Результаты поиска

Обсуждение книги : Гуданец Н. Л. «Певец свободы», или гипноз репутации. Очерки политической биографии Пушкина (1820–1823). — М. ; СПб. : Нестор-История, 2021. — 292 с. Выступление В.И. Новикова У меня не профессорское, не академическое мнение, а скорее – эмоциональное. Двадцать два года назад к юбилею поэта я подарил классику эссе «Двадцать два мифа о Пушкине», где попробовал в эту схему втиснуть всё, что утверждалось о Пушкине. Потом сам написал маленькую книжку в серии «ЖЗЛ», стараясь не создавать новый миф, но, наверное, тоже создал. Концепция этой книжки «Пушкин - человек-мир» тоже по-своему мифологична, поскольку логически и недоказуема, и неопровержима. В целом же за прошедшие двадцать два года добавить к юбилейному реестру было нечего, потому что о Пушкине интересных мифов (я имею в виду здесь высокое значение этого слова – концепция, идея) не появлялось. Возможно, мы сегодня присутствуем даже не при рождении, а уже при крещении нового мифа. Я уже подумываю, как его обозначить. Прочитав эту книгу, я подумал: «Пушкин-циник», а услышав от Николая Леонардовича, что это часть гораздо большей работы, надо, наверное, ознакомиться с полным текстом для того, чтобы найти определение. Кстати, совершенно верно Александр Мотелевич Мелихов сказал про писаревскую традицию. Но между Писаревым и Гуданцом есть ещё одно важное промежуточное звено – Абрам Терц «Прогулки с Пушкиным» (в книге есть отсылки к ней). Я был на дружеской ноге с ними обоими – с Терцем и с Синявским, – писал первое предисловие к их изданию в России. Растленное влияние не то Синявского, не то Терца сказалось во всей моей работе. Я придумал жанр «терцовки» и под этим названием совершал разные кощунственные дела: подверг сомнению гениальность Бродского; я единственный критик, не разделяющий положение о том, что «Москва-Петушки» является шедевром русской прозы; не буду продолжать дальше. Так что, с моей стороны выступать в роли какого-то увещевателя было бы по крайней мере лицемерно. Хотя в моей книжечке, адресованной демократическому широкому читателю, не знающему всего контекста пушкинистики, про стихотворение «Свободы сеятель пустынный» сказано, что это скорбный сарказм, а цинизм не коснулся души Пушкина во время создания этого произведения. Эта книжка литературная, а не научная, здесь никаких критериев верификации быть не может. Я вспоминаю семидесятые годы, когда я формировался как личность и как литератор. Надо сказать, что это было время небывалой интеллектуальной свободы. Я вспоминаю домашние разговоры (пространством свободы тогда было кухонное застолье), и споры в одной компании, собиравшейся вокруг Валентина Непомнящего, который в то время ещё не доказывал, что Пушкин – это Христос, а проводил мысль о том, что для Пушкина важнее не политическая свобода, а свобода личности. И в этом смысле он был во вполне прогрессивном либеральном тренде. Так вот, в этой домашней тусовке кто-то дерзко говорил: «Да твой Пушкин просто жополиз», имея в виду такие произведения, как «Стансы», «Друзьям», «Клеветникам России», «Бородинская годовщина». Так что, с Пушкиным тогда интеллигенция не церемонилась, и таких «прогулок с Пушкиным» на разговорном уровне было немало. Вспоминаю, как у меня в молодые годы консультировался для поступления в Литературный институт будущий довольно известный поэт Алексей Парщиков. Он уже ушёл из жизни, но, думаю, кто-то из присутствующих о нём успел услышать. Так вот, Алёша говорил: «Мне надо что-то на экзамене говорить, и я хотел бы знать, какие существуют штампы, и прошу их объяснить. Потому что Пушкин – это не поэт, Пушкин – это прозаик». Надо сказать, что и сейчас в кругах тех продвинутых современных молодых поэтов, которые почитают Алексея Парщикова, Пушкин считается не поэтом, а прозаиком, переводчиком в стихотворную форму каких-то общих мест и т.д. В этом смысле традиция отрицания Пушкина не прерывалась. И мне кажется, что в смысле познавательном, эвристическом она просто необходима. Потому что выражение «Пушкин – наше всё» употребляется не в том смысле, в каком говорил Аполлон Григорьев (я всё поражаюсь, что контекста этой цитаты никто не помнит!). Григорьев писал, полемизируя с Дружининым, что Пушкин – это НАШЕ всё. Не всемирное всё, а всего лишь навсего – НАШЕ. И Николай Леонардович об этом говорит. Просто Пушкин долгое время был заместитель всего. Выходила книга про П. В. Нащокина, человека интересного самого по себе, она называлась «Друг Пушкина Павел Воинович Нащокин». То есть, издать такую книгу в семидесятые годы можно было только с добавлением «друг Пушкина». Во многом исследования русской истории строились вокруг Пушкина. Так, если декабристы – то непременно надо их с Пушкиным связать и т.д. В общем, это была такая духовно-идеологическая реальность, которая вызывала ответную реакцию и желание определить конкретное место Пушкина. Этим занимался Тынянов, который писал: «…как бы высока ни была ценность Пушкина, ее все же незачем считать исключительной» (статья «Мнимый Пушкин»). Тынянов и как исследователь, и как писатель стремился конкретизировать Пушкина, увести от всего того, что связано с 1937 годом. Так что для Пушкина просто необходима полемическая атмосфера, и книга Николая Леонардовича эту атмосферу создаёт. Я с неослабевающим интересом читал всё то, что связано со стихотворением «Свободы сеятель пустынный» и, в частности, с понятием цинизма. В «Словаре языка Пушкина» это слово – циник, циничный – встречается всё время в нейтральном значении, не как осуждающее. Циником называет Пушкин себя, говорит о цинизме Вольтера и Рабле. Есть у него слово «цинизм» и даже однажды «кинизм» как философское понятие. Так что всё-таки «цинизм» пушкинского времени - это не «цинизм» нашей нынешней эпохи. Если выглянуть в окно и посмотреть, что же определяет сейчас нашу духовную общественную атмосферу, мне кажется, что это всеобъемлющий и беззастенчивый цинизм. И в этом смысле, звучащая из 1823 года и адресованная нашим современникам инвектива «Паситесь мирные народы», в общем, сохраняет какую-то актуальность, и ничего не поделаешь – мирные народы пасутся. И когда всё рассматривается в таком реконструированном контексте напряжённой идеологической атмосферы, всё оживает. Потому что школьный взгляд на Пушкина, как на «певца свободы», уже неприемлем даже на уровне педагогическом. Ну сколько можно начинать с оды «Вольность» и с «Деревни», сколько можно цитировать «Любви, надежды, тихой славы»?! Для Михаила Викторовича Панова (которого как раз издали недавно в «Нестор-Истории»), это послание к Чаадаеву – было синонимом эстетически нейтрального текста, к которому уже убито какое-то живое отношение. Книга будоражит. Я бы сказал, что Пушкину она нужна. В плане психологическом он, конечно, к любой критике относился весьма нервно. Но для того, чтобы Пушкин жил в сознании современников, мне кажется, что с с ним полезно спорить. Если спорить с ним можно – значит он живой, значит он не фикция. И сегодня на фоне всей этой юбилейщины (которая бывает не только по круглым датам, но и каждый год), намечается интересное интеллектуальное ристалище. Спасибо! Владимир Иванович Новиков - доктор филологических наук, литературовед, писатель.

Обсуждение книги : Гуданец Н. Л. «Певец свободы», или гипноз репутации. Очерки политической биографии Пушкина (1820–1823). — М. ; СПб. : Нестор-История, 2021. — 292 с. Выступление С.Е. Эрлиха Скандальное заявление русского писателя из Латвии Н.Л. Гуданца о том, что Пушкин не является поэтическим гением находится за пределами научного дискурса. Дело не в том, что Пушкин является гением по общему признанию, а в том, что, вопреки утверждениям литературоведов, объективных критериев художественной гениальности не существует. Можно отказывать в поэтическом даре Пушкину, можно считать величайшим русским поэтом, например, Верочку Полозкову. И первое, и второе ни доказать, ни опровергнуть невозможно. Суждения на эту тему всегда будут субъективными мнениями. Николай Леонардович приводит следующие аргументы в пользу своей точки зрения: 1) Пушкин ради благозвучия неоднократно поступался точностью смысла, поэтому в переводе его стихи теряют свое очарование; 2) Стихи Пушкина «расплывчаты», что приводит к постоянному вчитыванию в них собственных смыслов. В результате у каждого читателя существует собственный «мой Пушкин». Гуданец совпал в своих эстетических оценках с утилитарным подходом к поэзии декабриста Н.А. Бестужева, который считал, что думы «не поэта, а гражданина» Рылеева стоят выше пушкинского искусства ради искусства: «Обаяние Пушкина заключается в его стихах, которые, как сказал один рецензент, катятся жемчугом по бархату. <…> Переведите сочинения обоих поэтов на иностранный язык и увидите, что Пушкин станет ниже Рылеева. Мыслей последнего нельзя утратить в переводе — прелесть слога и очаровательная гармония стихов первого потеряются». Не могу согласиться ни с Бестужевым, ни с Гуданцом, поскольку по моему субъективному мнению, гармонию поэзии нельзя постичь бухгалтерией здравого смысла. Поэтическое слово воздействует на слушателя не столько воплощенными в нем «правильными» мыслями à la Рылеев, сколько завладевает нашим подсознанием с помощью ритма, рифмы и аллитерации. Благодаря уникальной певучести и акварельной «размытости» стихи Пушкина являются, об этом писал еще Ю.М. Лотман, генераторами смысла, поскольку приглашают поколения читателей соучаствовать в порождении новых непредусмотренных автором прочтений. Гуданец считает эти особенности пушкинской поэзии ее недостатками. Я рассматриваю их в качестве величайших поэтических достоинств. Еще раз повторю, что и одно, и другое мнения относятся к субъективной сфере вкуса и не могут быть ни доказаны, ни опровергнуты средствами научной аргументации. К сожалению шокирующий камингаут Гуданца по поводу поэтической ничтожности солнца нашей поэзии увел дискуссию от обсуждения реальных находок, содержащихся в книге «Певец свободы или гипноз репутации» и относящихся к верифицируемой сфере политической биографии Пушкина. Я бы выделил два, по моему мнению, открытия, особенно удивительных, поскольку сделаны они на плотно утрамбованном сотнями исследователей поле пушкинистики: 1) Датировка и причины так называемого «южного кризиса» Пушкина, источником которого считается, прежде всего, поражение европейских революций, а кульминацией - трагическое стихотворение «Свободы сеятель пустынный» (конец 1823). Гуданец убедительно доказывает, что Пушкин отказал «мирным народам» в стремлении к свободе уже в послании к В.Ф. Раевскому (середина 1822), т.е. в в то время когда речь о поражении испанской революции еще не шла. Кроме того, автор книги обращает внимание, что греческая и португальская революции были победоносными, поэтому сам общепринятый пушкинистами тезис «разочарования в освободительном потенциале народных масс после поражения европейских революций» является надуманным. Не могу согласиться, с мнением О.А. Проскурина, что пушкинское свободолюбие зачахло в процессе чтения газетных репортажей об отказе итальянских обывателей защищать Неаполитанскую революцию (подавлена в феврале 1821), поскольку через примерно полгода после ее подавления Пушкин пишет оду «Наполеон», которая небезосновательно считается пиком его вольнолюбивой поэзии. Гуданец приводит убедительные аргументы в пользу того, что мировоззренческий кризис Пушкина был вызван по-человечески понятным страхом политического преследования, после того как в конце 1821 рядом с ним начали падать снаряды репрессий: правительственное расследование деятельности масонской ложи «Овидий», арест майора В.Ф. Раевского, отставление от должности генерал-майора М.Ф. Орлова, официальная отставка со службы венерабля (руководителя) ложи «Овидий» генерал-майора П.С. Пущина. Пушкин осознал, что если не будет таить свои вольные мысли, то не только может надолго застрять в «азиатском» Кишиневе, но и, неровен час, отправиться в места гораздо более отдаленные, чем Бессарабия. В гражданском смысле заправский дуэлянт был, увы, столь же трусоват как и мы, набравшие в рот воды, когда, например, увольняли по политическим мотивам наших коллег из «Вышки». В политическом смысле мы «малы и мерзки» как наш великий поэт, но это «странное сближение» нас - «подлецов», не наделенных индульгенцией поэтического гения, никак не оправдывает. 2) Помещение «Сеятеля» в контекст рукописей поэта и письма к А.И. Тургеневу (1 декабря 1823) позволило предложить уникальную интерпретацию побуждений, которыми руководствовался Пушкин при написании одного из самых знаменитых русских стихотворений. Я прочел все доступные мне трактовки «Сеятеля», но ничего подобного не встречал. В советское время преобладало революционное толкование, поддержанное в том числе и моим любимым Лотманом: Пушкин-де предвосхитил Ленина, поскольку понял, что революция это движение самих масс и поэтому разочаровался в «безнародном бунте декабристов». Сейчас доминируют религиозные интерпретации и большинство исследователей считают, что Пушкиным в момент написания этого стихотворения водили истинно христианские чувства. Гуданец предлагает взглянуть на соседний с черновым наброском «Сеятеля» разворот первой масонской тетради, где находится черновик письма к Вигелю (22 октября – 4 ноября 1823). Оно включает скабрезное поэтическое послание приятелю-гомосексуалисту, заканчивающееся сакраментальными строчками: «О, Вигель, пощади мой зад». В письме не только содержатся практические советы кого из трех кишиневских знакомцев Пушкина Вигелю будет сподручней избрать для эротических утех, оно также изобилует религиозными кощунствами в вольтерьянском духе, который был присущ поэту до самого конца южной ссылки. В этом озорном антирелигиозном контексте трагический тон и христианские мотивы «Сеятеля» не могут не вызывать удивления. Гуданец предлагает обоснованное толкование этого внезапного перепада пушкинского настроения. «Сеятель» является частью письма к А.И. Тургеневу – просвещенному сановнику , который покровительствовал «нашему всему» на правах друга Сергея Львовича Пушкина и способствовал устройству подростка Саши в Царскосельский лицей, а также его переводу в 1823 из кишиневского захолустья в «европейскую» Одессу. В письме Пушкин старательно намекает, что окончательно встал на путь исправления и «Сеятель» в этом контексте выступает распиской в благонадежности. А христианские мотивы стихотворения и эпиграф из Евангелия объясняются пушкинским желанием «ямбом подсюсюкнуть» набожному Александру Ивановичу. В этой «крышесносной» интерпретации Гуданца «Сеятель» предстает не искренним излиянием трагических чувств поэта, а циничной поделкой, мотивированной прагматическими целями. Можно не соглашаться с выводами Гуданца по поводу политической биографии Пушкина, но считаю, что интеллектуальная честность пушкинистов требует аргументированного ответа по крайней мере на два отмеченных мной положения этой книги. Раздражаясь по поводу неприемлемого тона автора, следует признать, что это необходимая предпосылка сделанных им открытий. Будь он, как все мы, исполнен пиетета по отношению к Пушкину, новая концепция мировоззренческого кризиса поэта никогда бы не возникла, поскольку любовь слепа. «Этика подозрения» является двигателем книги Гуданца, книги более чем спорной, но в которой есть с чем спорить.

Обсуждение книги : Гуданец Н. Л. «Певец свободы», или гипноз репутации. Очерки политической биографии Пушкина (1820–1823). — М. ; СПб. : Нестор-История, 2021. — 292 с. Выступление Л.Я. Лурье От книги Николая Гуданца Пушкину не холодно и не жарко. Скандал хорош для маркетинга, издание раскупят. Гуданец – не Дмитрий Писарев. Похоже скорее на «Антиахматову» Тамары Катаевой и «Воскресение Маяковского» Юрия Карабчиевского. Те, впрочем, писали повеселее, меньше повторялись. Поэтика обличения автором – праведником незаслуженно расхваленного выскочки-творца у Гуданца, Катаевой и Карабчиевского общая. Пушкин, по Гуданцу, – лицемер, трус и карьерист, его заслуги многократно преувеличены или придуманы. Все начинается у Николая Гуданца анализом стихотворения «Сеятель». И если бы это была небольшая академическая статья, посвящённая комментарию к «Сеятелю», то, может быть, она была уместна «Свободы сеятель пустынный» написан в 1823 году и полон скептицизма по отношениям к перспективам народных восстаний. Многие считают, что это реакция Пушкина на поражение «военных революций» в Неаполе и в Испании. По Гуданцу это свидетельствует о том, что Пушкин – ренегат, отошедший от идей декабристов много раньше междуцарствования. Но начало 1820-х годов – это вообще глубокий кризис декабризма. 1821 год - год роспуска Союза Благоденствия. Из 107 известных нам членов этой организации в последующих декабристских обществах участвовало только 23 человека, т.е. 21%. 84 человека или 79% от декабристского движения отходят. Декабризм в истории освободительного движения уникален, между прочим, тем, что он не знает нелегальности. Несмотря на то, что Александр I был осведомлен о существовании тайных обществ, арестов до 1825 года практически не было (единственное исключение - В.Ф. Раевский). Факт участия в тайных обществах, по-видимому, не сказывался даже на продвижении по службе. Членом тайного общества, был , как известно, и герой «Горя от ума» Репетилов: «У нас есть общество, и тайные собранья, По четвергам. Секретнейший союз...»[1] Таким образом, мы получаем следующую картину: офицер, вступая в тайное общество, в дальнейшем ведет двойственное существование: с одной стороны, служа в армии, он производится в новые чины, получает под команду все большие воинские подразделения - возрастает степень его реального участия в управлении государственной машиной. С другой стороны, с ростом революционного стажа растет его престиж и роль в принятии решений в тайном обществе. Как член тайного общества, он думает о том, как распропагандировать вверенную ему воинскую часть и сделать ее готовой к возможному возмущению, а как командир части он обязан повышать ее боеспособность, "подтягивать" ее, готовить солдат к смотрам и парадам. Лишь немногим, как П.И. Пестелю, удавались обе эти задачи. У большинства они вызывали некоторую психологическую раздвоенность, не снимая и основного противоречия декабризма - принадлежа к господствующему классу, декабристы как политические деятели выступали против него.[2] Если для младших чинов эта раздвоенность не была еще чем-то определяющим, то старших офицеров такое, говоря языком социологии, маргинальное положение заставляло колебаться. Представляется, что резкое изменение состава участников движения при переходе от пропагандистской тактики Союза Благоденствия к тактике военной революции, связано в частности с этой психологическое раздвоенностью. (Закон о запрещении тайных обществ, тоже сыгравший определенную роль в изменении состава декабристов, вышел позднее - в 1822 году). Некоторые декабристы, не выдерживая подобной двойственности, уходят в отставку и остаются членами тайных обществ (так поступили И.Д. Якушкин, И.И. Пущин, М.И. Муравьев-Апостол). Другие отходят от общества, продолжая службу в армии. И их, как мы видели, большинство. О причинах отхода декабрист А.Е. Розен писал: "Молодые люди в обер-офицерских эполетах с огромным запасом тогдашнего либерализма и филантропических и космополитических идей, дослужившись до штаб-офицерских эполет и до вакансий в отдельные начальники, в полковые командиры и, наконец, убедившись, что Павел Иванович Пестель и сообщники его не шутят и не забавляются голословными обещаниями на съездах и сходках, а весьма серьезно увлеклись делом общества, - часть из них умудрилась и последовала примеру М.Н. Муравьева" (т.е. вышла из Общества. - Л.Л.).[3] Психологическая раздвоенность имела большое значение и в решающий момент междуцарствия. На Юге и оба генерала-декабриста (А.П. Юшневский и С.Г. Волконский), и по крайней мере пятеро из полковых командиров (П.В. Аврамов, А.З. Муравьев, И.С. Повало-Швейковский, В.К. Тизенгаузен, А.В. Ентальцев) не проявили инициативы. Тем самым была парализована активность более молодых членов Тульчинской и Каменской управ. Вооруженное выступление смогло произойти только в самой демократичной по составу Васильковской Управе. На Севере 14 декабря старшими по чину среди восставших были штабс-капитаны М. и А.А. Бестужевы и Д.И. Щепин-Ростовский. Ни диктатор восстания С.И. Трубецкой, ни предполагаемые руководители колонн А.И. Булатов и А.К. Якубович не выполнили 14 декабря свой долг, и вся тяжесть руководства мятежными войсками лежала не на этих штаб-офицерах - участниках войны 1812 года, а на гвардейской молодежи. Но молодые руководители восстания тоже оказались больше офицерами, чем заговорщиками. Поведение поручика Н.А. Панова, действовавшего точно по разработанному накануне плану, но не решившегося (а у него были такие возможности) арестовать императорскую семью в Зимнем дворце, а потом и самого императора у дома Лобанова-Ростовского; отсутствие инициативы, когда на площадь так и не пришел С.И. Трубецкой, может быть в значительной степени объяснено усвоенной годами офицерской службы, привычкой исполнять приказы и неспособностью проявлять инициативу в неожиданных ситуациях, характерной для психологии революционера. На следствии, как известно, декабристы вели себя "хуже", чем народовольцы, эсеры, социал-демократы. Нам кажется, что поведение декабристов на допросах в Зимнем дворце и в Комендантском доме Петропавловской крепости в значительной степени связано с той же психологической раздвоенностью.[4] Двойной статус арестованных декабристов - и заговорщики и офицеры - психологически воздействовал на подследственных. У них существовал определенный психологический комплекс, связанный с нарушением присяги и с замыслами цареубийства.[5] Часто они видели в следователях не только и не столько политических врагов, что характерно .для революционеров более поздних поколений, сколько старших по чину офицеров. . В этом смысле разочарование Пушкина в ранних декабристских планах было не исключением, а правилом. Не является ни предательством идеалов декабризма ни каким-то исключением из правил и попытки Пушкина влиять на политику Николая Первого. По отношению к Александру I такие попытки совершали и Николай Тургенев, и Чаадаев и близкие к декабристам Мордвинов и Сперанский. С Николаем старались честно сотрудничать П. Киселев, П.Вяземский, В.Жуковский.. Нет сомнений, что Пушкин последовательно, всеми возможными способами, какие у него были, хотел и способствовал облегчению положения декабристов, которые находились в Сибири. И то, что он писал в «Памятнике», что вослед Радищеву восславил я свободу, и «Послание в Сибирь» – это абсолютно прямые высказывания. Политические взгляды декабристов выпрямлены и фальсифицированы академиком Милицей Нечкиной и ее школой. Но в советсой науки работали и противники Нечкиной, скажем Владимир Владимирович Пугачёв и Юлиан Григорьевич Оксман, которые старались не сводить декабризм к чистой революционности. У Пушкина была политическая программа. Она лучше всего выражена в «Моей родословной». Это программа Хартии вольностей, это программа монархического правления ограниченного родовым дворянством. [1] «Горе от ума», 4-е действие, 4 явление. [2] Имело бы смысл проанализировать, как влияли на революционную активность декабристов их семейное положение (ср. отход от декабризма М.Ф. Орлова, Александра и Никиты Муравьевых после женитьбы) и имущественное положение. [3] Розен А.Е. Михаил Николаевич Муравьев и его участие в тайном обществе 1816-1821 гг. - Русская старина, 1884, №1I, с. 62. [4] С этим положением, высказанным нами в статье "Некоторые особенности возрастного состава участников освободительного движения в России" (Освободительное движение в России, вып. 7. Саратов, 1978, с. 71) согласен и Н.А. Троицкий (см. его книгу "Безумство храбрых". М., 1978, с. 91). [5] Ср.: Троицкий Н.А. Царские суды против революционной России. Саратов, 1978, с. 114-115. Характерно, в частности, письмо Николаю члена Южного общества штабс-капитана И.Р. Фохта. Этот декабрист, приговоренный в конце концов к 20 годам ссылки в Сибирь, мотивировал свою стойкость на первых допросах так: "...я боялся,, что если откроюсь... меня выгонят из службы, и как я бедный человек, то что тогда сделаю" (Восстание декабристов. Документы. Т. XIII., М., 1973, с. 97-98). Лев Яковлевич Лурье - кандидат исторических наук, историк, писатель, журналист.

Обсуждение книги : Гуданец Н. Л. «Певец свободы», или гипноз репутации. Очерки политической биографии Пушкина (1820–1823). — М. ; СПб. : Нестор-История, 2021. — 292 с. Выступление А.М. Мелихова Перед одним из скандальных дореволюционных выступлений русских футуристов полицейский чин велел им не касаться начальства и Пушкина. Николай Гуданец дерзко нарушил вторую часть этого распоряжения. Наиболее шокирующие цитаты. «Он оскопил в себе гражданина сам, из по-человечески понятного страха перед Левиафаном российской власти». «Вряд ли кто-нибудь осмелится объявить, что под маской экзальтированного пушкинского дружелюбия скрывался черствый эгоист». Н.Гуданец полностью признает гениальность Пушкина как поэта, он отрицает лишь те дюжинные добродетели, которыми наградили поэта его пламенные почитатели. В первую очередь гражданскими, а во вторую моральными. На которые Пушкин никогда не претендовал: «Поэзия выше нравственности. Или, во всяком случае — совсем иное дело. Господи Суси! Какое дело поэту до добродетели и порока? Разве их одна поэтическая сторона!» Это главные ключевые слова: одна поэтическая сторона. (Для звуков жизни не щадить?) Вот что Пушкин писал Вяземскому о героизме поляков при Остроленке: «Все это хорошо в поэтическом отношении. Но все-таки их надобно задушить». Можно называть столь четкое противопоставление поэтического и практического цинизмом, но, на мой взгляд, это и есть назначение поэзии — возвышать, а не служить руководством к действию. На практике Пушкина бесила скупость его отца, но, когда он перенес бытовой конфликт в поэтическую сферу, Скупой рыцарь приобрел не только красоту, но и едва ли не величие. Главная тема книги — воинствующий антидемократизм Пушкина, его презрение к толпе, к «человеческому стаду». «Оскорбленный в лучших чувствах Пушкин не скупится на эпитеты. Во всем виновата презренная бездушная толпа. …Давайте стряхнем гипноз благозвучных строк и оценим смысл высказывания. Пушкин охладел к проповеди «Истины свободной», поскольку она якобы отвергнута статистическим большинством народонаселения. Здесь нет и помину о такой исконной русской ценности, как стояние за правду, или хотя бы о чести аристократа. …Правильно ли будет считать, что таким образом Пушкин простодушно сознаётся в своем приспособленчестве?» Неправильно, отвечаю я, ибо поэт в своем творчестве стремится не уладить земные делишки, в том числе оправдать свое отступничество, если бы даже таковое имело место, а укрупнить, возвысить ПОЭТИЧЕСКУЮ СТОРОНУ воспеваемого явления. Гуданец впадает в ту же ошибку буквализма, что и его оппоненты. Они буквалистически и хуже того — политически истолковывают поэтические образы борьбы за свободу в творчестве Пушкина, — Н.Гуданец делает то же самое с образами разочарования. Хотя ни те, ни другие не являются ни рассказами о конкретных событиях, ни декларациями о реальных намерениях. В реальных делах, пока не требует поэта к священной жертве Аполлон, он, как и все мы, руководствуется множеством сознательных и бессознательных мотивов, о которых мы можем только гадать и наверняка не угадать, если только мы не претендуем на ясновидение. Психиатр приписал бы пессимистические, мизантропические мотивы в стихотворениях Пушкина медицинской депрессии, запустить которую гораздо скорее, чем отказ от поверхностной либеральной моды, могло простое осознание трагического удела человеческого, открывшегося и Будде, и Екклесиасту, и Толстому с его арзамасским ужасом: пророки и поэты живут не столько в миру, сколько в мироздании, — царство их не от мира сего. Пушкинисты, с которыми полемизирует автор «Певца свободы», ищут для пушкинского пессимизма высокие, исторические причины, Н.Гуданец — более «низкие», обыденные, но при пушкинской гиперчувствительности совершенно невозможно догадаться, какой, возможно, «мелочью» был вызван тот или иной кризис «певца». Пушкинская психика была неустойчивой системой, у которой сколь угодно малые стимулы могли отозваться сколь угодно сильной реакцией. Или даже целым веером противоречащих друг другу реакций, что иногда побуждало поэта почти одновременно писать и нечто высокое, и почти кощунственное. Так в чем же он подлинен? И в том, и в другом. Пушкин мог в одно и то же время и совершенно искренне поэтически педалировать свое отчаяние или восторг, и так же искренне высмеивать их. Безусловно, в своих бытовых суждениях и поступках Пушкин мог быть и неумеренно, по-мальчишески, вспыльчив и переменчив, и неумеренно мнителен, и мал, и мерзок, пусть и не как мы, иначе, — но в поэзию ничто из этого не проникало, вернее, проникало настолько преображенным, что никакому обратному обытовлению не поддается. Н.Гуданец предлагает смотреть на Пушкина «без гипноза», то есть так, как если бы тот был обыкновенным человеком. Но зачем же так смотреть на человека заведомо необыкновенного? И там, где про любого из нас можно было бы сказать, что мы следуем либеральной моде, у Пушкина это был скорее его дар откликаться на всякий звук, в котором он расслышит поэтическую сторону. И пренебрегать или избегать всего непоэтического. Так что действительно можно сказать, что Пушкин любил одну лишь поэзию и боролся за свободу от всего непоэтического. Да, это и есть холодность ко всему обыденному. И она же пылкая страсть ко всему эстетически возвышенному. Для Пушкина было невыносимо надолго задерживаться в любом хоре ординарностей. Людям твердых убеждений такая переменчивость может показаться беспринципностью. Да она ею и является, если упустить из виду, что порождается она не корыстными, а эстетическими мотивами. Н.Гуданец многократно ловит Пушкина на том, что в его стихотворениях их лирический герой выглядит гораздо красивее, чем автор в реальности. Подчеркивание и преувеличивание Пушкиным в каждой ситуации именно ее поэтической стороны представляется Н.Гуданцу циничным уклонением от правды, и это было бы верно, если бы как раз в этом и не заключалось назначение поэзии — защищать красотой от правды. Да, Пушкин действительно был борцом за свободу — за свободу от всего пошлого и антипоэтического. Он не боялся смерти на дуэли или на войне, но, похоже, действительно терялся перед унизительным канцелярским преследованием — не боялся тигров и боялся крыс. Они его в конце концов и одолели, но в последнюю минуту он все-таки сумел пасть смертью храбрых. Но лично я благодарен Н.Гуданцу за то, что в мысленных спорах с ним я, мне кажется, глубже осознал природу пушкинского творчества. Подобную работу своими обличениями меня когда-то заставил проделать блистательный Писарев, и Н.Гуданец, пожалуй, может занять место рядом с ним. Давая повод еще раз вспомнить, что писали о Пушкине менее политизированные и демократически настроенные мыслители. Дмитрий Мережковский: «Современной культуре, основанной на власти черни, на демократическом понятии равенства и большинства голосов, противополагает он, как язычник, самовластную волю единого — творца или разрушителя, пророка или героя». И еще: Пушкин «как враг черни, как рыцарь вечного духовного аристократизма, безупречнее и бесстрашнее Байрона». Лев Шестов: «Сфинкс спросил его: как можно, глядя на жизнь, верить в правду и добро? Пушкин ответил ему: да, можно, и насмешливое и страшное чудовище ушло с дороги. И в этом мужестве перед жизнью — назначение поэта». Но я уже давно повторяю, что этим мужеством наградил Пушкина именно поэтический дар, дар преображать в красоту ужас и скуку земного бытия, и прибавить мне практически нечего. Александр Мотелевич Мелихов - литературный критик, писатель, публицист.

Лескинен М.В. Рец.: А.И. Федута. Следы на снегу. Минск, 2018. 328 с. (Библиотека «Наш XIX век») Научные работы белорусского литературоведа, доктора гуманитарных наук по специальности «литературоведение» (степень получена в Ягеллонском университете в 2017 г.) А.И. Федуты хорошо известны российским филологам и культурологам – в частности, полонистам и исследователям пушкинской эпохи. Он давно и плодотворно занимается изучением биографий и взглядов польских деятелей культуры и национального движения в первой половине XIX в., оказавшихся в России, и не всегда по своей воле. Книга «Следы на снегу» представляет собой сборник 24 авторских очерков, посвященных биографиям и творчеству поляков, ‒ как выдающихся (например, Адама Мицкевича, Марии Шимановской, Генрика Ржевусского, Эвы Фелиньской), так и менее известных широкой российской публике. Сборник был издан к юбилеям – 195-летию следствия по делу филоматов и 220-летию со дня рождения Адама Мицкевича. Каждый очерк представляет собой законченное исследование, точнее, расследование одного или нескольких сюжетов-историй из жизни избранных автором исторических персонажей. Многие из вошедших в издание статей публиковались ранее, но были значительно переработаны и дополнены. Жанр очерков точно определить трудно, так как А.И. Федуте удается органично соединить несоединимое – публикацию и комментарий к впервые издаваемым архивным документам с характеристикой художественного и исторического контекстов; биографическое, наполненное фактами и датами повествование о перипетиях судьбы неугодного или обласканного властями поляка в Российской империи представить в новеллическом жанре. В историко-культурном поле под пером Федуты персонажи, знакомые читателю по энциклопедически-лапидарным заметкам, обретают плоть и кровь, и, главное – голос. При этом научный анализ вписывает их в эпоху, которую принято именовать пушкинской, – эпоху, в которой и «польский вопрос», и отношения к Польше и полякам, и личные контакты деятелей культуры, занимали гораздо более значимое место, чем об этом принято было писать в российских учебниках и в XIX, и в XX, и в первой четверти XXI в. Однако если для российского читателя, неискушенного в полонистической проблематике, польское происхождение отдельных персонажей является либо неоспоримым, либо, напротив, несущественным, то для А.И. Федуты их идентичность – не только этническая, но и региональная, значимы. Все они – выходцы из той части бывшей Речи Посполитой, которая именовалась Великим княжеством Литовским, и которая в течение 30 лет не раз включалась в состав Российской империи. Несмотря на то, что в центре внимания Федуты оказываются прежде всего обстоятельства биографий А. Мицкевича и Ф. Малевского, автор принципиально не ограничивается исключительно героическими персонажами – патриотами, пострадавшими за участие в восстаниях или причастными к процессу филоматов (такими как В. Будревич, Ю. Ежовский, Я. Янковский или Ф. Зан). Его интересуют и совсем другие, преуспевшие в российской служебной карьере деятели – Генрик Ржевусский (Г. Жевуский) и Осип Пржецлавский (Ю. Пшецлавский), очерки о которых помещены в раздел с красноречивым заголовком «Мои любимые жабы», а также менее известные люди, вклад которых в культуру и просвещение был значительнее, чем их формальный статус. Например, К. Сербинович, автор одного из первых прозаических переводов на русский язык фрагмента поэмы А. Мицкевича «Конрад Валленрод». Или адъюнкт Виленского университета К. Контрым и помощник Е. Чарторыйского В. Анастасевич, переписку которых анализирует исследователь. Мнение Г. Ржевусского о Ноябрьском восстании и его участниках, которое Федута реконструирует по обнаруженным в Архиве внешней политики России документам, дополняется совсем другой характеристикой исторических и политических взглядов автора «Воспоминаний Соплицы» (1839), представленных в любопытном (резко отрицательном) отзыве цензора о рукописи писателя «Об отношении литературы к истории», публикация которой была в результате запрещена как «вредная». В другом, редком с точки зрения выбора источников очерке «“Не то беда, что ты поляк” (Два примера читательской рецепции)» проанализированы карандашные пометки внимательных читателей на полях двух книг (брошюры «Калейдоскоп воспоминаний Ципринуса» (1874) (т.е. цензора О. Пржецлавского), и труда А.Л. Погодина о Мицкевиче (1912)). В нем подробно рассмотрены отмеченные в тексте фрагменты и комментарии к ним. Очерк «“Бульварный роман”: жизнь и смерть Семена Малевского» ‒ рассказ об обстоятельствах жизни и смерти племянника жены Адама Мицкевича, урожденной Шимановской, застреленного возлюбленной в Петербурге в 1861 г. И само убийство, и последовавший за ним судебный процесс произошло в духе плохих популярных романов того времени, а столичная газетная хроника позволила Федуте не только рассмотреть образ жизни и идеалы второго поколения поляков в столице, но и выявить истоки сюжетных и языковых штампов «бульварной» литературы. Очерк «Приближение Бога… (Импровизация как случайность и закономерность)» посвящен такому известному благодаря пушкинской повести «Египетские ночи» и исчезнувшему в 1860-е годы жанру как публичная поэтическая импровизация, мастерством исполнения которой прославился и Адам Мицкевич. Автор рассматривает ее правила, каноны и формы, оценки и реакцию слушателей и соперников. Ранее А.И. Федута писал о «литературном быте» эпохи. Не полемизируя с этим понятием, отметим лишь, что нынешние очерки не затрагивают данную проблематику напрямую, если не считать исследования такого важного для истории культурной антропологии аспекта, как функционирование определенной социокультурной группы, объединенной происхождением, образованием, общностью интересов, – она объединяет многих персонажей, упоминаемых в книге. Их нельзя назвать интеллектуальной, художественной или властной элитой; это и не узколитературная или чиновничья среда. Люди, о которых идет речь, – неопределенная с точки зрения четкой исторической стратификации группа, которую можно определить как «общий круг» – среда, члены которой были соединены сетью разнообразных связей и контактов. Сборник А.И. Федуты, как и другие его публикации, убедительно показывает многие аспекты функционирования культурной жизни дореформенного российского общества – на примере польско-российского взаимодействия разного уровня. Эта книга позволяет как профессиональному историку и литературоведу – и полонисту, и русисту, так и читателю, неискушенному в перипетиях литературно-художественных и политических коллизий первой половины столетия, погрузиться в самые запутанные, но не выдуманные, а реальные интриги, хитросплетения судеб, совпадения жизненных и творческих линий, приоткрывая любопытные особенности работы ученого-исследователя. Ему недостаточно просто обнаружить письма, донесения, записки и мемуары (очень хорошо переведенные). Для их анализа и интерпретации нужны знания и эрудиция, опыт многолетних трудов. Квалификации и искренний интерес автора к своему предмету позволяют услышать голоса и интонации многих людей – разного социального происхождения, образования, положения в обществе, разных статусов и дарований. А.И. Федута направляет читателя, позволяя точнее интерпретировать и адекватнее трактовать впечатления от многочисленных текстов. Даже в кажущихся на первый взгляд скучных фрагментах деловой официальной переписки чиновников, прошениях, реляциях и ходатайствах содержится, как показывает автор, важнейшая информация. Не только расширяющая фактографию, но и по-новому освещающая историю коммуникативных практик эпохи. Собранные из такой мозаики мнения, поступки и действия в отношении десятков поляков создают очень яркую, но далекую от однозначности и непротиворечивости картину польско-российских связей и культурных стереотипов в Российской империи. Выявляют они и различные стратегии в инонациональной среде – от физического выживания до взлета по карьерной лестнице, от согласия с образом и ролью несчастной жертвы до дерзко-настойчивого и энергичного протеста, неожиданно приводящего не только к преодолению такого статуса, но и обретению нового. А.И. Федута – специалист в области исследования читательской аудитории, автор монографии «“Кто б ни был ты, о мой читатель... ”. Проблема читателя в литературе пушкинской эпохи» (Минск: Лимариус, 2015). И в этой его книге, следует подчеркнуть, читатель играет очень важную роль. В сущности, она посвящена вдумчивому и внимательному Читателю: он – один из персонажей, медленно и тщательно, с карандашом в руках прочитывающий как переписку близких друзей, так и неприятные докладные записки, он – сам автор, дотошно и деликатно цитирующий страницы писем и газетных репортажей, он – незримо присутствующий в тексте восторженный почитатель Мицкевича и Шимановской, поклонник польской культуры. И, конечно, он – один из тех, кого заинтересует эта книга, с ним автор ведет открытый диалог, призывая разделить радость открытий и новых исторических фактов, и их небанальных интерпретаций, коих немало. © 2021 г. М.В. Лескинен Лескинен Мария Войттовна – д.и.н., внс Института славяноведения РАН

Обсуждение книги : Гуданец Н. Л. «Певец свободы», или гипноз репутации. Очерки политической биографии Пушкина (1820–1823). — М. ; СПб. : Нестор-История, 2021. — 292 с. Выступление редактора книги Л.А. Мосионжника Книга Н.Л. Гуданца «Певец свободы, или Гипноз репутации» — безусловно нужная. Пушкин как миф и Пушкин как реальный, действительно живший человек – не одно и то же, и смешивать их не надо. Такое смешение всегда опасно. По определению А.В. Меня, миф – это «значительнейший пример», говорящий нам о вечном[1]. Но если речь идёт о личности, то её пример способен загнать во фрустрацию: «ты должен стремиться стать таким, как Он», но в то же время – «ты не можешь (не вправе) стать таким же, как Он, ибо Он – по определению неповторим». Иными словами, миф требует невозможного: чтобы читатель и почитатель вёл себя в жизни так, как ведёт себя мифический герой в своей особой, воображаемой реальности. Поэтому напоминать о разнице следует. Ведь то же, что с Пушкиным, случилось и со многими историческими лицами, окружёнными ореолом мифа. Вокруг них складывается «белая легенда»: герой, возвышающийся над своим временем, едва ли не рождённый специально для своей миссии, современники оказались недостойны жить с ним рядом и потому сгубили – едва ли не из чистой зависти. И борьба с таким мифом превращается в создание антимифа – «чёрной легенды», повторяющей белую по всем пунктам, но «с точностью до наоборот». Например: не герой, а злодей, не гений, а бездарь. А если обратиться к документам эпохи – и белая, и чёрная легенда отходит куда-то в сторону. И из-под напластований мифа выглядывает живое лицо – человека неоднозначного, как и мы все, но в чём-то обычно привлекательного. Вот такую-то работу Н.Л. Гуданец и предпринял. И здесь напрашивается одна параллель. Как верно заметил О. Проскурин при обсуждении книги Н.Л. Гуданца, «демифологизация» в принципе невозможна: место ниспровергнутого мифа тут же займёт другой. Но то же самое утверждает румынский историк Лучиан Бойя (Lucian Boia), которого на родине прозвали «демифологизатором». И сам он против такого ярлыка решительно возражает. По его мнению, избавиться от мифов так же невозможно, как от чувственного и поэтического восприятия мира, но можно и нужно их анализировать, а главное – не забывать о границе между эмоциональным восприятием и точным знанием. «Я никогда не предлагал отказ от мифов, но лишь их историческую интерпретацию. Знаю, что без мифов жить нельзя, но и меня как историка не устраивает их существование без попытки объяснения»[2]. Хотите ли вы видеть Пушкина прежде всего как социального мыслителя, как «певца свободы» и идеолога (а то и духовного пастыря) декабристов? В румынской культуре есть полная параллель к такому образу – Михаил Эминеску. Его культ как идеолога был создан правыми около 1900 года, уже после трагической смерти автора. У него можно найти немало крайне националистических высказываний, но сам Эминеску в этом не виноват: он не был идеологом и политическим трибуном, в этой сфере он в основном лишь повторял ходячие высказывания своего времени, но за подписью великого поэта и в его обработке они обретали особый вес. Однако Л. Бойя обнаружил странную вещь: поклонники Эминеску как национального пророка обычно не читают его лирику. И у его идеологической ипостаси гораздо больше поклонников, чем у поэтической[3]. А многие ли из тех, кто склоняет на все лады фразу: «Пушкин – это наше всё», способны процитировать «Евгения Онегина» дальше первой строчки? Да, молодой Пушкин вёл себя далеко не всегда героически. А как вы хотите – не в мифе, а в реальности? Да, он не бледнел на дуэли, мог сознаться царю, что мечтал его убить, но трепетал перед бюрократической машиной. Но вспомним слова Доктора из «Тени» Евгения Шварца: «Я знал человека необычайной храбрости. Он ходил с ножом на медведей, один раз даже пошёл на льва с голыми руками, правда, с этой последней охоты он так и не вернулся. И вот этот человек упал в обморок, толкнув нечаянно тайного советника. Это особый страх». Да, Пушкин испугался. Так ведь было чего испугаться! Я лично на его тогдашнем месте не был, как повёл бы себя в его положении – не знаю, поэтому и не вправе осуждать. Ведь на подобный же компромисс пришлось пойти в 1930-е годы и М.А. Булгакову, и К. Ясперсу: молчание на публике и «писание в стол» в обмен на безопасность. Душевный кризис, так подробно проанализированный Н.Л. Гуданцом, Пушкин пережил в кишинёвский период. И город, в где это произошло, сохранил о нём благоговейную память. В 1885 г. в центре Городского сада (парка) был открыт бюст поэта – работы Опекушина, с той же модели, что и памятник на Тверской (на целую статую у Кишиневской городской думы не хватило денег). Выступая на его открытии, городской голова Карл Шмидт говорил о дани благодарности Пушкину от «проклятого города». В 1899 г. Губернаторская улица была переименована в Пушкинскую – и сохранила это имя до сих пор, кроме одного краткого перерыва (1924–1944). Все остальные улицы старого Кишинёва за то же время были переименованы по пять-шесть раз. Холм, на котором стоял когда-то дом наместника Инзова, до 1940 г. назывался Инзовой горой, сегодня же это – Пушкинская Горка. А рядом – бывший заезжий дом Наумова (улица Антон Панн, 19), в котором Пушкин прожил первые два кишинёвских месяца. «Кстати говоря, в Советском Союзе сохранились только два дома, в которых жил Пушкин: последняя квартира поэта в Ленинграде, Мойка, 12, и дом в Кишинёве. Все остальные дома (в Михайловском, в Болдино, в Каменке и другие) восстановлены»[4]. С 1948 г. это – дом-музей. Не забылось и то, что Пушкин первым познакомил читающую Европу с молдавским фольклором, который он собирал и лично, и через друзей – в частности, А.Ф. Вельтмана. Достаточно вспомнить «Чёрную шаль», впервые услышанную им в кишинёвском «Зелёном трактире», или песню Земфиры («Старый муж, грозный муж…»). Правда, фольклористика в то время делала лишь первые шаги, поэтому Пушкин обращался с записанными песнями достаточно вольно, обрабатывая их для своих художественных задач. Так что поэт Василе Александри вынужден был объяснять Просперу Мериме, что, например, песня Земфиры – не просто народная (Arde-mă, frige-mă…), но что в оригинале она куда более грустная, чем в контексте пушкинской поэмы. И Мериме смеялся: ах этот Пушкин, опять меня провёл! Конечно же, в Кишинёве Пушкин очень изменился. Дело не в поэтической технике, которой он и раньше в совершенстве владел. Но приехал он из столицы юным бунтарём, для которого свобода была прежде всего свободой внешнего действия. Он вращался в кругах, где слова «вольность», «конституция», «новгородское вече», имена прежних и нынешних бунтарей повторялись как заклинания. Где царь был виноват уже тем, что он царь, а дворяне-заговорщики мечтали лишь исполнить то, что сам же Александр I обещал при вступлении на престол. В Кишинёве Пушкин увидел другую жизнь. Здесь тайные совещания заговорщиков соседствовали со стихией Старого Базара, мечты декабристов — с мечтами молдавских литераторов и просветителей, пестрота цыганского табора — с трагедией греческой и валашской революций, свидетели которых в 1821 г. буквально наводнили Кишинёв. Он мечтает увидеть потомков Фемистокла и Мильтиада – а видит греческих помещиков и торговцев, сохранивших в русской Бессарабии привилегии, полученные ещё от турок. Владимир Даль в повести «Цыганка» (в первой главе, иронически так и названной — «Фемистокл»), был о «новогреческой душе» столь же невысокого мнения. А ведь В.И. Даль побывал в Молдове в 1828 г. в качестве военного врача в армии, шедшей как раз на помощь греческой революции! Пушкин должен был слышать от беженцев из-за Прута о трагедии, разыгравшейся между Александром Ипсиланти и Тудором Владимиреску — вождями греческого и валашского восстаний. Валахия и Молдова при Османах пользовались определёнными правами: в частности, турки-мусульмане не могли занимать в них никаких постов. Представителями султана в этих княжествах были как раз стамбульские греки, захватившие все важнейшие посты и в аппарате управления, и в церкви. От этих-то позиций гетеристы как раз не собирались отказываться. И Владимиреску прямо сказал Ипсиланти: у нас разные цели, вы боретесь за свободу греков, а мы – против тирании греков. В итоге Ипсиланти приказал расстрелять Владимиреску, но это лишило его поддержки жителей Валахии и предопределило и его собственное поражение. Пушкин явно об этом знал. Ведь валашскую песню на гибель Владимиреску (Pom, pom, pom eram eu, pom… — «Деревом был я, деревом…») он не только переписал, но и собирался перевести. А в это время из революционной Испании поступают всё более тревожные вести. Да, Н.Л. Гуданец прав: интервенция ещё не началась, хотя Священный Союз к ней уже явно готовится. Но вместо торжества свободы начинаются коллизии между разными лагерями революции – «восторженными» (exaltados) и «умеренными» (moderados), вплоть до военных столкновений между соседними городами. Вплоть до того, что самому Риего на время приходится отойти от власти. В кортесах – красивые речи, но не переходящие в дела. На окраинах – мятежи реакции и тёмного крестьянства. Очень скоро зазвучит песня: «¡Vivan las cadenas, viva el opresión, viva el Rey Fernando, muera la nación!» («Да здравствуют цепи, да здравствует гнёт, да здравствует король Фердинанд, пусть помрёт нация!»). Да, революция ещё не подавлена, но уже зашла в такой тупик, что хорошего исхода ждать уже трудно. Тем более что тут же – вести из Неаполя (где правит тоже Фердинанд и тоже Бурбон): австрийские войска подавляют революцию, и население встречает их как избавителей от хаоса. И Пушкин понимает, что жизнь гораздо сложнее, чем казалось заговорщикам. Что есть проблемы, которых никакой «цареубийственный кинжал» не может решить. Незадолго до отъезда он сжигает уже начатую поэму «Братья-разбойники». Проезжая через Тирасполь, где как раз заключён в тюрьме В.Ф. Раевский, — отказывается от предложения устроить с ним встречу, едва ли не сбегает. Вероятно, говорить уже не о чем, но незачем травить раны узнику, — а ведь это была последняя в их жизни возможность встречи! Наконец, уже в Одессе поэт встречается с дипломатом и философом А.С. Стурдзой, на которого раньше писал злые эпиграммы, — и в октябре 1823 г. с удивлением пишет другу, князю Вяземскому: «Здесь Стурдза монархической; я с ним не только приятель, но кой о чём и мыслим одинаково, не лукавя друг перед другом». А ведь Стурдза в своей главной книге развивал идею, что православие — это религия духовной свободы, к которой политическая свобода вряд ли что может прибавить. Пушкин, конечно, не смирился до такой степени. После восстания 14 декабря он сказал новому царю, что «был бы с ними». Но его, Пушкина, главной проблемой была как раз внутренняя, творческая свобода поэта. И похоже, что именно в Кишинёве, среди его пестроты, поэт начинает осознавать: путь к этой свободе лежит не через заговор и не через Сенатскую площадь. Всё это — пути красивые, эффектные, слишком простые — и потому ошибочные. А как же быть с «солнцем русской поэзии»? А никак: вот тут ничего не изменилось. Письмо Татьяны к Онегину, «Я вас любил», «На холмах Грузии» — всё это не имеет отношения ни к политической позиции Пушкина, эволюцию которой так тщательно проследил Н.Л. Гуданец, ни к его личной жизни. Конечно, не стоит падать ниц перед любым листком, на котором хоть две-три строки написаны пушкинской рукой, как в рассказе Аркадия Бухова «Потомки». Но и оценивать поэта по мерке «личного дела» («Чем вы занимались до семнадцатого года?») — неблагородное и никчемное занятие. Когда В.В. Шульгина на Лубянке следователь прижимал к стенке: «Па-а-ме-щи-ком вы были, Шульгин!», — Василий Витальевич ответил кратко: «Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Бунин и прочая так называемая дворянская литература — все были помещиками»[5]. Да, были, — ну и что? «Личное дело» осталось в прошлом. А великий поэт остался великим поэтом. По меньшей мере, объективного отношения к себе он заслужил – от него не убудет. [1] Мень А.В. (Эммануил Светлов). 1971. Магизм и единобожие. Религиозный путь человечества до эпохи Великих Учителей. Брюссель: Жизнь с Богом,с.420. [2] Boia L. Istorie şi mit în conştiinţa românească. Bucureşti: Humanitas, 2006, p.17-18. [3] Ibid., pp.18-20. [4] Трубецкой Б.А. Пушкин в Молдавии. Изд. 6-е, перераб. и доп. Кишинёв: Литература артистикэ, 1990, с.93-94. [5] Шульгин В.В. Пятна // Шульгин В.В. Тени, которые проходят. Сост. Р.Г. Красюков. Санкт-Петербург: Нестор-История, 2012, с.461. Леонид Авраамович Мосионжник, доктор истории, доцент, г. Кишинёв, университет «Высшая Антропологическая Школа»

См.: О проекте "Мониторинг исторической политики" Хроника исторической политики: Хроника исторической политики за 2019 год Хроника исторической политики за 2020 год - сентябрь 2021 - август 2021 - июль 2021 - июнь 2021 - май 2021 - апрель 2021 - март 2021 - февраль 2021 - январь 2021 Май 2021 ХРОНИКА ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ 1) НОВОСТИ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ 1 мая - Праздник Весны и Труда. Сайт Думы: Поздравление Вячеслава Володина с Праздником Весны и Труда. http://duma.gov.ru/news/51363/ 2 мая — Пасха ** Поздравление с праздником Пасхи. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65522 Поздравление Патриарху Московскому и всея Руси Кириллу с праздником Пасхи. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65523 Вячеслав Володин поздравил верующих с Пасхой Сайт Думы: http://duma.gov.ru/news/51394/ 5 мая. ВОВ. Контроль за просвещением. Административные инструменты. Публично отождествлять роли СССР и Германии во Второй мировой войне запретят. Законопроект о запрете публичного отождествления роли СССР и нацистской Германии во Второй мировой войне внесен в Государственную Думу. Сайт Думы: http://duma.gov.ru/news/51413/ 6 мая. ВОВ. Контроль за просвещением. Административные инструменты. «Госдума собирается принять еще один закон, направленный на "обеспечение правовой защиты исторической правды, значения подвига народа при защите Отечества". Теперь предлагается запретить "отождествлять цели, решения и действия" руководства, а также командования и рядовых военнослужащих, СССР и нацистской Германии» Российские историки рассказали, как еще один запрет скажется на развитии исторической науки. СМИ: "Омерзительные спекуляции". Законопроект "о защите исторической правды". https://www.severreal.org/a/31240908.html 6 мая. ВОВ. Контроль за просвещением. Административные инструменты. СМИ: Автор законопроекта о запрете сравнивать роли СССР и нацистской Германии назвала «последней каплей» книгу «Тонкое искусство пофигизма». https://tvrain.ru/news/avtor_zakonoproekta_o_zaprete_sravnivat_roli_sssr_i_natsistskoj_germanii_nazvala_poslednej_kaplej_knigu_tonkoe_iskusstvo_pofigizma-529476/ 6 мая. ВОВ. Контроль за просвещением. Административные инструменты. "Присвоить себе Победу": зачем России еще один закон о памяти Великой Отечественной войны. https://www.bbc.com/russian/news-57011685 6 мая. Контроль за просвещением. Административные инструменты. СМИ: «Если мы начнем играть в такие игры, историки ничего не будут писать». Ученый Михаил Мельтюхов — о новом законопроекте, запрещающем «отождествлять» цели СССР и нацистской Германии. https://meduza.io/feature/2021/05/06/esli-my-nachnem-igrat-v-takie-igry-istoriki-nichego-ne-budut-pisat 7 мая - День радио, праздник работников всех отраслей связи. Вячеслав Володин поздравил работников радио с профессиональным праздником. http://duma.gov.ru/news/51410/ Поздравление Заместителя Председателя Правительства Дмитрия Чернышенко с Днём радио. http://government.ru/news/42147/ 7 мая. ВОВ. Парад победы. Коммеморация. Высказывание. СМИ: Российское «Можем повторить» — это ужасно: жесткая колонка о том, как Великую Победу превратили в шоу. Новосибирец объяснил, почему не любит парады Победы и не позволяет наряжать своего ребенка в гимнастерку. https://ngs.ru/text/gorod/2021/05/07/69902612/ 8 мая. ВОВ. Коммеморация. Поздравления лидерам и гражданам иностранных государств по случаю 76-й годовщины Победы в Великой Отечественной войне. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65541 Вячеслав Володин: советский солдат спас мир от нацизма. Председатель ГД накануне Дня Победы почтил память павших в Великой Отечественной войне, возложив цветы к Мемориалу советскому солдату подо Ржевом. В торжественной церемонии участие также принял губернатор Тверской области Игорь Руденя. Сайт Думы: http://duma.gov.ru/news/51424/ Вячеслав Володин: неуважение других стран к памяти о войне плохо скажется на их отношениях с Россией. Председатель ГД призвал иностранных политиков разделять вопросы экономики и исторической памяти. Сайт Думы: http://duma.gov.ru/news/51426/ 9 мая - День Победы. Парад Победы на Красной площади. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65544 Возложение венка к Могиле Неизвестного Солдата. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65545 Вячеслав Володин: ничто не заменит нашу память о Победе. Депутаты Государственной Думы подчеркнули, что Победа далась тяжело, и мы не имеем права это забывать. Сайт Думы: http://duma.gov.ru/news/51421/ Дмитрий Чернышенко напомнил о вкладе в Победу учёных, преподавателей и студентов. http://government.ru/news/42153/ Михаил Мишустин поздравил ветеранов с 76-летием Победы в Великой Отечественной войне. http://government.ru/news/42127/ Военный парад в честь 76-й годовщины Победы в Великой Отечественной войне. http://government.ru/news/42152/ 11 мая. Википедия. Коммеморация. СМИ: Русской Википедии — 20 лет: как она устроена, кто ее создает и как разрешаются «войны правок». https://rfi.my/7O0c 12 мая. Контроль за просвещением. Административные инструменты. В продолжении мероприятий по контролю за просветительской деятельностью. 21 апреля этого года в ходе Послания Федеральному Собранию Путин заявил о назревшей актуальности перезапуска общества «Знание» на современной цифровой платформе. Заместителями главы совета стали помощники президента России Владимир Мединский, Андрей Фурсенко и др. СМИ: Утвержден новый руководящий состав общества "Знание". http://rapsinews.ru/incident_news/20210512/307032399.html 15 мая. Александр Невский. Коммеморация. В ГД обсудят стоящие перед Россией вызовы со стороны Запада 18 мая в Государственной Думе состоятся парламентские встречи в рамках XXIX Международных образовательных чтений «Александр Невский: Запад и Восток, историческая память народа». Сайт Думы: http://duma.gov.ru/news/51487/ 16 мая. Гулаг. Коммеморация. 76 лет со дня начала Кенгирского восстания заключённых. СМИ: "Мы все здесь свидетели" https://www.sibreal.org/a/29257036.html 17 мая. Профессиональный праздник. Правительство официально утвердило 19 мая Днём фармацевтического работника. http://government.ru/news/42215/ 18 мая. Александр Невский. Идентичность россиян. Высказывания. В. Володин: В рамках Парламентских встреч участники приходят к серьезным выводам о единстве истории, необходимости консенсуса. Значит, считает он, наша страна прошла то время, когда не думали ни об истории, ни о будущем. Четыре фактора идентичности: «Партии, политики обратили свой взор на человека, укрепление семьи, института брака, нашей идентичности: вера, язык, культура, история. Это очень важно. У нас меньше стало разломов, а больше стали думать о будущем». Г. Зюганов: напомнил великие слова Александра Невского о том, что не в силе Бог, а в правде. «Я очень рад, что мы сегодня, отмечая этот юбилей, особый упор сделали на четырех важнейших опорах, на которых стоит наша тысячелетняя держава, – прежде всего на сильной и умной власти, высокой духовности, чувстве справедливости и народного коллективизма», — сказал он. «Есть еще одна правда – правда, связанная с нашими великими победами. Мы обязаны передать молодежи это чувство. Потому что мы народ победы, мы родились благодаря семи великим победам, начиная с Александра Невского, который научил германцев и тевтонов, что русская правда сильнее и важнее их наглости и лжи. «Мы должны помнить, что духовная правда обеспечивает единство нашей истории», Общая история, напомнил он, объединяет граждан и позволяет стране двигаться вперед. В. Жириновский: «важно хранить память об истории для будущих поколений, но помнить не только о хороших страницах, но и о трагедиях, с которыми столкнулась страна». Сайт Думы: В ГД состоялись Парламентские встречи в рамках Международных образовательных чтений. На прошедших в Государственной Думе Парламентских встречах в рамках XXIX Международных образовательных чтений «Александр Невский: Запад и Восток, историческая память народа» Вячеслав Володин назвал четыре фактора российской идентичности. http://duma.gov.ru/news/51511/ 18 мая. Враги России. Александр Невский. Высказывание. Вячеслав Володин: со времен Александра Невского врагов у России меньше не стало. Председатель ГД на Парламентских встречах в рамках Международных образовательных чтений отметил, что сейчас у России другие враги — они не идут с мечом, а вторгаются в умы и души людей. Сайт Думы: http://duma.gov.ru/news/51517/ 19 мая - День фармацевтического работника. Михаил Мишустин поздравил работников и ветеранов фармацевтической отрасли с профессиональным праздником. http://government.ru/news/42245/ 19 мая. Уфа. Коммеморация. Административные инструменты. Алексей Оверчук провёл заседание организационного комитета по подготовке и проведению празднования 450-летия основания Уфы. http://government.ru/news/42261/ 20 мая. Гулаг. Коммеморация. СМИ: Исторически доказанный метод. На спецполигоне «Коммунарка» обнаружены новые захоронения. https://www.kommersant.ru/doc/4817849 21 мая - День полярника. Поздравление российским полярникам. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65620 21 мая. ВОВ. Коммеморация. Административные инструменты. Указ о присвоении почётного звания «Город трудовой доблести» г.Барнаулу, г.Каменску-Уральскому, г.Кирову, г.Коломне, г.Комсомольску-на-Амуре, г.Красноярску, г.Магадану, г.Пензе, г.Рыбинску, г.Северодвинску, г.Тюмени, г.Чебоксары. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65623 21 мая. ВОВ. Коммеморация. Юридические инструменты. СМИ: СК проверяет новосибирского краеведа по статье о дискредитации памятных дат после колонки в СМИ к 9 Мая. https://tayga.info/167709 21 мая. Гулаг. Коммеморация. 100 лет Андрею Сахарову – человеку, который еще при жизни стал одним из главных символов советского диссидентского движения. СМИ: Агент ЦРУ — и доказательств не нужно. Андрей Сахаров в документах КГБ Украины. https://www.currenttime.tv/a/andrey-sakharov-v-dokumentah-kgb/31264966.html 23 мая. Гулаг. Высказывание. Журналистка Виктория Никифорова: «Инициатива ФСИН использовать труд заключенных граждан на стройках вызвала предсказуемый вал хейта со стороны "демократической общественности". Это, мол, будет новый ГУЛАГ, а то еще и хуже.... Это была более или менее нормальная жизнь — по сравнению с тяжелейшими условиями, в которых выживала тогдашняя беднота. Важной ее частью была трудовая деятельность. На стройках века бывший уголовник получал высокооплачиваемую рабочую специальность, которая была ой как востребована во времена индустриализации. Да, для элитариев ГУЛАГ представлял неприятный контраст с "Асторией" и "Метрополем", но для сотен тысяч простых людей он становился — как бы парадоксально это ни звучало — социальным лифтом.» СМИ: «Российские заключенные заработают на квартирах». https://ria.ru/amp/20210523/gulag-1733466440.html 24 мая - День славянской письменности и культуры. 24 мая. РПЦ. Коммеморация. Поздравление Патриарху Московскому и всея Руси Кириллу с Днём тезоименитства. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65642 Владимир Путин поздравил Патриарха Московского и всея Руси Кирилла с Днём тезоименитства. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65650 25 мая. ВОВ. Коммеморация. Административные инструменты. Предложено запретить публично отождествлять роли СССР и нацистской Германии. Законопроект был внесен во исполнение поручения Президента Российской Федерации Владимира Путина и принят депутатами в первом чтении. Сайт Думы: http://duma.gov.ru/news/51577/ 25 мая - Татьяна Голикова провела заседание организационного комитета по подготовке и проведению VI Всемирной Фольклориады. http://government.ru/news/42306/ 25 мая. ВОВ. Коммеморация. Юридические инструменты. «Бухарова обвинили в осквернении предметов религиозного почитания (часть 2 статьи 5.26 КоАП). По информации издания, поводом для протокола стала публикация мужчиной во «ВКонтакте» картинки, на которой Сталин «был изображен в образе святого». Оштрафовал на 30 тысяч рублей. СМИ: Жителя Тульской области оштрафовали на 30 тысяч рублей за публикацию иконы Сталина. https://zona.media/news/2021/05/25/icon/ 26 мая - День российского предпринимательства. 27 мая - Общероссийский День библиотек. 28 мая - День пограничника. Поздравление с Днём пограничника. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65689 28 мая. ВОВ. Коммеморация. Михаил Мишустин принял участие в церемонии возложения венков главами делегаций государств – участников заседания Совета глав правительств СНГ к Монументу Победы в Минске. http://government.ru/news/42335/ 29 мая - День военного автомобилиста. 30 мая (последнее воскресенье мая) - День химика. Михаил Мишустин поздравил работников и ветеранов химической промышленности с профессиональным праздником. http://government.ru/news/42346/ 31 мая - День российской адвокатуры. 31 мая. ВОВ. Коммеморация. Юридические инструменты. «По данным следствия, Сахаров не позднее 2 мая оформил заявку на размещение фотографии Геббельса. Он частично признал свою вину, на допросе подтвердил попытку разместить сведения в одном строю с ветеранами, воевавшими с фашистской Германией. Также обвинение предъявлено жителю Оренбургской области Андрею Акимову, пытавшемуся опубликовать фото Адольфа Гитлера». СМИ: Жителя Томской области будут судить из-за фото нацистов на акции «Бессмертный полк». http://www.flashsiberia.com/news/zhitelya-tomskoy-oblasti-budut-sudit-iz-za-foto-nacistov-na-akcii-bessmertnyy-polk 2) СТАТЬИ Алина Назарова. Историк рассказал о массовом убийстве советских пленных британцами. https://vz.ru/news/2021/5/3/1097656.html Анна Кавалли. Просить прощения у одной части семьи за другую. https://takiedela.ru/2021/05/prosit-proshheniya-u-odnoy-chasti-semi Находка архивистов: маршал Рокоссовский родился не в Варшаве, а в белорусских Телеханах. https://nn.by/?c=ar&i=272537&lang=ru Разработчицу технологии мРНК-вакцин обвинили в работе на спецслужбы Венгерской народной республики. https://ru.euronews.com/amp/2021/05/31/katalin-kariko-lustration-scandal Половина опрошенных «Левада-центром» москвичей поддержали возвращение памятника Дзержинскому на Лубянку. https://meduza.io/news/2021/05/19/polovina-oproshennyh-levada-tsentrom-moskvichey-podderzhali-vozvraschenie-pamyatnika-dzerzhinskomu-na-lubyanku? День Победы. Записки этнографа Михаила Эдельштейна. https://vot-tak.tv/novosti/12-05-2021-den-pobedy/ *Нерабочие праздничные дни, дни воинской славы и официальные памятные даты РФ. **Памятные даты, профессиональные праздники Подготовила Н. Липилина

Батшев М.В. Забытый Пушкин Рец.: Пушкин в забытых воспоминаниях современников [составление, вступительная статья, подготовка текстов и коммент. С.В. Березкиной] – Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 2020 – 368 с. Рецензируется комментированное издание ранее малоизвестных воспоминаний современников об А.С. Пушкине. The commented edition of the previously little-known memoirs of contemporaries about A.S. Pushkin is reviewed. Ключевые слова: А.С. Пушкин, современники Пушкина, мемуары Key words: A.S. Pushkin, Pushkin's contemporaries, memoirs Пушкинский дом (ИРЛИ РАН) вернулся к своему старому проекту – собиранию и публикации всего комплекса мемуарных свидетельств современников о А.С. Пушкине. Во вступительной статье к рецензируемому изданию упоминаются выполнявшиеся в стенах Института проекты издания четырёх- и даже десятитомного собрания воспоминаний современников о поэте. Данное издание представляет собой публикацию корпуса текстов о поэте, «забытых» составителями двухтомного издания «Пушкин в воспоминаниях современников». У каждого интересующегося эпохой Пушкина возникает вопрос – а почему их не включили («забыли») в то знаменитое двухтомное издание XX века, которое было потом и переиздано с небольшими изменениями? [1] Составитель нынешнего издания отвечает на этот вопрос так: ведь это были тексты «менее значимые, или же, что важно, противоречащие общей концепции личности Пушкина» (С.7). Кроме того, по её мнению, на отбор текстов в упомянутое издание сильное влияние оказала тогдашняя идеология. В рецензируемом издании собраны тексты, которые представляют нам великого поэта как личность совершенно оригинальную и ни на кого из современников не похожую. Публикация «Воспоминаний» выстроена по хронологическому принципу в соответствии с годами жизни поэта. Авторами включённых в книгу текстов являются люди не относившиеся к кругу близких друзей поэта. Мы встречаем здесь тексты его однокашников, родственников, а также авторов, которых жизнь эпизодически сталкивала с Пушкиным. В последнем случае толчком к написанию документального текста становилось впечатление от встречи с поэтом. В сборнике собраны мемуарные свидетельства, вышедшие не только до революции, но и напечатанные сравнительно недавно. Это, в частности, записки Л.Н. Павлищева «Из Воспоминаний об А.С. Пушкине», которые были впервые опубликованы в издании «Фамильные бумаги», выпущенном в конце XX века в Санкт-Петербурге. Одним из самых интересных источников, включенных в сборник, нам представляется впервые полностью опубликованный мемуарный текст «Из заметок старого лицеиста» М.А. Корфа, который был написан им по просьбе П.В. Анненкова, причем сам автор его публиковать не планировал. В комментарии к этой публикации составитель пишет, что впервые фрагменты из этого произведения были опубликованы в 1880 году П.А. Вяземским в газете «Берег» (С.245). Непонятно, как он мог это сделать, если он умер в 1878 году. Данное произведение представляется нам значительно более глубоким, нежели просто фиксация сохранившихся юношеских воспоминаний об однокашнике. Модест Андреевич излагает здесь, отталкиваясь от своего пристрастного видения Пушкина, как должен выглядеть и как себя вести в обществе русский образованный бюрократ первой половины XIX века. Он начинает это описание с речи и стиля общения: «Пушкин ни на школьной скамье, ни после, в свете не имел ничего любезного и привлекательного в своём стиле общения. Беседы, ровной, систематической, сколько-нибудь связной, у него совсем не было, как не было и дара слова, были только вспышки: резкая острота, злая насмешка, какая-нибудь внезапная поэтическая мысль; но всё это лишь урывками, иногда в добрую минуту, большею же частью или тривиальные общие места, или рассеянное молчание» (С.51). В отличие от любви поэта к шуткам и смеху, идеал должен быть всегда серьёзен: «В нём не было ни внешней, ни внутренней религии, ни высших нравственных чувств, и он полагал даже какое-то хвастовство в отчаянном цинизме по этой части: злые насмешки – часто в самых отвратительных картинах над всеми религиозными верованиями и обрядами, над уважением к родителям, над родственными привязанностями, над всеми отношениями, общественными и семейными – это было ему ни по чём, и я не сомневаюсь, что для едкого словца он иногда говорил даже более и хуже, нежели в самом деле думал и чувствовал» (С.52). Мемуарист обращает внимание и на внешний вид: «Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда почти без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями, в близком знакомстве со всеми трактирщиками, непотребными домами и прелестницами петербургскими, Пушкин представлял тип самого грязного разврата» (С.52). И завершает картину отрицательных свойств, нарисованных Корфом, неблагодарность по отношению к правительству: «Ни несчастье, ни благотворенья императора Николая его ни исправили: принимая одною рукой щедрые дары монарха, он другою омокал перо для щедрой эпиграммы» (С.52). Рассказывая во вступительной статье про мемуарный текст Корфа, С.В. Берёзкина обращает внимание на то, что мемуарист, описывая смех Пушкина, употребляет эпитет «ржание». Она пишет: «Это было непривычно для русского человека, который должен был проживать свою жизнь серьёзно» (С.8). Но при этом она не обращает внимание на очень интересное и, как представляется, гармоничное описание особенностей салонной речевой коммуникации поэта и его смеха как части этой коммуникации, зафиксированное в «Воспоминаниях» А.Д. Блудовой: «А вот и Пушкин, с своим весёлым, заливающимся ребяческим смехом, с беспрестанном фейерверком остроумных, блистательных слов, а потом растерзанный, измученный, убитый жестоким легкомыслием пустых, тупых умников салонных, не постигших ни нежности, ни гордости его огненной души» (С.65). Во включённом в издание фрагменте из воспоминаний П.Х. Граббе содержатся интересные наблюдения относительно манеры Пушкина перескакивать в разговоре с одного языка на другой: «К досаде моей Пушкин часто сбивался на французский язык, а мне нужно было его чистое, поэтическое русское слово! Русской плавной, свободной речи от него я что-то не припомню; он как будто сам в себя вслушивался» (С.211) Один из ближайших друзей А.С. Пушкина Павел Нащокин – в центре «Воспоминаний» И.В. Кулакова. Здесь перед читателем предстаёт многогранный образ этого выдающегося человека. Довольно странен, на наш взгляд, выбор фрагмента из мемуарного наследия Д.Н. Свербеева, который помещён в сборник. Это фрагмент из мемуарного очерка Свербеева «Воспоминания о Петре Яковлевиче Чаадаеве» с рассказом о помощи Пушкину, которую ему оказал Чаадаев, когда поэту грозило наказание за вольнолюбивые стихи. В комментариях составитель не указывает, что это отдельный мемуарный очерк о Чаадаеве, а ставит ссылку на II том «Записок» Свербеева. Хотя данный очерк печатался ещё в «Русском Архиве» задолго до выхода «Записок» [1]. Также он опубликован как отдельное произведение во втором издании «Записок» Д.Н. Свербеева [2]. В основном тексте «Моих Записок» Свербеева встречаются любопытные упоминания об отношении мемуариста к Пушкину. Также Пушкин фигурирует в «Дневнике» супруги Дмитрия Николаевича Екатерины Александровны [3]. Интересна статья М.М. Попова «Александр Сергеевич Пушкин», которая представляет собой пример официальной контрпропаганды против «Полярной Звезды» А. И. Герцена в предреформенную эпоху. Подготовленный в 1856 году авторский материал должен был представить А.С. Пушкина как верного слугу императора Николая I, а не певца свободы, каким его представлял А.И. Герцен в своих изданиях. Крайне важны «Воспоминания» А.Г. Хомутовой о Пушкине. Данный рассказ является самым ранним из известных фиксаций рассказа поэта о его свидании с императором Николаем I в Москве после возвращения из ссылки в Михайловском. Данный рассказ был опубликован в «Русском Архиве» ещё в 1867 году и по непонятной причине был проигнорирован составителями выше названного двухтомника «Пушкин в воспоминаниях современников». Статья Н.И. Тарасенко-Отрешкова освещает историю несостоявшегося издательского проекта Пушкина 1832 года по выпуску газеты «Дневник». В фрагменте из воспоминаний В.А. Сафоновича уделяется внимание личным качествам и характеру Пушкина. Из-за малого количества, по мнению автора, записанных воспоминаний о поэте «личность Пушкина останется навсегда неопределённой» (С.202). Этот же мемуарист приводит интересные подробности относительно салона знаменитой графини Загряжской, у которой часто бывал Пушкин и записывал её рассказы. С неожиданной стороны предстаёт Александр Сергеевич в кратком мемуарном отрывке Н.А. Безобразова. Данный мемуарист приводит слышанные им лично пространные рассуждения поэта относительно языковых заимствований. Так, в деятельности Шишкова Пушкин видит как смешные стороны, так и правильные. При языковых заимствованиях Александр Сергеевич предлагал руководствоваться следующими принципами: «Всё, что мы ни выговариваем, выражает – или имя собственное, или название предметов, или понятия. Имена собственные следует переводить как можно звукоподражательнее. На это чрезвычайно способен наш язык. Названия предметов могут быть иногда удержаны и иностранные. Как скоро, при введении в употребление для него нового предмета, не прибрано для него приличного названия – употребляйте чужестранное; употребляйте его до той поры, пока у кого-нибудь с языка не сорвётся счастливое выражение, которое без натяжки, войдёт в общее употребление. Что же касается [понятий] … О! … это совсем иное дело. Понятия суть принадлежность разума. Кто выражает суть какое-либо понятие иностранным словом, тот или свидетельствует о собственном своём невежестве … тогда не смей браться за перо; или порочит разум своего народа, доказывая, что этот разум не только не был в состоянии выразить общечеловеческую принадлежность, но и не был в силах подготовить это выражение. Это уже слишком обидно!» (С.207). Составитель справедливо упрекает коллег, составлявших сборник «Поляки в Петербурге», в отсутствии научного комментария к рассказу о роковой дуэли Пушкина, который содержится в воспоминаниях С.Моравского «В Петербурге». Данный сборник является интересным явлением в издательской практике и позволяет читателю увидеть великого поэта глазами самых разных его современников, а не только его близких друзей, как в уже упоминавшемся выше двухтомнике. Хочется надеяться, что Пушкинский дом продолжит выпуск мемуарных сборников свидетельств современников о поэте. Библиографический список Пушкин в Воспоминаниях современников. В 2-х томах. М., 1985 (1 издание); Пушкин в Воспоминаниях современников. В 2-х томах. СПБ., 1999 (2- издание); Свербеев Д.Н. Воспоминания о Петре Яковлевиче Чаадаева // Русский Архив 1868 Вып.6. Стб. 976-1001; Воспоминаня о Петре Яковлевиче Чаадаеве / Свербеев Д.Н. Мои Записки. М., 2014 С. 518-533. 4) Дневник Е.А. Свербеевой за 1833 год// Памятники Культуры. Новые открытия. 1997. М., 1998. С.7-37

Крылов П.В. «Освободитель Евангелия» или «дикий вепрь в Господнем винограднике». Рецензия на книгу Хэлен Л. Пэриш «Краткая история: Реформация». М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2020 Книга профессора университета из английского Рединга появилась на гребне волны интереса к главному герою Реформации, вызванной 500-летием публикации им 95 тезисов против продажи индульгенций 31 октября 1517 года. Знамением этого интереса стал всплеск покупательского спроса на статуэтки Мартина Лютера в шляпе, с пером и немецкой Библией от фирмы Playmobil(с.31).И вовсе не следует подвергать критике Хэлен Пэриш, специализирующуюся на церковной истории позднего средневековья и раннего Нового времени, за её желание не столько воспользоваться моментом, сколько по возможности дополнить стереотипный образ Лютера с молотком и списком тезисов в руках значимыми деталями. Довольно хорошо известные профессиональным историкам, они остаются почти неизвестными для массовых представлений о прошлом. В частности, это понимание того, что «в критике индульгенций голос Лютера не был гласом вопиющего в пустыне» (с.43), и у него не было никакого желания ни изобретать новую веру, ни разрушать церковную иерархию, ни попирать устои, но, напротив, утверждать ортодоксальные позиции, в полном соответствии со средневековым понимаем термина Reforma – «возвращение утраченной формы». Радикализация воззрений Лютера, в частности, его обращение к трактату Яна Гуса «Deecclesia», признанного еретиком, в том числе за его слова о том, что «мы должны повиноваться Богу, а не людям, и Библия даёт единственное необходимо правило жизни и веры» (с.51) стало ответом виттенбергского профессора на папскую буллу «ExsurgeDomine» с угрозой отлучения. Пересказывая хорошо известную историю того, как повлияло развитие книгопечатания на Реформацию, Х. Пэриш справедливо указывает и на то, что печатное слово не смогло бы оказать столь мощное воздействие без наличия читательской аудитории, готовой покупать книги и поддержавшей более-менее массовый спрос на книгу в условиях удешевления продукции, вызванного внедрением печатного станка (с. 67). Не оставляет она без внимания и серьёзную проблему, порождённую распространением листовок, памфлетов и трактатов – стимулированное в процессе массового чтения разномыслие, осложнявшее проблему сохранения единства идей Реформации (с. 68). Примером для автора является довольно безуспешная попытка властей Нюрнберга преобразовать в евангелическом духе особо распространённый в городе культ Богоматери: «Если прихожанин сам приписывал предмету определённый смысл, никакая светская власть не могла гарантировать, что прихожане придавали Деве Марии реформированное значение» (с. 98).Между прочим решением проблемы разномыслия могло стать и, в конечном счёте, стало образование, выстраиваемое от начальной школы до университета и гарантирующее единообразное восприятие текста и воспроизводство смыслов. Но автор почему-то совсем не затрагивает тему европейской школы в эпоху Реформации и в последующие столетия. Не встречается в книге и оценки причин неудачи оппонентов Реформации в обращении с печатным станком, по крайней мере в XVIв. Ещё одним достоинством книги является её акцент на том, что она высвечивает переход от «зрительного благочестия» (с. 86) средневекового христианства к благочестию слова и поведения, свойственного Новому времени: «Зрительное восприятие в значительной мере сменилось проповедью, в которой звучали Слово Божие и пение псалмов, рождавшие внутреннее понимание очертаний веры» (с.102). Путь этой настоящей духовной революции к нему проходил через унижение реликвий и икон – демонстрацию их бессилия (с. 97), что лежало в основе иконофобии и иконоборчества, доходивших до настоящих погромов, подобных тому, что случился в Антверпене и его окрестностях летом 1566 года и был весьма ярко описан в книге Х.Пэриш (с. 81 – 84). Именно он стал прямым прологом и предлогом к назначению герцога Альбы нидерландским наместником и к возобновлению революционной войны против Филиппа II, завершившейся утратой власти Испании над Северными Нидерландами. Обращает на себя внимание и критика превратившегося в непререкаемый авторитет Макса Вебера, «структура доводов которого была памятником определённому конфессиональному мировоззрению, на который оказал влияние интеллектуализм Германии XIXв.» (с.170). Глава, посвящённая представлениям жителям лютеранских и кальвинистских земель о сверхъестественном убедительно демонстрирует, что Реформация вовсе не расколдовала мир, как утверждал немецкий социолог, ибо вера в силу и возможности магии никуда не исчезли из религиозного сознания европейцев, несмотря на то, что некоторые практики средневекового христианства были объявлены суевериями и изъяты из церковного обихода. (с.179 – 181). «В лютеранской «Аугсбургской книге чудес» чудеса и письменные записи о таких событиях служили свидетельством постоянного присутствия и вмешательства Бога в природный мир, божественном суде и греховности человечества» (с. 192) Возможно, именно по этой причине, в лютеранстве возникли как собственная сакрализация некоторых предметов («неопалимый Лютер»), так и своё собственное иконоборчество, примером которого Х. Пэриш называет ссылка работу Эрвина Изерло, деконструировавшего эпизод с прибиванием тезисов к церковной двери в Виттенберге как образец лютеранской агиографии (с.33). К большому сожалению, количество огрехов в книге также весьма велико, хотя значительная их часть объясняется неудачным переводом. В двух наиболее вопиющих случаях читатель остаётся в полнейшем недоумении. Что значит «духовенство равномерно становилось священниками дьявола»? (с.126) Что имеется в виду в словах «собрание провидений в «Аугсбургской книге чудес»? (с.192 - 193) Возможно, дело в опечатке, и автор имел в виду привидения или провИдения, т.е. «прорицания»? Ответить на эти вопросы, не прибегая к оригиналу, оказывается невозможным. Явная ошибка содержится и там, где католичество и лютеранство названы «двумя христианскими религиями» (с. 182) В русском религиоведении в таком случае принято использовать термин «конфессия». К разряду переводческих огрехов относятся и случаи замены понятий близкими по звучанию словами, что приводит к существенным искажениям смысла. Например, во фразе: «Эпоха Реформации больше не ограничивается XVI веком, а восходит к высокому Средневековью и растягивается до конца XVII столетия. Историки Реформации были умелыми колонистами» (с.16) Слово «колонизаторы» смотрелось бы здесь явно уместнее. Нельзя сказать, что переводчик находится в ладах со специфической русской религиозной терминологией. Видимо, именно этим объясняется неоднократное употребление слова «евангелистский» (с.123, с. 127, с. 163) там, где полагалось бы употребить «евангелический», «почтение» (с.92) вместо «почитание» или появление странного слова «проповедование» (с.163) вместо традиционного «проповедь». Вормсский рейхстаг 1521 года почему-то назван «собором» (с.105), а издание Священного Писания на нескольких языках обозначено как «Полиглотта Библии» (с.65). Впрочем, наиболее курьёзными случаями выглядят «разговор между двумя христианскими девами о пользе и силе святого баптизма» (с.75), где в оригинале явно имелось в виду Таинство Святого Крещения, а также фраза: «Но духовники, решившие жениться, по-прежнему участвовали – открыто или неявно – в дискуссиях о природе и функциях духовенства…» (с. 137) Очевидно, что в книге Хэлен Пэриш речь в этом месте шла не о «духовниках», т.е. духовных отцах, женившихся на девушках, с которыми они познакомились в исповедальне, а о лицах духовного звания. Может сложиться впечатление, что перевод востребованного на фоне 500-летия Реформации издания, выпущенного немалым для нашего времени тиражом в 3000 экземпляров, делался второпях и без должной редактуры, пропустившей, в том числе, и дублирование названий гравюр «Сновидение Фридриха Мудрого» (с.18) и «Разница между истинной религией Христа и ложной идолопоклоннической религией Антихриста» (с. 78) на английском языке. К редакторским упущениям относится и подбор литературы о Реформации на русском языке, по понятным причинам, отсутствующий в оригинале публикации. Он составлен, главным образом, из дореволюционных изданий, монографий советского периода и небольшого количества переводов. В список, однако, не попало несколько важных работ разных периодов, включая «Титанов Возрождения» В.И. Рутенбурга,[1] одна из глав которой посвящена Лютеру, или Р. Колба «Мартин Лютер: пророк, учитель, героическая личность».[2] Не удостоены вниманием ни выпущенный философским факультетом СПбГУ и центром изучения средневековой культуры сборник «Реформация Мартина Лютера в горизонте европейской философии и культуры»[3], ни коллективная монография, подготовленная к 500-летию Реформации в СПбИИ РАН.[4] К сожалению, в подборку не попали и работы А.Д. Щеглова о церковных преобразованиях в Швеции,[5] что прибавляет ощущение её неполноты. Некоторые критические замечания могут быть, однако, адресованы и автору книги. Так, упоминая большие юбилеи Реформации, она довольно подробно останавливается на торжествах 1617, 1717 и 1817 гг., обходя молчанием 1917 год, в который праздник пришёлся на время Первой мировой войны и неизбежно приобрёл военно-патриотический оттенок. Среди сочинений исторического и историософского характера в книге Х. Пэриш никак не упоминаются «Речи к немецкой нации» И.Г. Фихте, одна из которых – шестая – полностью посвящена теме Реформации, названной в ней «последним великим мировым деянием немецкого народа». Указание на важность передовицы журнала ArchivfürReformationgeschichte(Архив истории Реформации),опубликованной в 1938 г., для образа Реформации в массовом историческом сознании (с.23) не сопровождается оценкой политического контекста, включавшего чехословацкий кризис, ставший прологом к Второй мировой войне.Наконец, довольно подробно описывая Мюнстерскую коммуну (1534 – 1535 гг.) и преследование анабаптистов (с. 127 - 131), автор лишь в нескольких словах касается темы Великой Крестьянской войны 1525 г. Впечатление от книги, в целом, остаётся позитивным, несмотря на замечания, которые в первую очередь могут быть предъявлены переводчику и редактору. Концептуальная стройность, точность в изложении фактов, способность вести полемику, в том числе, и с признанными авторитетами и большое количество интересных наблюдений, например, о том, что коллективные действия прихожан во время богослужения: вставание с мест, коленопреклонения и т.п. – служили «профилактикой храпа на церковных скамьях» (с.71), а общинное пение – не только способ передачи информации об основах веры, но и «форма передачи полномочий прихожанам, получившим в церкви право голоса» (с. 75) – всё это привлечёт читателя. Впрочем, последнему хочется пожелать осторожности в использовании встреченной им в переводе конфессиональной терминологии. Временами она весьма далека от той, что принята в российском лютеранстве, имеющем в нашем отечестве без малого четырёхсотлетнюю историю. Крылов Павел Валентинович, к.и.н., нс СПб ИИ РАН pavel_kryloff@gmail.com [1]Рутенбург В.И.Титаны Возрождения. - Ленинград: Наука. Ленингр. отд-ние, 1976. - 144 с., 4 л. ил. : ил.; 20 см. - (Из истории мировой культуры). [2]Колб Р. Мартин Лютер: пророк, учитель и героическая личность. Образ реформатора 1520 - 1620.СПб: Фонд «Лютеранское наследие», 2017. - 272 с. [3]Реформация Мартина Лютера в горизонте европейскойфилософии и культуры: Альманах / Под ред. О.Э. Душина. —СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2013 — 424 с.(Verbum. Вып. 15). [4]Европейская Реформация и ее возможные аналоги в России. — СПб.: Нестор-История, 2017. — 492 с. — (Труды Санкт-Петербургского института истории РАН; вып. 3 (19). [5]Щеглов А.Д. Реформация в Швеции: события, деятели, документы. — М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2017. — 384 с.

Тесля А.А.: «Эпоха “великих реформ” царя-освободителя – это время появления публичной сферы и оформления того языка общественной мысли, которым во многом мы пользуемся до сих пор» (к 160-летию отмены крепостного права) Чтение Манифеста 19 февраля 1861 г. (с картины худ. А. Кившенко) Интервью с Андреем Александровичем Теслей – кандидатом философских наук, научным руководителем Центра исследований русской мысли Института гуманитарных наук Балтийского федерального университета имени Иммануила Канта. Беседовал Амиран Тариелович Урушадзе – кандидат исторических наук, доцент факультета истории Европейского университета в Санкт-Петербурге. А.У.: Является ли эпоха «Великих реформ» актуальным прошлым? А.Т.: Мне кажется – да, более чем. Понятно, что ушла в небытие актуальная в 1990-е попытка найти в той эпохе некое «правильное прошлое», образцовое время – после которого «всё пошло не так», но где на короткий момент реализовалось движение в истинном направлении. И в свою очередь та попытка была прямым наследием либеральной историографии – правда, с большим акцентом на культ «царя-освободителя», где сказывалась и монархически-сентиментальная установка о потерянной России. Актуальность такого рода довольно быстро уходила – она скорее наследие «перестройки», а в 1990-е стремительно возрастает интерес к сильным фигурам авторитарной модернизации, от Витте к Столыпину и даже Коковцову. Разумеется, речь не о строгой последовательности – тот же интерес, а где-то и культ Витте – это уже рубеж 1980-90-х, но в той перспективе этот деятель выступает скорее своеобразным наследником «великих реформ». Наследником двояким – сначала в плане капиталистического переустройства страны, индустриализации, а затем – движения к представительному правлению. Как Столыпин окажется в 1990-е мечтой о сильной исполнительной власти – и в то же время о думском ораторе, политике, взаимодействующем с партиями, но не подчиняющемся им (а скорее – подчиняющем их). Эпоха «Великих реформ» в том звучании – будет прежде всего историей о свободе, освобождении и о более или менее успешных реформах, то ли образце, то ли обнадеживающем примере для современности. И была тесно связанная с этим история об отказе от этого пути, о сворачивании реформ – что в итоге привело к катастрофе революции и т.д. Актуальность той же эпохи для последнего десятилетия, как мне представляется, сильно сместилась – к вопросам о том, почему реформы оказываются приостановленными, почему империя так и не приобретает общего представительного органа, почему – вроде бы пусть и с замедлением, но двигаясь по более или менее общему пути с ближайшими соседями, Австрийской империей и Пруссией/Германской империей, она в итоге к 1880-м годам оказывается единственной европейской державой без конституции – при том, что по ее же инициативе конституция оказывается дарованной Болгарии. И почему сословная система так и остается в силе и не возникает универсального гражданского-правового статуса, почему гражданский кодекс так и не может быть принят, а в ситуации «великих реформ» его идея оказывается на задворках и т.д. Но в первую очередь – это актуализация проблематики радикальных/социалистических движений. И отчуждения общества от власти, возникновения начинающей казаться чуть ли не вековечной дихотомии «власть и общество», в их взаимном то ли противостоянии, то ли глухоте. А.У.: А мне думается, что сегодня актуальность времени Александра II и Великих реформ отчетливее видится именно в контексте истории российской свободы. И дело не в правильности курса Александра II, способностях либеральной бюрократии и возвращении на европейский путь развития. Совершенно согласен, что подобная актуализация – это памятник историографической, а по большей части публицистической мысли. Но ведь реформы оказались не только государственным делом, они позволили обществу перейти к новым стандартам свободы и ответственности. Земства, состязательные суды, опыт общественно-политической гласности – все это создавало возможности обсуждения действий власти (от «буржуазной публичности» к «политической общественности») и расширяло пространство самоуправления. И здесь интерес смещается от оценки эффективности государства к формам самоорганизации общества, развитию его правосознания, устойчивости и хрупкости общественных стереотипов, подвижности границ социальной девиации. Об этой стороне Великих реформ мы, кажется, знаем очень мало. А.Т.: Да, с этим – во многом соглашусь. Но я бы еще подчеркнул – что это – очень короткое, быстрое время: то есть, говоря о новых реальностях самоорганизации, общественной деятельности и т.д., о самосознании действующих лиц, мы понимаем, что здесь важна более длинная история, 1880-х – начала 1900-х годов. Совсем спрямляя: «эпоха великих реформ» это прежде всего время сдвига, неопределенности, сумятицы – особенно если говорить о «шестидесятых», когда все движутся «в тумане» (и здесь не будет особенной разницы между «властью» и «обществом»). То есть интерес к этой эпохе, взятой в коротком времени, это скорее интерес к поискам – от языка и форм выражения своих стремлений, своего понимания (как, напр., подаваемые на Высочайшее имя адреса), и вплоть до форм самоорганизации. А.У.: Годы царствования Александра II в основном связываются с реформами. Это помогает или мешает нам увидеть Россию 1860-х – 1870-х гг.? А.Т.: Я здесь буду блондинкой – и отвечу: «пятьдесят на пятьдесят». Любой фокус зрения что-то высвечивает и что-то уводит за пределы зримого. В случае с реформами очевидно, что они – огромная и очень важная часть эпохи. Когда я только начал отвечать на этот вопрос, то сразу же хотел сказать: «картины эпохи». И здесь, мне представляется, лежит другая часть проблемы – более или менее непроизвольное господство оптической метафоры, попытка нарисовать (или собрать, если использовать метафору мозаики) единую картину или хотя бы несколько картин. Акцент на реформах, например, выводит в своего рода полуслепую зону 1870-е, что особенно заметно в плане истории общественной мысли, делает значительную часть 60-х своего рода эпилогом к «шестидесятым» в расхожем смысле, т.е. до караказовского выстрела. И становится не вполне проанализированным возврат дворянства в русском общественном движении и общественной мысли именно в 1870-е годы, когда, напр., ключевые фигуры народничества и т.д. вновь приходят из дворянства (и на процессе первомартовцев это прозвучит как фиксация наличного положения вещей – с надеждой, с упованием на приход других, кому дворяне торят дорогу). Ведь именно в это время возникает, у Михайловского, само понятие «кающегося дворянина» (при этом именно в режиме самоописания). Другой очевидный момент – протекание процессов в разной длительности. И пространственной разграниченности, и взаимосвязи. Так, например, если вновь обратиться к интеллектуальной истории – во многом за скобками оказывается до сих пор история разнообразных «областнических» теорий и движений, а ведь в этом плане московское славянофильство начала 60-х годов, украинофильство (прежде всего петербургское, вокруг журнала «Основа») и, например, сибирское областничество тех же лет – части одной истории. То, что во многом сохраняется – по множеству факторов, начиная с логики источников – это взгляд из центра и взгляд, ориентированный на царствования. Понятно, что можно назвать целый ряд работ, в том числе и уже вполне не-новых, которые описывают историю иначе или описывают иную историю – начиная, например, с того, что «оттепель» во многом начинается уже на самом исходе царствования Николая I. Или, например, выдающуюся работу Михаила Долбилова о северо-западных губерниях в эпоху Александра II. Но здесь вновь приходится возвращаться к визуальной метафоре и общему разговору – о том, что эти многочисленные и очень важные темы и сюжеты оказываются если и не отсутствующими, то включенными как маргиналии в общее повествование о 1850-70-х гг. И здесь возникает вопрос, на который нет готового ответа – какие есть варианты, каковы возможности построения другого общего повествования об этом времени? А.У.: Любая картина продиктована источниками. И мы совершенно точно видим время Александра II как большой перелом, видим его таковым в правительственных проектах и обсуждениях элиты. Но насколько интенсивно это время переживалось и воспринималось как реформационное за пределами столиц и губернских городов? Волю крестьяне ждали давно, многие считали, что ее объявил еще Александр I, но вот только помещики скрывали. Было бы очень интересно посмотреть на это в микроисторической перспективе. А.Т.: Микроисторическая – да, открывает массу возможностей – и сразу же можно сказать, на уровне очевидностей, что будет очень разная картина и географически, и в зависимости от того, о ком идет речь – об уездных мелких помещиках, о низовой администрации, о государственных крестьянах и проч. «Реформы» ведь – именно как некое более или менее целое – это и есть объект, возникающий при определенном способе рассмотрения, реконструкции логики действий центра. Для множества действующих на других уровнях субъектов это целое оказывается вне фокуса, оно не становится предметом рассмотрения/реконструкции, реакции или взаимодействия. Оно относится к конкретным мерам, действиям и проч. Но, возвращаясь к «обществу» – столицам, губернским и отчасти уездным городам – интересен куда более ограниченный вопрос: как выстраивается «будущее», насколько можно более или менее конкретно реконструировать разные образы «реформ», что под ними понимается и чего от них ждут. А.У.: Принято считать, что поражение в Крымской войне стало спусковым механизмом «Великих реформ». Как Вы относитесь к этому тезису? А.Т. Во многом – разделяю. Поскольку ход и итог войны создают широкий консенсус – о необходимости перемен. Начиная с перемен во внешней политике – ведь империя фактически оказалась близка к ситуации международной изоляции – но также и во внутренней. Здесь показательно, что со своими критическими записками обращаются вслед за Погодиным, первую записку подавшим фактически с санкции императора, всё новые и новые люди – вплоть до Валуева, пишущего «Думу русского…». И что важно – на время исчезает сколько-нибудь идеологически обоснованная консервативная позиция, оппоненты изменений лишь высказывают конкретные опасения, у них нет возможности утверждать существующее положение вещей как не требующее перемен; но у позиции, согласно которой в целом все правильно и нужны лишь отдельные поправки по частным вопросам в рабочем порядке – нет идейной силы. Консервативные позиции разного плана затем начнут отстраиваться – но уже на новой основе, ближе к рубежу 1850-60-х гг. А.У.: История Крымской войны очень интересна тем, что ее не пытались представить как победу, триумф, что было бы вполне в духе времени. В 1845 г. кавказский наместник Михаил Семенович Воронцов предпринимает Даргинскую экспедицию против горцев имама Шамиля. Страшные потери (только генералов трех потеряли) и никакого результата. Но официально все это представлялось как грандиозный успех. Официозные газеты трубили о решающей победе, офицеры получили награды и повышения, солдаты денежное вознаграждение. С Крымской войной такого не проделывали. А.Т.: Думается, здесь не было подобной попытки именно в силу не только очевидности поражения, но и неожиданности. Очевидность – уже в силу территориальных потерь по Парижскому миру. Неожиданность – в контрасте ожиданий и риторики 1853 – начала 1854 года, а с другой стороны, реальности 1854 – 1855 годов. Пропаганда сильно модифицировалась – делая акцент на подвиге, трагической героике – где центральным эпизодом выступает Севастополь. Здесь и тема моральной победы – солдат и офицеров. И элементом этого утверждения становится серия празднований, торжественных встреч «севастопольцев», самым ярким из которых – московский прием, где соединяются власти и самые разные московские круги. А.У.: 1860-е известны как годы гласности. Кого из российских публичных интеллектуалов можно назвать наиболее популярным и влиятельным? А.Т.: Здесь интересный вопрос, поскольку популярность и влиятельность для публициста в это время довольно сильно различаются – так как влиятельность связана с той аудиторией, к которой обращается данный публицист и где к нему прислушиваются. Она может быть малочисленной, но влиятельной – а тем самым и публицист может иметь влияние. Так, например, голос Ивана Аксакова значим в том числе и потому, что к нему прислушиваются на женской половине императорского двора – что укрепится после брака с фрейлиной императрицы Анной Федоровной Тютчевой, воспитательницей младших детей императорской фамилии. Мария Александровна, после замужества за герцогом Эдинбургским, в каждый приезд в Россию будет видеться со своей бывшей наставницей, голос Аксакова и его круга будет иметь большое значение для двора императрицы – а тем самым и через это влиять на правительственную политику (так, во многом именно с дамским влиянием – как и московской общественной атмосферой – военный министр Милютин будет связывать кремлевскую речь Александра II, фактически сделавшую неизбежным вступление Российской империи в войну с Турцией в 1877 г., речь, которая оказалась неожиданностью как для Милютина, так и для по крайней мере ряда других министров государя). Другой ракурс – это влиятельность в тот момент или в дальнейшей перспективе, изменение масштабов и репутаций (как вырастет, например, фигура Ап.А. Григорьева). Но говоря в целом – и в рамках того времени, всё, на мой взгляд, довольно предсказуемо. С одной стороны, это фигура Каткова (и Леонтьева), решительно набирающая вес с 1856 г., начала издания «Русского Вестника». Его «звездный час» придется на 1863 г. – с начала года он получит в аренду «Московские Ведомости», а уже в конце января – в феврале обратит на себя общее внимание своей решительной позицией в ситуации польского восстания. С другой – лагерь радикальных публицистов, прежде всего Чернышевский. И плеяда меньших авторов, так или иначе с ним связанная – от Добролюбова до Антоновича. На конец 1860-х придется сложная переконфигурация этой части публицистики, когда возникнет новая редакция «Отечественных записок» – знаковые авторы прежнего «Современника», как тот же Антонович или Пыпин, окажутся за ее пределами, а с другой стороны – войдут те, кто ранее принадлежал скорее к благосветловскому кругу, прежде всего Писарев. Позже в журнал войдет Михайловский, который с начала 1870-х станет самым заметным из молодых авторов этого круга – при этом показательно, что «молодость» его более чем условна, он того же поколения, что и Писарев, и Антонович: здесь речь скорее о смене тем и сюжетов, о том, что 1860-е уходят – и начинается новая проблематика 1870-х, в том числе связанная с темами этики, с новыми философскими интересами и т.д. Для начала эпохи – времени с 1856 и до начала 1860-х – большое влияние, по всем отзывам современников, имеет Герцен и его издания, прежде всего «Полярная звезда» и «Колокол». Его популярность и влияние начинают заметно снижаться с 1861 г., но вплоть до 1863 года этот спад не кажется непоправимым. Позиция, занятая им (вместе с Огаревым и Бакуниным) по отношению к польскому восстанию, приведет к утрате большей части сочувствующей аудитории – и оправиться от этого и найти новые темы, позволяющие вновь вызвать общий интерес и вернуть часть влияния, у него не получится до конца жизни. Что также важно – это еще и время появления массовой прессы, от дешевых московских листков, вроде «Современных известий» Гилярова-Платонова – и вплоть до «Нового времени» Суворина, чья популярность взлетит в 1877 – 1878 гг., прежде всего за счет появления нового читателя – следящего за новостями с театра военных действий (что в свою очередь станет следствием военной реформы, появления армии по призыву). И, конечно, это эпоха появления «больших писателей» в роли властителей умов – высказывающихся по актуальным политическим, общественным, философским проблемам. Писателей-прозаиков, таких как Достоевский и Толстой – при этом их авторитет и значение будут решительно укрепляться благодаря их публицистической ипостаси, в случае Достоевского это «Дневник писателя», а Толстой, обращающийся уже во властителя умов – это чуть более поздний период, уже прежде всего 1880-е годы. А.У.: Какие события 1860-х – 1870-х гг. обсуждались в российском обществе наиболее интенсивно? А.Т.: Прежде всего – связанные как раз с «великими реформами», прежде всего с крестьянской (и крестьянский вопрос оказывается основной темой на протяжении всех этих лет). А попутно, с «Вопросов жизни» Пирогова, «вопросы» множатся – от университетского до славянского и женского. Много внимания будет уделяться обсуждению нового хозяйственного поведения, ведь 1860-е и 1870-е – это эпоха акционерных обществ, железнодорожного строительства. Целый ряд тем блокируется – их запрещается обсуждать в прессе, как, например, остзейский вопрос (и в результате этого запрета, возникшего вследствие полемики между «Москвой» и остзейскими газетами, Самарин в конце 1860-х начнет зарубежное издание «Окраин России»). А.У.: А как бы Вы оценили степень актуальности различных тем в это время? На первом плане события внешней политики или внутренние дела? А.Т.: На переднем плане в целом – внутренние дела. Внешняя политика – более или менее эпизодична, выходя на передний план в моменты обострения. Помимо прочего – это еще и восприятие внешней политики как сферы личной прерогативы монарха, так что ее обсуждение воспринималось как покушение на недолжное. А.У.: Находил ли сочувствие терроризм «народовольцев»? Действительно ли общество разочаровалось в Александре II как реформаторе? А.Т.: Какое-то сочувствие – да, хотя стоит отметить скорее несочувствие властям, поведение общества более в роли наблюдателя происходящего. Такое положение вещей – в ситуации кризиса 1878 – 1881 г. – и приведет в итоге к попыткам со стороны властей в эпоху «диктатуры сердца» найти основания для взаимодействия с обществом, вызвать его активную поддержку. Разочарование во многом было – в том числе и в силу череды скандалов (и скандальных слухов) вокруг участия высших правительственных лиц и если не самого государя, то членов императорской фамилии в железнодорожных концессиях и других проектах эпохи грюндерства, в силу неопределенности правительственной политики 1870-х годов, финансового кризиса, нараставшего к концу правления. К этому добавлялось и разочарование от итогов русско-турецкой войны 1877 – 1878 г., когда итоги Берлинского конгресса воспринимались как политическое поражение Империи – а сама война привела к резкому возрастанию государственного долга и бюджетного дефицита. Помимо прочего – это еще и некоторая усталость от долгого правления, построенного во многом на балансировании между разными группами и силами, политики лавирования. Переоценка произойдет после гибели Александра II – но в последние годы царствования он во многом утратил, естественным образом, ореол первых лет правления, прежде всего – просто в силу долгого царствования – ореол надежд, на него возлагаемых. И репрессивная политика, в особенности меры последних лет, плохо вязалась со сценарием милостивого царя, щедрого раздателя благ – а переменить сценарий, встроить в него как часть образа суровость и непреклонность, не было возможности – в связи с чем сами репрессии, санкционированные с высоты престола, воспринимались не только как жестокость, но при этом еще и как некое лицемерие, конфликт с выстраиваемым образом. А.У.: Это было разочарование в Александре II как личности и самодержце или в реформах? А.Т.: Все-таки речь о политике и реформах – ведь об Александре II как о личности может судить не очень широкий круг. Насколько я могу судить – здесь было не столько «разочарование в реформах» как конкретных мерах – а в том целом, которое складывается. То есть существовал запрос на последующие перемены (в очень разных направлениях) и на то, как менять сложившееся положение вещей. А.У.: Как бы Вы оценили место и значение эпохи «Великих реформ» в интеллектуальной истории России Нового времени? А.Т.: Прежде всего – это время появления публичной сферы и оформления того языка общественной мысли, которым во многом мы пользуемся до сих пор. Понятно, что это происходит во многом с опорой на 1830-40-е годы, которые выступают как момент выработки – но сформированное тогда выходит за пределы кружков и узких споров прежде всего именно во второй половине 1850-х – 1870-е – и получает развитие и усложнение. Показательно, что идейные позиции этой эпохи уже никак не свести к каким-то двум или трем лагерям – перед нами уже именно пространство, где есть множество позиций и оттенков. И, разумеется, это еще и то время, когда возникает та высокая русская европейская культура, которая становится событием мирового значения – пока еще сам интерес довольно ограничен, триумф русского романа случится позднее, а русская музыка, например, получит широкое признание уже в начале XX века – но именно в эти годы создается многое из того, что оказывается частью мирового: от всех «больших» романов Достоевского и двух главных романов Толстого до «Бориса Годунова» и «Хованщины» Мусоргского. А.У.: А чем содержательно этот язык общественной мысли отличается от языка Радищева, Карамзина и Чаадаева? И как с контекстом Великих реформ связана фигура Герцена? А.Т.: Прежде всего тем, что это язык общественной дискуссии, в публичном пространстве – журнала, а затем газеты. Он оказывается и ориентирован на конкретное, предполагает выбор для участников, ход от общего к конкретному. Символом перемен и образования нового явится жанр «внутренних обозрений», которым обзаведется каждый толстый журнал. И здесь Герцен выступает как размыкающая фигура, обозначающая на входе перечень общих тем и сюжетов – и когда это условное единство рассыпается, в том числе через реализацию минимального общего (т.е. уровня согласия), тогда его отнесет на периферию. А.У.: Представим себе, что Александр II уцелел 1 марта 1881 г. Что ожидало империю: новый этап реформ или усиление охранительно-консервативных тенденций? А.Т.: Удача покушения 1 марта мне лично представляется одним из самых несчастливых поворотов русской истории – тем моментом, где действительно очень многое зависело от случайного. Появление публичной политики – партий и партийных дискуссий, неизбежных при той или иной, пусть самой ограниченной форме общеимперского представительства – с одной стороны, конкретизировало бы линии политических размежеваний, а с другой, способствовало бы автономизации других сфер интеллектуальной жизни. Можно, думается, более или менее уверенно предположить, что без 1 марта не случилось бы консервативного поворота в отношении к общине – как опоре существующего порядка. И процесс капиталистического преобразования русской деревни пошел бы существенно быстрее. Другой вопрос – насколько возможной оказалась бы агрессивная политика индустриализации, связанная с именами Вышнеградского и Витте? В итоге, как мы знаем, произошло принципиально другое – власть, с одной стороны, оказалась потрясена и в результате этого мобилизована, с другой – получила практически единодушную общественную поддержку, ту, которую так старательно и во многом тщетно искала до этого – и более чем на двадцать лет сняла вопрос о необходимости политических преобразований, выбрав в качестве официозной доктрины учение о специфической, уникальной форме «самодержавия» и т.д.