великоросских земель, которую поднял помощник президента Владимир Мединский, не стоит на повестке дня Кремля и представляет больше научный интерес, заявил журналистам пресс-секретарь президента Дмитрий Песков». СМИ: Кремль отказался думать с Мединским о принадлежности великоросских земель. https://www.rbc.ru/politics/02/04/2021/6066fe279a79475da8679723 2 апреля. ВОВ. Братские могилы. Коммеморация. Административные инструменты. СМИ: В Республике Крым по публикации из СМИ возбуждено уголовное дело по факту незаконных раскопок на территории Братской могилы жертв фашистского террора. https://sledcom.ru/news/item/1553900/ 4 апреля (первое воскресенье апреля) - День геолога. Поздравление Президента РФ с Днём геолога. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65273 Михаил Мишустин поздравил работников и ветеранов геологической отрасли с профессиональным праздником. http://government.ru/news/41881/ 4 апреля. ВОВ. Бессмертный полк. В Башкирии рассказали подробности о праздновании Дня Победы в 2021 году. СМИ: Акция «Бессмертный полк» в Уфе пройдет в двух форматах. https://ufa.rbc.ru/ufa/02/04/2021/6066e99e9a794753a33d6216 4 апреля. ВОВ. Коммеморация. Административные инструменты. Неизвестный собственник вымостил подъездную дорогу к дому плитами с братской могилы воинов Советской Армии, погибших в Великую Отечественную войну. Старые памятники должны были заменить новыми в рамках реконструкции монумента, а прежние утилизировать в соответствии с региональным законодательством об обращении с твердыми бытовыми отходами. СМИ: В Псковской области дорогу вымостили плитами с братской могилы. На осколках плит выгравированы имена и фамилии солдат. https://theins.ru/news/240772 4 апреля. ВОВ. Вечный огонь. Волгоград. Административные инструменты. Уголовное дело возбуждено против мужчины, который прикурил сигарету от Вечного огня на Аллее героев. СМИ: В Волгограде мужчина прикурил от Вечного огня. https://ria.ru/20210405/ogon-1604281354.html 5 апреля. Ветераны. ВОВ. Юридические инструменты. «1. Устанавливается уголовная ответственность за публичное распространение заведомо ложных сведений о ветеранах Великой Отечественной войны. Оно будет приравнено к реабилитации нацизма. 2. Увеличиваются штрафы. За реабилитацию нацизма будет грозить штраф до 3 млн рублей, принудительные работы или лишение свободы на срок до трех лет. Сейчас штраф составляет до 300 тыс. рублей. 3. За публичное унижение чести или достоинства ветеранов, а также за осквернение символов воинской славы России или явное неуважение к дням воинской славы, совершенное через СМИ или интернет, штрафы составят от 2 до 5 млн рублей, а максимальное лишение свободы составит до пяти лет». Сайт Думы: Президент РФ подписал закон об ответственности за оскорбление ветеранов. http://duma.gov.ru/news/51140/ 6 апреля. ВОВ. Вечный огонь. Пушкино. Административные инструменты. В отношении нарушительницы (жительницы Красноармейска 1956 года рождения) возбудили уголовное дело. СМИ: Полиция задержала женщину, которая готовила еду на Вечном огне в Пушкино. https://tass.ru/proisshestviya/11083939 6 апреля*. День работника следственных органов.* СМИ: Поздравление Александра Бастрыкина с Днем работника следственных органов МВД России. https://sledcom.ru/news/item/1554882/ 6 апреля. Нападение на ветерана. Административные инструменты. СМИ: В Красноярском крае задержан подозреваемый в нападении на ветерана Великой Отечественной войны. https://sledcom.ru/news/item/1554833/ 7 апреля. Экскурсоводы. Туризм. Юридические инструменты. Государственная Дума приняла в третьем чтении закон об обязательной аттестации экскурсоводов и гидов-переводчиков. экскурсоводами работать смогут только граждане России. Ростуризм будет вести открытый единый федеральный реестр экскурсоводов и гидов-переводчиков, а также реестр инструкторов-проводников на своем официальном сайте. Документом вводится новое понятие «национальный туристский маршрут» — маршрут, имеющий особое значение для развития внутреннего и въездного туризма. Сайт Думы: Экскурсоводов обяжут проходить аттестацию раз в пять лет. http://duma.gov.ru/news/51183/ 8 апреля - День сотрудников военных комиссариатов. 11 апреля (второе воскресенье апреля) - Памятный день. День войск противовоздушной обороны. 12 апреля - Памятная дата России. День космонавтики. Президент РФ: Посещение Парка покорителей космоса имени Юрия Гагарина. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65347 Михаил Мишустин поздравил работников и ветеранов ракетно-космической отрасли с профессиональным праздником. http://government.ru/news/41937/ Михаил Мишустин посетил Московский авиационный институт. http://government.ru/news/41943/ Владимир Путин посетил Парк покорителей космоса им. Юрия Гагарина. В День космонавтики Президент РФ, а также Председатель ГД Вячеслав Володин и первая женщина-космонавт, депутат Валентина Терешкова побывали на месте приземления Юрия Гагарина и возложили цветы к установленному там памятнику первому космонавту. http://duma.gov.ru/news/51223/ Вячеслав Володин рассказал, как шла работа над Парком покорителей космоса Председатель ГД отметил, что необходимо сделать все для сохранения исторической памяти, отдав дань уважения тем, кто совершал открытия, рискуя своей жизнью. http://duma.gov.ru/news/51224/ Вячеслав Володин поздравил россиян с Днем космонавтики. http://duma.gov.ru/news/51212/ 13 апреля. Ветераны. Юридические документы. Согласно принятым поправкам, семьям ветеранов боевых действий больше не придется доказывать в суде свое право на соцподдержку. Речь идет о тех случаях, когда ветеран боевых действий не успел при жизни получить удостоверение о своем статусе. Сайт Думы: ГД приняла закон о защите членов семей погибших ветеранов боевых действий. http://duma.gov.ru/news/51225/ 14 апреля. Ветераны. ВОВ. Юридические документы. На территориях, где будут найдены останки солдат, в течение нескольких недель будет введен мораторий на проведение строительных и земляных работ. Сайт Думы: ГД приняла закон об увековечении памяти бойцов, погибших в годы ВОВ. http://duma.gov.ru/news/51240/ 14 апреля. День космонавтики. Коммеморация. Володин раскритиковал сообщение Госдепартамента США по случаю 60-летия со дня первого полета человека в космос, в котором не упомянут Юрий Гагарин. Для сохранения памяти об истории освоения космоса Председатель ГД предложил создавать специальные мемориалы и образовательные парки. «Это нужно для того, чтобы ребята учились на этих примерах, чтобы они по жизни несли с собой историю освоения космоса», — пояснил Вячеслав Володин. Сайт Думы: В Государственной Думе открылась выставка, посвященная первому полету человека в космос. http://duma.gov.ru/news/51247/ 14 апреля. Туризм. ВОВ. Юридические инструменты. "У нас во время Великой Отечественной войны в ходе боевых действий советский флот потерял достаточно много кораблей - около 900 кораблей было потеряно и свыше миллиона различных лодок, 1700-1800 различных судов обеспечения, многие корабли и подводные лодки затонули с экипажами, по морской традиции - это места захоронения", - отметил президент. Он добавил, что во многих случаях неизвестны места, где затонули корабли. "Это большая работа, требующая очень внимательного к ней отношения: Нужно определить районы, порядок обследования, порядок и правила морского подводного туризма", - подчеркнул Путин». СМИ: Путин считает важным принять закон об охране кораблей, затонувших во время войны. https://tass.ru/obschestvo/11145753 15 апреля - День специалиста по радиоэлектронной борьбе. 16 апреля. Ветераны. ВОВ. Юридические документы. Подробный рассказ о законах, которые вступают в силу 16 апреля. Сайт Думы: Как законы защитят ветеранов Великой Отечественной войны. http://duma.gov.ru/news/51266/ 18 апреля - День воинской славы России. День победы русских воинов князя Александра Невского над немецкими рыцарями на Чудском озере (Ледовое побоище, 1242 год). 19 апреля - День принятия Крыма, Тамани и Кубани в состав Российской империи (1783 год). 20 апреля. Ветераны. Коммеморация. СМИ: Ветерану-блогеру Зинаиде Корнеевой из Петербурга вручили награду, присужденную Путиным. http://flashnord.com/news/79778 20 апреля. Басаев и Хаттаб. Юридические инструменты. СМИ: Установлена причастность еще одного подозреваемого к нападению на Ботлихский район Республики Дагестан в 1999 году. https://sledcom.ru/news/item/1562997/ 21 апреля - День местного самоуправления. 21 апреля. Задержание историков. Административные инструменты. СМИ: В Москве арестовали преподавателя ВШЭ Алексея Ракова по обвинению в педофилии. https://theins.ru/news/241259 21 апреля. ВОВ. Административные инструменты. СМИ: В Петербурге задержали участников пикета против фашизма. Позже в полицию доставили подростков с нацистскими знаменами. https://www.currenttime.tv/amp/peterburg-den-rozhdeniya-gitlera-zaderzhali-uchastnikov-piketa-protiv-fashizma/31214582.html 21 апреля. Учебники истории. Сталинград. ВОВ. Путин. Высказывание. «До сих пор ещё, знаете, открываю некоторые школьные учебники, с удивлением смотрю, что там написано, как будто не про нас. Кто пишет, кто пропускает такие учебные пособия? Просто удивительно! Всё что угодно там написано, и о «втором фронте», только про Сталинградскую битву ничего не сказано – бывает и такое. Просто удивительно! Просто не знаю, даже не хочу комментировать». Послание Президента РФ Федеральному Собранию. http://kremlin.ru/events/president/news/65418#sel=78:97:DT,78:98:TD 21 апреля. Задержание историков. Административные инструменты. СМИ: В Смоленске во время лекции задержана доцент Смоленского медицинского университета Наталья Мицюк. https://echo.msk.ru/news/2825780-echo.html 21 апреля. ВОВ. Административные инструменты. Коммеморация. СМИ: Как стелы «трудовой доблести» обернулись конфликтами в Сибири. https://tayga.info/166761 22 апреля. Ленин. Коммеморация. 151 год со дня рождения В.И. Ульянова. СМИ: Коммунисты возложили цветы к Мавзолею Ленина в 151-летнюю годовщину со дня рождения. https://www.rline.tv/news/2021-04-22-uroki-lenina-v-zhizn/ СМИ: Ленин-чебурашка: к 150-летию вождя открыли выставку в Москве. https://www.kp.ru/afisha/msk/obzory/moj-gorod/vystavka-obrazy-lenina-v-moskve-2021/ Концерт, посвященный 151-ой годовщине со дня рождения В.И. Ленина (19.04.2021). https://youtu.be/Z6IQa67hfh4 23 апреля. Задержание историков. Административные инструменты. СМИ: Заслуженного учителя России обвинили в организации несогласованного митинга. https://lenta.ru/news/2021/04/23/eidelman/ 23 апреля. Владивосток. Северная Корея. Коммеморация. СМИ: Во Владивостоке открыли памятные доски в честь визитов Ким Чен Ына и Ким Чен Ира. https://theins.ru/news/241348 23 апреля. Российская история. Компьютерные игры. Административные инструменты. СМИ: Правительство РФ запланировало создать фонд поддержки разработчиков игр про русскую культуру и историю. https://tjournal.ru/news/372019-pravitelstvo-rf-zaplanirovalo-sozdat-fond-podderzhki-razrabotchikov-igr-pro-russkuyu-kulturu-i-istoriyu 23 апреля. Чечня. Кадыров. Коммеморация. Михаил Мишустин посетил Мемориальный комплекс славы имени Ахмата-Хаджи Кадырова. http://government.ru/news/42042/ 23 апреля. 300-летие образования Кузбасса. Коммеморация. Александр Новак провёл заседание оргкомитета по подготовке празднования 300-летия образования Кузбасса. http://government.ru/news/42045/ 23 апреля. Советская атомное оружие. Коммеморация. Дмитрий Чернышенко возложил цветы к памятнику выдающемуся учёному Юлию Харитону в Сарове. http://government.ru/news/42035/ 24 апреля. Геноцид армян. Коммеморация. «Траурные церемонии проходят у мемориала Цицернакаберд в Ереване. Из-за пандемии большинство представителей диаспоры и иностранных гостей приехать не смогли. Исключением стала лишь делегация из Франции во главе с председателем Сената». СМИ: Армения: День памяти жертв геноцида. https://ru.euronews.com/amp/2021/04/24/armenia-genocide-memorial 24 апреля. Учебники истории. Административные инструменты. СМИ: Минпросвещения проверит все учебники истории после критики Путина. https://www.kommersant.ru/doc/4791324 26 апреля - День участников ликвидации последствий радиационных аварий и катастроф и памяти жертв этих аварий и катастроф. 26 апреля - День нотариата. 26 апреля. Задержание историков. Административные инструменты. СМИ: В Москве у своего дома задержан профессор РГГУ Александр Агаджанян. https://news.doxajournal.ru/novosti/v-moskve-u-svoego-doma-zaderzhan-professor-rggu-aleksandr-agadzhanyan/ 26 апреля. Памятник на Лубянке. Юридические инструменты. СМИ: Прокуратура Москвы признала незаконным демонтаж памятника Феликсу Дзержинскому на Лубянской площади. https://theins.ru/news/241433 26 апреля. История парламентаризма в России. Володин. Высказывание. «Однако корни российского парламентаризма как народного представительства и демократических начал нашего общества уходят далеко вглубь времен. Пока в большинстве европейских стран правили монархические династии, в Древней Руси главные вопросы решались через народное самоуправление. Новгородским и псковским вече, земскими Соборами, думами», — написал Председатель ГД. Он подчеркнул, что «у российского парламентаризма тысячелетняя история и уникальный опыт развития». «При этом он указал, что «демократия – это не покричать на площади и не побузить на улице, как видится некоторым. Это реализация прав граждан – участвовать в выборах, влиять на решения органов власти, свободно выражать свои взгляды, состоять в любой из зарегистрированных политических партий». Сайт Думы: Вячеслав Володин: у России свой ген демократии, вживлять чужой не нужно. Председатель ГД отметил, что корни российского парламентаризма как народного представительства и демократических начал нашего общества уходят далеко вглубь времен. http://duma.gov.ru/news/51352/ 26 апреля. История и воспитание в вузах. Школьные музеи. Историческая память и защита правды. ВОВ. Административные инструменты. «Министр науки и высшего образования РФ Валерий Фальков согласился, что в высшей школе образование надо рассматривать исключительно вместе с воспитанием. «Возможно, необходимо внести изменения в соответствующие документы. Организация воспитательной деятельности в вузах для нас – один из приоритетов», — сказал он. Валерий Фальков также продемонстрировал уже подготовленные примеры образовательных материалов, в частности по сохранению исторической памяти и защите правды о Победе в Великой Отечественной войне». «Хотелось бы, чтобы появилась вообще такая должность работников образования, как директор школьного музея. Сегодня, к сожалению, ее в квалификационном справочнике нет. Мы считаем, что для многих регионов и школ это один из ключевых вопросов, учитывая что именно эти люди организуют и воспитательную, и патриотическую функцию, которая в школах реализуется», — сказала Оксана Козловская. Сайт Думы: Профильные министры рассказали о проведенной работе по нормативному обеспечению воспитательной работы в учебных заведениях. http://duma.gov.ru/news/51358/ 27 апреля - День российского парламентаризма. Михаил Мишустин поздравил российских парламентариев с профессиональным праздником. http://government.ru/news/42059/ Поздравление Вячеслава Володина с Днем российского парламентаризма. http://duma.gov.ru/news/51364/ 27 апреля. История парламентаризма в России. Володин. Высказывание. Сайт Думы: Вячеслав Володин: Россия — самая открытая демократия с многовековой историей. http://duma.gov.ru/news/51366/ 27 апреля. Учебник истории. Сталинград. ВОВ. СМИ: Минпросвещения нашло учебник, который Путин критиковал за отсутствие Сталинградской битвы. Но она там есть. https://www.currenttime.tv/amp/putin-istoriya-uchebnik/31225115.html 28 апреля - День работника скорой медицинской помощи. Сайт Думы: Вячеслав Володин поздравил работников скорой помощи с профессиональным праздником. http://duma.gov.ru/news/51378/ 28 апреля. Учебники истории. Сталинград. ВОВ. Комментарий. СМИ: "Учебник проходил экспертизу, к нему не было претензий". Авторы учебника по истории ответили на критику Путина. https://www.currenttime.tv/amp/avtory-uchebnika-po-istorii-otvetili-na-kritiku-putina/31226646.html 28 апреля. Учебники истории. Комментарий. “«[Еще один] приоритет – воспитание. Мне очень понравилось возмущение Президента по поводу учебника истории. <…> Там ни одного слова правдивого нет, писали за деньги Сороса враги России, которые ничего общего не имеют с нашей историей», — отметил руководитель фракции” Сайт Думы: Руководство фракции КПРФ обсудило с Правительством развитие села и защиту истории. http://duma.gov.ru/news/51379/ 29 апреля. ВОВ. Нарышкин. Высказывание. «Это не просто экзамен или тест, это знак благодарности нынешнего поколения защитникам Отечества». СМИ: Сергей Нарышкин: «Диктант Победы» позволяет почувствовать причастность к одной из самых важных страниц отечественной истории. https://xn--80achcepozjj4ac6j.xn--p1ai/news/sergey-naryshkin-pochuvstvovat-prichastnost-k-odnoy-iz-samyh-vazhnyh-stranic-otechestvennoy-istorii 29 апреля. Иван Грозный. Патрушев. Высказывание. ​29 апреля в Душанбе прошло заседание Комитета секретарей советов безопасности стран-участниц ОДКБ. «Не только он. Не стоит забывать, что западная русофобия не вчера возникла. У нее очень долгая история. Нашу страну пытались очернить еще многие столетия назад. Взять хотя бы Ивана Грозного, которого на Западе почему-то называют Ужасным. «Черная легенда» о нем как о жестоком тиране начала входить в оборот еще при жизни царя с подачи западных хронистов, желавших отвлечь внимание европейцев от того, что творилось в их странах. Не нравилось им, что русский царь не признает их политическое и моральное лидерство. Потому что даже в те далекие времена Москва внимательно смотрела на Запад и видела, что там творится. Резня по религиозным мотивам, инквизиция, охота на ведьм, чудовищное колониальное порабощение народов, да и другие деяния, о которых сейчас на Западе предпочитают не вспоминать». СМИ: «Верим делам, а не словам». Николай Патрушев — о перспективах диалога с США. https://aif.ru/politics/world/verim_delam_a_ne_slovam_nikolay_patrushev_o_perspektivah_dialoga_s_ssha СМИ: Фейк Николая Патрушева: западные русофобы оболгали Ивана Грозного, представив его жестоким тираном. https://theins.ru/antifake/241577 29 апреля. Осквернения памятника. Чехия. Юридические инструменты. СМИ: Возбуждено уголовное дело по факту осквернения памятника красноармейцам в Чешской Республике. https://sledcom.ru/news/item/1562680/ 30 апреля - День пожарной охраны. Михаил Мишустин поздравил сотрудников и ветеранов Государственной противопожарной службы России, добровольных пожарных с профессиональным праздником. http://government.ru/news/42100/ 30 апреля. Ветераны. ВОВ. Коммеморация. СМИ: Общественная палата запускает флешмоб #ЛичноОВойне. http://www.rapsinews.ru/human_rights_protection_news/20210430/307019935.html 30 апреля. ВОВ. Коммеморация. СМИ: В Международной патриотической акции «Диктант Победы» приняли участие более 1,5 миллионов человек. https://xn--80achcepozjj4ac6j.xn--p1ai/news/v-mezhdunarodnoy-patrioticheskoy-akcii-diktant-pobedy-prinyali-uchastie-bolee-1-5-millionov-chelovek 2) СТАТЬИ Чернобыль накануне катастрофы. Постоянные ЧП и хищения: что происходило на Чернобыльской АЭС до аварии? https://lenta.ru/articles/2021/04/26/chaes/ Геноцид детского населения – мнение экспертов. Геноцид советского народа. http://rapsinews.ru/historical_memory_publication/20210416/306969421.html Заявление Вольного исторического общества о новой тактике устрашения российского гражданского общества. Тамара Натановна Эйдельман, Александр Сергеевич Агаджанян, Наталья Александровна Мицюк задержаны за высказывания своей критической позиции по отношению к новейшим трендам развития российской государственности. https://volistob.ru/statements/zayavlenie-volnogo-istoricheskogo-obshchestva-o-novoy-taktike-ustrasheniya-rossiyskogo Экспедиция в затерянное среди тайги место ссылки, где раньше скрывались старообрядцы. Экспедиция ТВ2 провела целое расследование. Подняла списки репрессированных, изучила дела НКВД против старообрядцев, нашла и записала очевидцев, которым уже за 80 лет. https://youtu.be/WSlvmjPBcJk В доме Полежаева десятки лет была тайная лестница. Как жильцы добились, чтобы ее открыли, и нашли исторический лифт, о котором никто не знал. https://paperpaper.ru/v-dome-polezhaeva-desyatki-let-byla-tajn Нина Абросимова. «Менты пугали нас больше, чем радиация». https://baza.io/posts/2497af65-16ad-42a6-9bd0-7f55863a061b Николай Кульбака. Мнение. Можно выйти? Почему развалился Советский Союз. Ликвидировать национальные образования было невозможно – они и разорвали государство. https://www.vtimes.io/2021/04/17/mozhno-viiti-pochemu-razvalilsya-sovetskii-soyuz-a4498 Протоиерей Александр Степанов, историк Кирилл Болдовский. С чего начинается десталинизация. К 65-летию «XX съезда Партии». https://www.grad-petrov.ru/broadcast/s-chego-nachinaetsya-destalinizatsiya-k-65-letiyu-xx-sezda-partii/ За сутки до старта. «Популярная механика» совместно с блог-платформой Яндекс.Дзен, Музеем космонавтики и Роскосмосом провела прямую трансляцию прямо из 1961 года – когда Юрий Алексеевич Гагарин совершил первый полет в космос. https://www.popmech.ru/technologies/688083-za-sutki-do-starta/ *Нерабочие праздничные дни, дни воинской славы и официальные памятные даты РФ. **Памятные даты, профессиональные праздники Подготовила Н. Липилина

Артемьев М.А. Читал ли Гюго Лермонтова? («Бородино» и «Кладбище в Эйлау» как солдатский нарратив о наполеоновских войнах) Аннотация: Текст посвящен сравнительному анализу поэм Михаила Лермонтова «Бородино» и Виктора Гюго «Кладбище в Эйлау». Сопоставляются сюжет, повествование, сходство и различие обоих произведений. Ключевые слова: Михаил Лермонтов, Виктор Гюго, наполеоновская эпоха, Бородинское сражение. Resume: The text is devoted to a comparative analysis of the poems "Borodino" by Mikhail Lermontov and "Cemetery in Eylau" by Victor Hugo. The plot, narration, similarities and differences of both works are compared. Key words: Mikhail Lermontov, Victor Hugo, Napoleonic era, Battle of Borodino. About the author: Artemyev Maxim Anatolyevich, graduated from TSPU in 1993. PhD in Psychology, Associate Professor. Journalist, writer, literary critic. Author of the books "Guide to World Literature", "Hugo" (in the series The life of remarkable people). Самые знаменитые стихотворения о битвах наполеоновской эпохи в национальных литературах России и Франции (двух противников) – это «Бородино» М.Ю.Лермонтова (1837) и «Кладбище в Эйлау» В.Гюго (Le Cimetière d’Eylau, из второго тома «Легенды веков», вышедшего в 1877, и написанное в 1874). Бородинская битва состоялась 26 августа по старому стилю/7 сентября по новому 1812 года. Битва при Прейсиш-Эйлау (за границей ее называют просто при Эйлау) была одной из самых кровавых в карьере Наполеона и произошла на территории Восточной Пруссии 7-8 февраля 1807 года. В ней приняли участие 67 тысяч русских и 9 тысяч прусских солдат против 75 тысяч французских. Ключевым пунктом сражения стала оборона французами кладбища Эйлау. Оба стихотворения написаны от лица участников сражений – реального у Гюго (он передает рассказ своего дяди, полковника империи Луи-Жозефа Гюго, 1777 - 1853), условного и безымянного ветерана-рядового у Лермонтова, и повествуют последовательно о ходе битв. Заметим, что к воспоминаниям своих отца-генерала и дяди о наполеоновских войнах французский поэт обращается в «Легенде веков» еще дважды, в стихотворении «Слова моего дяди» (Les Paroles de mon oncle) и «После битвы» (Après la bataille). Лермонтов не застал войны 1812 года, Гюго в момент битвы при Эйлау был пятилетним ребенком, так что для обоих описываемое - далекое прошлое, вне личного опыта. Рассказ ведется не для абстрактного читателя, а для конкретных слушателей. В случае Лермонтова – для молодого солдата, в случае Гюго дядя рассказывает своим двум старшим племянникам (сам Виктор считается еще слишком маленьким, чтобы понять). В стихотворении Лермонтова - 98 строк, у Гюго - 294. Начинаются и «Бородино» и «Кладбище в Эйлау» одинаково – с предыстории сражения, описываются приготовления к бою. Важное место у обоих поэтов занимает рассказ о том, как были проведены вечер и ночь накануне битвы. Прилег вздремнуть я у лафета… Nous dormions bien. Dormir, c'est essayer la mort. À la guerre c'est bon (Мы спали крепко. Спать – это испробовать смерть. На войне это полезно) Солдаты обсуждают планы начальства: Что ж мы? на зимние квартиры? Не смеют, что ли, командиры… Napoléon passa, sa lorgnette à la main. Les grenadiers disaient : Ce sera pour demain. (Наполеон проехал, с подзорной трубой в руке. Гренадеры сказали: «Это будет завтра») И у Гюго, и у Лермонтова возникает фигура полковника, который обращается к солдатам: Полковник наш рожден был хватом… И молвил он, сверкнув очами: «Ребята! не Москва ль за нами? Умремте же под Москвой, Как наши братья умирали!» Точно также у Гюго, полковник, пришедший отдать приказ оборонять кладбище, не менее брав и речист: Prenez avec vous la compagnie entière, Et faites-vous tuer… (Возьмите с собой всю роту и умрите) Il dit : — La mort n'est pas loin. Capitaine, J'aime la vie, et vivre est la chose certaine, Mais rien ne sait mourir comme les bons vivants. (Он сказал: «смерть недалека. Капитан, Я люблю жизнь, жить – это стоящая штука , Но никто не умеет умирать так, как те, кто умеет жить») Moi, je donne mon cœur, mais ma peau, je la vends. Gloire aux belles ! Trinquons. Votre poste est le pire. — Car notre colonel avait le mot pour rire. («Я готов отдать свое сердце, но свою шкуру я продам дорого. Слава красавицам! Выпьем. Ваша позиция – самая худшая» Наш полковник умел пошутить) Полковник у Гюго выражается вполне по-суворовски («пуля – дура, штык – молодец»): Le sabre est un vaillant, la bombe une traîtresse (Сабля – герой, бомба – предательница) У Гюго полковник остается в живых, у Лермонтова – погибает. Перед началом сражения и русские, и французы говорят одними и теми же словами: Повсюду стали слышны речи: «Пора добраться до картечи!» La bataille, Reprit le colonel, sera toute à mitraille («Битва, - продолжил полковник, - сведется к картечи») Описание собственно битвы занимает у Лермонтова только две строфы – четырнадцать строк. У Гюго – около ста пятидесяти строк. Однако и при таком количественном различии встречаются пересечения: И залпы тысячи орудий Слились в протяжный вой... Six cents canons faisaient la basse continue (Шестьсот пушек издавали непрерывный бас) Рука бойцов колоть устала Soudain mon bras pendit, mon bras droit, et je vis Mon épée à mes pieds, qui m'était échappée (Внезапно моя рука повисла, моя правая рука, И я увидел выпавшую шпагу у моих ног) В дыму огонь блестел, Звучал булат, картечь визжала La mitraille voyait fort clair dans cette brume… La mitraille, c'est fort gênant… (Картечь была отчетливо видна в этой дымке… Картечь сильно досаждала…) Je levais mon épée…tant avec rage Les coups de foudre étaient par d'autres coups suivis (Я поднял свою шпагу… с яростью за ударами молнии следовали другие удары) После битвы наступает кульминационный момент: Тогда считать мы стали раны, Товарищей считать. Этот же подсчет является ключевым у Гюго, в начале стихотворения в роте наличествует сто двадцать человек, а заканчивается оно так: J'ajoutai : — Debout, tous ! Et je comptai mes hommes. — Présent ! dit le sergent. — Présent ! dit le gamin. (Я добавил: «Всем встать!» И я посчитал своих людей «Я»! - сказал сержант. «Я»! сказал барабанщик.) Подошедший полковник обращается к рассказчику: C'est bien vous, Hugo ? c'est votre voix ? — Oui. — Combien de vivants êtes-vous ici ? — Trois. (Это вы, Гюго? Это ваш голос? - Да. – Сколько вас здесь живых? - Трое.) В «Бородино» также отмечаются громадные потери: Плохая им досталась доля: Немногие вернулись с поля. Этим подчеркиванием количества жертв завершаются оба произведения. Но при всем внешнем отмеченном сходстве двух стихотворений, имеются и существенные различия. У Гюго важнее роль личных впечатлений, битва, все-таки, видится глазами одного человека. Сражение сводится к конкретному эпизоду, к единственному месту – кладбищу. У Лермонтова больше эпичности, и битва рисуется в целом, преобладает общее внеличностное восприятие. Различие в объемах стихотворений (а у Лермонтова еще одна строфа – из семи строк – повторяется дважды) говорит и о языке. У русского поэта он лапидарный, максимально сжатый, минимум подробностей, только самые необходимые. У Гюго, с его пристрастием к большим формам, изобилие слов, дотошные описания. Отметим такую деталь французского военного быта, выделяемую русскими солдатами: Вот затрещали барабаны — И отступили басурманы. В «Кладбище в Эйлау» барабаны и барабанщики (все – французские) упоминаются семь раз, а юный барабанщик из роты Гюго – один из главных персонажей: …les tambours Redoublaient leur musique horrible (барабаны удвоили их ужасную музыку) У Гюго, битва при Эйлау, скорее, эпизод семейной хроники. У Лермонтова – эпизод национальной истории. У Гюго углубление в психологию личности, у Лермонтова предстает психология народа. У Гюго – обрисованы отдельные личности, помимо полковника и героя-рассказчика, это мальчик-барабанщик, сержант, лейтенант – выпускник Сен-Сира. У Лермонтова – общая солдатская масса, без выделения кого-либо, за исключением упомянутого полковника. В обоих стихотворениях подчеркивается верность солдатскому долгу, беззаветное мужество при его исполнении. Однако если у Лермонтова оно увязывается с конкретной патриотической целью: Уж постоим мы головою За родину свою! - то у Гюго такой мотивации нет. Его герои безропотно умирают, не спасая Францию, а просто из воинской чести. Не случайно у Гюго ни разу не упоминаются русские – противник анонимен, лишь единожды названа фамилия Беннигсена. У Лермонтова Бородинская битва имеет сверхзначение – спасение России от конкретного врага, это не просто столкновение. В «Бородино», при объеме стихотворения в три раза меньше, французы названы четырежды, плюс «брат мусью». Соответственно, его рассказчик подчеркивает свою национальную принадлежность: Чужие изорвать мундиры О русские штыки?.. Что значит русский бой удалый… Сражение в «Бородино» – столкновение двух миров. Битва в «Кладбище в Эйлау» – один из бесчисленных эпизодов в военной хронике человечества. Возникает закономерный вопрос – как может объясняться такой ряд поразительных совпадений, отмеченных выше? Является ли он результатом влияния одного поэта на другого, или чистым совпадением? Поскольку «Кладбище в Эйлау» было написано спустя тридцать семь лет после «Бородино», то, разумеется, вопрос может быть поставлен только о возможном воздействии Лермонтова на Гюго. Виктор Гюго слабо знал русскую литературу, можно сказать, совсем ее не знал, как, впрочем, и другие современные ему европейские литературы. Наверное, он мог слышать имя Лермонтова, также как и имя Пушкина, но не более того. Из русских писателей он общался с Иваном Тургеневым, начиная с 1874 года, но формально, кратко и, в целом, случайно, как на Международном литературном конгрессе в 1878 году. При этом Тургенев относился к творчеству Гюго резко отрицательно. Так что можно исключить его знакомство со стихотворением «Бородино», которое к тому времени на французский не переводилось. Любопытно, что Т.М. Николаева в своей публикации 2012 года («Взятие редута: Мериме и Лермонтов» https://www.persee.fr/doc/slave_0080-2557_2012_num_83_2_8235) обратила внимание на совпадения в «Бородино» и новелле Проспера Мериме «Взятие редута» (о той же Бородинской битве), и сделала вывод, что стихотворение было переписано (оно выросло из раннего лермонтовского «Поле Бородина» 1830 года) под воздействием французского автора. Но даже если это воздействие и было, то первооснова стихотворения Лермонтова совершенно самостоятельна, о чем и свидетельствует его раннее, еще подростковое, обращение к данной теме. С наблюдениями же Николаевой можно поспорить. Например, ее 2-й пункт – «французы поднялись для сражения очень рано». Но у Мериме нет такого, у него обычная побудка – quand on battit la diane j’étais tout à fait endormi («когда били зорю, я еще спал» – а перед тем рассказчик долго не мог уснуть). 3-й пункт – «зловещее молчание в русских рядах». Однако у Лермонтова в русском стане тишина длится всю ночь, до начала битвы, а у Мериме – тишина устанавливается в разгар сражения. 4-й, 5-й, 6-й, 7-й, 8-й пункты просто перечисляют последовательность боя, описывают типичные его следствия, и не являются чем-то оригинальным, например, «кругом были раненые и убитые», «началась рукопашная схватка». Вряд ли подобное можно считать авторской находкой Мериме. Более того, некоторых военных тонкостей Николаева явно не поняла. Используемое ею выражение «ядерная перестрелка» вместо правильного «перестрелка ядрами», а еще точнее «пушечная», свидетельствует об этом («ядерным» в русском языке может быть атомное оружие). Например, она пишет – «треск барабанов изменил настроение французов». Но барабанные сигналы не меняют настроение, а выражают команды, и отражают изменение ситуации на поле боя. И если у Лермонтова треск французских барабанов выражает сигнал к отступлению, то у Мериме барабанная дробь раздается с еще не захваченного русского редута. Но основное наблюдение Николаевой – о возможном влиянии Мериме на Лермонтова – заслуживает внимания. Соответственно, можно поставить вопрос о влиянии новеллы Мериме на стихотворение Гюго. Однако последний относился к Мериме также отрицательно как Тургенев к нему самому, есть известная строка Гюго – Le paysage étant plat comme Mérimée («пейзаж убогий как Мериме»). После общения в молодости, писатели разошлись и вращались в разных milieu. После бонапартистского переворота 1851 года они вообще оказались на крайних позициях, Мериме поддержал Наполеона III, стал сенатором, а Гюго резко выступил против, и на двадцать лет оказался в изгнании. Главное же, что было указано выше, «Кладбище в Эйлау» входит в наполеоновский цикл в «Легенде веков», написанный по воспоминаниям отца и дяди, и в этом смысле совершенно оригинально. Совпадения же у Лермонтова, Гюго, а также Мериме объясняются, на наш взгляд, сходством материала, послужившего основой для их произведений. В ту эпоху «сценарий» больших сражений развертывался примерно одинаково, начиная от барабанных сигналов и завершая подсчетом потерь после боя. Фигура рассказчика также не являлась чем-то исключительным, большая часть информации передавалась именно устно. Семейная или народная история преобладала, вспомним рассказ рядового солдата о Наполеоне из романа Бальзака «Сельский врач» – там тоже есть и Бородинская битва, и взятие редута, и гибель множества офицеров, и залпы семисот орудий вызывают кровь из ушей. Но никто же не утверждает, что Бальзак взял это у Мериме. У Мериме главный герой – позер, уверенный что он познал рок. Как и в «Кармен» рассказчик смотрит на ситуацию свысока, для него важна поза, эффектный жест, он бравирует. Собственно, все рассказы Мериме об этом – и «Маттео Фальконе», и «Таманго» и т.д. Писатель слишком испорчен литературой, чтобы смотреть на жизнь без снобизма и без эстетского любования героическими одиночками, он всегда пресыщенный парижанин, даже изображая народные типы, начиная с «Гузлы». У Лермонтова и Гюго повествователи лишены позы напрочь, простой солдат и доблестный служака разделяют иные ценности, у них нет выпячивания рефлексий, нет напускного цинизма, романтической загадочности, веления судьбы и т.п. Их нарративы – это незамысловатые рассказы с целью передачи потомкам памяти о героических делах предков. Об авторе: Артемьев Максим Анатольевич, окончил ТГПУ им Л.Н. Толстого в 1993 году. Кандидат психологически наук, доцент. Журналист, писатель, литературный критик. Автор книг «Путеводитель по мировой литературе», «Гюго» (в серии ЖЗЛ).

Per Rudling: “It is a sobering thought that ‘memory laws’ was originally a West European invention” Photo courtousy of the KAW, and Marcus Marketic is the photographer Per Anders Rudling is Wallenberg Academy Fellow, funded by the Knut and Alice Wallenberg Foundation, between 2019-2024. He is an associate professor of history at Lund University. In 2015-2019 he was Visiting Senior Fellow at the National University of Singapore, in 2015 Visting Professor for Eastern European History at the University of Vienna, Austria. He was a post-doctoral fellow at Lund University 2012-2014 and at the University of Greifswald 2010-2011. He holds a Ph.D. from the University of Alberta (2009), MA degrees from San Diego State University (2003) and Uppsala University (1998). He is the author of: — The Rise and Fall of Belarusian Nationalism, 1906-1931. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2015. 436 p. (Pitt Series in Russian and East European Studies). The book received the Kulczycki prize in Polish history from ASEEES in 2015; — The OUN, the UPA and the Holocaust: A Study in the Manufacturing of Historical Myths. Pittsburgh: University Center for Russian and East European Studies, 2011. 71 p. (The Carl Beck Papers in Russian and East European Studies; vol. 2107); — Long-Distance Nationalism: Ukrainian Monuments and Historical Memory in Multicultural Canada. In: Public Memory in the Context of Transnational Migration and Displacement: Migrants and Monuments. Marschall, S. (ed.). Basingstoke, UK: Palgrave Macmillan, 2020. P. 95-126.(Palgrave Macmillan Memory Studies Series); — Eugenics and Racial Anthropology in the Ukrainian Radical Nationalist Tradition. In: Science in Context. 2019. 32, 1. P. 67-91; — The Khatyn Massacre in Belorussia: A Historical Controversy Revisited. In: Holocaust and Genocide Studies. 2012. 26, 1. P. 29-58; — “They Defended Ukraine”: The 14. Waffen-Grenadier-Division der SS (Galizische Nr. 1) Revisited. In: Journal of Slavic Military Studies. 2012. 25, 3. P. 329-368. Dear Prof. Rudling, to verify the Jan Assmann’s concept of three generations span (80–100 years) of family memory, we often ask the authors of our journal how deep their family memory is. The deepest family roots revealed a recognized specialist in Slavic Studies Richard Tempest, his presumably ancestor came to Britain in 1066 as a member of William the Conqueror’s troops (https://istorex.ru/richard_tempest_perviy_tempest_pribil_v_angliyu_vmeste_s_druzhinoy_vtorzheniya_vilgelma_zavoevatelya). Majority of interviewed academics are able to trace the origin of their families from the nineteenth century, and only a few of our interviewed authors confirmed the concept of Jan Assmann. Could you tell how deep your family roots are? I suppose that depends on that you mean by family memory. My great-grandfather’s cousin was an avid genealogist, and so is my own cousin. We had a family reunion in 1985, for the occasion of which a compilation of the family history was put together, all the way back to 1632. Sweden is a paradise for genealogists, trumped only by Iceland. Many Swedes can trace their family back through church records back to the reformation in the 16th century. So has my relatives. The trace goes back to 1632, and then to Martin Rüdling in Saxony in Germany. That line of the family came to Sweden in the early 18th century. My great-great-great-great-great-great grandfather Johann Georg Rüdling came to Sweden in 1722, as the period of Swedish great power ended and the so-called “Time of Freedom” (Frihetstiden, 1718-1772) began. He was a scholar in the humanities, and three of his books are preserved in the Lund university library. https://lubcat.lub.lu.se/cgi-bin/koha/opac-search.pl?q=au:%22Rüdling%2C%20Johann%20Georg%2C%22 The first, published in Swedish in 1731, is entitled “The Flourishing Stockholm, or Shortly authored description of the nowadays widely renowned royal Swedish residence, capital, and entrepreneurial city of Stockholm, all from its beginning until contemporary times, out of several reliable history books and old monuments, with diligence and through much hard work compiled to the benefit of lovers of history and antiquities, by their servant Johann George Rüdling. With the most merciful privileges by His Royal Majesty” (Stockholm: Joh. Laur. Horrn, 1731). It was followed by a biography of king Frederick I of Sweden and Hesse in 1742, in German. Johann Georg Rüdling’s son Anders removed the Umlaut, and the name was “Swedishized.” I believe Johann Georg Rudling came to Stockholm via Swedish Pommerania; until 1814 - and even more so before 1721 Sweden was a multiethnic and multilingual state. Until the treaty of Nystad in 1721, Riga was the largest city in the Swedish empire; Greifswald until the treaty of Kiel in 1814 the oldest university in the realm. King Frederick I, hardly learned a word of Swedish. Then, there is the matter of what is documented history. My ancestor’s books are in the special collection at the Lund University Library, literally across the street from my office. I still aim at reading them. But other than that in terms of quasi-“living” memory, I suppose that this goes back to my grandfather’s great-grandfathers, born in 1806 and 1825. I heard stories about them from my own grandfathers and grandmothers, what they did, where they worked, and about their lives. In our living room we have a grandfather clock and a chest of drawers, with the years “1796” and “1809” painted on them. These were furniture that passed through their hands, and they will be passed down to my children. Though the furniture remains, their exact whereabouts get blurry prior to the 1850s. So in my case, “living" memory in any meaningful sense - other than merely antiquariate interest, goes back four or possibly five generations. Your field of research is related to the former Soviet Union. We had interviews with many Western Slavists and I noticed that there are two extraordinary events of Soviet history which motivated their choice of the Slavic studies. Those among so called Boomers, who entered universities around the year 1960, were impressed by Sputnik and Gagarin. So called X and partly Y generations were admirers of Gorbachev’s Perestroika. What reasons motivated you to get involved in the Slavic studies? What mostly encouraged: family, high school teachers, friends or books and so on? I can’t remember what letter they attribute to my generation. Is it X? (And don’t ask me what that “X” is supposed to stand for!) But I was born under Nixon and Brezhnev - and in Sweden during the final year of the old Swedish constitution of 1809. So you are absolutely right that my choice of Russian - indeed even the option to study Russian was conditioned by the time. I grew up in mid-sized city of Karlstad in Western Sweden, and happened to attend the only high school in the county that offered Russian. At least in theory. No Russian had been taught since 1979, in the late zastoia. The invasion of Afghanistan, the Moscow Olympics in 1980 and the 1981 U137 (or S-363) “Whiskey on the Rocks” incident in Karlskrona are among my first political memories. To put it mildly, the Soviet Union was not particularly popular in Sweden at the time. I remembered Brezhev’s eye brows, the pale Andropov and the wheezing Chernenko. I suppose, they were the epitome on un-cool. At the same time, this world was fascinating; remember my grandmother, who was an avid crossword connoisseur, got the question in one of her crosswords: “Live in Estonia. Five letters. “Bor i Estland.” “Ester!” (“Estonians!”) She cried out. (Which is also a name, of course.) I must have been eight or nine. “Grandma, what sort of country is that?” I asked, dumbfounded. I knew all the flags and capitals in Europe, I thought. And suddenly I learned about something I had never known. “Well, there was such a country when I was young,” grandma said. “Was? What happened to it? A country cannot just disappear?” I objected. “Well, there was such a country,” she insisted. “Then the Russians took it. It no longer exists.” I was totally perplexed. For my eyes I envisioned something like an Atlantis or Pompeji or what not, which I had read about and watched documentaries about on TV. We looked it up in her old encyclopedia in the living room. Sure enough. Reval, Pärnau, Dorpat, Narva. (Today Tallinn, Pärnu, Tatru) And Ormsö. (Today: Vorsmi) There even used to be Swedes living there. Ilon Wikland, who drew the illustrations for my favourite Astrid Lindgren books, was from Hapsal (Haapsalu). “And there was two more countries that the Russians took. Latvia and Lithuania.” Now, I really thought grandma was pulling my leg. Estonia (Estland) and Latvia (Lettland) were plausible names, but “Litauen” (Lithuania)? Did not even sound like a real country. And the flag in the old encyclopedia looked African! To me, this was a new world! How come I’ve never heard of this before? I did English and German in school - what they call “A” and “B” languages. If you did German as your “B” language in junior high, the common choice was then French as your “C” language, in high school. I was offered to learn Russian. If we only managed to get a group of nine the school was obliged to offer it for three years. We were nine – though three soon dropped out. But we did Russian for three years. Along with Political Science, German, and History it was my favourite subject. The Berlin Wall had just come down, the Warsaw Pact on its last leg, the GDR had adopted the D-Mark. Very interesting discussions on the Stalinist past took place. I read all that I could. Wanted to become a high school teacher of history, political science, Russian and German. After graduating from high school I moved to Uppsala, which had the best Slavic department, and offered not only Russian, but also Ukrainian, Polish, Czech, Serbian, Croat, Bosnian and Bulgarian. I did my undergraduate degree in Russian language and literature, with a minor in Ukrainian and Serbian. Then I wrote my MA thesis, on Yeltsins’ doing away with the constitution and his violent dispersal of the parliament in 1993, for which I did my research in Moscow in 1994 and 1995. I later did my teaching credentials, in Russian, history and political science. Then a second MA, in East European Jewish history, this already at San Diego State University in California - which had a strong Jewish studies program. I was fascinated by Ashkenazi culture, in particular Soviet Jewry, and Polish-Ukrainian-Jewish relations in the early Soviet era. I was baffled by the “black hole” – the absence of scholarship on these borderlands, in particular on Belarus. In the late 1990s there was literally a handful of books on Belarus in English. The standard work was from 1956. One, or possibly two specialists had made Belarus a primary focus of their research - and then the late Soviet period. There was virtually nothing. To me, this was the most fascinating corner of Europe; the meeting of Eastern and Western Christianity, the scene of geopolitical clashes between Poland, Sweden, Germany, and Russia. The heartland of Ashkenazi high culture, of the Misnagdim. And, tragically, ground zero of the Holocaust. A topic which similarly received minimal attention in these areas. (This was before Jedwabne, Yushchenko’s histrionics.) Perhaps a little bit an echo of that eye opener over my grandma’s crossword in the early 1980s - why does not one write about this? Why is this assigned to a historiographical black hole? So I decided to write about this myself. When offered a dissertation fellowship from the Department of the History and Classics at the University of Alberta I moved to the Canadian prairies and wrote my dissertation under the supervision of David Marples at the University of Alberta, with John-Paul Himka and Timothy Snyder as the external on my committee. To me, the most beautiful languages remain Russian, Norwegian, and Italian, in that order. As the university professor you teach future researchers. What could you say about their motivation? What is common among young and older academics and what differs the “startupers” from your generation? There is a paradox here, in that on the one hand, the world is so much more interconnected and open now than only during my time as an undergraduate. We still needed visas to Estonia in 1997, and to Ukraine until 2005. Flights were almost too expensive - I went by ferry and train to Moscow, and stood in line at the Estonian consulate to get a transit visa. Now (or at least before the pandemic!) You can fly from Malmö to Wroclaw for € 5 - I actually paid more for the bus out to the airport. There was no internet when I did my research in the early 1990s. I got my tickets via Intourist, picking up the Telexed documents at a travel agency. Saved my work on floppy disks, Word 3.1. My first papers I even wrote on an electronic type writer. Now, everything is accessible. I follow the Belarusian protests live via Telegram. At the same time, in Lund they have done away with all the Slavic languages, save Russian. Even Polish is gone. I.e. you fly there for the price of a lunch, you hear Polish every day in the store and on any construction site, but the language is no longer offered, and our students no longer learn foreign languages. We have perfectly intelligent, refined and sophisticated doctoral candidates writing their theses about media discourses in Hungary or Gomulka’s “anti-Zionist” campaign of 1967 - without reading knowledge of Hungarian and Polish. My 20-year something students speak English when they are in Copenhagen, some 40 km away from Lund. There are often sarcastic jokes if I assign a reading in Danish or Norwegian. “What if we don’t understand Danish? Giggle.” This is a world away from my generation, only 25-30 years away. Swedish relates to Danish and Norwegian roughly as Czech does to Slovak or Russian to Belarusian and Ukrainian. Effectively, there is a trilingualism in place in Scandinavia. Or was, it sometimes feels. To my generation, if a Dane answers you in English, I almost take it as a snub. To the twenty-something, that’s often the norm. I suppose it would be like a Russian speaker being answered in English by a Belarusian-speaker in Hrodna, or a Ukrainian-speaker in Zhytomyr. Some may think of this as “internationalization” - to me, doctoral students who work on European history without German, is the opposite - it is parochialization and glubokaia derevnia. That said, I still have many excellent and brilliant students. But the student body is much more diverse today; the background knowledge is generally more shallow, and much of what I regarded as common knowledge as a university student, regretfully, no longer is. But of course, the “western" world is diverse. My students in Singapore, where I taught 2015-2019, where significantly more dedicated and generally take their studies incomparably more seriously than many students in Sweden, Canada, or Austria. Paradoxically, my undergraduates at the National University of Singapore generally had a better background knowledge of Napoleon, Bismarck, Churchill and Stalin than do their Scandinavian counterparts. During the Cold War the American government invested a lot in the studies of language and culture of its potential adversary, I mean the Soviet Union. The positive side-effect of the “Russian threat” was a fast growth of the East European and Slavic studies where a few thousand scholars were involved. Now we can see a kind of repetition of the Cold War. How do you think that politics affects the Slavic studies? I belong to a generation which grew without much sense of a “Russian threat.” Gorbachev, by and large, appeared sensible to me. I spent over two years in the 1990s in Yeltsin’s Russia. To me, it was difficult to perceive the Russian Federation in 1994, 1995, or 1997 or a threat. If there was a threat it was state collapse, corruption, criminality. I wrote my MA thesis on Yeltsin’s coup d’état of 1993. Tanks were opening fire on the parliament. The new Duma was best known though the outrages of Zhirinovskii’s LDPR. During his state visit in Sweden in 1997 the ailing Yeltsin could barely stand on his legs, had difficulties finding the pulpit in the Riksdag. The Russian countryside was in a deplorable state. So I do not belong to that “Cold War” generation. To me, the problem was almost the opposite. I got my first MA degree in 1998, at a time the ruble collapsed. There was disarmament in Sweden and Europe, and little need for Slavists. There were cuts in the funding of Slavic languages. Soviet studies was a field in decline, seeking to reinvent itself, with mixed results. There were few career paths. In Sweden the focus was mostly on the Baltic Sea region, and then, mostly on its immediate Baltic neighbours, in particular Estonia and Latvia. Interest in Ukraine and the other borderlands east of the enlarged EU was limited. I did my Ph.D. in Western Canada for a reason. With the rise of Putin and the Russian aggression against Ukraine, this has changed, but it really is not something that has had more than an indirect impact on me. I have not been directly been doing research on Russia - but of course, the instrumentalization of history, the “double genocide” narration of history and so on, the rehabilitation of Shukheyvch and Bandera in Ukraine - or Lukashenka’s new “national ideology” in Belarus, for instance, have to be seen in the larger context of an assertive Russian Federation which disrespects the sovereignty and violates the borders of its post-Soviet neighbours. But in regards to my own research, this has not impacted the funding for my own research. I was a visiting professor of East European history in Vienna and Oslo, and coordinator of European Studies at the National University of Singapore. The positions and funding were not impacted by the crises of Georgia and Ukraine. In fact, at NUS I was teaching mostly German, Polish, Austrian, and Ottoman history, not least 19th century history. My research hardly had nothing to do with Russia - though I did work on Ukrainian nationalism - but then of the 1930s and 40s. But yes, following the Russian invasion of Ukraine the field was sharply polarised, and intensely politicised. The pressure was strong that those of us working on Ukraine actively should take the side of the “Maidaners” and protest Russia more vociferously. I did see – and do see – my role as trying to understand, provide tools and background for my readers and students to themselves form their opinions and rather help them contextualise and understand. My work on the Holocaust in Ukraine was never popular with the Ukrainian diaspora, and neither was critical inquiry on its instrumentalization of history. A number of collegial relations were severed, but not so much friendships. I never identified with, or felt part of the Ukrainian studies community. But I had some colleagues who did, and who were ostracised and had long friendships severed. But my work straddles Ukrainian, Polish, Belarusian and Jewish studies. I have good relations to my Polish colleagues, and always felt welcomed and included in the Belarusian and Jewish communities. I suppose it is easier, if you, like me, are an outsider with no family ties to either group, and little interest in identify politics of either of these groups - other than as an object of inquiry. I wish I could say that a “renewed” Cold War would have had more repercussions in terms of increased funding and resources. I am very happy and privileged to be most generously funded by the Knut and Alice Wallenberg foundation. They allow me to hire a doctoral student and post-docs, and to pursue my own research interests. But this funding is in the field of the humanities, KAW a private fund - though Lund University is generously matching their grant - so, other than, possibly indirectly, there is no “new Cold War” connection to my current research project. And it focuses on Ukrainian émigrés in the Cold War and their political use of history. The post-1991 Russian Federation plays a rather minor, and indirect role for my current research. In many cases history politics distorts history studies in order to achieve pragmatic goals of governments. But there is a rare and perhaps unique case of the current memory wars between Russia and its European bordering states, when the Russian propaganda is based on archival documents. Glorifying the Nazis collaborators the Baltic States and Ukraine authorities voluntarily play into the hands of Russia. In that controversial situation many of the academic researchers of East European nationalistic Nazis collaborators, are blamed by local and diaspora nationalists as Putin’s agents. How can the international academic community cope with that ideological pressure which creates an obvious threat to independent research? That is a very good question. I suppose one result of this is that many scholars desist from writing on these matters. It is a minefield – and often simply tiring. On the other hand, if you have a permanent position at a university in a country without history laws or regulations labelling scholars as “foreign agents” the historian has a duty to make use of that precious freedom. The list of historians facing different forms of pressure and censorship is long - in Russia the persecution of Iuryi Dmitriev, in Poland the process against Jan Grabowski and Laura Engelking. In Lithuania the pressure on Ruta Vanagaite, in Hungary the situation faced by Central European University. In Ukraine memory laws like 2538-1 which aim at policing memory and setting up constraints for what is permissible to say and write - and what is not. The experience of having worked and taught in an illiberal state with serious restrictions on freedom of speech has taught me not to take these freedoms for granted. One problem with many of these memory laws - the Ukrainian law 2538-1 is not limited to Ukrainians working in Ukraine, but is explicitly designated to apply to citizens of all countries. The Ukrainian case is the one I know the best. Books by Anthony Beevor and Swedish writer Anders Rydell have been banned there, after “expert advice” from a media committee led by the head of the Melnyk wing of the Organization of Ukrainian Nationalists. A couple of weeks ago, OUN(b) activists from Canada again wrote my university chancellor and the Swedish government, alleging that I - and, by extension, my employer, Lund University, be involved in "hybrid warfare,” “defamation” of Ukrainians, even “hate speech” that has put Ukrainians in Canada in harm’s way, by stirring up hatred that would endanger lives of Ukrainian nationalists in Canada. The latter following a rather bizarre case in which a tax-funded memorial to Roman Shukhvych in Edmonton was vandalised. A cenotaph to the veterans of the 14th Galician Waffen-SS division in Oakville, Ontario was similarly defaced by graffiti, with the text “Nazi monument.” The League of Ukrainian Canadians, a front organization of the Canadian Banderites, holds my peer reviewed research publications and myself personally responsible for this. I would imagine this interview, by a Russian colleague would all but confirm these radicals’ conviction of me being a “foreign agent.” But I am aware that I am privileged. This is not 1937, and compared to colleagues in Belarus and Russia I am very fortunate. To me, this organised attempt at character assassination is mostly a nuisance. I suppose the best way of dealing with it is by treating it as an object of inquiry. Which is what I am doing. It also confirms history and the humanities matter. I regard it as a case for reaffirming the commitment to freedom of inquiry - and calling for the revocation of memory laws everywhere. It is a sobering thought that the concept of “memory laws” was originally a West European invention. France went first, banning Holocaust denial in 1990. Germany followed suit only in 1994, with Belgium, Switzerland, Austria and a whole row of countries following suit. France then went ahead and banned denial of the Armenian genocide. So Lithuanians, Ukrainians, Russians, and what not merely expanded on a trend started, ironically, by the “old” EU-15. Only a week ago, the Swedish minister of the interior announced his intention to introduce a similar law in Sweden, banning Holocaust denial. Nevertheless, only days later, after president Biden’s recognition of the Armenian genocide, the Swedish foreign minister refuse to use the term genocide to describe what happened to the Armenians, Assyrians, Chaldeans, Pontic Greeks in 1915 as genocide. Letting historians work on these matters, and giving academics freedom of inquiry, free from memory laws, would, in my opinion, be much preferred. Unfortunately, there is, in many countries an increasing gulf between what historians know - and what politicians and their memory agencies would want people to believe. The editorial board secretary of our journal Elena Kachanova lives in Sweden and said that the recently released book of Henrik Berggren “Landet utanför. Sverige och kriget” (The country outside. Sweden and the war) has a big resonance in your country. If you have read it, could you tell us about that book? Maybe it changed somehow your perspective regarding Sweden involvement in the Second World War? I have the book - or rather the first volume of it. I have not had a chance to read more than sections of it. Henrik Berggren is one of our better historians, and I am looking forward to read it. I am reluctant to comment on a book I have only skimmed through. My understanding is that there is not so much that is new, per se, other, perhaps than its holistic perspective. Sweden had a very ambiguous attitude and relation to the Axis powers, very much determined by what the authorities thought would be the outcome of the war. And the last question is what your academic plans are? For 2019-2024 I am Wallenberg Academy Fellow, funded by Knut and Alice Wallenberg Foundation. This generous funding has allowed me to hire a fully funded Ph.D. student, and will facilitate hiring two or more postdoctoral fellows working on my project on memory, migration, and history production. My own research is centered on the Ukrainian Canadian nationalist community, in particular the followers of the largest nationalist emigre political group, the far-right Bandera wing of the Organization of Ukrainian Nationalists. Tens of thousands of its activists arrived in North America from 1948. They came to have a particular influence on Canada, where they infiltrated and increasingly took over Ukrainian community organizations. Following the introduction of official, normative multiculturalism in 1971, significant amounts of money were transferred to their organizations, and they have come to have a significant influence on Canadian foreign policy in regards to Ukraine. I am particularly interested in their memory culture, centered on what a colleague refers to as the “Holodomor”-OUN-UPA narration of Ukrainian history. That is, a narration centered on the centered on the claim that the defining feature of modern Ukrainian history was a Muscovite-engineered genocide of the Ukrainian nation, in which at least seven, or ten million Ukrainians were exterminated in the Ukrainian SSR – and on a heroic narration of the OUN(b) and UPA’s heroic resistance fight against the “eternal enemies” of the Ukrainian people. I am particularly interested in the competitive victimisation narrative and the silence on the OUN and UPA’s involvement in the Holocaust and the 1943 Volhynian massacres. And yes, how this narrative was re-exported to Ukraine proper. And how the absence of a proper Aufarbeitung - to use a German term - has opened for multiple instrumentalization; by Yushchenko and Poroshenko and their legitimising historians, but also been instrumentalized by activists in the Russian Federation, such as Alexander Diukov and others, and come to be invoked to legitimize the Russian invasion. It is a metahistrory - or “metahistoriography” putting the instrumental use of history into a larger context. But also asking questions about normative multiculturalism, emigration and long-distance nationalism. During the duration of this project I hope to be able to get my study of the “decommunisation” and the Ukrainian Institute of National Memory, but also my political biography of Mykola Lebed, the war-time acting leader of the OUN(b) finished. Thank you very much for the interview!

Аникина А.В., Кашина О.П. Рец.: Победа-75: реконструкция юбилея; под ред. Геннадия Бордюгова. – М.: АИРО-XXI, 2020. – 800 с.; илл. Анна Валентиновна Аникина, кандидат социологических наук, доцент кафедры истории, философии и социологии Нижегородской государственной сельскохозяйственной академии. Ольга Павловна Кашина, кандидат философских наук, ст. преподаватель кафедры культуры и психологии предпринимательства Института экономики и предпринимательства ННГУ. Аннотация. В рецензии рассматриваются результаты международного мониторинга юбилея победы СССР в Великой Отечественной войне (и разгроме милитаристской Японии). Акцентируется внимание на выявленных противоречиях исторической политики в России, указаны новые акторы исторической политики России, прогнозируются последствия основных тенденций юбилея, проанализированы особенности отношения к нему в постсоветских государствах, Китае, США, Испании и Латинской Америке Ключевые слова. Юбилей, коммеморативный дискурс, нарративы Второй Мировой войны, Великая Отечественная война Советского Союза, Победа, советское политическое наследие, диффамация Победы, рефлексия, национальные интересы, мониторинг, храм Победы, смещение смыслов. Anna Valentinovna Anikina - Candidate of Sociological Sciences, Associate Professor of the Department of History, Philosophy and Sociology, Nizhny Novgorod State Agricultural Academy. Olga Pavlovna Kashina - Candidate of Philosophical Sciences, Art. Lecturer, Department of Culture and Psychology of Entrepreneurship, Institute of Economics and Entrepreneurship, Lobachevsky State University of Nizhny Novgorod Annotation. The review examines a large volume of monitoring the constituent parts of the anniversary of the victory of the USSR in the Great Patriotic War (and the defeat of militaristic Japan). The attention is focused on the revealed contradictions of the historical policy in Russia, new actors of the historical policy of Russia are indicated, the consequences of the jubilee tendencies are predicted. The revealed contradictions of the Victory celebrations in Russia and in the post-Soviet states, in China, USA, Spain, France, Latin America are analyzed Keywords. Anniversary, commemorative discourse, narratives of the Second World War, the Great Patriotic War of the Soviet Union, Victory, Soviet political heritage, defamation of Victory, reflection, national interests, monitoring, Temple of Victory, displacement of meanings. Ассоциация исследователей российского общества (АИРО-XXI) провела и представила результаты практик исторической политики и политики памяти в России и мире в пиковый момент – юбилей. Были собраны материалы, сконструирована и представлена модель прошедшего (проходившего) праздника 75-летия Победы в Великой Отечественной войне. Особую ценность тому придаёт соотнесённость с мониторингом Победа-70, также проведённого АИРО-XXI. Появляется возможность проследить динамику развития одних и затухания других тенденций триумфального события «со слезами на глазах». Значение этих коллективных трудов, условно называемых здесь «Победа-70» и «Победа-75», возрастает при помещении их в цепочку изданий, посвящённых аудиту других юбилеев: 100-летия Революции в России, 150-летия со дня рождения В.И. Ленина, а также своеобразию юбилеев И.В. Сталина в советское и постсоветское время, взаимосвязи советских юбилеев «Октябрь – Сталин – Победа». Взятые в совокупности, все эти юбилеи составляют солидную основу для концептуального осмысления бытования, логики развития памятных дат советской истории до и после 1991 г. в СССР – России и за их пределами. Однако это является задачей будущего, а здесь рассматривается внушительный том «Победа–75». Объективный характер юбилея определяет печальный уход к настоящему времени ветеранов войны, непосредственных свидетелей Пути к Победе. Торжества, речи, оценки адресованы теперь не в прошлое, служат не эмоциональному воздаянию славы («Никто не забыт, и ничто не забыто»), а предназначены настоящему и будущему – современникам и подрастающему поколению. Всем хранителям, создателям смыслов и трансляторам ценностей Победы задается один и тот же вопрос, прописанный в самой книге: «Почему мы вам должны верить?» (с. 268, 311) (вопрос этот ставится в связи с конкретными обстоятельствами противостояния фальсификациям через музейную работу). Между тем, этот вопрос уместно поставить ко всем коммеморативным посланиям о войне. С уходом поколений ветеранов (из жизни) и их детей (из поля порождения смыслов) исчез важный – символический, эмоционально-ценностный – маркер верификации текстов о достижении Победы. Если раньше важную роль в праздниках Победы играло воздаяние её творцам, то сейчас акцент переносится с обращённости к прошлому на ориентацию в будущее (молодое поколение) и его формирование через тот опыт, который акторы исторической политики извлекают под свой интерес. Из книги «Победа-75» следует вывод, что эти творцы и действующие лица исторической политики не всегда соотносятся с государством. На фоне растущего числа акторов конструирования памяти неизбежен вопрос об их мотивах. Если не остаётся места для выражения персонализированной благодарности, то общие слова о святости праздника могут скрывать коммерческую подоплёку и амбиции самовыражения. Даже самым искренним и знающим поборникам сакральности 9-го Мая теперь придётся дополнительно верифицировать свои посылы. Иначе – «почему мы Вам должны верить?». Когда есть много источников целенаправленной информации, всегда появляется возможность выбора. Если вдруг она минимизируется, то используется альтернатива формального пользования навязываемым источником, а после отбытия «повинности» – обращение к актуальным (полузапрещённым или запрещённым) каналам знания о Войне и Победе. Зодчие официального государственного курса о Войне и Победе в сигналах-посланиях внутрь и вовне страны обречены на постоянное решение вопроса доверия к ним. Иначе эти послания обернутся ритуально-регламентным ответом и не повлияют на восприятия Войны, Подвига, Победы. Неявная дискуссия «Почему мы должны вам верить?» будет подогреваться конфликтом сформировавшихся парадигм освоения Войны: 1) живая, горячая правда Войны (семейная память, опубликованные воспоминания участников Войны, их видео- и аудио- записи, воспоминания об их воспоминаниях, произведения культуры участников Войны); 2) беспристрастная документальная трактовка Войны; 3) советско-коммунистический дискурс Войны (с элементами вкрапления первого блока) – жертвенно-гуманистически-героический подход; 4) постсоветские вариации – 4.1) диффамация Победы (с элементами первого и второго блоков) и 4.2) акценты на Отечественной войне и Победе России как правопреемницы СССР и единственного хранителя Памяти об этом (с подчёркиванием героико-триумфального начала)... И столкновение всех этих парадигм, возможные резонансы или «противофазы», пересечения играют важную роль в попытках дать ответы на поставленные вопросы. Таким видится главный лейтмотив книги «Победа-75». И в этом заслуга рецензируемого издания, хотя сами авторы в разной степени приблизились к пониманию этой тенденции. Но она кристаллизуется в общую структуру после чтения компендиума. Видимо, это обусловлено подбором команды – коллективом творческих единомышленников. Однако здесь ощущается и дефицит важного «оргмомента». Не хватает сводного краткого до тезисной пунктирности текста-декларации: либо с чем подходили к работе все авторы (вначале), либо что они получили… Этот «общий знаменатель», собирающий для читателя проработанные сюжеты в большой мега-текст, напрашивается сам собой. Имеющиеся разделы «Предисловие» и «Мерило Правды. Вместо заключения», написанные инициатором, вдохновителем проекта Г.А. Бордюговым, посвящены другим, не менее важным проблемам – вызовам и итогам-перспективам Праздника Победы. А так (со)авторы мониторинга «Победа» постоянно балансируют между объективностью и «партийностью» и часто соскальзывают во вторую. Например, в одной из статей мониторинга рассказывается о ревизии немецким журналистом сражения под Прохоровкой. И хотя автор пытается «остаться над схваткой», но из фраз о том, что журналист использовал результаты сомнительного анализа британцем данных немецкой аэрофотосъёмки, свёл шестидневное сражение к 1-му дню и почему-то рекомендует снести только часовню (оставив светские, т.е. советские монументы) – выявляется культурно-историческая идентичность наблюдателя. В другой части сборника её авторы прямо напомнили, что являются потомками солдат Победы и открыто дезавуировали излагаемую позицию одного из акторов анти-Победы-75. «Предисловие» (с. 12–14) составляет одно целое с первым разделом «Контекст». Он состоит из двух статей – «2020: ВОЙНА ПРОДОЛЖАЕТСЯ, ТРЕТЬЯ МИРОВАЯ, МЕМОРИАЛЬНАЯ» (с. 17–35) Г.А. Бордюгова и «ПОБЕДА И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРОТИВОСТОЯНИЯ ЮБИЛЕЙНОГО ГОДА» Д.А. Дмитриева (с. 36–54). Эти тексты посвящены вызовам Празднику Победы в канун и в течение самого 2020 года, а также противоречиям, которые мешают адекватным ответам. Из вызовов, прописанных Г.А. Бордюговым, надо назвать (опуская пандемию и ограничение массово-зрелищных мероприятий): попытки потомков побеждённых обесценить Победу-75, свести Победу над фашизмом к заслугам Великобритании и США, внутренние российские усилия, идущие от оппозиции власти, лишить Праздник не только победной, но и эмоционально-духовной значимости. Новой является ситуация, когда потомки побеждённых указывают потомкам победителей – не на смягчающие поражения факторы, не на умаление вины виноватых, превознесение других (США, Великобритания) победителей, но на ответственность Советской власти и именно И.В. Сталина за жертвы, страдания в результате агрессии и целенаправленной политики геноцида, признанных как юридический факт Нюрнбергским трибуналом. Показателен пример со статьёй Зильке Бигальке об ответственности советской стороны за геноцид в блокадном Ленинграде (с. 19–20). Попытки такого морального, историко-культурного релятивизма, перенос виктимологии из сферы психологии в область общечеловеческих ценностей, кроме прочих указанных Г.А. Бордюговым, имеют зеркальную российской/советской ситуацию удаления от 1941–1945 гг. Практически нет поколения побеждённых солдат вермахта с комплексом поражения и ответственностью за преступления, уходит поколение их детей, сделавших очень много в отношении коллективного покаяния целой нации. Разорвалась морально-этическая нить, минимизируется живая и раскалённая память о Войне. Поэтому и стала возможной такая эквилибристика логическими выкладками и современными категориями и трендами. Подобные операции в отношении дескарализации памяти о Победе происходят в той части интеллектуального слоя России, которая относит себя к оппозиции действующей власти. Главными средствами борьбы в этой сфере являются разрывание той самой духовно-эмоциональной преемственности и дискредитация попыток власти выполнять роль хранителя этой преемственности. Однако в споре трактовок «Победа-75», как показал Д.А. Андреев, власть, целенаправленно формируя национального лидера, делает упор на сохранение пафоса Победы. При этом, как отмечает исследователь, сама легитимная власть России данный пафос видит как триумфально-ликующий и возвеличивающий. Президент РФ В.В. Путин в год 75-летия Победы при отстаивании этой ценности корректен, жёсток, но не выходит за рамки того, что может считаться объективностью (так, по крайней мере, следует из текста Д.А. Андреева). В дальнейшем же государственный тренд «сбережения» Победы тоже может привести к эрозии личностно-тёплого начала Праздника 9-го Мая, превращению его в официально-помпезное торжество, чьи основания защищены российским законодательством. Вот на этой проблеме, с открытым беспокоящим финалом завершается раздел «Контекст». Внимательный читатель может вынести из «Контекста» ещё одну мысль. Война/Победа в нынешней культурной ситуации стала средством. Не предметом постижения, осмысления, покаяния, радости, извлечения уроков, но средством, где могут моделироваться с разными целями разные ситуации, далёкие от достоверности 19(39)41–1945 гг. И, забегая вперёд, скажем, что особенно выпукло это проступает в киноискусстве и художественной литературе. Информационный блок «Среда» открывается обзором известного журналиста П.Г. Черёмушкина «ВОЙНА С ПАМЯТНИКАМИ В СТРАНАХ ЦЕНТРАЛЬНОЙ ЕВРОПЫ И НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ СОЗДАНИЯ ВОЕННЫХ МОНУМЕНТОВ В РОССИИ» (с. 55–88). Организованный по лекалам профессионального амплуа автора материал построен так, чтобы побудить читателя к размышлениям. Представлены три истории/стратегии политико-культурного отношения к памятникам победоносной и освободительной Красной Армии – в Чехии (через осевую тему демонтажа монумента И.С. Конева), в Польше (через дихотомию уничтожения памятников Красной Армии и бережного отношения к захоронениям советских воинов), в Венгрии (начало вытеснения советского скульптурного наследия о Победе памятными знаками презентации Венгрии как жертвы нацизма). При всем разнообразии причин удаления памяти об освобождении по-человечески автора не может не тревожить то, что происходит визуализация замены смыслов истории 1941 (1944) – 1945 гг., за которой стоит огромное число соотечественников, погибших за освобождение Европы от нацизма. Затем следует «репортаж» П.Г. Черёмушкина о реставрации старых и возведении новых памятников, посвящённых Подвигу и Победе, в России. И здесь, судя по приведённым материалам, происходит смещение смыслов с трагически-жертвенного на триумфально-победный. Это проявилось в истории с конной статуей маршала Г.К. Жукова. Российской власти надо обозначать себя в сохранении и приумножении памяти о Победе. Самым эффективным и эффектным, доступным и понятным средством здесь являются монументы, но «места памяти» почти все уже заняты, что и породило поиск свободной ниши – в историко-географическом и морально-коммеморативном смыслах. Таковой стала Ржевская битва, в которой полегло огромное количество советских солдат. В рассказе об этом памятнике, конкурсе, спорах вокруг него привлекает внимание рождение «исторической экспертизы» от Мастера. Это явление просматривается в том, что актёр, художник, скульптор, режиссёр, кинематографист, создав произведение на историческую тему, вдруг оказывается экспертом по ней наравне с участниками тех давних событий. И в спорах вокруг монумента во Ржеве со всех сторон звучат слова о том, что были изучены исторические документы, свидетельства, и в результате возникает именно такой образ. Даже оставив в стороне сомнения в способности деятелей искусства в короткое время усвоить и творчески осмыслить тематический информационный массив, много вопросов возникает по поводу того, что получилось в результате такого освоения. Но нет, «инженеры человеческих душ» самонадеянно репрезентируют себя как специалистов. В статье казанских исследователей Д.И. Люкшина и А.М. Межведилова «МОЛОДЫЕ ХОЗЯЕВА ПОБЕДЫ: ПОМНИТЬ, ЧТОБЫ ЗАБЫТЬ, ИЛИ ЗАБЫТЬ, ЧТОБЫ ПОМНИТЬ» (с. 89–115) – поставлена важная проблема смены парадигмы знания о Войне в России. Уходит вместе с непосредственными участниками и свидетелями Победы надрывная память о ней и замещается новым нарративом. Нарративом славным, триумфальным, где-то отлакированным. Соответственно и средства государственной пропаганды под стать. Объектом данного воздействия становится молодёжь, подрастающее поколение. Авторы в море данных пытаются найти ответ на вопрос, насколько образы Войны и Победы в таких условиях и процессах укореняются в душах молодых людей. И обнаруживают основания для оптимизма: есть живой нерв, «Праздник со слезами на глазах» оказывает мощное воспитательное влияние на детей и юношество. Нижегородские историки А.А. Кузнецов и Д.В. Семикопов уже в начале своего текста «ДОРОГАМИ ПОБЕДЫ К ХРАМУ: ГЛАВНОЕ СОБЫТИЕ КОНФЕССИОНАЛЬНОГО МИРА РОССИИ В ЮБИЛЕЙНЫЙ ГОД» (с. 116–148) сделали претенциозное заявление о том, что возведённый в 2020 г. Храм Воскресения Христова (Храм Победы) знаменует начало переформатирования празднования 9-го Мая и самой Победы. Из главы-статьи следует, что советская Победа обретает православное понимание. Инициатива эта исходит от светских властей, а Русская Православная церковь принимает данный дар. Однако со всеми выгодами Русская Православная Церковь обретает в результате и клубок проблем, касающихся отношений с Русской Православной Церковью за рубежом, православными церквями Украины, Румынии, Грузии, трактовок понимания советского и Победы в Великой Отечественной войне в церковной истории. Всё это создает во внецерковных сферах почву для скрытого конфессионально-этнического конфликта в России в понимании Победы, её распределения по вероисповедальным нишам. События, происходящие в культуре, подтверждают вывод авторов о том, что с подачи и по инициативе Государства происходит смещение смыслов Праздника Победы – с советских на российские и православные. Материалом А.Г. Ложкина «ЗАЩИТА ПРАВДЫ О ПОБЕДЕ: СОСТОЯНИЕ ИСТОРИКО-ПРАВОВОГО ПОЛЯ» (с. 149–169) завершается раздел «Среда». Взятая в исторической глубине (с конференции в Ялте 1945 г.) линия доводится до наших дней. Прослеженный вектор развития историко-правового поля приводит к выводу об ужесточении юридической охраны памяти и правды о Войне. И одной из причин уплотнения после чтения этого текста видится всё та же потеря живой поколенческой памяти о Победе и Войне. Те или иные провокации в виде помещения фото нацистских деятелей в ряды «Бессмертного полка» и пр. становятся возможными при равнодушии среды провокаторов к Победе (эта тенденция идёт в разрез с рядом выводов Д.И. Люкшина и А.М. Межведилова). А ведь те самые «провокаторы», как говорили раньше, находятся среди нас, составляют с нами одно общество. Поскольку сохранение памяти о Войне и Победе обеспечивается государством, то власть и берёт на себя ответственность за противодействие провокаторам (что перекликается с частью, написанной Д.А. Андреевым). И, конечно, внешнеполитический фактор ревизии памяти о Войне объективно способствует тому, чтобы именно Российское Государство как правопреемник СССР отстаивало закреплённую международными договорами правовую оценку Войны и Победы. Раздел «Рефлексии» (с. 171–380) имеет размытые границы с предыдущим разделом «Среда». Разве историография, обнародование ранее секретных и актуализация полузабытых архивных документов, целенаправленная музеефикация, художественные литература, кинематограф, театр о Войне не формируют среду Победы-75? Они не только рефлексируют, но уже откликаются на призыв руководства Министерства культуры РФ и Росархива сохранить правду о Войне. Такая ситуация стирания границ между средой и того, что раньше относили к сфере рефлексии, стала заметной в 2020 г., что опять-таки можно связать с уходом поколений, знавших Войну и Победу. Это их представители могли рефлексировать в сфере литературы, театра, киноискусства, размышлять над тем, что значит Их Победа для них, для общества. Теперь же в жанрах, традиционно относимых к рефлексирующим – изобразительное искусство, литература, кинематограф, музейное дело, театр, рефлексии о Победе становится меньше. Сейчас самопознания в контексте и среде победного юбилея будет больше в журналистике, аналитических блогах и в самих мониторингах, подобных «Победе-75». В интересном, логично-последовательном анализе П.В. Акульшиным академического изучения Великой Отечественной войны (с. 171–186) представлено развитие данного направления – социум, демография и экономика СССР, вожди, полководцы, военная история, обобщающие труды. Но относительно последних отмечено, что не они сейчас являются основными и главными в представлении истории Войны. Их теснят «эксперты» из Интернет-сообщества, многие из которых выросли из любознательных дилетантов до специалистов в тех или иных областях военной истории, военные реконструкторы (это перекликается с выводами исследования С.П. Щербины о ряде мемов на тему Победы-75 (с. 649–782)). П.В. Акульшин ставит вопрос об общественной востребованности действительно нужных многотомных историй Великой Отечественной войны, Второй Мировой войны. Затем этот же вопрос о подарочных и/или пылящихся на полках наборов томов по истории Войны, готовящихся академическим структурами, обостряет Л.В. Максименков. Ответ исследователь находит в необходимости профессиональным историкам встраиваться в историческую политику, активно формировать её повестку, а не ждать случайных обращений к ним, как к экспертам. И в этом практическом совете кроется общественно-политическая значимость мониторинга «Победа-75». Текст Л.В. Максименкова об «архивном фронте» за период 2015–2020 гг. (с. 187–267) в разделе «Рефлексии» представляет действительно полноценную рефлексию, гневную, беспокойную. Из его строк явствует, что Росархив и подведомственные ему учреждения в массе своей не определились со своей позицией в деле адекватного следования официальному государственному курсу. Полузабытые публикации документов выдаются за те, с которых только что снят гриф секретности. Массивы документов, которые могут быть рассекречены, остаются запечатанными, а те, которые не потеряли своей военно-политической ценности, вот-вот будут переданы для издания группе, где доминирует Германский исторический институт в Москве. И виновата не эта академическая структура, а российское архивное начальство. И самое главное, что в результате такого непонятного курса лишёнными важной информации о Великой Отечественной войне и Победе в ней оказываются потомки победителей, но приобретателями её становятся зарубежные партнёры. Надо ли говорить о том, что это не способствует выработке иммунитета российского общества к пресловутым фальсификациям истории Великой Отечественной войны, противодействие которым объявлено частью общегосударственной политики. В определённом смысле важную роль в раскрытии живой, подлинной правды о Войне и её отстаивании в 2020 г. сыграли музеи. Это продемонстрировано в статье Н.А. Уткиной, в заголовке которой и значится вопрос «Почему мы вам должны верить?» (с. 268–312). Заслуга музейщиков приобретает дополнительный вес с учётом того, что их просветительская деятельность в юбилейный год проходила в условиях ограничений. Тем не менее они справились со своей задачей. Н.А. Уткина указывает и на некоторые издержки в работе отдельных музеев. При организации тех или иных экспозиций, реконструкций и онлайн-показов ставилась задача «давления на слёзные железы (эмоции)». А потому предлагались почти натуралистические сцены мучений и страданий, рельефные образы палачей и карателей. И, как кажется, такое устрашение посетителя, формирование у него чувства вины перекроет выход на идею Победы и коллективного самопожертвования за неё. В некотором смысле так моделируется ситуация, которая положена в основу стихотворения-песни В.С. Высоцкого «Случай в ресторане»: «Я всю жизнь отдал за тебя, подлеца, А ты жизнь прожигаешь, паскуда!». Желание некоторых делателей исторической политики поместить нашего современника, чаще всего молодого, в невыносимые условия Войны обессмысливает завет предков-победителей, воевавших за то, чтобы этого (зла) больше никогда не повторилось. А его имитируют-повторяют в музейных экспозициях, в «блокадном хлебе» (материалы Г.А. Бордюгова, А.А. Гордина и А.Н. Маслова, и др.), изображении гибели и страданий в исторических реконструкциях (мониторинг мемов С.П. Щербины, один из которых носит многозначительное название «Можем повторить»). Кроме прочего, такие «погружения» в Войну дают ещё эффект дешёвого, без эмоционально-душевного катарсиса, приобщения к Подвигу и Победе. Рассмотренные в совокупности данные мониторинга по отражению юбилея в художественных литературе (с. 313–327; автор – В.В. Агеносов) и кино (с. 328–350; О.А. Чагадаева), на телевидении и в документальном кино (с. 351–361; О.А. Чагадаева и А.А. Лиманов) и в театре (с. 362–370; О.А. Чагадаева) подводят нас к интересным заключениям. Литература и кинематограф стали площадкой, на которой развиваются три тенденции. Первая тенденция – это военные приключения, в основном, на тематическом каркасе СМЕРШа (и других силовых структур). Как кажется, происходит эксплуатация романа В.О. Богомолова «В августе 44-го». Но если роман – это книга о Войне, то нынешние кино- и литподелки – это увлекательное «чтиво» в военном антураже. Показательно, что другие тематические линии, идущие от других произведений В.О. Богомолова и писателей-фронтовиков (суровые солдатские будни, принятие трудных решений в условиях морального выбора, любовь и положение женщины на Войне и пр.), не развиваются. Вторая тенденция – использование темы Войны для проведения морально-этических экспериментов при искусственном моделировании ситуации. Причём, такой ситуации, которой, судя по документам, либо не могло возникнуть в 1941–1945 гг., либо они были единичными. Такой жанр наблюдался и в прозе фронтовиков, например, у Василя Быкова, но там и тогда постановка и разрешение сложных вопросов органично были связаны с Войной. В прозе современных повествователей о Войне этой связи нет. Объяснить это можно и тем, что писатели, творцы фильмов делают произведения о людях Войны на основе своих представлений о современных людях, не чувствуя громадной разницы между ценностями тех или других. Наверное, обе тенденции определяются доминированием в современной писательской плеяде представителей внуков-правнуков Победителей. Третья тенденция – это вульгарное выполнение госзаказа по взращиванию патриотизма и хранению памяти о Войне. Есть запрос – создадим! В результате получаются агитки типа недавнего фильма о Зое Космодемьянской, факт которого подтверждает вывод А.А. Кузнецова и Д.В. Семикопова о вытеснении ныне советско-коммунистической подоплёки Победы православной аксиологией. Кстати, надо отметить неточность. Кроме фильма 1944 г. о Зое Космодемьянской был ещё один. В фильме «Битва за Москву» (1985) одна из сюжетных линий воспроизводит путь героини от начала войны до подвига. Три тенденции делают темы Войны и Победы уже не целью (рефлексия), а средством (среда). Эти две святыни становятся только поводом для иных рассуждений. При такой экспансии переоценок становится понятным желание книгоиздателей найти и опубликовать неизданные ещё воспоминания, сделать новые тиражи произведений В.П. Астафьева, Ю.В. Бондарева, В.В. Быкова, Б.Л. Васильева, К.Д. Воробьёва, К.М. Симонова, А.Т. Твардовского, Е.И. Носова, несущих Правду о Войне и Победе, рефлексию о них, заполнить праздничный телеэфир проверенными шедеврами 1960–1980-х гг. На этом фоне Театр России представляется островком, наряду с музеями, хранения и репрезентации Правды о Войне. Раздел «Страна» мониторинга сложен из блоков нижегородского/горьковского (с. 381–396; авторы – А.А. Гордин и А.Н. Маслов) и осетинского/северокавказского (с. 397–416; А.Ч. Касаев). Материалы разнятся: тыловой город («Кузница Победы») европейской России и национальная республика России, по которой проходил фронт; борьба за признание вклада в Победу и увековечивание признанных героев-Победителей. В этих стратегиях вырисовываются и разные проблемы. В Нижнем Новгороде борьба за восстановление исторической справедливости привела к присуждению звания «Города трудовой доблести» (с необходимой по регламенту стелой; вместе со знаком «Город воинской славы» – новый тренд монументальной пропаганды, который надо учитывать в последующих мониторингах), однако наряду ещё с 19-ю городами. А в Северной Осетии глорификация героизма осетин потребовала борьбы с книгой о немногочисленных осетинах, вставших на сторону Германии. В разделе «Ближнее зарубежье» (по отношению к России) (с. 417–537) анализировались юбилейные процессы – события на постсоветском пространстве, государства которого являются полноправными наследниками Победы. Такая их самоидентификация размывается где-то открытым, где-то подразумевающимся отказом от советского наследия как части российского наследия. В непрекращающемся политическом строительстве на всём постсоветском пространстве, кроме России, принципиален отказ от российского-советского государственного опыта. А Победа-1945 накрепко вмонтирована в этот опыт. Украинский сценарий юбилея Победы-1945 г. (с. 417–439; авторы – А.С. Каревин и В.С. Скачко) характеризуется украинскими авторами таким явлением как манкуртизация. В связи с этим термином, обозначающим целенаправленное искажение истории, актуализируется рефлексирующий потенциал книги Чингиза Айтматова «И дольше века длится день». Подобная «амнезия» определяется приписыванием решающего вклада в военную победу над нацизмом украинских частей, провозглашение Великой Отечественной войны как Второй Мировой и как войны за независимость, резюмируя превознесением героями тех, кто признан пособниками нацистов. Иные формы адаптации к дихотомии «Наследники Победы – отказ от Российского политического наследия» демонстрируют обзоры по Беларуси (с. 440–461; И.Л. Ластовский) Молдове (с. 461– 488; Ирина Цвик), трём закавказским республикам (с. 489–511; А.Г. Арешев), тюркским республикам Средней Азии (с. 512–537; Н. Шильман, Р. Назаров). При всей разнице подходов и разрывов везде, не исключая Украину, живая семейная память о Победе, вкладе в неё предков, определяет эмоциональную отзывчивость к практикам, которые позволяют воздать благодарность Победителям. И вернуть его интернациональное наполнение, что ярко выразилось в Средней Азии – «Нас миллионы панфиловцев!». Везде большое влияние на празднование, кроме исторической политики, оказывает собственно политический фактор: единственный в условиях пандемии парад 9 Мая в Беларуси предшествовал президентским выборам, народ и власть Молдовы, встречая праздник, конечно, оглядывались на другую сторону Днестра, а также не могли не учитывать и позиции Румынии. В Закавказье противостояние Армении и Азербайджана вынуждало к поиску изменников Победы в стане противника. Важно отметить, что главы этого раздела написаны не российскими авторами, а теми специалистами, что живут и трудятся в этих республиках. Единственное исключение – это материал по Южному Кавказу. Но это исключение надо считать оправданным из-за накалённого высокого напряжения любого вопроса, где могут пересечься мнения Азербайджана и Армении, Грузии и России. И для полноты раздела не хватает материала по Прибалтике. Ещё в большей степени ощущается недостаток материала по 75-летию окончания Войны в Германии и странах Юго-Восточной и Центральной Европы (в некоторой мере обзор П.Г. Черёмушкина по Чехии, Венгрии и Польше компенсировал эту лакуну), по юбилею Победы – в Великобритании. Это не упрёк, поскольку понятны трудности организационной работы по поиску авторов-корреспондентов. Сам же раздел «Дальнее зарубежье» (с. 539 –647) получился ярким и насыщенным. Представлены в мониторинге страны-победительницы: Китай (с. 547–566; Ли Иннань), США (с. 598–623; Елена С. Белл), Франция (с. 624–647; С.А. Лиманова). Разное понимание Победы в этих странах в зависимости от международной обстановки, некоей модернизации не снижает её общечеловеческой ценности. Китай же по ряду моментов в отношении Победы СССР над Германией оказывается в большей степени хранителем её «первозданности», той настоящей радости, которая действительно была «со слезами на глазах», чем иные российские издания, для которых Победа всё чаще выглядит востребованным брендом. Вместе с тем, нельзя не отметить, что китайские авторы в последнее время стали смотреть на Победу и под своим национальным ракурсом. Всё более выпукло звучит мысль о том, что для СССР, его руководителей и советского командования на первом месте стояли собственные внешнеполитические задачи, тогда как китайские интересы, в частности, в войне с Японией были вторичны. Такие мотивы угадываются в тексте Ли Иннань. Может быть, так и есть, но нельзя забывать и того, что большое число советских солдат, погибших при разгроме Квантунской Армии, объективно способствовали освобождению Китая от японских милитаристов. А затем советское руководство не стало открыто вмешиваться во внутреннюю борьбу в Китае и не позволило этого сделать США и Великобритании. Весьма содержательными и любопытными для российского читателя окажутся разделы по Испании (с. 539–547; Хосе М. Фаральдо) и Латинской Америке (с. 567–597; Рене Тоапанта, О.Ю. Голечкова). Победа в 1945 г. над нацистской Германией в Испании сопровождается решением вопроса об оценке участия испанских соединений против СССР и сложным отношением к франкизму. Воспоминания и автобиографии членов «Братства “Синей дивизии”», участвовавшей в нападении Германии на Советский Союз, контрастируют с публикациями дипломатов российского представительства в Испании. Тем не менее, в последние годы в Испании приобрело большую значимость именно российское видение войны. Растет осознание роли Советского Союза в уничтожении национал-социалистического режима в Европе. То есть для испанских рефлексий по поводу Победы характерно противоречие: с одной стороны, здесь жива память об испанской Добровольческой дивизии, помогавшей германским войскам держать блокаду Ленинграда, с другой – в последние годы стали всё больше появляться материалы об испанцах, воевавших в Великой Отечественной войне на стороне СССР и ценившихся советским командованием за их боевой опыт и преданность идеям антифашизма. Латинская Америка представляет регион, где история Победы 1945 написана США. Исторически латиноамериканские страны, хотя и объявили войну державам «оси», в военных действиях практически не участвовали. Они помогали экономически – ресурсами, на их территориях расположились военные базы США. По существу, большинство латиноамериканских государств видят военные события через североамериканские очки, т.е. через призму оценок историков США. Понимание важности 75-летия Победы с правдиво рассказанным подвигом советского народа складывается, в основном, у наших «друзей»: кубинцев, венесуэльцев и боливарианцев. Интересную тенденцию открывает онлайн- опрос латиноамериканцев: чем старше участник исследования, тем вероятнее, что он видит СССР главным творцом Победы. Среди представителей возрастной категории до 25 лет, 55% считают СССР «победителем», в то время как среди латиноамериканцев между 30 и 39 годами это число составляет 68 %, а для категории от 40 лет и старше – уже 79%. Нельзя не заметить, что пропаганда США через фильмы, средства массовой информации действует именно на молодежь. Раздел книги, посвящённый особенностям юбилея Победы в странах Латинской Америки, очень точно назван авторами: «На периферии Второй мировой». Действительно, в регионе столь далёком от событий 1939–1945 годов вряд ли можно ожидать широкомасштабных торжеств по поводу столь важного для нас Юбилея. Публикации о войне носят здесь скорее ознакомительный характер. Истинную дань памяти этому событию, как отмечено выше, отдают прежде всего наши «друзья» с Кубы, из Венесуэлы и Боливии. С.П. Щербина в объёмном материале представил распространённые в обществе образы Победы-75 (с. 649–781). Анализ устойчивых знаков-символов праздника (мемов), их трансформации, переоценки представляет неосвоенное пространство, где происходят непредсказуемые процессы. И на него надо обратить серьёзное внимание акторов исторической политики. Целенаправленно распространявшиеся в России мемы, как способствующие сохранению памяти о Победе, порой обыгрываются за рубежом с полярным знаком и дискредитируют идею священной жертвенной Победы над мировым злом. И С.П. Щербина справедливо отмечает, что естественный и простой выход из этого – приглашение квалифицированных экспертов к оценке образного ряда Дня Победы. Нельзя не согласиться с заключительной фразой мониторинга «Победа-75»: «Гораздо более реальной становится перспектива усугубления конфликтности с возможным перерастанием многих локальных очагов противостояния в новую глобальную бойню – Третью мировую. Тем более что она уже идет, пока мемориальная, но с перспективой выхода за пределы ставших уже привычными “войн памяти”. Авторы проекта будут считать свою задачу выполненной, если они сумели донести этот тревожный прогноз до читательской аудитории» (С. 786; Г.А. Бордюгов). Объёмный и многогранный международный мониторинг решил эту задачу. Попытки ревизии Победы (или даже отказа от неё), умаление роли народов СССР в Победе над нацизмом, целенаправленное деформирование памяти о ней в угоду нынешним политическим интересам разобщают, девальвируют общечеловеческие гуманистические ценности, утверждённых Победой в страшной войне.

Пер Андерс Рудлинг. Лукашенко и «красно-коричневые»: Национальная идеология, коммеморация и политическая принадлежность Впервые опубликовано: Per Anders Rudling, “Lukashenka and the “Red-Browns”: National Ideology, Commemoration of the Past and Political Belonging,” in: Forum für Osteuropäische. Ideen- und Zeitgeschichte, 15. Jahrgang, Heft 1. P. 95-126 (2011). Abstract: The political development in Belarus differs significantly from that of its western neighbors. An authoritarian, populist regime was established in 1994 on a platform of anti-corruption, Soviet nostalgia, and a rhetorical commitment to the reunification of the east Slavic lands into one state. Over his long rule, Aliaksandr Lukashenka has showed considerable aptitude in adjusting to a changing geopolitical situation. Initially catering to groups opposed to Gorbachev and Yeltsin’s reforms, somewhat reductively have been referred to as “red-browns” Lukashenka lamented the break-up of the Soviet Union and advanced an agenda of East Slavic re-unification. While Soviet references remain central to the identity of the Lukashenka regime, the changed geopolitical situation under Putin’s increasingly assertive Russia has forced him to modify its rhetoric, stressing Belarusian statehood, while retaining an official memory centred on Soviet references. Keywords: Belarus, Memory, Aliaksandr Lukashenka, World War II, Politics of Memory Резюме: Политическое развитие Белоруссии заметно отличается от ее западных соседей. Авторитарный популистский режим был установлен в 1994 г. под лозунгами борьбы с коррупцией, ностальгии по СССР и объединения восточнославянских народов в одно государство. На протяжении всего своего долгого правления Александр Лукашенко продемонстрировал умение ловко приспосабливаться к меняющейся геополитической ситуации. Поскольку вначале он опирался на группы, оппонирующие реформам Горбачева и Ельцина, то Лукашенко даже относили к «красно-коричневым» в связи с его сетованиями по поводу развала Советского Союза и за продвигаемую им повестку объединения восточных славян. Отсылки к советским временам продолжают играть центральную роль в идентичности и официальной памяти, формируемой режимом Лукашенко. Нарастающее давление путинской России изменило геополитическая ситуацию и заставило поменять риторику, теперь на первый план выдвигается белорусская государственность. Ключевые слова: Белоруссия, память, Александр Лукашенко, Вторая мировая война, политика памяти С 1994 Белоруссия идет путем, который заметно отличает ее от соседей. Скатывание к авторитаризму присуще ряду бывших советских республик, но в случае Белоруссии речь идет об особенностях, которые придают ей уникальность среди других государств Европы. Данная статья посвящена проблемам государственного строительства и идентичности. В ней очерчивается политическая традиция, с которой идентифицирует себя белорусский режим и указывается, с помощью каких отсылок к прошлому, каким языком и с помощью каких символов осуществляется национальное строительство. С 1994 до 2002 белорусский режим проводил политику, нацеленную на объединение с Россией. В 2003 г. фокус сместился в сторону белорусского суверенитета, который с тех пор рассматривается как основа идентичности. Этот процесс сопровождается целенаправленным конструированием мифов, способствующих государственной консолидации. Производство национальной мифологии осуществляется в духе советской традиции в форме государственной «идеологии». Белорусский режим столь гибко меняет «идеологию» в политических целях, что некоторые исследователи задаются вопросом, идет ли в данном случае речь об идеологии в истинном смысле этого слова или же это просто инструмент популиста, чья цель состоит в удержании власти?[1] Для обозначения специфики режима Лукашенко используются различные ярлыки[2]. Стивен Эке и Тарас Кузио именуют его «султанизмом», сравнивая Лукашенко с Чаушеску и Ким Ир Сеном. Эти авторы считают, что «султанистские режимы не нуждаются в идеологии. <...> Поэтому режим Лукашенко обходится без какой-либо отчетливой идеологии»[3]. Подобный подход предлагает Дэвид Марплс, который пишет о политике «Лукашизма – длительного пребывания на посту руководителя без каких-либо значительных идей, что с точки зрения социального и экономического развития приводит к движению без ясной цели»[4]. Марплс приходит к выводу, что «при взгляде на режим Лукашенко в нем сложно найти что-либо позитивное». Он задается вопросом: «Занимается ли администрация Лукашенко тем, что можно назвать политикой»? Марплс описывает политику белорусского президента как «национальный нигилизм с единственной заметной целью – длить до бесконечности личную власть одного индивида, Александра Лукашенко»[5]. Григорий Иоффе считает, что «Белоруссия страна с незавершенного национального строительства» и что Лукашенко «воплощает то направление белорусского национализма, которое совпадает с самовосприятием, ментальностью и устремлениями многих рядовых белорусов»[6]. Наталья Лещенко сходным образом отмечает, что «Лукашенко никогда ясно не формулировал свое видение государственного развития», но в отличие от националистической оппозиции, которая отрицает весь советский период, оценивая его как трагическую ошибку, Лукашенко построил свою «идеологию» вокруг коммеморации «золотого прошлого» БССР[7]. Если даже у Лукашенко есть «идеология», то она не обладает цельностью и особенно невыразительна в плане предначертания будущего. Лукашенко, именующий себя «православным атеистом», отождествляет «государственную идеологию Белоруссии» с панславизмом[8], а свою экономическую программу характеризует как «рыночный социализм»[9]. Определяющей чертой режима Лукашенко является сочетание эмоциональных призывов к славным достижениям прошлого с политическими репрессиями и запугиванием[10]. Великая отечественная война в Белоруссии Октябрьская революция была не слишком подходящим мифом основания Советской Белоруссии. Советская власть в Белоруссии была установлена в рекордно короткие сроки, но при незначительном участии самих белорусов, чье политическое и национальное самосознание было развито тогда в незначительной степени. Среди большевистских лидеров было лишь несколько этнических белорусов. Белорусская политическая элита того времени в большой мере была близка к народнической традиции социалистов-революционеров[11]. Несмотря на то, что в Западной Белоруссии, находившейся в межвоенный период в состав Польши, существовала значительная поддержка населением коммунистов, даже в просоветских белорусских газетах этого региона ссылки на Октябрьскую революции встречались достаточно редко[12]. Вторая мировая война является естественным центром строительства белорусской идентичности. Вероятно, ни одно другое историческое событие не оказало такого серьезного влияния на современную Белоруссию, чем в высшей степени травматичная Великая Отечественная война. Республика потеряла до одной трети населения. В начале войны в ней проживало 9,2 миллиона, к концу 1945 население уменьшилось до 6,3 миллионов, в 1947 оно составило 7,22 миллиона[13]. Необходимо также упомянуть жертв политического террора 1930-х, от которого пострадали до 500 тысяч или порядка 10% населения Белоруссии в границах до 1939[14], в том числе до 90% национальной интеллигенции[15]. Еще примерно 300 тысяч были депортированы в 1939-1941, порядка 100 тысяч были подвергнуты депортациям после войны в период до 1947. Примерно 50 тысяч коллаборационистов ушли вместе с отступающей германской армией[16]. Великая Отечественная война была выбрана советскими властями в качестве маркера белорусской идентичности. Концентрация внимания на героических подвигах имела много преимуществ с точки зрения руководства Советской Белоруссии. Это позволяло учредить героический миф, который был одновременно и советским, и национальным. Поэтому советская пропаганда уделяла большое внимание военным подвигам белорусов. Общие страдания, сопротивление и искупительная победа представлялись в качестве события, которое обновляло и укрепляло связи белорусского и «братского» русского народа и всей великой советской семьи народов[17]. В то же время в советской интерпретации, особенно при Сталине, преуменьшалась роль поляков и евреев в сопротивлении Гитлеру[18]. Ряд аналитиков считают, что искупительная победа над нацистской Германией стала для белорусов своего рода светской религией, укорененной в мифологическом нарративе победы добра над злом[19]. Это историческое событие представляется в едва не манихейских религиозных терминах победы света над тьмой и жизни над смертью. Такие интерпретации были обусловлены соображениями политической целесообразности. Так как руководство БССР послевоенного периода в значительной мере состояло из людей с партизанским прошлым, то почитание военных подвигов повышало доверие населения и, следовательно, легитимность политической элиты. Государство предпринимало значительные усилия для официальной коммеморации войны. Культ войны пронизал все сферы общественной жизни. Мемориалы для поминовения павших и чествования победы были сооружены практически во всех населенных пунктах Белоруссии. Национальная мобилизация является относительно недавним феноменом для Белоруссии. Модерная «национальная» идентичность все еще не стала общепризнанной, во многом в связи с тем, что, начиная с 1930-х белорусское национальное движение подавлялось с двух сторон польско-советской границы[20]. После войны БССР, бывшая одним из довольно отсталых регионов Российской империи, стала одним из наиболее развитых промышленных центров СССР[21]. Сегодня многие представители старшего поколения поминают добрым словом Петра Машерова, который руководил Белоруссией с 1965 по 1980 и превратил ее в одну из наиболее процветающих советских республик. Военные потери населения возмещались широким притоком рабочих и специалистов из других частей СССР, что усилило «интернационалистский», т.е. советский характер республики[22]. В экономике преобладал гигантский военно-промышленный комплекс, к моменту обретения независимости примерно половина промышленной продукции имела оборонное назначение[23]. В периоды правления Хрущева и Брежнева Минск был относительно процветающим городом со стабильным снабжением продуктами питания. Высокие стандарты жизни привлекали в Белоруссию многих военных пенсионеров, из-за чего республика превратилась в «советскую Флориду»[24]. Материальное благосостояние обеспечивало политическую стабильность. Алесь Адамович сравнивал советскую Белоруссию с Вандеей. Подобно Вандее, бывшей наиболее промонархической провинцией Франции, Белоруссия была самой «советской» из всех союзных республик[25]. Белоруссия до сих пор имеет самый высокий уровень военных пенсионеров среди других постсоветских государств. Вместе с членами семей эта группа насчитывает порядка 600 тысяч и оказывает значительное влияние на политический климат республики[26]. До конца 1980-х в БССР не было явных признаков гражданского общества. Сталинские чистки, наследие Великой Отечественной войны и ускоренная послевоенная урбанизация – все это позволило сформировать образцовую республику, чрезвычайно советизированную в политическом смысле и русифицированную в языковом отношении. В конце 1980-х 69% жителей Белоруссии, это больше чем в других республиках СССР, описали себя в качестве советских людей[27]. Белорусская идентичность не противопоставлялась, а совпадала с «советской» идентичностью. Представление о белорусской нации, которая является обособленной частью восточно-славянского, православного и советского сообществ разделяется относительно небольшой националистической элитой, объединяющей не более 20% белорусов[28]. В марте 1991 г. 82,7% белорусского электората (т.е., не считая Средней Азии, – самая высокая доля проголосовавших «за») голосовали за сохранение обновленного СССР[29]. Вопреки этому, менее чем полгода спустя на республику свалилась независимость[30]. В первые годы независимости многие белорусы находились в замешательстве, одним из результатов которого стали дебаты, где даже ставилась под сомнение реальность белорусского языка. В. Булгаков с горечью вспоминает об этих спорах «существует ли отдельный белорусский язык» и «русский или белорусский является нашим национальным языком», которые свидетельствуют, что за последние 150 лет мышление белорусских национальных элит продолжало носить маргинальный характер. Выяснилось, что идеи, вошедшие в канон великорусского национализма, такие как клише объединения «младшего» и «старшего» братьев, «мертвый белорусский язык» и подобные им могут принести внушительный электоральный успех[31]. Билл Клинтон, посетивший Белоруссию в 1994 г., был поражен вездесущестью советской символики и назвал ее самой консервативной из всех республик бывшего СССР[32]. Лукашенко и «красно-коричневые» политические силы Судорожная оппозиция горбачевской перестройке воплотилась в разнонаправленные движения, среди которых были тоскующие по советской стабильности, монархисты, милитаристы и националисты-«славянофилы». Эти движения, которые возникли в качестве реакции на экономическую шокотерапию и исчезновение советского строя, отличались отсутствием последовательных идеологических программ. Иногда их совокупность обозначали термином «красно-коричневые»[33]. В 1990 русский писатель Юрий Бондарев инициировал создание движения «Единство», выступавшее за сохранение советского строя. При поддержке милитаристов, в том числе Александра Проханова, эта группа объединилась вокруг газеты «День» (с 1994 «Завтра»), чтобы противостоять проперестроечной «Литературной газете»[34]. Это движение стало заметной силой в политической жизни России начала 1990-х. Оно привлекло к себе ряд политиков, среди которых были вице-президент РФ Александр Руцкой, руководитель КПРФ Геннадий Зюганов, консервативный националист Сергей Бабурин и другие. Они превозносили советское государство, армию и КПСС как воплощения русской мощи и славы. На их митингах и демонстрациях соседствовали портреты Сталина и Николая II. Советские знамена часто были окаймлены черно-желто-белыми «имперскими» флагами в качестве преемственности русской доблести и славе. Открыто враждебные резким переменам национально-патриотические «красно-коричневые» силы одинаково негативно относились к Октябрьской революции и Перестройке как последствиям действий разрушительных сил. При этом они рассматривали сталинский Советский Союз законным наследником Российской империи, в их интерпретации оба периода представали в качестве воплощения идеи единой и неделимой России[35]. «Красно-коричневые» или националисты-«большевики» были не столько движением с ясными политическими целями, сколько выражением широкого протеста против капитализма, либерализма, НАТО и Запада[36]. Присущая им сталинская концепция построения социализма в одной стране, прославление армии и Великой Отечественной войны в сочетании с «антисионистской» риторикой не позволяют однозначно определить это движение согласно традиционной лево-правой шкале[37]. Консерваторы, фашисты, фундаменталисты и прочие ярлыки не позволяют описать эту пеструю по составу группу, принадлежавшую одновременно к двум крайностям политического спектра[38]. В Белоруссии русские националисты группировались вокруг газет «Славянские ведомости», «Русь Белая», «Личность» и «Славянский набат». Некоторые видные представители этой группы, такие как Лев Криштапович и Эдуард Скобелев поддерживали Лукашенко на разных этапах его политической карьеры и занимали важные должности в его администрации[39]. Как и их «красно-коричневые» единомышленники из РФ они были крайне враждебны Западу. Важную роль в их взглядах занимал дуалистический манихейский взгляд на мир, теории заговора и эсхатологические воззрения. Они противопоставляли целомудренную, духовную, коллективистскую Россию или восточное славянство развращенному, материалистическому, поверхностному и бездуховному Западу, часто ассоциируемому с сионистским или масонским заговорами установления мирового господства. «Русоцентристы» идеализировали Лукашенко как человека из народа, харизматического лидера, выразителя народных чаяний. Лукашенко явился, чтобы воплотить лучшие качества восточных славян. Они изображали его как спасителя и обновителя всего восточнославянского мира, бросившего вызов западным заговорам против Белоруссии и славянства. Националисты, ориентированные на Россию, именовали Белорусский национальный фронт «национал-предателями», ассоциировали его с пятой колонной и нацистскими коллаборационистами, выступали против присущего белорусским националистам почитания наследия Великого княжества Литовского и взамен подчеркивали общий восточнославянский характер Киевской Руси и призывали к реабилитации Сталина[40]. Лукашенко строил свое популистское политическое «послание» на ностальгии по советским временам, используя формы и символы антиперестроечного движения. С начала своей политической карьеры он потворствовал «красно-коричневым»[41]. В свою очередь участники этого движения поддерживали планы Лукашенко по созданию союза с Россией, нацеленного на реставрацию в той или иной форме СССР[42]. Лукашенко был одним из основателей так называемого Народного движения Белоруссии, объединявшего просоветские и коммунистические силы в их противостоянии с Белорусским народным фронтом. Как организация Народное движение Белоруссии не оставило заметных следов, но оно стало платформой, с которой стартовал Лукашенко-политик. Осенью 1993 движение организовало в Минске так называемый Конгресс народов СССР, где собрались знаковые фигуры анти-перестройки со всех концов Советского Союза. Самыми значимыми были Нина Андреева и Егор Лигачев[43]. Лукашенко, назвавший себя «советским белорусом»[44], произнес пламенную речь, в которой осудил Беловежское соглашение по ликвидации Советского Союза и призвал отдать под суд его подписантов – Ельцина, Кравчука и Шушкевича. Это был первый случай, когда Лукашенко нашел большую отзывчивую аудиторию. Ностальгирующие по СССР нашли молодого, энергичного выразителя своих чаяний[45], который сформулировал эту линию еще в интервью газете «Правда» в августе 1993 г.: «Мы нуждаемся в едином государстве бывших республик [Советского] Союза, больше чем нуждаемся в кислороде. <…> Люди понимают, что [Беловежское] соглашение было преступлением. И виновными являются президенты и бывшие лидеры России, Украины и Беларуси»[46]. В мае 1994 г. Лукашенко добрался со своим посланием до Москвы, где по приглашению парламентской группы Русский путь, куда входили телеведущий Александр Невзоров[47] и упомянутый Сергей Бабурин, выступил в Государственной думе, призывая к созданию общего парламента трех «братских» славянских народов: «Предлагаю трем парламентам, я имею в виду и парламент братской Украины, немедленно создать официальные депутатские группы для проведения переговоров о выработке механизма объединения братских республик! Надеюсь, что это решение поддержат президент и правительство России. Ушло время разрушения, пришло время созидания. Собраться нужно обязательно, и сделать это желательно в Беловежской пуще, в Вискулях. Это было бы символично»[48]. В марте 1994 г. в Белоруссии была принята новая конституция, согласно которой молодое государство было объявлено президентской республикой. В гонке за президентское кресло националисты были раздроблены между радикальными и умеренными кандидатами, в то время как представители советской номенклатуры поддерживали лишенного харизмы Вячеслава Кебича. Лукашенко, который вначале рассматривался в качестве аутсайдера президентской гонки, позиционировал себя в качестве защитника традиционных семейных ценностей. Его успеху способствовал раскол в рядах националистов и паралич дезориентированной номенклатуры. Лукашенко удачно соединил советскую и реставрационную риторику с популистской антикоррупционной кампанией, представляя себя как простого и честного человека из народа[49]. Его популистское послание попало в резонанс с устремлениями значительной части белорусского электората. При явке избирателей 69,9% Лукашенко получил во втором туре 80,1% голосов[50]. Русская «национал-патриотическая» пресса торжествовала. В газете «Завтра» Александр Невзоров отождествил Лукашенко с антизападными силами: «Лукашенко наш человек. <…> В Думе он немедленно выбрал сторону, сторону, как говорят наши оппоненты, “красно-коричневых”. Я считаю, что в итоге Лукашенко будет делать то, что необходимо народу. <…> Легко представить Лукашенко в простой рубахе, работающего в поле или занимающегося военными упражнениями. Дух Лукашенко – это дух воина или работника. И я надеюсь, что его борьба и труд пойдут на благо Беларуси и всей нашей Родины»[51]. В редакционной статье подчеркивалось, что пришел конец духу беловежских соглашений и началась новая политическая эра: «Демократы, коммунисты, националисты и сторонники тесных отношений с РФ вместе голосовали за первого президента Беларуси во втором туре [президентских выборов]. Голосование за социальную справедливость оказалось важнее идеологических различий. <…> Если бы Лукашенко выдвигался на Украине, он бы там тоже одержал победу. Но украинцам пришлось выбирать между Кравчуком и Кучмой. Кучма получил более половины голосов. Кучма также является противником беловежских соглашений»[52]. Другие «национал-патриотические» журналисты приветствовали избрание Лукашенко как «освобождение от мытарств рыночной экономикой и радикальных реформ» и одобряли восстановление «ведущей роли национальных ценностей в жизни народа»[53]. Лукашенко провозгласили спасителем «славянофильской» традиции: «На Беларусь смотрят как на спасителя славянской цивилизации, и мы должны эту цивилизацию спасти»,– заявил он в 1995[54]. Неевропейский характер режима Лукашенко Джингоистская форма политической ностальгии, тоска по порядку и стабильности и стремление восстановить Советский Союз эффективно использовались Лукашенко для консолидации общества и поддержки своей власти. Он успешно воскрешал память о славном прошлом и строил свою власть вокруг избирательной коммеморации прошлого. Лукашенко скорее использовал, чем формировал представления значительной доли населения Белоруссии[55]. Со времени выборов 1994 он заявлял, что главное противодействие объединению славянских народов исходит от «правящих классов Запада и международного финансового капитала. Мы должны служить не им, а нашему народу»[56]. Многим недемократическим режимам, которые не могут удержать власть путем честных выборов, присуще обоснование политической легитимности ссылками на историю[57]. Успеху Лукашенко также способствовала разобщенность местного националистического движения, что затрудняло эффективное противодействие его власти[58]. Белорусский национальный фронт, который короткое время после провального путча августа 1991 был ведущей политической силой страны, был открыто антикоммунистическим и противостоял дальнейшей русификации. Радикализм и элитизм лидеров фронта играли на руку Лукашенко. Яростное противодействие двуязычию не соответствовало предпочтениям большинства населения и помогло Лукашенко узаконить статус двух государственных языков[59]. Авторитаризм Несколько упрощая, можно выделить три фазы развития Белоруссии с момента обретения независимости. Первая фаза (1991-1994) – это время независимости, либерализации и учреждения демократических институтов; второй период (1994-1996) – период конфликта между президентом и парламентом, усиление президентской власти за счет демократических институтов. С 1997 г. Белоруссия отличается все возрастающей деспотической властью авторитарного правителя[60]. Новое направление движения страны сопровождалось сменой государственных символов. Сразу после прихода к власти Лукашенко начал медиа-кампанию по дискредитации Погони – государственного герба и бело-красно-белого флага, принятых после 1991 г., ассоциируя их с символами нацистских коллаборационистов 1941-1944[61]. В 1995 Лукашенко ввел слегка измененную советскую символику. Прежние символы были преданы позору, разорваны и затем проданы по 10 долларов за кусок в ходе прямой телевизионной трансляции[62]. Стивен Эке и Тарас Кузио подчеркивают, что тоталитаризм имеет в Белоруссии достаточно глубокие корни. Опрос общественного мнения 1997 г. показал, что отвечая на вопрос, политический деятель какого типа лучшего всего справился бы с нынешней кризисной ситуацией, 30,4% предпочли политика типа Юрия Андропова и 18% высказались в пользу деятеля типа Иосифа Сталина[63]. Ш. Фитцпатрик пишет, что «в отличие от нацистов советские коммунисты не исповедовали принцип вождизма, но советская практика носила в высшей мере вождистский характер»[64]. Политическая практика Лукашенко носит антипарламентский характер и строится вокруг лидера, рассматриваемого как воплощение государственной идеи. Партии, законодатели, судебная система являются заложниками системы управления, созданной Лукашенко. Вся власть исходит от вождя, сама персона которого воплощает в себе государственность. На пропагандистских плакатах, в телевизионных трансляциях и в государственных учреждениях изображения Лукашенко обязательно соседствуют с учрежденными им флагом и гербом[65]. Преподавание истории снова находится под строгим политическим контролем. Власти запретили учебники по истории, изданные между 1991 и 1995 гг., и заменили их советскими, написанными на русском языке[66]. Президент, который короткое время работал учителем истории, вникает в детали преподавания этого предмета. Особенное внимание он уделяет истории Великой Отечественной войны и эпохе Сталина. Риторика белорусского лидера во многом перекликается со сталинизмом. Нынешний режим то и дело мобилизует население на основе поляризации общества и заклинаний по поводу внешней угрозы матери-родине. Лукашенко представляет себя как жертву заговоров и в качестве защитника народа от внешних и внутренних врагов. Оппозиция подавляется под предлогом угрозы национальной безопасности. Образ осажденной крепости является центральным для упрочения стабильности и для выживания режима[67]. Западная критика режима часто сравнивается с военной агрессией нацистов[68]. Сходная риторика используется в борьбе с националистической оппозицией внутри страны, которая часто сравнивается с нацистами, фашистами и врагами народа[69]. Лукашенко заимствовал ее у коммунистического руководства БССР, которое постоянно и довольно успешно обличало подобным образом местных националистов[70]. Русская угроза: Разворот политики Путина и новая ипостась Лукашенко Ключевым пунктом политической программы Лукашенко было восстановление Советского Союза. Как президент Белоруссии он вскоре стал движущей силой реинтеграции республик бывшего СССР. 2 апреля 1996 г. было объявлено создание союза России и Белоруссии. 2 апреля 1997 г. был подписан союзный договор. Идея союзного государства предусматривала общую валюту, президентскую власть, исполняемую «по кругу», общее правительство и парламент, делегируемый национальными парламентами[71]. Ничего из этих планов не было реализовано, союз России и Белоруссии всегда имел лишь символическое значение. Многие годы после подписания договора страны сохраняют свои собственные валюты. Очевидно также, что это союз неравных партнеров. Экономика, влияние и мощь России значительно превосходят возможности Белоруссии. Приход к власти Владимира Путина стал поворотным пунктом в белорусско-российских отношениях. Путин стремился усилить русское влияние в Белоруссии, не делая значительных уступок эксцентричному и непредсказуемому белорусскому коллеге. В Путине Лукашенко нашел соперника за место лидера интеграционных процессов. Для Бориса Ельцина проект союзного государства имел немалое риторическое значение, поскольку многие видели в нем могильщика Советского Союза. Союз с Лукашенко виделся Ельцину безопасным и ни к чему не обязывающим политическим предприятием, способствующим улучшению его имиджа накануне президентских выборов 1996 г. Путин, поскольку над ним не довлел политический багаж Ельцина, показывал, что ему этот проект не особенно интересен. В августе 2002 г. Путин внезапно объявил новую политику в отношении Белоруссии, изменившую природу отношений двух государств. Российский президент шокировал Лукашенко, предложив распустить белорусское государство и включить шесть белорусских областей «в семью субъектов федерации», т.е. РФ, область за областью[72]. По мнению Григория Иоффе, «это был наиболее тревожный звонок для Лукашенко за все время его нахождения на посту президента» [73]. Ситуация резко изменилась. Путин не только украл у Лукашенко его политическую платформу. Он, по всей видимости, превзошел белорусского лидера в его энтузиазме на пути реинтеграции. План Путина должен был ликвидировать политическую повестку Лукашенко и устранить его как политического соперника. План объединения умер и будущее белорусского президента лишилось определенности. Некоторые русские газеты предрекали, что его дни у власти сочтены[74]. Сразу после августа 2002 г. общественная поддержка Лукашенко достигла низшей точки[75]. Кризис 2002 г. стал катализатором новой политической линии Минска и запуска новой политики национального строительства[76]. Весной 2003 г. президент организовал семинар, на котором был объявлен проект по учреждению новой государственной идеологии[77]. Лукашенко объяснил потребность в идеологии следующим образом: «Белорусы жили в составе Советского Союза с хорошо разработанной марксистско-ленинской идеологией. Она, с одной стороны, признавала право наций на самоопределение, а с другой – считала, что это право для белорусов реализовано в виде Белорусской Советской Социалистической Республики (как для русских, украинцев и других народов в форме союзных республик). Мы действительно признаем, что именно с этого момента – с образования в составе СССР Белорусской Советской Социалистической Республики (да мы и учредителями Советского Союза были) начинается наша государственность. Давайте честно скажем, что эти годы, проведенные в составе Союза, нам очень ценны. Они нам дали столько, сколько не мог дать до этого ни один период существования белорусских земель в составе того или иного государства. Но сформировать идеологические основы суверенного независимого государства в этот период мы не смогли. Мы были частью великого, огромного государства, и вся идеология была в рамках того государства. Идеология того государства была нашей белорусской идеологией. Фундамент коммунистической идеологии начал рушиться задолго до зримой дезинтеграции Советского Союза. К 90–м годам государство утеряло нити управления идеологической сферой, средствами массовой информации»[78]. Лукашенко описал Белоруссию и СССР в виде биологического организма. Перестройка была представлена им в качестве инфекции, направленной на убийство великой страны. Проникновение инфекции и последующий физический упадок страны он объяснил отсутствием созидательной идеологической рамки: «Если иммунитет ослабевает, любая, даже самая незначительная, инфекция становится смертельной. Точно так же с государством: когда разрушается идеологическая основа общества, его гибель становится только делом времени, каким бы внешне государство ни казалось сильным и грозным. Это мы уже пережили, прочувствовали, что называется, на собственной шкуре. На закате советской эры инфекции национализма, бездуховности, потребительства разъели идеалы единой великой державы. Иммунная система не сработала. Советского Союза больше нет. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Если мы хотим видеть Беларусь сильной, процветающей державой, то должны прежде всего думать об идеологическом фундаменте белорусского общества»[79]. После запуска в 2003 г. новой «идеологии» политический язык режима изменился. На смену прежним призывам Лукашенко интегрироваться с Россией пришло почитание белорусской государственности и независимости. В 2004 г. во время кампании по выборам в Национальный сход (парламент) был запущен патриотический лозунг «За Беларусь!»[80]. Лукашенко переопределил себя как патриота и стойкого защитника независимости и суверенитета Белоруссии. Переизобретение политической платформы не привело к отказу от советского стиля риторики. Обычные обвинения в нелояльности и предательстве в адрес внутренней оппозиции и Запада были переработаны и переупакованы ради мобилизации противостояния Путину. А. Казакевич считает, что в контексте «белорусской государственной идеологии» культурная идентичность занимает периферийное положение. Она гибко заимствуется у соперничающих политических и исторических традиций[81]. В отличие авторитарных проектов в других бывших советских республиках, провозглашенных Ниязовым, Назарбаевым, Алиевым и Кучмой, Лукашенко еще не опубликовал «канонического» текста государственной «идеологии». Тем не менее, это продукт политической традиции с глубокими корнями. Он является попыткой Лукашенко присвоить наследие и политическую культуру привычного языка, символов и исторических отсылок для консолидации своеобразной формы политического популизма. Казакевич рассматривает идеологию Лукашенко в качестве «проекта идентичности» и как попытку создать новое чувство национального единства, увеличив тем самым поддержку режима и обеспечив его будущее. «Идеология» введена в качестве обязательного предмета университетского образования. В курсе подчеркивается, что «только любовь к Родине может сделать человека воистину счастливым. <…> Также как у человека может быть только одна мать, у него может быть только одна Родина»[82]. Подобно другим национализмам в «белорусской идеологии» Лукашенко эмоции преобладают над интеллектуальной составляющей. Она предназначена для придания легитимности проекту национального строительства[83]. В ходе своей политической карьеры Лукашенко не раз менял собственную позицию. При этом он последовательно использовал советскую риторику, исторические отсылки и символы[84]. Почтительное отношение к Великой Отечественной войне является краеугольным камнем «идеологии» Лукашенко, где эмоции преобладают над интеллектом и форма над содержанием[85]. Историческое воображение в политической риторике Лукашенко после 2002 Режим часто обращается к образу войны. В 2004 г., в речи по поводу 60-й годовщины освобождения Белоруссии Красной Армией Лукашенко назвал представителей оппозиции «идейными потомками фашистских пособников»[86]. 9 мая 2005 г. в ходе празднования Дня Победы в передаче белорусского телевидения говорилось, что ветераны – солдаты и партизаны – Великой Отечественной войны являются «гордостью и совестью нашей нации» и что долг военнослужащих нынешней белорусской армии состоит в том, чтобы «жить духом героев Великой Отечественной войны»[87]. Празднование сопровождалось слухами о грядущей политической реабилитации Сталина. В государственных книжных магазинах появилась 700-страничная книга «Сталину, Европа, поклонись»[88]. 9 декабря 2005 г. на государственном телевидении был показан документальный фильм «Генералиссимус», приуроченный ко дню рождения Сталина, где о нем говорилось преимущественно в положительном ключе, хотя осуждался политический террор против этнических меньшинств, включая евреев[89]. Лукашенко, который любит представляться историком и экономистом[90], не раз выражал беспокойство по поводу искажения образа Сталина: «Перестаньте клеймить руководителей страны тех времен, начиная от руководителя главного нашего Сталина и заканчивая другими! Прекратите это делать! Нас в то время не было, и мы не знаем, как было на самом деле. Я только могу предполагать, занимая примерно аналогичную должность [как Сталин], как это всегда делается»[91]. В июне 2006 г. Лукашенко развил свой тезис о том, что постсоветские описания Сталина основаны на лжи: «Сейчас я читаю мало книг. После того, когда познакомился с тем, как они пишутся, особенно то, что я любил — историческую литературу. Раньше я думал, что там пишут правду, но выяснилось, что, например, о главах государств, исторических личностях сегодня написано 80% вранья. То, что я знаю о советских руководителях, начиная от Владимира Ильича Ленина, Иосифа Сталина, и до нынешних руководителей, сегодня вранье доходит до 100%. Нам навязывают, чтобы мы забыли все великое, то, что сделали эти люди, а ведь это — символы нашего народа. Не следовало бы забывать этих лидеров и делать из них идиотов. <…> А нам сегодня нужна правда, потому что она возвышает наш народ»[92]. В октябре 2006 г. была опубликована история КГБ Беларуси, под названием «Щит и меч Отечества». В ней много рассказывается о героизме сотрудников спецслужб, но практически игнорируется роль НКВД в репрессиях 1930-х[93]. На презентации книги в клубе имени Дзержинского руководители КГБ с восторгом заявляли, что «ее хочется читать и читать»[94]. Тем не менее, Сталин не был реабилитирован и его почитание не стало частью официальной идеологии. Сталин не критикуется открыто, но и не прославляется на официальном уровне. Вместе с тем героические свершения советского режима, особенно победа в Великой Отечественной войне являются главными составляющими ностальгии по советским временам, которая образует сердцевину официальной идеологии. Польская «угроза» Риторика Лукашенко эволюционировала от призывов восстановить Советский Союз к белорусскому патриотизму советского типа с акцентом на культурных ценностях и политических традициях, которые отличают Белоруссию от России. Его белорусский патриотизм является в большей мере гражданским, чем этническим, в нем подчеркивается проживание на общей территории[95]. Тем не менее, такой подход, основанный на советской политической традиции, не чужд этнических компонентов. «Национальный» политический нарратив Лукашенко в большей мере подчеркивает восточнославянское единство, чем белорусскую национальную специфику. В этом контексте польское меньшинство представляется в качестве «другого», как часть чуждой цивилизации и потенциальный враг режима[96]. Представление о польской культуре как «чуждой» обнаруживается еще у русских националистов XIX века. Образ враждебного польского государства, а также поляков, которые культурно и социально чужды восточным славянам, постоянно присутствовал в сталинской пропаганде и отражал хорошо документированную неприязнь Сталина к Польше. Этнические поляки были исключены из нарратива воображаемого сообщества советских людей и в сравнении с представителями большинства советских народов гораздо чаще подверглись политическим репрессиям[97]. Власти жестоко преследуют независимые польские культурные объединения, порой сопровождая гонения риторикой польской угрозы национальному единству и общественному порядку, напоминающей о сталинских временах[98]. В августе 2005 г. министр иностранных дел Белоруссии обвинил польские организации в создании «шпионского центра», якобы осуществляющего «вмешательство во внутренние дела суверенного государства». Лукашенко обвинял Польшу в планах внедрения католицизма и подчинения Белоруссии своему влиянию[99]. В вечерних новостях контролируемого государством телеканала был показан разъяренный пенсионер, который выкрикивал: «Польша – шлюха!». В то же время пролукашенковская газета «Республика» обвинила Польшу в заговоре с целью изменить границу и включить в свой состав территории со значительной долей польского населения[100]. Белорусский президент снова обратился к риторике внешней угрозы: «Мы столкнулись с очень опасной конфронтацией. Разумеется, Запад, американцы стремятся дестабилизировать ситуацию любым доступным способом. Они используют разные тактики и не исключают даже вторжения в нашу страну». Лукашенко также заявил: «Я хочу предупредить, что мы знаем об этом и знаем как противостоять интервенции»[101]. Образ поляка как чужака вышел на поверхность в ходе президентской кампании 2006 г., когда пролукашенковские СМИ изображали оппозиционного кандидата Александра Милинкевича как католика «польского типа», открыто поддерживающего тесные связи с поляками[102]. Третий срок Лукашенко: Энергетика и отношения с Россией Несмотря на устранение политической конкуренции и грубые нарушения прав человека, даже представители оппозиции вынуждены признать, что Лукашенко поддерживает примерно половина населения и что он намного опережает всех потенциальных соперников[103]. Ядро группы его поддержки составляют пенсионеры, тогда как среди молодежи электорат Лукашенко представлен в гораздо меньшей степени. Среди сторонников президента велика доля женщин, людей с невысоким уровнем образования, жителей села и восточных областей Белоруссии[104]. Политическая поддержка со стороны пенсионеров объясняется относительно комфортным уровнем их жизни. В 2007 г. было опубликовано исследование, описывающее Белоруссию как «общество довольных пенсионеров»[105]. Существуют различные оценки экономической эффективности режима Лукашенко. Часть обозревателей подчеркивает, что массовая поддержка основана на экономических успехах «наиболее быстро растущей экономики Европы»[106] и на том, что Лукашенко, начиная с 2001 г., «сумел обеспечить 8-11 процентный годовой рост экономики и значительный рост доходов»[107]. Действительно, в нулевые годы экономика Белоруссии развивалась быстрее российской и занимала по этому показателю третье место среди стран СНГ. Так, в 2009 г. рост составил 9,9%[108]. Другие обозреватели связывают нарастание авторитарных тенденций с неспособностью режима обеспечить устойчивое развитие в нынешних политических рамках[109]. Критики подчеркивают, что официальная экономическая статистика не соответствует действительности, и указывают, что в 2002 г., когда Путин резко изменил политику в отношении Белоруссии, ее экономика составляла 3% от российской, тогда как население Республики Беларусь насчитывало примерно 7% от числа жителей Российской Федерации[110]. Также соотношение ВВП на душу по покупательной способности Белоруссии и России в 2006 г. было USD $ 8,100 против 12,200[111]. Одним из важных факторов поддержки Лукашенко являлось то обстоятельство, что Белоруссии удавалось долгое время занимать первое место среди стран СНГ в Индексе человеческого развития. Так, в 2007/2008 г. Белоруссия была на 64-м месте, поднявшись вверх на две ступеньки, а Россия на 67-м, опустившись на два места[112]. Последние годы Россия и Белоруссия движутся в сторону авторитарного правления[113]. Как заметила Н. Лещенко, белорусское телевидение во все возрастающей мере становится «национальным», в его передачах постоянно проводится мысль, что белорусско-российская граница является границей между двумя независимыми государствами – это серьезное изменение в сравнении с советскими временами. Суверенитет является «защитной оболочкой» Белоруссии. Начиная с 2002 г., передачи российского телевидения подвергаются цензуре под предлогом «очернения белорусского правительства»[114]. Сфальсифицированные президентские выборы в марте 2006 г., когда Лукашенко по официальным данным получил 82,6% голосов, сопровождались жестким подавлением протестов, в ходе которого сотни оппозиционеров были арестованы и десятки неправительственных организаций закрыты[115]. Несмотря на изменения политики в отношениях с Белоруссией путинский режим был единственным европейским правительством, признавшим законность выборов. В тоже время Лукашенко сохранил поддержку российских «национал-патриотов». После третьей «элегантной» победы Лукашенко на выборах «красно-коричневые» писатели во главе с Юрием Бондаревым в числе первых поздравили белорусского лидера[116]. 2006 год, который был первым годом третьего президентского срока Лукашенко, стал для него годом многочисленных политических вызовов. Одним из последствий ухудшения отношений с Россией стала напряженная дискуссия по поводу поставки энергоносителей. Поскольку Белоруссия почти полностью зависит от внешних поставок, газовый кризис зимы 2006-2007 гг. поставил страну на грань экономического коллапса. Давлению России Лукашенко вновь противопоставил риторику Великой Отечественной войны: «Но знаете, какую нам предложили цену на газ? Больше, чем Германии», – воскликнул белорусский лидер на конференции для российских журналистов 29 сентября 2006 г. «Пятьдесят лет назад это было немыслимо. Но поколение, которое сражалось в тех же окопах [вместе с русскими], еще не полностью ушло»[117]. В ходе нарастания кризиса Лукашенко вновь прибег к риторике партизанского сопротивления: «Я сегодня поручил премьеру связаться с правительством России и сказать: в землянки пойдем, но на шантаж мы не поддадимся»[118]. Лишь в последний момент удалось избежать остановки подачи российского газа, но компромисс был достигнут ценой двойного увеличения цен на газ для Белоруссии с USD $45 до 100 за тысячу кубометров и с уведомлением, что в течение пяти лет цены будут подняты до международного уровня[119]. Путин проводит подобную политику давления на ряд государств СНГ, используя их зависимость от поставки энергоносителей из России[120]. Во время российско-белорусского энергетического кризиса ряд давних сторонников Лукашенко, среди них Сергей Бабурин, который в то время занимал пост заместителя председателя Государственной думы и заместителя председателя Парламентской ассамблеи России и Белоруссии, прибегли в своих рассуждениях в отношении будущего Союза России и Белоруссии к риторике, используемой Путиным. 13 декабря 2006 г. Бабурин признал, что «процесс образования Союзного государства находится в жесточайшем кризисе». Для придания нового импульса процессу интеграции Бабурин предложил новую концепцию и новое название для союзного государства: «Союзное государство России и Беларуси необходимо назвать “российским союзом”»[121]. Использование этой риторики давним сторонником Лукашенко демонстрирует, что белорусский лидер утратил инициативу в рамках союзного государства. Вместе с тем после того как Путин предложил проект включения Белоруссии в состав России, его популярность среди белорусских граждан резко снизилась[122]. Заключение Крах советской системы привел в замешательство. Белоруссия оказалась не готова к независимости, частью из-за слабого национального сознания, в котором преобладала советская идентичность. Лукашенко пришел к власти в 1994 г. на волне борьбы с коррупцией, опираясь на советскую ностальгию, поскольку потворствовал настроениям тех слоев белорусского общества, которые проиграли в ходе болезненного перехода к рыночной экономике. Первые восемь лет его правления эта ностальгия подпитывалась надеждой на восстановление союза с Россией. При Путине это направление политики перестало работать. Несмотря на изменение политической ситуации после отставки Ельцина, Лукашенко сохранил ряд прежних тем и понятий. В центре своего политического дискурса он поставил ряд белорусских советских традиций, символов и ценностей. Коллективизм, патриотизм, героизм и самопожертвование являются ключевыми добродетелями риторики Лукашенко. Президент заявляет о готовности восстановить советское прошлое и признает русский язык частью советской и постсоветской идентичности белорусов. Лукашенко предпочитает язык масс языку интеллигенции, риторика и форма его режима носит скорее советский, чем национальный характер, несмотря на то, что в своей политике он во все большей мере использует понятия «нация» и «национальные интересы». Благодаря контролю над СМИ, Лукашенко сумел создать политическую нишу, притягивающую значительную часть белорусского общества, особенно женщин, сельское население и старшее поколение, воспитанное в советских условиях. Использование знакомого языка и отсылки к советскому времени порождают чувство преемственности и образуют основу политической мобилизации. «Идеология» Лукашенко направлена на удержание власти и консолидацию государственной машины. С 2002 г. акцент сместился с восстановления Советского Союза на национальную консолидацию. Белоруссия во все большей мере изображается государством белорусов, т.е. этничность становится ядром общественного устройства. Это помогает размежевать белорусов и их соседей, укрепить политические и этнические границы в тех сферах, где они раньше были слабы. Несмотря на включение разных этносов в состав белорусской нации, в структуре формируемого Лукашенко национализма присутствует образ враждебного «другого»: Польша, Запад и во все возрастающей мере – Россия, причем для этого используется риторика, напоминающая сталинские времена. Все большее значение приобретает понятие независимости белорусского государства. Опросы общественного мнения показывают, что белорусы гордятся своим гражданством больше, чем представители соседних стран СНГ[123]. Лукашенко посылает сигналы, что он все более открыт традициям националистической оппозиции, белорусский лидер намеренно описывает национальное строительство как процесс наследования БССР. Его советская и даже «национал-большевистская» риторика позволяет успешно осуществлять мобилизацию большинства представителей просоветских общественных слоев не только в Белоруссии, но и в России и в других государствах СНГ.[124]. Его проект национального строительства содержит многие ингредиенты классического национализма: национальную мобилизацию, национальные памятные даты, ритуализацию прошлого. Отсылки к советскому прошлому, которые были частью повестки Лукашенко по восстановлению союза с Россией, сохранились даже после того как этот проект застопорился. После 2002 г. ссылки на советский опыт используются с противоположной целью – отмежеваться от России, но на основе знакомых исторических примеров и понятного языка. Постепенно в общественном сознании формируется отчетливая граница между Белоруссией и Россией. Большую часть XX века модернизация и социальная мобилизация осуществлялись на основе российских или советских установок. Только сейчас, благодаря улучшению материальных условий жизни и знакомому символизму государственной власти, мобилизация в рамках белорусской нации начинает получать растущее общественное признание. Непохоже, что возможное отлучение Лукашенко от власти способно развернуть процесс национальной консолидации и мобилизации, даже если при этом будут оспорены учрежденные им национальные символы[125]. При этом, несмотря на растущую идентификацию с белорусским государством, советская и постсоветская идентичности сохраняют свое влияние. Вместо попыток преодолеть семьдесят лет советского наследия Лукашенко использует его в своих политических целях. Вместо отказа от русского языка режим присваивает его в качестве собственной традиции и символа, как это было принято в БССР. Военный героизм, образ «Родина в опасности» и советская ностальгия образуют риторическую рамку, внутри которой формулируется «национальная идеология» этого все более анахроничного правления. Советская ностальгия существует во всех бывших советских республиках, но Лукашенко использует ее намного эффективнее других постсоветских лидеров. Несмотря на беспрецедентные нарушения персональной, интеллектуальной и политической свободы, Лукашенко по всей видимости движется к консолидации белорусской коллективной идентичности на основе национального государства. Белорусское национальное строительство представляет собой еще незавершенный процесс. Ирония судьбы, но Лукашенко, избранный с целью реинтеграции Белоруссии с Россией, скорее всего, будет вспоминаться своим нациестроительством, чем застопорившимся проектом союзного государства. Пост-скриптум, март 2011 С тех пор, как этот текст был написан в мае 2010 г., Лукашенко получил свой четвертый мандат в результате выборов, которые, по данным западных наблюдателей, не соответствовали минимальным демократическим стандартам ОБСЕ и ЕС. Репрессии властей в отношении протестующих превзошли жестокостью прежние стандарты Лукашенко. Последовало несколько волн арестов, включая главных оппозиционных кандидатов. По свидетельствам демократических активистов, арестованные подвергались пыткам и содержались в нечеловеческих условиях. Все надежды на либерализацию при Лукашенко закончились, также резко уменьшились шансы на мирную передачу власти. Изменения в конституцию, внесенные в 2006 г., позволяют Лукашенко находиться у власти бесконечно. Белорусский лидер неоднократно намекал, что собирается передать власть младшему сыну. С уменьшением числа друзей и ухудшением отношений с ЕС возросла зависимость Лукашенко от России. Взаимодействие с Москвой не всегда идет гладко и популярность Лукашенко во многом основана на экономической стабильности, которая в значительной мере зависит от поставок российских нефти и газа по льготным ценам. Во время своей четвертой инаугурации, которую бойкотировали ЕС и США, Лукашенко заявил: «Мы одержали убедительную победу. На этих выборах решалось не только, кто будет президентом. Страна в принципе выбирала свою судьбу: будем ли мы сильными и независимыми или нас будут держать в оковах»[126]. Он также обвинил Польшу и Германию в попытках разжечь беспорядки[127]. Можно предположить, что режим столкнется с новыми вызовами, что возрастет роль пропаганды и идеологии. Если прошлое дает нам какое-либо руководство к будущему, можно ожидать, что роль государственной идеологии как инструмента легитимизации скорее всего возрастет. Постскриптум, май 2021 Протесты, последовавшие после президентских выборов в Белоруссии в августе 2020 г., были одной из причин, по которым Сергей Эрлих обратился ко мне с предложением перевести мою статью об исторической политике Лукашенко. С тех пор, как был написан предыдущий постскриптум к моей статье, Лукашенко позволил себе занимать президентский пост в пятый и теперь в шестой раз. За истекшее десятилетие основы режимы не изменились. Но после российского вторжения на Украину и аннексии Крыма изменилась геополитическая ситуация. В этих условиях Лукашенко стремится балансировать между нарастающим напором со стороны России и давлением Евросоюза, который не признает законность нынешнего белорусского режима[128]. Режим продолжает использовать в качестве «щита» неосоветский патриотический нарратив. Миф «Великой Отечественной войны» остается в центре официальной памяти. Советская эпоха изображается преимущественно в положительном свете как время стабильности, прогресса и роста благосостояния. За исключением, возможно, непризнанного Приднестровья Белоруссия пошла дальше всех постсоветских республик в возрождении советских традиций и советской идентичности. В то же время «славное прошлое», на котором режим основывает свой нарратив, все больше и больше отдаляется от наших современников. К семидесяти шестому году победы в живых остается лишь незначительное число ветеранов. Эпоха Машерова закончилась более сорока лет назад, да и с момента развала Советского Союза уже прошло почти тридцать лет. С учетом того, что средний возраст белорусов сегодня 40,9 лет, люди с советским опытом составляют на сегодня меньшинство. Для постсоветского поколения, которое в большинстве своем не помнит иного лидера, чем Лукашенко, отсылки к советскому прошлому, которые белорусский президент успешно использовал в начале своего правления, теряют свое значение. С 2007 г. власти частично реабилитируют Белорусскую народную республику, которую прежде именовали «фашистской». День ее провозглашения – 25 марта 1918 г. становится темой семинаров, а также статей в ведущем пропагандистском издании режима «Советская Белоруссия – Беларусь сегодня»[129]. С тех пор интерес власти к этой части истории возрос. Кульминацией стали столетие БНР в марте 2018 г. и выставка «1918 – Идея. Земля. Государство. Шаги к независимости», открытая в Белорусском национальном музее в Минске. Экспозиция была организована вокруг государственных символов БНР: флага, паспортов, форменной одежды, почтовых марок, печатей, медалей и правительственных документов[130]. Выставка не стала прямым признанием наследия БНР, но это эфемерное государство характеризовалось как «шаг к независимости», что сделало возможным включение этой части истории в белорусский мастер-нарратив, в котором Советская Белоруссия в ее различных воплощениях между 1918-1991 гг. остается лейтмотивом. Таким образом, происходит присвоение двух традиций – советской и националистической антисоветской, включающее их в одну «всеобъемлющую» (all-inclusive) национальную мифологию[131]. В то же время в историографии, в публичной сфере и в гражданском обществе растет интерес к изучению БНР, советской национальной политики и инструментального подхода к прошлому. В этом процессе альтернативные нарративы оппозиции сосуществуют с официальными версиями белорусской истории[132]. При этом белорусский «неосоветский» нарратив все больше расходится с официальным нарративом Российской Федерации. В обоих государствах обновленные версии брежневского культа Великой Отечественной войны играют роль raison d’être (смысла существования) режимов[133]. При этом в Белоруссии создаются собственные символы. Если в России Победу символизирует георгиевская ленточка, то белорусские власти настоятельно советуют использовать взамен собственную символику – цветок яблони на красно-зеленой ленте, «данный природой нации-победительнице как символ возрождения и общенационального торжества»[134]. Знакомые советские политические мотивы помещаются в данном случае в национальный контекст. Основанная на советском опыте государственная мобилизация в ходе празднования Дня Победы носит в целом пассивный характер, гражданам просто предписывается участвовать в коммеморации, которая «является связующей функцией общественной жизни»[135]. Намеки на электоральные махинации и экономические трудности уже приводили к массовым протестам летом 2011 г. Протесты, которые прошли вслед за выборами 2020 г., были наиболее масштабными за всю историю страны. В какой-то момент казалось, что режим вот-вот рухнет. В августе 2020 Лукашенко, пытавшийся перехватить инициативу, был освистан при попытке выступить с импровизированной речью на Минском тракторном заводе. В ходе жесткого подавления протестов бело-красно-белый флаг вновь выступал символом оппозиции. В связи с этим министр обороны Белоруссии Виктор Хренин 23 августа 2020 г. прибег к старому риторическому приему связывания этого флага с фашизмом: ««Мы не можем спокойно смотреть, как под [бело-красно-белыми] флагами, под которыми фашисты организовывали массовые убийства белорусов, русских, евреев, представителей других национальностей, сегодня организуются акции в этих священных местах [мемориалах Великой Отечественной войны]. Мы этого допустить не можем! Поэтому с сегодняшнего дня мы берем их под нашу охрану и защиту. Категорически предупреждаем: в случае нарушения порядка и спокойствия в этих местах – вы будете иметь дело уже не с милицией, а с армией»[136]. 6 декабря 2020 г. «Советская Белоруссия – Беларусь сегодня» организовала круглые столы, в ходе которых лояльные режиму историки пришли к выводу, что бело-красно-белый флаг должен рассматриваться как «экстремистский» символ, требующий немедленной реакции властей. Через четыре дня государственный прокурор заявил, что флаг оппозиции «должен быть приравнен к свастике и другим нацистским символам». На этом основании минская милиция объявила, что выставление этого флага в окнах будет караться арестом на срок пятнадцать суток[137]. Столкнувшись с серьезным вызовом, «всеобъемлющая» (all-inclusive) модель памяти была отброшена и заменена советской по своей сути памятью родины, сражающейся в окопах против фашистской угрозы. Жестокие репрессии осуществляются под красно-зелеными государственными символами, которые в глазах многих молодых протестующих ассоциируются не с неведомым им советским прошлым, а с выборными махинациями, беззаконием и злоупотреблением властью. В момент написания этих строк правительство Лукашенко по всей видимости восстановило контроль над ситуацией, по меньшей мере на ближайшее время. Тем не менее, доверие к режиму значительно снизилось, возможно, навсегда. Нынешние государственные символы в момент их учреждения в 1995 г. ассоциировались со знакомой, стабильной и комфортной советской жизнью. Сейчас они во все большей степени воспринимаются как символы подавления, в то время как демократические массовые протесты 2020 г. привели к возрастанию популярности бело-красно-белого флага. Поэтому будущее государственных символов образца 1995 г. представляется неясным. [1] См. например: Natalia Leshchenko, “The National Ideology and the Basis of the Lukashenka Regime in Belarus,” in: Europe-Asia Studies, vol. 60, no. 8 (October, 2008): 1419-1433; Ioffe – Marples exchange in Eurasian Geography and Economics: Grigory Ioffe, “Unfinished Nation-Building in Belarus and the 2006 Presidential Election,” in: Eurasian Geography and Economics, No. 48, No. 1: 37-58; David R. Marples, “Elections and Nation-Building in Belarus: A Comment on Ioffe,” in: Eurasian Geography and Economics, Vol. 48, No.1: 59-67; Grigory Ioffe, “Nation-Building in Belarus: A Rebuttal,” Eurasian Geography and Economics, Vol. 48, No.1: 68-72. [2] Среди них: «султанизм», «диктатура», «демократический централизм» и «лукашизм». См.: David Marples, “Color Revolutions: The Belarus Case,” Communist and Post-Communist Studies, vol. 39, (2006): 351-364, 355; Steven M. Eke and Taras Kuzio, “Sultanism in Eastern Europe: The Socio-Political Roots of Authoritarian Populism in Belarus,” in: Europe-Asia Studies, Vol. 52, No. 3 (May, 2000): 523-547; Grigory Ioffe, “Understanding Belarus: Belarusian identity,” Europe-Asia Studies Vol. 55, No. 8, (December, 2003): 1009-1047 and Natalia Leshchenko, “A Fine Instrument: Two Nation-Building Strategies in Post-Soviet Belarus,” in: Nations and Nationalism Vol. 10, No. 3, (2004): 333-351, and Rainer Lindner, “The Lukashenka Phenomenon,” in: Margarita M. Balmaceda, James I. Clem and Lisbeth L. Tarlow (eds.), Independent Belarus: Domestic Determinants, Regional Dynamics, and Implications for the West, Cambridge 2002: 99. [3] Eke and Kuzio, “Sultanism”: 531. [4] Marples, “Elections and Nation-Building in Belarus”: 66. [5] Ibid: 65. [6] Grigory Ioffe, “Unfinished Nation-Building”: 54, 55. [7] Leshchenko, “A Fine Instrument”: 337, 339, 340. [8] Kathleen Mikhailisko, “Belarus: Retreat to Authoritarianism,” in: Karen Dawisha and Bruce Parrott (eds.), Democratic Change and Authoritarian Reaction in Russia, Ukraine, Belarus, Cambridge1997: 259. [9] Marples, “Color Revolutions: The Belarus Case”: 356. [10] Marples, “Color Revolutions: The Belarus Case,” pp. 356-357; Per A. Rudling, “The Great Patriotic War and National Identity in Belarus,” in: Tomasz Kamusella and Krzysztof Jaskułowski (eds.), Nationalisms Today, Vol. 1 of Nationalisms Across the Globe, Bern 2009: 199-226. [11] Недасек Н. Большевизм на путях к установлению контроля над Белоруссией. Очерки истории большевизма в Белоруссии. Исследования и Материалы. Серия 1-я, вып. 18. Munich : Institute for the Study of the History and Culture of the USSR, 1954. С. 64. [12] Timothy Snyder, Sketches From a Secret War: a Polish Artist’s Mission to Liberate Soviet Ukraine, New Haven and London 2005: 75. [13] По оценкам Кристиана Герлаха, во время войны на территории БССР было убито от 2,3 до 2,4 миллионов человек. Christian Gerlach, Kalkulierte Morde:Die deutsche Wirtschafts- und Vernichtungspolitik in Weißrußland 1941 bis 1944, Hamburg, 1999: 1158-1159. [14] Касцюк М. Бальшавіцкая сістэма ўлады на Беларусі. Минск, 2000. С. 176. Цит по: Дзярновіч, А (рэд.) Рэабілітацыя: Зборнік дакументаў і нарматыўных актаў па рэабілітацыі ахвяраў палітычных рэпрэсіяў 1920–1980-х гадоў у Беларусі. Mн. : Athenæum, Калекцыя «Архіў Найноўшае Гісторыі», 2001. С. 17. [15] Платонаў, Р.П., Koршук, У.K. (рэд.) Беларусізацыя ў 1920-я гады: Дакументы і матэрыялы. Mн. : Беларускі Дзяржаўны Універсітэт, 2001. С. 24. [16] Gerlach, Kalkulierte Morde: 1159. [17] Grigory Ioffe, “Culture Wars, Soul-Searching, and Belarusian Identity,” in: East European Politics and Societies, Vol. 21, No. 2 (2007): 366-367. [18] Gennadii Kostyrchenko, Out of the Red Shadows: Anti-Semitism in Soviet Russia, Amherst, NY, 1995: 13-29 and Amir Weiner, Making Sense of War: The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution, Princeton 2001: 191-235, 350. [19] Интерпретация Великой Отечественной войны как борьбы добра со злом также является частью дискурса в России и на Украине (Natalia Kostenko, Tatyana Androshenko, and Ludmila Males, “In Search of Holidays: The Case of Ukraine,” in: Linda K. Fuller (ed.), National Days/National Ways: Historical, Political, and Religious Celebrations around the World, Westport, CT and London 2004: 291). [20] В 1920-е не только белорусские националисты, но и советские организаторы переписи населения были поражены отсутствием «национального сознания» у белорусских крестьян, которые давали «неверные» ответы на вопрос о своей национальной принадлежности. Они не делали различия между белорусами, русскими и украинцами и либо относили всех восточных славян к «русским», либо использовали региональные идентичности. Многие из них различали католичество и православие как «польскую» и «русскую» религии. Белорусские крестьяне часто были противниками «коренизации», отрицая белорусский язык как искусственный, намеренно суженный национальной интеллигенцией, неприемлемый за пределами сельской местности и именовали его «хлопский язык» и «сабачая мова». В 1929 многие белорусские крестьяне на белорусском языке объясняли советским представителям, что они говорят исключительно на русском (Per A. Rudling, “The Battle Over Belarus: The Rise and Fall of the Belarusian National Movement, 1906-1931,” Ph.D. Dissertation, University of Alberta (Edmonton 2009): 40, 162, 228; Francine Hirsch, Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union, Ithaca, NY 2005:11). [21] Grigory Ioffe, “Understanding Belarus: Economy and Political Landscape,” in: Europe-Asia Studies, Vol. 56, no. 1 (January 2004): 85-118, see also David R. Marples, “Europe’s Last Dictatorship: The Roots and Perspectives of Authoritarianism in ‘White Russia’,” in: Europe-Asia Studies, Vol. 57, No. 6, (September 2005): 895-908. [22] Мацузата К. Рэжым Лукашэнкі як выспа папулізму ў акіяне кланавай палітыкі // ARCHE. 2005. № 4. http://arche.bymedia.net/2005-4/matzuzato405.htm (Accessed July 14, 2011). [23] Frank Umbach, Back to the Future? Belarus and its security Policy in the Shadow of Russia,” Berichte des Bundesinstituts für ostwissenschftliche und internationale Studien no. 10, (1993): 6. [24] Федута А. Лукашенко: политическая биография. M.: «Референдум», 2005. С. 107; Зенькович Н. Тайны ушедшего века: Границы, споры, обиды. Досье. M.: Олма-Пресс, 2005. С. 17-18, 134. [25] Там же. С. 23. [26] Eke and Kuzio, “Sultanism”:, 537; Ioffe, “Understanding Belarus: Belarusian identity”. [27] Per A. Rudling, “Belarus in the Lukashenka Era: National Identity and Relations with Russia” in: Oliver Schmidtke and Serhy Yekelchyk (eds.), Europe’s Last Frontier?: Belarus, Moldova, and Ukraine between Russia and the European Union, Houndmills, Basingstoke 2008: 61. [28] Grigory Ioffe, Understanding Belarus and How Western Foreign Policy Misses the Mark, Lanham, M 2008: xiv. [29] Ковкель И.И., Ярмусик Е.С. История Беларуси: С древнейших времен до нашего времени. Мн.: Аверсев, 2000. С. 576; Eke and Kuzio, “Sultanism”: 527. [30] Фурман Д.E. Белоруссия и Россия – странные союзники // Фурман, Д.E. (ред.) Беларуссия и Россия: общества и государства. 2-е издание. M.: Издательство «Права человека», 1998. С. 4. [31] Булгаков В. История белорусского национализма. Вильнюс, 2006. С. 323. [32] Зенькович Н. Тайны ушедшего века. С. 134, 251. [33] «Красно-коричневые» ни в коей мере не является аналитическим термином. Это идеологическое клише, «слово-ярлык» (см.: Дуличенко А.Д. Русский язык конца XX столетия. München: Otto Sagner, 1994. С. 185 и далее), внедренное в политический дискурс пропагандистской машиной режима Ельцина в 1992 и направленное на дискредитацию его политических оппонентов. Я употребляю его в закавыченном виде, как исторически сложившееся обозначение оппонентов «демократических реформ». [34] Magnus Ljunggren, ”Rysslands rödbruna författare,” in: Internationella Studier vol. 2, (1992): 15-23, 18. [35] Ljunggren, ”Rysslands rödbruna författare”: 20-21. [36] Göran Dahl, Radikalare än Hitler? De esoteriska och gröna nazisterna. Inspirationskällorna. Pionjärer. Förvaltare. Ättlingar, Stockholm 2006: 217. [37] Dahl, Radikalare än Hitler?: 212. [38] Ljunggren, ”Rysslands rödbruna författare”:16. Несмотря на то, что война между нацистской Германией и СССР, завершившаяся победой над национал-социализмом в 1945, породила общепринятое представление, что гитлеровский и сталинский режимы являлись антиподами, во многих случаях эти политические крайности «сходились» между собой. [39] Ластоўскі А. Русацэнтрызм як ідэалагічны праект беларускай ідэнтычнасці // Палітычная сфера. 2010. № 14. С. 58-79. [40] Ластоўскі А. Русацэнтрызм. [41] По поводу дискуссии об идеологии «красно-коричневых» российских писателей и публицистов см.: Ljunggren, ”Rysslands rödbruna författare”: 15-23, and Walter Laqueur, Black Hundred: The Rise of the Extreme Right in Russia, New York 1993. [42] Шушкевич С. Неокоммунизм в Беларуси: идеология, практика, перспективы. Смоленск : Скиф, 2002. С. 56. [43] В марте 1988 Нина Андреева опубликовала статью в защиту Сталина и с осуждением перестройки. См.: Андреева Н. Не могу поступиться принципами. Советская Россия. 13 марта. 1988. [44] Федута А. Лукашенко. С. 174. [45] Федута А. Лукашенко. С. 87-88. [46] Цит по: Степаненко, О. Выбор народа // Советская Россия. 1994. № 67 (11056). 12 июля. [47] Александр Невзоров - популярный журналист и политик «национал-патриотического» направления из Петербурга. Заявив о себе во время перестройки как критик советского истеблишмента, Невзоров в то время эволюционировал от антикоммунистического монархизма к «национал-большевизму». Walter Laqueur, Black Hundred: 269. [48] Федута А. Лукашенко. С. 148. [49] Федута А. Лукашенко. С. 102-108. [50] Екадумаў, А. Палітычная сістэма Беларусі з 1990 па 1996 год // Беларуская палітычная сістэма і прэзідэнцкія выбары 2001. Зборнік аналітычных артыкулаў. Менск–Варшава, 2001. http://kamunikat.org/download.php?item=1815.html&pubref=1811 (Accessed May 17, 2010); Президентские выборы в Белоруссии и на Украине: Александр Лукашенко // Советская Россия. № 67 (11056). 1994. 12 июля. [51] Невзоров А. Славяне подтверждают волю к единству: президент Беларуси –. Александр Лукашенко // Завтра: газета духовной оппозиции. 1994. No. 27 (32), июль. [52] Киев и Минск отвергают предателей. Черед за Москвой // Завтра: Газета духовной оппозиции. 1994. Июль. № 27 (32). [53] Эдуард Володин. Победа // Аль-Кодс, святой город: Русско-палестинский голос. 1994, Июль. № 22 (43). Володин - известный правый журналист, один из ведущих оппонентов перестройки. Laqueur, Black Hundred: 248. [54] Цит. по: Народая газета. 1995. 12 апреля. [55] Eke and Kuzio “Sultanism”; Natalia Leshchenko, “A Fine Instrument”. [56] Цит по: Степаненко О. Выбор народа // Советская Россия. 1994. № 67 (11056). 12 июля. [57] Klas-Göran Karlsson, Historia som vapen: Historiebruk och Sovjetunionens upplösning 1985-1995, Stockholm 1999: 37. [58] Федута А. Лукашенко. С. 75. [59] В мае 1995 г. 83,1% голосовавших поддержали предложение Лукашенко о придании русскому языку статуса второго официального языка. (Центральная комиссия Республики Беларусь по выборам и проведению республиканских референдумов. Протокол Центральной комиссии Республики Беларусь по выборам и проведению республиканских референдумов. http://www.rec.gov.by/refer/ref1995respr.html. Accessed May 19, 2010). [60] Kjell-Albin Abrahamson, Vitryssland – 89 millimeter från Europa, Stockholm 1999:85. [61] Andrej Kotljarchuk, “The Tradition of Belarusian Statehood: Conflicts about the Past of Belarus,” in: Egle Rindzeviciute (ed.), Contemporary Change in Belarus, Baltic and East European Studies 2 (Huddinge: Baltic & East European Graduate School, Södertörns Högskola, 2004): 41-72, 61. [62] Eke and Kuzio, “Sultanism”: 527. В то время как Узбекистан и Таджикистан также вернули советские гербы, Белоруссия была единственной из бывших советских республик, не считая непризнанной Приднестровской Молдавской республики, где был возвращен и герб, и флаг советского периода. [63] Eke and Kuzio, “Sultanism”: 536. [64] Sheila Fitzpatrick, Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s, Oxford 1999: 15. [65] Leshchenko, “A Fine Instrument”: 338, 342. [66] Kotljarchuk, “The Tradition of Belarusian Statehood ,“ p. 69, Republic of BelarusViolations of Academic Freedom, Human Rights Watch Report Vol. 11, No. 7, July 1999 (Washington, DC, Human Rights Watch, 1999): 12, 16. [67] Коктыш К. Белоруссия в европейском контексте // А. Мошес, К. Коктыш. Между востоком и западом: Украина и Белоруссия на европейском пространстве. М.: Гендальф, Московский центр Карнеги, 2003. С. 39. [68] Leshchenko, “The National Ideology”. [69] Это свойственно не только Белоруссии. Владимир Путин также использует подобную риторику. Выступая на праздновании 62-й годовщины победы над нацистской Германией, он высказался по поводу США: «Эти новые угрозы подобны исходившим от Третьего рейха, им свойственно то же самое презрение к человеческой жизни и те же претензии на исключительность и диктат остальному миру» (“Verbatim,” Time, Canadian Edition, Vol. 169, No. 22, May 28, 2007: 10). [70] David R. Marples, Belarus: From Soviet Rule to Nuclear Catastrophe, Edmonton 1996: 120-121. [71] Marples, “Belarus: The Last European Dictatorship?”: 43 and Heinz Timmermann, “The Union of Belarus and Russia in the European Context,” in: Ann Lewis (ed.) The EU & Belarus: Between Moscow & Brussels, London 2002, 277-302, 283-286. [72] Шевцов Ю. Объединенная нация: Феномен Беларуси. M.: Издательство «Европа», 2005. С. 66. [73] Ioffe, “Culture Wars”: 353. [74] Michael Winiarski, “Putins utspel svårt bakslag för Lukasjenko”, Dagens Nyheter, August 18, 2002. [75] В 2002 г. его поддержка составляла 27%, в сентябре 2005 г. она возросла до 47,3%. (Быковский П. Рейтинг Лукашенко и его конкурентов. 2006. http://ru.belaruselections.onfo/current/2006/sociology/0022756. Цит. по: Ioffe, "Unfinished Nation-Building in Belarus and the 2006 Presidential Election": 40). [76] Ioffe, “Culture Wars,” 353. [77] Лукашенко А. Доклад на семинаре руководящих работников по идеологической работе. 27.03.2003 (Accessed May 19, 2010). [78] Там же. [79] Там же. [80] Казакевіч А. Культурны фон беларускай палітыкі // Найноўшая гісторыя беларускага парламентарызму. Менск: Аналітычныя грудок, 2005. http://www. kamunikat. org/download.php?item=3398.html&pubref=3390 (Accessed May 13, 2010). [81] Там же. [82] Князев, С.Н., Решетников, С.В. (ред.) Основы идеологии белорусского государства. Учебное пособие для вузов. Минск: Академия управления при президенте Республики Беларусь, 2004. С. 80. [83] Риторика сталинского времени, особенно в годы войны, имела много неявных отсылок к «национальной идеологии». В середине 1930-х «Правда» описывала советский патриотизм следующим образом: «Советский патриотизм—это пламенное чувство безграничной любви, безоговорочной преданности своей родине, глубокой ответственности за ее судьбу и защиту – рождается из недр нашего народа» (David Brandenberger, National Bolshevism: Stalinist Mass Culture and the Formation of Moderna Russian National Identity, 1931-1956, Cambridge, MA, London 2002: 28). [84] David R. Marples and Per A. Rudling, “War and memory in Belarus: The Annexation of the western borderlands and the myth of the Brest Fortress, 1939-1941”, in: Białoruskie Zeszyty Historyczne, Vol. 32: 225-244. [85] Marples, “Color Revolutions”: 362. [86] Выступление Президента Республики Беларусь А.Г.Лукашенко на торжественном собрании, посвященном 60–й годовщине освобождения Республики Беларусь от немецко–фашистских захватчиков и Дню Независимости Республики Беларусь (Дню Республики). https://president.gov.by/ru/events/vystuplenie-prezidenta-respubliki-belarus-aglukashenko-na-torzhestvennom-sobranii-posvjaschennom-60-j-5835 https://president.gov.by/ru/events/vystuplenie-prezidenta-respubliki-belarus-aglukashenko-na-torzhestvennom-sobranii-posvjaschennom-60-j-5835 (Accessed April 17, 2007). Благодарю Наталью Лещенко за эту ссылку. [87] “Торжественный праздник советского народа,” 2005. 9 мая. http://www. vunet.org/videos/video_belarus_military-185.html (Accessed September 20, 2006). [88] Міхась Скобла. «Алекс Дзярновiч: Рыхтуецца грамадская реабiлытацыя Сталiна». Радыё Свабода. 2005. 28 марта. http://www.svaboda.org/articlesprograms /openstudio/ 2005/3/8159f6ac-16bd-40b5-be9c-79a9ef79fe1f.html (Accessed October 14, 2006) Jan Maksymiuk, “Analysis: Stuck in a Rut,” RFE/RL Reports, February 18, 2005, Volume 7, No. 7. http://www.rferl.org/reports/pbureport/2005/02/7-180205.asp (Accessed October 14, 2006). На задней стороне обложки содержится следующая аннотация: «О формировании характера будущего неуемного революционера Иосифа Джугашвили, который еще романтически настроенным юношей принял имя Кобы, былинного защитника обездоленных, а впоследствии могущественного лидера мирового коммунистического движения Сталина; о его безоглядной борьбе за практическое осуществление идей справедливого социального устройства общества; титанических усилиях для освобождения своего народа и всей Европы от коричневой чумы фашизма; вожде, литераторе, дипломате, христианине, отце, товарище; последних днях жизни и погребении великого государственного и политического деятеля СССР рассказывается в этой книге. Адресуется руководителям, политикам, историкам, широкому кругу читателей» (Гуменюк, Ю.Н. (ред.). Сталину, Европа, поклонись: Сборник статей, материалов, документов о руководителе СССР в 1924-1953 годы Иосифе Виссарионовиче Сталине. Mинск, ФУАинформ, 2004). [89] “Stalin’s Return. BT Shows Film “Generalissimo” citing Belarusian historian Ihor Kuznyatsou. Khartyia ‘97/Charter 97 News, Dec. 21, 2005. http://www.charter97.org/eng/news/2005/12/21/stalin (Accessed October 14, 2006). [90] 89 http://www.president.gov.by/en/press10003.html (Accessed Jan. 11, 2008). [91] Лукашенко в разрезе: по частям тела // Московский Комсомолец. 2005. 30 апреля. [92] “Belarus president says history books full of “lies” about Stalin,” Interfax-Ukraine news agency, Minsk, June 16, 2006. [93] Мазуркевич М. КГБ Беларуси издал книгу по истории спецслужб // Deutsche Welle. 14.10.2006. Режим доступа : http://www.dw-world.de/dw/article/0,2144,2170947,00.html. (Accessed October 15, 2006). И. Кузнецов: «Щит и меч Отечества» - неслучайное явление // Хартия 97/Charter 97. 2006. 9 сентября. http://www.charter97.org/ bel/news/2006/09/12/igor (Accessed October 15, 2006). См. дискуссию об этой книге: Липский Д. «Не отрекаемся от прошлого…» // Палітычная сфера. 2007. № 8. С. 108–118. http://palityka.org/pdf/08/0814.pdf (Accessed May 19, 2010). [94] Мазуркевич М. КГБ Беларуси. [95] Казакевіч, А. Культурны фон беларускай палітыкі // Найноўшая гісторыя беларускага парламентарызму. Менск. : Аналітычныя грудок, 2005. С. 132–146. [96] Ryszard Radzik, “Białorusini i Polacy. Świadomość społeczna mieszkańców Białorusi w XX stuleciu,” in: Eugeniusz Mironowicz, Siarhiej Tokć and Ryszard Radzik, Zmiana Struktury Narodowościowej na pograniczu polsko-białoruskim w XX wieku, Białystok 2005:166. [97] Terry Martin, The Affirmative Action Empire. Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939, Ithaca, New York 2001, 321, 339. О советском мифе «дружбы народов» как о воображаемом советском сообществе см.: Idem, 461. [98] “Bordering on Madness: Belarus Mistreats its Polish Minority,” The Economist, 16 June, 2005, Piotr Kościński, “Co wymyśli Łukaszenko,” Rzeczpospolita, 11 August, 2005: 7. [99] Radzik, “Białorusini i Polacy”:164, citing Eugeniusz Mironiwicz, “Dwa światy,” Rzeczpospolita, February 10, 1997. [100] TT-AFP, “Vitrysk hets mot polacker inför val,” Dagens Nyheter, August 10, 2005. [101] Allister Maunk, “Lukashenko’s War on Poles,” 8 August 2005. Axis Information and Analysis. http://www.axisglobe.com/article.asp?article=294 (Accessed April 4, 2007). [102] Сам Милинкевич утверждал, что он из православной семьи. Ioffe, “Unfinished Nation-Building”: 39. [103] Joerg Forbrig, David R. Marples and Pavol Demeš (eds.), Prospects for Democracy in Belarus, Washington, DC 2006: 11. Grigory Ioffe, “Understanding Belarus: Questions of Language,” in: Europe-Asia Studies Vol. 55, No. 7, (2003): 1009; Marples, “Europe’s Last Dictatorship”: 896. [104] Манаев О. Электорат Александра Лукашенко // Д.E. Фурман (ред.). Белоруссия и Россия: общества и государства. 2-е издание. M. : Издательство «Права человека», 1998. С. 278-293, 280. [105] Вардомацкий A., Николюк С. Государство удовлетворенных пенсионеров // Вестник общественного мнения. Данные, Анализ, Дискуссии. 2007. № 4 (90). Июль–август. С. 52–58. [106] Ioffe, “Nation-Building in Belarus: A Rebuttal”: 69. [107] Ioffe, “Unfinished Nation-Building”: 49. [108] CIS Statistics Committee reveals average GDP growth, News Online, RosBuisnessConsulting, http://www.rbcnews.com/free/20070403193147.shtml (Accessed Jan. 11,2008). [109] Oleg Manaev, ”Recent Trends in Belarusian Public Opinion,” in: Forbrig, Marples and Demeš (eds.), Prospects for Democracy in Belarus, p. 46. [110] Winiarski, “Putin-utspel enar vitryssar. [111] The CIA World Fact Book https://www.cia.gov/library/publications/the-worldfactbook/geos/bo.html#Econ (Accessed Jan. 11, 2008). [112] Human Development Report 2007/2008. Fighing Climate Change: Human solidarity in a divided world. (New York: Palgrave Macmillan, 2007), 245. http://hdr.undp.org/en/media/hdr_20072008_en_complete.pdf (Accessed Jan. 8, 2008). [113] Laza Kekic, “A pause in democracy’s march,“ From The World in 2007 print edition. http://www.economist.com/theworldin/international/displayStory.cfm?story_id=8166790 &d=2007 (Accessed Jan. 5, 2006), and “Economist Intelligence Unit democracy index 2006,” The World in 2008, 3-5, http://graphics.eiu.com/PDF/Democracy%20Index%202008.pdf (Accessed March 15, 2010). [114] Leshchenko, “A Fine Instrument”: 346. [115] Forbrig, Marples and Demeš (eds.), Prospects for Democracy in Belarus: 12. [116] Бондарев Ю. и др. Президенту Республики Беларусь Александру Григорьевичу Лукашенко // Лад: белорусско-российская газета. Совместный проект Постоянного Комитета Союзного государства и «Литературной газеты». 2006. Вып. 37. 22-28 марта. [117] Alyaksandr Lukashenka, Press Conference for Russia’s Provincial Media, September 29, 2006. http://www.president.gov.by/press31104.html (Accessed Jan. 9, 2008). [118] «Лукашенко: В землянки пойдем, но на шантаж не поддадимся» // Белорусские новости. 2006. 29 декабря http://www.naviny/by/rubrics/economic/2006/12/29/ic_news_113_264742/ (Accessed Jan. 9, 2008). [119] Рыночные цены, т.е. те, по которым покупали газ страны ЕС, составляли в то время порядка 250 долларов США. Если бы это решение было принято, то Белоруссия лишилась бы возможности зарабатывать на реэкспорте переработанной сырой российской нефти, получаемой по заниженным ценам. В 2006 г. Белоруссия заработала на этом 7 миллиардов долларов или 20% своего ВВП (TT-AFP “Dyrare gas och olja kan fälla Vitryssland,” Dagens Nyheter January 2, 2007. http://dagensnyheter.se/DNet/jsp/polopoly.jsp?d=148&a=601822. Accessed Jan. 5, 2007). [120] Erich Follath and Matthias Schepp, “Der Konzern des Zaren,” in: Der Spiegel, No. 10, (2007): 120-137. [121] Леонов А. Акценты взаимодействия // Лад: Белорусско-Российская газета. Совместный проект «Литературной газеты» и Постоянного комитета союзного государства. 2006. № 46. 20–26 декабря. В русском языке отчетливо различаются слова «русский» и «российский». Первое обозначает этнического русского, «российский» - имеющий отношение к Российской Федерации. Название, использованное Бабуриным, четко указывает, что подразумевалась интеграция Белоруссии в состав Российской Федерации. [122] Ioffe, “Unfinished Nation-Building”: 41-42. [123] Водолажская Т. Представление жителей Беларуси о понятии «гражданин» // Палітычная сфера. 2006. № 6. С. 72–82. http://palityka.org/pdf/06/0608.pdf (Accessed May 19, 2010); John Löwenhardt, "Belarus and the West," in: Stephen White Elena Korosteleva and John Löwenhardt (eds.), Postcommunist Belarus Lanham, Boulder, New York, Toronto, Oxford 2005: 143-160, 147. [124] См. например интернет-форум: http://lukashenko2008.ru/ (Accessed March 21, 2010). [125] Ihar Lalkou, “National Symbols in Belarus: the Past and Present.” Belarus Digest, March 6, 2010. http://belarusdigest.com/2010/03/06/national-symbols-in-belarus-thepast-and-present/ (Accessed March 21, 2010); Kotljarchuk, “The Tradition of Belarusian Statehood.” [126] “Nya utfall från insvuren Lukasjenko,” TT, Dagens Nyheter, January 21, 2011, http://www.dn.se/nyheter/varlden/nya-utfall-fran-insvuren-lukasjenko (Accessed March 22, 2011). [127] “Lukasjenko hotar med hårda åtgärder,” TT, Dagens Nyheter, January, 20, 2011 http://www.dn.se/nyheter/varlden/lukasjenko-hotar-med-harda-atgarder (Accessed March 22, 2011). [128] “Belarus: Declaration by the High Representative on behalf of the European Union on the so-called ‘inauguration’ of Aleksandr Lukashenko,” European Council, Press release, 24 September 2020, https://www.consilium.europa.eu/en/press/press-releases/2020/09/24/belarus-declaration-by-the-high-representative-on-behalf-of-the-european-union-on-the-so-called-inauguration-of-aleksandr-lukashenko/ (Accessed May 3, 2021) [129] Per Anders Rudling, “’Unhappy is the Person Who Has No Motherland’: National Ideology and History Writing in Lukashenka’s Belarus,” in Julie Fedor, Markku Kangaspuro, Jussi Lassila, and Tatiana Zhurzhenko (eds.), War and Memory in Russia, Ukraine and Belarus (Cham, Switzerland: Palgrave MacMillan, 2017), 71-105, here: 91 [130] “У Нацыянальным гістарычным адкрываецца выстава пра БНР. Сярод дакументаў — пасведчанне Ганны Макей, зямлячкі міністра,” Наша нiва, 14 сакавіка, 2018, https://nn.by/?c=ar&i=206247 (Accessed March 17, 2018) [131] Термин «всеобъемлющий» я заимствовал из работы Маттиаса Кальтенбруннера, посвященной аналогичным процессам на Западной Украине. См.: Matthias Kaltenbrunner, “Das global vernetzte Dorf: Migrationsprozesse und ihre Auswirkungen am Beispiel von sechs Dörfern in der Westukraine im 20. Jahrhundert“ (Ph.D. Dissertation, University of Vienna, 2015), 447. [132] См. новейшие работы по истори Белоруссии: Felix Ackermann, Palimpsest Grodno: Nationalisierung, Nivellierung und Sowjetisierung einer mitteleuropäischen Stadt 1919-1991 (Wiesbaden: Harassowitz Verlag, 2011); Алена Маркава. Шлях да савецкай нацыі. Палітыка беларусізацыі 1924-1929. — Мінск: БГА, 2016.; Dorota Michaluk, Białoruska Respublika Ludowa 1918-1920: U podstaw białoruskiej państwowości (Toruń: Wydawnictwo Naukowe Uniwersytetu Mikołaja Kopernika, 2010); Per Anders Rudling, The Rise and Fall of Belarusian Nationalism, 1906-1931 (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2014). On the post-Soviet instrumentalization of history, see Christian Ganzer, Kampf um die Brester Festung 1941: Ereignis – Narrativ – Erinnerungsort (Schöningh, 2020); Simon Lewis, Belarus – Alternative Visions: Nation, Memory and Cosmopolitanism (New York and London: Routledge, 2019); David R. Marples, “Our glorious past”: Lukashenka’s Belarus and the Great Patriotic War (Stuttgart: Ibidem Press, 2014). [133] Olga Kucharnenko, “That’ll Teach’em to Love Their Motherland!: Russian Youth Revisit the Battles of World War II,” The Journal of Power Institutions in Post-Soviet Societies, issue 12 (2011), https://journals.openedition.org/pipss/3866#quotation (Accessed May 3, 2021) [134] “Belarus President backs BRSM projects Flowers of the Great Victory!,” Belarus: Official Website of the Republic of Belarus, 20 January 2015, https://www.belarus.by/en/government/events/belarus-president-backs-brsm-project-flowers-of-the-great-victory_i_18495.html (Accessed May 3, 2021). [135] Maryia Rohava, “The Politics of State Celebrations in Belarus,” Nations and Nationalism vol. 26 (2020): 883-901, here: 898. [136] Andrej Kotljarchuk, “The Flag Revolution: Understanding the Political Symbols of Belarus,” in Ninna Mörner (ed.), Constructions and Instrumentalization of the Past: A Comparative Study on Memory Management in the Region. CBEES State of the Region Report 2020 (Huddinge: Centre for Baltic and East European Studies, 2020), 45-54, here: 52. [137] Kotljarchuk, ”The Flag Revolution,” 53.