Результаты поиска
Поиск по этому сайту
Найдено 989 результатов с пустым поисковым запросом
- К.В. Душенко Понятие ‘Джингоизм’ в англоязычной печати XIX в.
К.В. Душенко Понятие ‘Джингоизм’ в англоязычной печати XIX в. В политическом языке XIX в. существовали два устойчивых обозначения воинственной национальной мегаломании: ‘шовинизм’ и ‘джингоизм’. Специфической чертой последнего была его тесная связь с колониально-имперским национализмом. Слово ‘джингоизм’ возникло в 1878 г. из просторечного выражения ‘by Jingo’ как обозначения ура-патриотических настроений. Либералы использовали его для дискредитации тори по двум основным направлениям: 1) джингоизм означает смыкание высших слоев общества с городской чернью; 2) по своему духу он принадлежит восточной, варварской, деспотической культуре. Образ Джинго как грозного языческого божества встречался в сатирической литературе с начала XIX в.; в публицистике антиджингоистов он был подхвачен и развит. В полемике конца 1870-х гг. слово ‘джингоизм’ сыграло роль, сходную с той, какую в 1836–1841 гг. сыграло слово ‘русофобия’, созданное радикалами для обозначения фантомного страха перед русской угрозой. «Либеральный джингоизм» 1880-1890-х гг., в отличие от джингоизма конца 1870-х гг., означал экспансионистскую, империалистическую политику вне связи с ура-патриотическими настроениями «улицы». Применительно к США слово ‘джингоизм’ стало широко использоваться после аннексии Гавайских островов (1893). Представление об особой миссии «англо-саксонской расы» было характерно как для британской, так и американской версии джингоизма. Ключевые слова: политический язык, национализм, шовинизм, империализм, Д. Холиок, Д.О. Сала, Э. Дженкинс, Д.А. Гобсон Сведения об авторе: Душенко Константин Васильевич, кандидат исторических наук, ИНИОН РАН (Москва). Контактная информация: kdushenko@nln.ru. K.V. Dushenko. THE CONCEPT OF ‘JINGOISM’ IN THE ENGLISH-LANGUAGE PRESS OF THE 19TH CENTURY. In the political language of the XIX century there were two stable designations of militant national megalomania: ‘chauvinism’ and ‘jingoism’. A specific feature of the latter was its close connection with colonial-imperial nationalism. The word ‘jingoism’ arose in 1877 from the vernacular ‘by Jingo’ as a designation for ultra-patriotic sentiments. Liberals used it to discredit the Tories in two main ways: 1) jingoism means the merging of the upper strata of society with the urban mob; 2) in its spirit it belongs to the Eastern, barbaric, despotic culture. The image of Jingo as a formidable pagan deity has been found in satirical literature since the beginning of the 19th century; in the journalism of the antijingoists it was taken up and developed. In the controversy of the late 1870s, the word ‘jingoism’ played a role similar to that of 1836-1841 the word ‘Russophobia’, created by the radicals to denote a phantom fear of the Russian threat. The “liberal jingoism” of the 1880s and 1890s, in contrast to the jingoism of the late 1870s, meant an expansionist, imperialist policy unrelated to the ultra-patriotic sentiments of the “street”. Applied to the USA, the word ‘jingoism’ became widely used after the annexation of the Hawaiian Islands (1893). The notion of a special mission for the ‘Anglo-Saxon race’ was characteristic of both the British and American versions of jingoism. Key words: political language, nationalism, chauvinism, imperialism, D. Holyoake, D.O. Sala, E. Jenkins, D.A. Hobson About the author: Dushenko Konstantin V., Ph.D. (History), Institute of Scientific Information for Social Sciences of the Russian Academy of Sciences (Moscow). Contact information: kdushenko@nln.ru В политическом языке XIX в. существовали два устойчивых обозначения воинственной национальной мегаломании: ‘шовинизм’ (ок. 1832 г.) и ‘джингоизм’ (1878). Первое относилось к Франции и лишь затем получило более широкое значение; второе относилось почти исключительно к Британии и отчасти к США. Специфической чертой понятия ‘джингоизм’ была его тесная связь с колониально-имперским национализмом. 1. Рождение термина Слово ‘джингоизм’ (jingoism) возникло из просторечной божбы ‘by Jingo’; в русских переводах: «Богом клянусь», «видит Бог», «черт побери/подери». В печати это выражение появилось в конце XVII в. Чаще всего Jingo возводят к баскскому Jinkoa — ‘бог’ (другие формы: Jaungoicoa, Jenco и т.д.). Английские моряки будто бы услышали это слово от баскийских. Встречалось и другое толкование: Jenco означает Дьявол; в баскских провинциях якобы жили манихеи, которые поклонялись этому злому духу и клялись его именем (лондонская «The Press» от 12 ноября 1864 г.) (цит. по: Farmer 1896:59). Вариант «by the living jingo/Jingo» («клянусь живым Джинго») ввел в литературу Оливер Голдсмит в романе «Векфильдский священник» (1766, гл. 9), специально подчеркнув вульгарность этой божбы. Это аналог оборота «by the living God» — «Богом живым клянусь». Позднейший вариант: «by great Jingo» («клянусь великим Джинго»). Некоторые авторы возводили слово Jingo к имени Св. Гингольфа (St. Gingolph(us)), почитавшегося в Бургундии и наделенного, как считалось, чудесной жизненной силой (напр.: Latham 1876:107). Однако восприятие оборота ‘by Jingo’ как вульгарного исключает такую ассоциацию. Оборот ‘by Jingo’ стоит в ряду таких экспрессивных выражений, как ‘by god’ (Богом клянусь), ‘by Jesus’ (клянусь Иисусом), “by Jove’ (клянусь Юпитером), ‘by Allah’ (клянусь Аллахом). Поэтому Jingo нетрудно было истолковать как имя некоего экзотического божества. Эта возможность реализована в эпистолярной сатире Роберта Саути «Письма из Англии» (1807), опубликованной под именем вымышленного испанского путешественника. Англичане, замечает повествователь, «сохранили в своей божбе имена некоторых языческих божеств, которым поклонялись их предки и от которых, возможно, никаких иных следов не осталось. Одно из них — Черт-Подери, другое — Тар-Тарары[1]; есть еще Живой Джинго <...>. У язычников-готов подобных идолов не было; вероятно, их почитали кельтские аборигены острова» (Southey1807:86). В сатирической аллегории Пьера Шафтона «Неведомый край» (1827) Англия изображена в виде дикой страны, населенной каннибалами. «...Одна из `дикарок, со зловещей ухмылкой и необузданной свирепостью во взгляде, поклялась именем Джинго (означающим идола, которому они (каннибалы. — К.Д.) поклоняются) <...>» (Shafton 1827:190). В сатире Ричарда Д’Алтона Уильямса[2] «Сборщик налогов» (1840-е гг.) читаем: «Клянусь Джинго — живым Джинго», — так он божился; Да вот незадача: никто не знает, кто этот грозный Джинго; Не сборщик ли налогов, бог — пожиратель денег? (D’Alton Williams 1877:62-63) Образ Джинго как зловещего языческого божества был подхвачен и развит в публицистике антиджингоистов конца 1870-х гг.. *** Во 2-й половине 1870-х гг. тема имперского могущества Британии обрела особую актуальность. В 1875 г. консервативное правительство Б. Дизраэли существило покупку акций Суэцкого канала, в 1876 г. королева Виктория была провозглашена императрицей Индии, а в 1877 г. Англия оказалась на грани войны с Россией из-за вопроса о Проливах и Константинополе. В мае 1877 г., после отправки в турецкие воды английской эскадры, в пабах, а также на различных мероприятиях стали распевать услышанную в мюзик-холлах песню «Мы не хотим воевать» («We don’t want to fight», слова и музыка Джорджа У. Ханта; другие названия: «Песня Джинго», «Псы войны», «Военная песня Макдермотта», по имени исполнителя). Начиналась она двустишием: Спущены псы войны[3], и свирепый Русский Медведь, Одержимый жаждой крови и грабежа, вылез из своей берлоги. Припев: Мы не хотим воевать, но, клянусь Джинго, если уж станем, Мы найдем корабли, и людей, и деньги. <...> Русские не получат Константинополя! (Captain 1927:357) Вскоре появилась целая серия песен, восхваляющих имперскую мощь Британии: «Мы хотим сохранить нашу империю на Востоке», «Турция и Медведь», «Снимаю шляпу перед Империей», «Лев виляет хвостом» (Tréguer 2017). На рождественских представлениях в декабре 1877 г. многие театры включили в программу вариации на тему «Песни Джинго» (Дронова 2021б: 27). В «Королевском Аквариуме», сообщала газета «The Era», «восемь маленьких мальчиков, одетых в ненавистные желтое и черное[4] были гвоздем программы». «Цвета московитов и их униформа были неистово освистаны», а мальчики-османы с красными фесками на головах встречены аплодисментами. Когда малыши пели переложение «Песни Джинго», «публика буквально заходилась в истерическом смехе» (Ibid:25). В марте 1878 г. в «Панче» появился «патриотический стих» «Святой Джинго!» («St. Jingo!»). Смысл его сводился к тому, что на смену старому боевому кличу «Именем Cвятого Георгия!» пришел клич «Именем Святого Джинго!» (Дронова 2021а:231). Группы молодежи из средних и низших городских слоев срывали антивоенные митинги, распевая «Песню Джинго» (Clayden 1880:381). Особенно скандальным оказалось поведение этой публики во время антивоенного митинга в Гайд-парке 10 марта 1878 г. По сообщению газетного хроникера, «последовал натиск партии “клянусь Джинго”, которые быстро выгнали своих противников из парка, остаток дня проведя в горлопанстве и грубых шутках; шляпы и палки, зонты и прочие предметы менее почтенного свойства летели во все стороны. Самым популярным снарядом оказалась дохлая кошка, <...> которую швыряли туда и сюда под ликующие крики буянов» (Home 1878). Часть смутьянов направилась к резиденции лидера либералов Гладстона, и тому вместе с супругой пришлось укрыться в соседнем доме. Девять раненных в Гайд-парке были доставлены в больницы. Эти эксцессы, прежде не виданные на мирных собраниях, сильно встревожили противников тори. Три дня спустя, 13 марта, «Daily News» опубликовала письмо Джорджа Холиока[5], озаглавленное «Джингоисты в [Гайд]-парке». Джингоистами (Jingoes) названо здесь «новое племя патриотов мюзик-холла, распевающих “Песню джинго”» (цит. по: Tréguer 2017). Очень скоро появилось и слово ‘джингоизм’ — в колонке «Эхо недели» газ. «Illustrated London News» от 16 марта. Автор колонки, Джордж Огаст Сала[6], вспоминал военную тревогу после подписания Ункяр-Искелессийского договора (1833). Тогда русские войска вступили в Константинополь по приглашению султана, но англо-русской войны не случилось. «В 33-м году, — замечает Сала, — акции “джингоизма” определенно шли по более низкому курсу, и о Восточном вопросе судили, пожалуй, несколько более трезво, чем ныне» (цит. по: Tréguer 2017). 2. Полемика о джингоизме в 1878–1880 гг. Слово ‘джингоизм’ сразу же было использовано либералами для дискредитации тори. Несколько страниц посвятил ему Голдвин Смит, сотрудник влиятельного журнала «Fortnightly Review». Джингоизм, по его мнению, не столько идеология, сколько совокупность эмоций. Это «английский эквивалент <...> шовинизма, иностранного слова, происхождение и точное значение которого были известны немногим. <...> …Это наименование необычайно удачно передает не только огнедышащий патриотизм Шовена[7], но и все элементы — социальные, моральные, политические и военные, присущие этому новому эрзацу консерватизма былых времен — консерватизма аристократического и в своем роде высокоидейного». После парламентской реформы 1867 г. сложился «политический союз между джингоизмом высших слоев общества и его крикливым подобием, столь похожий на союз между рабовладельцами [американского] Юга и чернью городов Севера». «Если прежде джингоизм симпатизировал южанину, то теперь он симпатизирует турку, и по тем же мотивам. Он не желал замечать насилия и жестокости рабовладельца, подобно тому как теперь не желает замечать насилие и жестокость паши. Борьба в Англии была борьбой между джингоизмом (тогда еще безымянным и лишь наполовину сформировавшимся) и антиджингоизмом <...>». Джингоизм губителен для национальной морали: «Насилие <...> витает в воздухе; оно присутствует в атмосфере фондовой биржи и в атмосфере мюзик-холла, в атмосфере таверны и в атмосфере трущоб <...>» (Smith 1878:95—96). В других своих статьях Г. Смит замечает: «Джингоизм есть империализм в состоянии неистового и отталкивающего возбуждения (violent and vulgar excitement)» (Smith 1879:234). «…В империализме джинго и мюзик-холла нас больше всего поражает не его порочность, а его вульгарность» (Smith 1880б:43). Понятие ‘империализм’, с которым неизменно ассоциировался джингоизм, было тогда сравнительно новым. В актуальном политическом контексте оно, по-видимому, появилось в начале 1850-х гг. в США как обозначение ‘деспотизма’ (т.е. авторитарного и милитаристского режима) французской Второй империи. Примерно с 1876 г. это слово стало также употребляться в значении «защита имперских интересов Британии», «принцип/дух Британской империи». Лорд Карнарвон[8] так определял задачи «истинного империализма»: «…Дать [колониям] мудрые законы, хорошее управление и хорошо организованные финансы», «свободу от угнетения и несправедливости», нести подвластным народам «свет морали и религии» (речь в Эдинбурге 5 ноября 1878 г.) (Herbert 1878:764). Либералы называли ‘империализмом’ внешнюю политику Дизраэли, сурово ее осуждая. «Империализм, — утверждал Роберт Лоу[9], — есть апофеоз насилия», «претензия быть судьей в собственном деле». «Его принцип <...> сводится к угнетению слабого сильным и к торжеству силы над правом» (Lowe 1878:459, 461). На антивоенном митинге в Бирмингеме в мае 1878 г. англиканский священник Томас Моссман[10] отметил «сходство между поклонением святому Джинго и поклонением Мамбо-Джамбо[11], почитатели которого приносили в жертву людей до тех пор, пока крови не прольется столько, чтобы по ней могла проплыть лодка. <...> …Поклонение Джинго напоминает также поклонение Молоху, с той только разницей, что джентльмены из лондонских клубов предпочитали отдавать на заклание не своих, а чужих сыновей» (Political… 1878:611). Развернутое изображение Джинго в виде божества новой языческой религии дано в памфлете Эдварда Дженкинса[12] «Хаверхольм, или Торжество Джинго», опубликованном в июле 1878 г., во время Берлинского конгресса. Памфлет получил широкую известность. Перевод (не слишком точный) фрагментов из него появился в петербургских «Отечественных записках»; тем самым созданный Дженкинсом метафорический образ стал достоянием русской общественности (Дженкинс 1878). Нижеследующие выдержки из памфлета даются в нашем переводе. «Взгляды адептов Джинго (бывших тори) <...> сводились к следующему силогизму: Христианство и цивилизация полезны для всего мира; Англия — самая христианская и цивилизованная страна; следовательно, интересы Великобритании суть интересы всего мира» (Jenkins 1878:5–6). «Новая религия заняла место прежних, угрожая смести Протестантизм, Католицизм, Иудаизм и Позитивизм. И точно: все старые верования были отброшены половиной нации ради почитания БОГА ДЖИНГО» (Ibid.:189). «…Джинго был олицетворением нынешнего духа британской нации, <...> хотя и во Франции среди монархистов и радикалов-оппортунистов[13] есть немало людей, исповедующих веру в него <...>. …Поклонение Джинго не ограничивалось какой-то одной кастой. Его адепты встречались во всех классах общества» (Ibid:190–191). «Но кто был Джинго? Пришел он с Востока. Видевшие его говорили, что то было чудовище могучее и ужасное, с крыльями, подобными ветру, с телом сфинкса и обликом кавказца. Лицо его было из грозно сверкающей меди, глаза горели огнем, нос его был совершенно еврейский[14], а пасть изрыгала на врагов всякую погань. И стоял он на задних лапах. И держал он дубину, обрушивая ее на головы недругов. И перед ним, лая, бежало еще одно страшное чудище по имени “Ежедневный Рявкограф”[15]. Другие, однако, уверяли, что Джинго был не более чем дух варварскаго азиатскаго деспотизма, переселившийся из политическаго тела на Востоке в политическое тело на Западе, ловко приноровившись к установлениям свободного народа. <...> Eгo истинную природу, дикую и кровожадную, скрывала завеса конституционных форм и христианских идей» (Ibid:192–194). «Джинго был провозглашен гением-покровителем нашей имперской славы». «Целые толпы сбегались, дабы, поклонившись Джинго, приобщиться к сонму джентльменов, людей чести, патриотов и верноподданных». «Мирные христиане сделались апологетами войны. Самые умеренные парламентарии стали выказывать признаки демонической одержимости. <...> Одно лишь упоминание о [русском] царе действовало на джингоита[16], как красная тряпка на быка» (Ibid:195, 196, 198). «…Их вера, подобно магометанской, сводится к единственной заповеди: “Нет бога, кроме Джинго, и лорд Бенджинго[17] пророк его”» (Ibid:251). Теми же красками рисует образ нового национального идола баптистский священник и политик Джон Клиффорд: «Джингоизм <...> ужасающе быстро уводит нас от всех положений и принципов британской конституции к порокам восточного деспотизма. <...> Мы отданы в руки Джинго, который делает с нами, что хочет. <...> Аристократы преклоняются перед ним. Дебоширы наших больших городов возглашают его хвалу. <...> Подобно Колоссу, стоит он, словно на постаменте, на британской нации — одна нога в пивной, другая на ступенях трона» (Clifford 1878). Стихотворная сатира «Тео-Джингомахия», опубликованная в газ. «Spectator», открывалась эпиграфом: «Не можете служить Богу и Джинго» (Theo-Jingo-machia 1880). В энциклопедическом словаре 1885 г. среди значений слова ‘Джинго’ есть и такое: «Воображаемый идол, почитаемый вышеупомянутой партией» (т.е. джингоистами) (The Encyclopædic… 1885:444). Это определение, конечно, восходит к антиджингоистской публицистике конца 1870-х гг. Тогда же появляются слова ‘джингомания’ (1878) и «джингоистская лихорадка» («Jingo fever», 1879), внушающие представление о джингоизме как массовом помешательстве или эпидемической болезни. В сатирической заметке, опубликованной в органе Рабочей миротворческой ассоциации, упоминалось о возведении «специального сумасшедшего дома для лечения несчастных жертв джингомании» (Notes and Notices 1878). Итак, дискредитация явления, окрещенного ‘джингоизмом’, велась по двум основным направлениям. Во-первых, джингоизм означает смыкание высших слоев общества с городской чернью. Во-вторых, по своему духу он принадлежит восточной, варварской, деспотической культуре, чуждой рациональному мышлению и британским традициям. По мнению английского историка Хью Каннингема, либералы конца 1870-х гг. преувеличивали силу джингоизма. «Их тревога проистекала из его методов», т.е. склонности к насилию (впрочем, не заходившему слишком далеко) (Cunningham 1971:452). Это делало джингоистов заметнее, особенно в Лондоне, который либеральный историк Э.А. Фриман назвал Джингоградом (Jingoborough) (в письме к У. Стеду от 30 октября 1878 г.) (Stead 1909:20). Провинция была настроена скорее антиджингоистски. В 1878 г. в парламент было направлено 2805 петиций с осуждением внешней политики консерваторов и только 31 петиция в ее поддержку (Cunningham 1971:452). 21 сентября 1878 г. в лондонском Сумасбродном театре (Folly Theatre) был показан музыкальный бурлеск «Звезды и подвязки». Среди действующих лиц значились «король Джинго XIX», а также ловкий дипломат по имени Дикобразо (Porcupino), загримированный под Дизраэли. Обозреватель либерального еженедельника писал: «…Смех, с которым встречали его [Дикобразо] напыщенные тирады, а также тирады <...> “Короля Джинго”, показывает, что даже публика мюзик-холла начинает колебаться в своей преданности нашему комичному другу “Мир-с-Честью”[18]» («Stars and…» 1878). В 1880 г. Д.О. Сала, автор термина ‘джингоизм’, так характеризовал взгляды джингоистов и антиджингоистов: «“Джингоизм”, то есть воинствующая ненависть к России, был символом веры аристократии, военного сословия и государственной церкви. Не менее пылких приверженцев он нашел в легко возбудимых толпах и среди полуобразованных читателей газет, бьющих на чувства. Антиджингоизм (то есть искреннее миролюбие и упорный отказ поверить в то, что русский император Александр есть людоед, вампир и зверообразный великан, чующий нюхом английскую кровь) был убеждением пуритан, <...> большинства нонконформистских религиозных общин <...> и истинно либеральных пэров и членов Палаты общин, <...> не побоявшихся осудить джингоизм, “империализм” и политику перерезания горла соседу, даже под угрозой быть заклейменными в качестве “англо-русских” и “британо-афганцев”» (Sala 1880:152). Либеральный журналист Питер Клайден, сторонник Гладстона, оценивал джингоизм более спокойно. «Джингоисты — не партия, так как они имеются в обеих партиях. <...> … “Джингоизм” не принцип, а чувство. Он вырастает из гордости величием и могуществом Империи, которую испытывают все англичане. Это патриотизм с особым оттенком (with a twist)». «Однако <...> спокойное достоинство сознательной силы он подменяет бахвальстом, за которым кроется слабость. <...> Подобно нуворишу, который должен выставлять напоказ свое богатство, джингоист полагает, что Англия слаба, если не твердит безустанно о своей силе. Его представление об истинном патриотизме — постоянно бояться России» (Clayden 1880:381, 382). Не слишком почетная англо-зулусская война 1879 г. и неудачи британцев во Второй англо-афганской войне (1878–1880) привели к поражению тори на парламентских выборах. В апреле 1880 г. премьером стал Гладстон. В полемике времен Восточного кризиса 1870-х гг. слово ‘джингоизм’ сыграло роль, сходную с той, какую сыграло слово ‘русофобия’, созданное радикалами во время Восточного кризиса 1830-х гг. для обозначения фантомного страха перед русской угрозой (см. об этом: (Душенко 2021)). Консервативный публицист с неудовольствием констатировал, что в борьбе с правительством тори «их [либералов] величайшим триумфом было изобретение словечка “джингоизм”» [Nathaniel… 1880). О том же писал американский историк Джон Лорд: «…Под пером либералов джингоизм стал разящим орудием сатиры. Правительство сорвало аплодисменты аристократов и черни, но утратило поддержку обычных людей» (Lord 1891:610). Уже после падения правительства Дизраэли радикально-либеральный еженедельник «Truth» высмеивал джингоизм в стихотворной сатире, написанной от лица «ультраджингоиста»: В моем символе веры два догмата, включающие все прочие: Первый — ненависть к человеку, стоящему ныне у руля Англии (т.е. к У. Гладстону. — К.Д.); Второй — русофобия, столь ожесточенная и неистовая, Что она велит напрочь забыть о порядочности и идти против здравого смысла (Song 1880). Связь понятия ‘джингоизм’ с понятием ‘русофобия’, очень тесная в момент возникновения термина, сохранялась сравнительно недолго; ко времени англо-бурской войны она была совершенно утрачена. 3. ‘Джингоизм’ в английской печати после Восточного кризиса После прихода к власти либералов полемика вокруг джингоизма поостыла, но не прекратилась окончательно. В 1885 г. либеральная «Pall Mall Gazette» поместила пародию на «Песню Джинго»: Мы не хотим воевать, но, клянусь Джинго, если уж станем, Есть у нас протестанты, католики, турки, неверные, иудеи; Есть у нас Бог и Маммона, Аллах, Будда, Брахма и Вишну; Все боги в наших руках, куда против нас России? (ANew Version… 1885) В книге «Шестьдесят лет жизни агитатора» (1893) Холиок попытался уточнить значение пущенного им в обиход слова ‘джингоисты’, отделяя грубый, «низовой» патриотизм от трезвой имперской политики: «Я подыскивал имя для новой породы патриотов, которые <...>, размножаясь в хмельной атмосфере консервативного правительства, стали наводнять публичные собрания <...>. Их отличительной чертой была крикливая воинственность, бросавшая дурной свет на молчаливую, решительную самозащиту британского народа». «Этим термином злоупотребляют, применяя его к разумным и трезвым политикам, выступающим за сплочение империи или за имперскую политику. Джингоисты — это по большей части завсегдатаи скачек, пабов и пошлых мюзик-холлов; их вдохновение — пиво, а их политические представления чванливы и оскорбительны по отношению к другим народам» (цит. по: Tréguer 2017). Почти в тех же словах описывается джингоизм в романе Фергюса Юма «Остров фантазии» (1892): «Джингоизм — это ложный патриотизм. Он состоит из куплетов мюзик-холла, Юнион Джека (британского флага. — К.Д.) и целых галлонов пива, начинается с припева, а кончается буйством. Люди с улицы его обожают: он расширяет их легкие и утоляет их жажду» (Hume 1892:47). Консерваторы, в свою очередь, заявляли, что слово ‘джингоизм’ придумано для дискредитации британского патриотизма: «В конце концов, ‘джингоизм’ — это просто изнанка патриотизма; а патриотизм все еще добродетель, хотя и не сумма всех добродетелей, каким он когда-то казался <...>». «Либералы не смогли оценить грубоватый патриотизм пресловутой баллады Джинго» (The Political… 1880:439, 440). Консервативный историк Уолтер Копленд Перри спрашивал: «…Почему те, кого именуют “джингоистами”, должны считать себя оскорбленными этим названием? По-моему, они должны принять его, как голландские патриоты некогда приняли кличку гёзы (нищие), и попытаться словом и делом доказать, что они — соль английской нации <...>» («Апология джингоизма», 1885) (Perry 1885:391). Джингоизм для Перри синоним патриотизма. Почти все величайшие люди Англии «были из тех, кого неорадикальная партия клеймит как джингоистов <...>» [Ibid.). Неверно, будто джингоизм воинственен: «…Агрессия тщательно исключена из манифеста джингоистов. Его первый пункт гласит: “Мы не хотим воевать”. На протяжении последних двух столетий Англия никогда не была агрессивной державой. Наши долгие войны с Францией и Испанией были либо оборонительными, либо войнами справедливого возмездия, навязанными нам агрессией этих держав и их попытками исключить нас из нашей доли Америки и Индии. <...> Агрессивными державами были Франция и Испания, а теперь это Франция и Россия» (Ibid:392). Если попросить противников джингоизма дать определение слова ‘джингоист’, продолжает Перри, «они, вероятно, сказали бы, что джингоист — это (1) тот, кто считает английскую нацию выше любой другой; (2) тот, кто готов возмутиться любым оскорблением английского флага и отомстить за него, а также защищать интересы и личность англичан во всех уголках земного шара; (3) тот, кто считает, что английское влияние должно преобладать в мире». Перри готов защищать все эти утверждения, включая первое: «Тысячелетняя история научила <...> нас тому, что мы превосходим любой другой народ. Иначе мы не занимали бы того места в мире, которое занимаем <...>». Главные враги Британии находятся не извне, а внутри; это «сухая гниль космополитизма, растущее равнодушие к национальным интересам и к национальной славе» (Ibid:392, 393, 402). В том же духе высказывался другой консервативный публицист по поводу конфликта с Францией из-за прав на рыболовство в районе Ньюфаундленда (1895): «Если джингоизм <...> означает готовность сражаться в защиту права, в защиту притесняемых <...>, то джингоизм —просто ругательная кличка чувства справедливости и патриотизма; и в этом смысле, надеюсь, каждый честный британский подданный — джингоист и должен этим гордиться» (Val d’Eremao 1895:399). *** В начале 1880 г., накануне падения правительства Дизраэли, умеренно консервативная «Saturday Review» доказывала, что либерал вполне может быть джингоистом, ведь пущенный в ход либералами термин ‘джингоизм’ означает, по сути, защиту интересов Британской империи как оплота мировой цивилизации (What is… 1880). Действительно, с 1880-х гг. наметилась тенденция сближения части либералов со сторонниками колониальной экспансии. В марте 1882 г. либеральное парламентское большинство отклонило поправку к уставу Британской компании Северного Борнео, запрещавшую т.н. «домашнее рабство» на острове. Гладстон критиковал поправку не по принципиальным, а по техническим соображениям[19], попутно признав, что колонизация Северного Борнео содержит в себе «зерно возможной будущей аннексии», хотя сам он противник аннексий (Sitting… 1882, col. 1195). Кроме того, он назвал Британию «великой Империей, которую мы унаследовали со всем ее бременем и всей ее славой» (Sitting… 1882, col. 1189). Обозреватель популярного еженедельника «Vanity Fair» откликнулся на эти дебаты саркастической статьей, отметив «поразительное восхваление принципов “Джинго” Великим и Добродетельным Гладстоном <...>». «Однако новый либеральный “джингоизм” <...> в своем рвении новообращенного <...> зашел слишком далеко. <...>... Либералы проглотили аннексию, рабство и все прочее не поморщившись» (Rasper 1882:159). В июле 1882 г., после бомбардировки Александрии британским флотом, в юмористическом еженедельнике «Fun» появилась карикатура «В порядке самозащиты».[20] Британский матрос, изображенный вместе с британским львом и бульдогом, распевает пародийную версию «Песни джинго»: Мы не хотели драться, но, клянусь Джинго! коли уж начали, У нас нашлись корабли и люди, которые сделали, что им приказано, И разгромили Александрию, где Араби укрылся[21] Против воли Константинополя (Thomson 1882). В том же году Гладстон санкционировал оккупацию Египта, превратив страну в британский протекторат. Юрист Бенджамин Фоссет Лок так прокомментировал это событие: «…Производители хлопка и рабочие из Ланкашира <...> немало способствовали распространению либеральной джингомании ради урожая египетского хлопка» [Lock 1882:35). Радикалы-пацифисты из Общества мира (Peace Society) также обвиняли правительство Гладстона в джингоизме. Близкий к либералам священник-конгрегационалист Джеймс Гиннес Роджерс отвергал подобные обвинения: «Говорить о политике правительства [Гладстона] как о “джингоизме” значит грубо злоупотреблять терминами. <...> Джингоист предается мечтам об империализме, верит в престиж, полагая, что его поддержание требует неустанного рёва трубы и барабанного боя <...> и стремится прежде всего к тому, что он называет славой». Интервенцию в Египте следует расценивать как «акт самозащиты или вмешательство международной полиции» (Rogers 1882:11–12). В 1885 г., во время войны с махдистами в Судане, пацифистский журнал с сожалением отмечал: «Возобновившаяся в течение последнего месяца джингомания <...> сильно затронула редакторов многих лондонских газет, включая квазирелигиозные органы <...>» (The London Press 1885). В 1893 г. Генри Лабушер, один из лидеров радикального крыла либералов, окрестил лорда Розбери, министра иностранных дел в правительстве Гладстона, «верховным жрецом джингоизма», имея в виду его аннексионистскую политику в Африке (Sitting… 1893, col. 545). В 1894 г. Розбери сменил Гладстона на посту премьера. Обозреватель радикально-либерального еженедельника «The Truth» назвал Розбери «премьером Джинго» (прежде так называли Дизраэли) и заявил, что «Либеральная партия преклонила колени перед Джинго». «Овладеть какими-либо джунглями и объявить их частью Британской империи — значит потакать стремлению к имперской экспансии, лежащему в основе джингоизма» (Bowing… 1895:1518, 1519). «Либеральный джингоизм» 1880-1890-х гг., в отличие от джингоизма конца 1870-х гг., означал экспансионистскую, империалистическую политику вне связи с агрессивными ура-патриотическими настроениями «улицы». Вторая большая волна ‘джингомании’ была связана с англо-бурской войной 1899–1902 гг. На этот раз войну поддержала значительная часть либералов (т.н. империалистическая фракция). Деление на джингоистов и антиджингоистов окончательно утратило партийный характер. В разгар англо-бурской войны Джон Аткинсон Гобсон[22] опубликовал трактат «Психология джингоизма», опираясь, в частности, на исследование Гюстава Лебона «Психология масс» (1895). Джингоизм Гобсон определяет как «прославление грубой силы и невежественное презрение к иностранцам» (Hobson 1901:3). Это явление он связывает с процессами индустриализации и формированием массового общества в крупных городах. Именно здесь наблюдается «скопление больших масс рабочего люда», жизнь которого трудна, скучна и однообразна. «В каждой нации, далеко продвинувшейся в современном индустриализме, распространенность невротических заболеваний свидетельствует об общем нервном напряжении, которому подвергается население». Это и есть атмосфера джингоизма. «Грубый патриотизм, подпитываемый дичайшими слухами и яростными призывами к ненависти и животной жажде крови, быстро заражает суетную городскую жизнь <...>» (Ibid:8). «Для джингоизма, — продолжает Гобсон, — характерно не столько дикарское стремление к личному участию в драке, сколько подпитывание (feeding) невротического воображения. <...> Джингоизм — это страсть зрителя, болельщика, а не борца; это коллективное, стадное чувство (mob passion) <...>» (курсив наш. — К.Д.). Сознание толпы «в интеллектуальном и нравственном отношении возвращается к типу сознания дикаря или ребенка» (Ibid:19). Человек толпы утрачивает способность к критическому суждению; «одни и те же люди могут одновременно придерживаться самых противоположных мнений о фактах или же чувствах» (Ibid:9, 12). Подобно ребенку и дикарю, человек толпы склонен к наивному бахвальству и не способен заглядывать вперед. «Ребенок и дикарь живут сегодняшним днем. То же относится к джингоисту» (Ibid:63, 67). *** Первое словарное определение термина ‘джингоисты’ (jingoes) появилось уже в 1880 г.: «противники России в войне между Россией и Турцией; отсюда название английской партии войны». ‘Джингоизм’ здесь же определяется как «бахвальство боевым духом» (Brewer 1880:495). Близкие определения находим в ряде позднейших английских и американских словарей XIX в. В словаре франко-канадского лингвиста Сильвы Клапена ‘джингоизм’ определяется как «свойственная англичанам заносчивость, в частности, столь обычная для них склонность по каждому случаю афишировать свои претензии на принадлежность к высшей расе» (Clapin 1894:192). Особняком стоит максимально нейтральное определение в американском словаре 1889 г.: «Джингоист <...> представитель крыла консервативной партии в Великобритании, выступающего за энергичную внешнюю политику» (The Century… 1889:3234). В «Полном англо-русском словаре» А. Александрова (1899) слова ‘джингоизм’ нет, хотя оно неоднократно встречалось в русской печати. Заметим еще, что в «Северном вестнике» за 1893 г. слово jingoes передано как ‘джинги’. 4. ‘Джингоизм’ в американской печати В 1880 г. влиятельный нью-йоркский журнал поместил статью Голдвина Смита об американо-канадских отношениях. Смит констатирует, что в последние годы «Канаду, как и остальную часть империи, захлестнула волна джингоизма», а именно «империалистические, аристократические и антиконтинентальные настроения». Джингоисты хотели бы «полностью отделить ее [Канаду] в политическом и торговом отношении от Нового Света», т.е. от США. «Если бы джингоизм продолжал набирать силу, несомненно, были бы предприняты решительные усилия по созданию явно антидемократической империи в северной части этого континента под покровительством и в интересах британской аристократии» (Smith 1880а:22). В 1884 г. в Бостоне выходил политико-юмористический еженедельник «Джинго». На виньетке первого номера изображена обезьяна, крутящая жернов с надписью «Общественное мнение»; по-видимому, она должна была символизировать Джинго. В некоторых сатирических материалах использовалось выражение ‘by Jingo’, но проблематика джингоизма в газете отсутствовала. В качестве определения захватнического национализма слово ‘джингоизм’ стало широко использоваться в США после аннексии Гавайских (Сандвичевых) островов (1893). Обозреватель экономического журнала осудил этот шаг: «Единственным реальным основанием для аннексии Сандвичевых островов, по-видимому, является чувство американского джингоизма. На самом деле это имитация английской политики создания зависимых территорий, политика явно антиамериканская и недемократическая». «Принцип аннексии должен соответствовать эволюции демократических институтов. Соединенные Штаты — великая республика мира; в конечном итоге она должна включить в себя весь североамериканский континент». Но произойти это должно естественным путем, мирно и добровольно; не следует присоединять территории, население которых «недостаточно развито, чтобы жить в наших демократических институтах, не понижая уровень нашей цивилизации» (Cunton 1893:185, 186). 4 июля 1895 г. экс-губернатор Огайо Джеймс Э. Кэмпбел произнес речь по случаю Дня независимости в Таммани-холл (Нью-Йорк). Он заявил: «Любая попытка захватить хотя бы пядь земли на этом континенте должна рассматриваться Соединенными Штатами как объявление войны. В последнее время стало модным подтрунивать над теми, кто так думает, и насмешливо называть их ‘джингоистами’. Но приходит время, когда ‘джингоист’ перестанет быть ругательной кличкой и станет эмблемой тех, кто любит свою страну и свой флаг» (цит. по: Stead 1895:344). На эту речь откликнулся известный британский журналист Уильям Томас Стед[23] в статье «Джингоизм в Америке». «Американский джингоист, — писал он, — <...>, точно так же, как его английский кузен, равнодушен к вопросу о правоте или неправоте дела, на которое он обрушивает свой драчливый кулак. Он столь же слеп, пристрастен и предвзят, когда речь идет о Великобритании, как наши джингоисты, когда речь идет о политике России. Ибо джингоистские благодати — не вера, надежда и сострадание, а зависть, злоба и полное отсутствие сострадания. Американский джингоист, как и его британский предтеча, твердит один-единственный лозунг. В лондонских мюзик-холлах это был горластый припев, что Россия ни в коем случае не должна владеть Константинополем. Американские джингоисты с тем же упорством твердят, что ни одна неамериканская держава не должна расширять свои владения в Западном полушарии» (Stead 1895:341). 23 октября 1895 г., выступая перед республиканскими активистами в Бостоне, Теодор Рузвельт[24] счел нужным разъяснить: «Много говорят о “джингоизме”. Если под “джингоизмом” имеют в виду политику, в соответствии с которой американцы должны решительно и разумно настаивать на уважении иностранными державами наших прав, то мы “джингоисты”. Я считаю преступлением не только против Соединенных Штатов, но и против белой расы то, что мы не аннексировали Гавайи три года назад» (For an Honest… 1895). Это высказывание — показательный пример связи ‘джингоизма’ с представлением о цивилизаторской миссии «белой расы». В разгар испано-американской войны 1898 г. в медицинском еженедельнике появилась статья под загл. «Самогипноз», в которой американская ‘джингомания’ изображается как курьезная разновидность самогипноза. «…Мы наблюдаем в высшей степени смехотворную манию, принявшую размеры политической эпидемии, а именно “Джингоманию” — манию, которой политик обзаводится ради получения дешевой рекламы в газетах. Она повергает его в такой транс, что он выступает на публике с дикими, бессвязными, нелогичными и громкими заявлениями, а после идет домой, чтобы прочитать свою наспех записанную и переписанную речь в какой-нибудь газете, и, словно под гипнозом, представляется себе государственным мужем. Увы, такого рода самогипноз никогда не ведет к саморазрушению» (Warren 1898:581). 5. ‘Джингоизм’ и ‘шовинизм’ Джингоизм нередко понимается как английский аналог или даже синоним французского шовинизма[25]. Типологическое сходство обоих понятий несомненно, но весьма существенна также их национальная специфика, во всяком случае, если речь идет о языке XIX в. Прежде всего, отметим «неблагородное» происхождение того и другого термина — из популярной, отчасти даже низовой культуры. Символ шовинизма, солдат Шовен, — персонаж фривольных песенок, популярных гравюр и водевилей; символ джингоизма — ура-патриотические куплеты, а само слово восходит к вульгарной божбе. Оба понятия ассоциировались с воинственной мегаломанией, культом силы, антиинтеллектуализмом. При своем зарождении шовинизм и джингоизм, хотя и в различной степени, связывались с прославлением колониальной войны. Противники шовинизма и джингоизма порицали то и другое как вульгарный, плебейский патриотизм, проявление дурного вкуса; защитники шовинизма и джингоизма видели тут грубое, но искреннее проявление патриотизма. В теоретическом дискурсе шовинизм рассматривался как способ приобщения низших классов к национальной идеологии. Для Британии конца XIX в. эта задача была уже неактуальной; тут речь шла об идеологии колониально-имперской, одно из центральных понятий которой — «англо-саксонская раса». Представление об особой миссии «англо-саксонской расы» характерно как для британской, так и американской версии джингоизма. Образ Шовена — по-преимуществу крестьянский; образ типичного джингоиста — по-преимуществу городской. Образ Шовена связывался с воинской инициацией человека из народа и культом военной иерархии. В Англии, где вплоть до Первой мировой войны не было призывной системы и массовой армии, этот мотив выражен слабо. Во французском шовинизме огромную роль играли ностальгические и реваншистские мотивы: исходно шовинизм был порождением ущемленного национального самолюбия. Джингоизм же подпитывался сознанием неуклонного роста имперской мощи Британии. Мотив исключительного предпочтения всего отечественного, столь важный для французского шовинизма, в джингоизме почти незаметен. Шовинизм при своем зарождении имел по-преимуществу либеральную окраску, джингоизм — ярко выраженную консервативную (хотя следует помнить, что британский консерватизм содержал гораздо больше либеральных ценностей, чем консерватизм любой другой европейской нации). В обоих случаях нередок был мотив культурной, цивилизационной миссии. Но шовинист видит свою страну во главе прежде всего европейской цивилизации, тогда как джингоист — носительницей цивилизации в других частях света. Для него Британия не просто одна из империй, но мировая империя, единственная сверхдержава, говоря языком позднейшей эпохи. Источники и материалы A New Version… 1885 — A New Version of the Old Jingo Psalm // The Pall Mall Budget. Lodon, 1885. № 865, April 24. P. 26. Bowing… 1895 —- Bowing the Knee to Jingo // The Truth. London, 1895. № 964, June 20. P. 1518–1519. Brewer 1880 — Brewer E.C. The Reader’s Handbook of Allusions, References, Plots and Stories. Philadelphia: Lippincott, 1880. 1170 p. Captain 1927 — Captain A.O.W. Seamarks And Landmarks. London: E. Benn, 1927. 359 p. Clapin S. Dictionnaire canadien-français: ou Lexique-glossaire des mots, expressions et locutions ne se trouvant pas dans les dictionnaires courants et dont l’usage appartient surtout aux Canadiens-français. Montréal: C. Beauchemin; S. Clapin: Boston, 1894. 388 p. Clayden 1880 — Clayden P.W. England Under Lord Beaconsfield: The Political History of Six Years from the End of 1873 to the Beginning of 1880. London: K. Paul, 1880. 552 p. Clifford 1878 — [Clifford J.] Scraps from the Editor’s Waste-Basket // The General Baptist Repository, and Missionary Observer. London, 1878. Vol. 18, July. P. 313. Cunton 1893— [Cunton G.] Editorial Crucible // The Social Economist. New York, 1893. Vol. 4, March. P. 182-187. D’Alton Williams 1877 — D’Alton Williams R. Poems. Dublin: T.D. Sullivan, 1877. 184 p. Farmer 1896 — Farmer J.S. Slang and Its Analogues Past and Present: A Dictionary <...>. [Sine loco: Sine nomine], 1896. Vol. 4. 399 p. For an Honest… 1895 — For an Honest Election // The New York Times. New York, 1895. 24 October. P. 8. Herbert 1878 — Herbert H.H., lord Carnarvon. Imperial Administration: [A Speech Delivered on the 5th November1878 in the Philosophical Institution in Edinburgh] // The Fortnightly Review. London, 1878. Vol. 24, no. 144, 1 December. P. 751-764. Hobson 1901— Hobson J.A. The Psychology of Jingoism. London: G. Richards, 1901. 139 p. Home… 1878 — Home. Political Affairs // The Graphic. London, 1878. № 433, March 16. P. 262. Hume 1892 — Hume F. The Island of Fantasy: A Romance. New York: United States Book Company, [1892?]. 453 p. Jenkins 1878 — Jenkins E. Haverholme, Or, The Apotheosis of Jingo: A Satire. London; Belfast: W. Mullan and Son, 1878. XII, 251 p. Latham 1876 — Latham R.G. A Dictionary of the English Language: In 2 vols. London: Longmans, 1876. Vol. 2, Part 1. 744 p. Lock 1882 — Lock B.F. England and Egypt, An Address Given at South Place Institute, Finsbury on Tuesday, Oct. 24, 1882. London: K. Paul, Trench, & Co., 1882. 38 p. Lord 1891 — Lord J. Beacon Lights of History: In 15 vols. New York: Fords, Howard and Hulbert, 1891. Vol. 6: Modern European Statesmen. 623 p. Lowe 1878 — Lowe R. Imperialism // The Fortnightly Review. London, 1878. Vol. 24, № 142, October 1. P. 453–465. Nathaniel… 1880 — Nathaniel Briggs, Esq., M.P. // Vanity Fair. London, 1880. April 24. P. 237–238. Notes and Notices 1878 — Notes and Notices // The Arbitrator. London, 1878. № 78, July. P. 7. Ogilvie 1855 — Ogilvie J. A Supplement to the Imperial Dictionary. Glasgow; Edinburgh; London: Blackie, 1855. 414 p. Perry 1885 — Perry W.C. An Apology for Jingoism // The National Review. London, 1885. Vol. 5, № 27, May. P. 391–402. Political… 1878 — Political and Social Notes and Comments // The Examiner. London, 1878. May 18. P. 609—611. Rasper 1882 — Rasper (pseud.). Diary of Rasper, M.P. // Vanity Fair. London, 1882. Vol. 27, March 25. P. 159–160. Rogers 1882 — Rogers J.G. The Liberal Party and the Egyptian Policy. Chilworth; London, Unwin Brothers, [1882]. 15 p. Sala 1880 — Sala G.A. Now and Then in America // The North American Review. New York, 1880. Vol. 80, № 279, February. P. 147–162. Shafton 1827 — Shafton P. (pseud.?) The Unknown Region // Shafton P. Vagaries: In Quest of the Wild and the Whimsical. London: Andrews, 1827. P. 183–196. Sitting… 1882 — Sitting of 17 March 1882 // Hansard’s Parliamentary Debates. London: Hansard, 1882. Vol 267. Col. 1134-1254. Sitting… 1893 — Sitting of 20 March 1893 // Hansard’s Parliamentary Debates. London: Hansard, 1893. Vol 10. Col. 482-620. Smith 1878 — Smith G. A Word for Indignation Meetings // The Fortnightly Review. London, 1878. № 139 (186), Juli 1. P. 88–102. Smith 1880а — Smith G. Canada and the United States // The North American Review. New York, 1880. Vol. 131, July. P. 14–25. Smith 1880б — [Smith G.] [Editorial] // The Bystander. Toronto, 1880. Vol. 1, January. P. 1–56. Smith 1879 — [Smith G.] Papers by a Bystander. № 2 // The Canadian Monthly and National Review. Toronto, 1879. Vol. 2, February. P. 230–248. Song… 1880 — Song. I am an anti-Radical // Truth. London, 1880. Dec. 25. P. 34. Southey 1807 — [Southey R.] Letters from England / By Manuel Alvarez Espriella. Translated from the Spanish: In 2 vols. Boston: Munroe & Francis, 1807. 384 p. «Stars and…» — «Stars and Garters» // Truth. London, 1878. № 91, September 26. P. 353. Stead 1895 — Stead W.T. Jingoism in America // The Contemporary Review. New York; London, 1895. Vol. 68, September. P. 344–347. Stead 1909 — Stead W.T. The M. P. for Russia: Reminiscences & Correspondence of Madame Olga Novikoff. London: A. Melrose, 1909. Vol. 2. 536 p. The Century… 1889 — The Century Dictionary: An Encyclopedic Lexicon of the English Language. In 6 Vols. New York: The Century Co., 1889. Vol. 3. P. 2421–3556. The Encyclopædic… 1885 — The Encyclopædic Dictionary / Ed. by R. Hunter. London: Cassel, 1885. Vol. 4, Part 2. 768 p. The London… 1885 — The London Press // The Herald of Peace. London, 1885. № 419, May 1. P. 227. The Political… 1880 — The Political Situation // The British Quarterly Review. London, 1880. Vol. 71, April 1. P. 437-452. Theo-Jingo-machia 1880 — Theo-Jingo-machia // The Spectator. London, 1880. № 2695, February 21. P. 289. Подпись: H.M. Thomson 1882 — Thomson G. In Self-Defence // Fun. London, 1882. July 19. P. 25. Val d’Eremao 1895 — Val d’Eremao J.P. Newfoundland and French Fishery Rights // The Imperial and Asiatic Quarterly Review. London, 1895. Vol. 9, ser. 2 (October). P. 376-399. Warren 1898 — Warren S. Autohypnotism // The Medical News. New York, 1898. Vol. 72, № 19, May 7. P. 580-582. What is… 1880 — What is a Jingo? // The Saturday Review. London, 1880. January 31. P. 140–141. Научная литература Дронова 2021а — Дронова Н.В. К вопросу о политических технологиях викторианской Англии: концепт «джинго» в издательской практике журнала «Punch» (1878–1879) // Вестник Тамбовск. ун-та. Серия: Гуманитарные науки. Тамбов, 2021. Т. 26, № 190. С. 223-234. Дронова 2021б — Дронова Н.В. Тема «джинго» в практике рождественских представлений британских театров сезона 1877-1878 гг. // История: Факты и символы. Елец, 2021. № 1 (26). Душенко 2021а — Душенко К.В. Первые дебаты о ‘русофобии’ (Англия, 1836—1841) // Историческая экспертиза. М., 2021. № 4. С. 225—242. Душенко 2021б — Душенко К.В. Никола Шовен, легендарный патрон шовинизма // Литературоведческий журнал. М., 2022. № 2 (56). С. 52–77. Душенко 2021в — Душенко К.В. Шовинизм: происхождение и эволюция понятия в XIX в. // Историческая экспертиза. М., 2022. № 3. С. 317—334. Cunningham 1971 — Cunningham H. Jingoism in 1877-78 // Victorian Studies. Bloomington, 1971. Vol. 14, № 4, June. P. 429-453. Tréguer 2017 — Tréguer P. Origin and Meanings of ‘Jingo’ // Tréguer P. Word histories [Сетевой ресурс, 2017]. Режим доступа: https://wordhistories.net/2017/06/05/origin-of-jingo (дата посещения: 20.12.2021) References Dronova, N.V. K voprosu o politicheskikh tekhnologiiakh viktorianskoi Anglii: kontsept «dzhingo» v izdatel'skoi praktike zhurnala «Punch» (1878–1879). Vestnik Tambovskogo universiteta. Seriia: Gumanitarnye nauki. Tambov, 2021, vol. 26, no. 190. S. 223-234. Dronova, N.V. Tema «dzhingo» v praktike rozhdestvenskikh predstavlenii britanskikh teatrov sezona 1877-1878 gg. Istoriia: Fakty i simvoly. Elets, 2021, no. 1 (26). Dushenko, K.V. Pervye debaty o «rusofobii» (Angliya, 1836–1841). Istoricheskaya ekspertiza. Moscow, 2021, no 4, p. 225–242. Dushenko, K.V. Nikola Shoven, legendarnyi patron shovinizma. Literaturovedcheskii zhurnal. Moscow, 2022, no. 2 (56), p. 52–77. Dushenko, K.V. Shovinizm: proiskhozhdenie i evoliutsiia poniatiia v XIX v. Istoricheskaia ekspertiza. Moscow, 2022, no. 3, p. 317—334. Cunningham, H. Jingoism in 1877-78. Victorian Studies. Bloomington, 1971, vol. 14, no. 4, June, p. 429-453. Tréguer, P. Origin and Meanings of ‘Jingo’. Tréguer, P. Word histories [Network resource, 2017]. Mode of access: https://wordhistories.net/2017/06/05/origin-of-jingo (date of the application: December 20, 2021) [1] В оригинале: «The Deuce», «The Lord-Harry». [2] Р. Д’Алтон Уильямс (1822–1862), ирландский поэт. [3] Шекспировское выражение («Юлий Цезарь» III, 1); в пер. М. Зенкевича: «На всю страну монаршьим криком грянет: / “Пощады нет!” — и спустит псов войны». [4] До 1883 г. — цвета государственного российского флага, а также кокарды (вместе с белым). [5] Д.Я. Холиок (1817—1906), деятель рабочего и кооперативного движения. [6] Д.А. Сала (1828—1895), популярный журналист. [7] Вымышленный солдат, патрон французского шовинизма. [8] Говард Герберт, граф Карнарвон, государственный секретарь по делам колоний в правительстве Дизраэли (1874-1878). [9] Р. Лоу (1811-1892), в 1868–1873 гг. министр финансов в правительстве Гладстона. [10] В 1885 г. перешел в католицизм. [11] Выражение «Mumbo Jumbo» (франц. «Мумбо‑Юмбо», англ. «Мамбо‑Джамбо») появилось в XVIII в. в книгах европейских путешественников по Африке; оно означало «идола» (духа), которым мужчины пугали женщин. [12] Э. Дженкинс (1838—1910), английский сатирик и политик-либерал. Позднее, в 1885 и 1892 гг., безуспешно баллотировался в Палату общин от консерваторов. [13] Во Франции оппортунистами именовали в то время республиканцев-центристов, радикалами — левое крыло республиканцев. [14] Антисемитские нотки встречаются и в других местах памфлета. Они были свойственны ряду либеральных политиков, включая цитируемого далее У.Т. Стеда. Здесь, возможно, содержится аллюзия на лидера консерваторов Б. Дизраэли, по происхождению еврея; его «иудейский» нос неизменно воспроизводился на карикатурах. [15] В оригинале «Daily Bellowgraff», т.е. «Daily Telegraph» — многотиражная газета, выступавшая в поддержку политики Дизраэли в Восточном вопросе. Встречалось также наименование «Ежедневный Джингограф». [16] Jingoite (форма, не получившая распространения). [17] Аллюзия на лорда Беконсфилда, т.е. Б. Дизраэли. [18] 16 июля 1878 г., вернувшись с Берлинского конгресса, Дизраэли произнес с балкона своей резиденции на Даунинг-стрит: «Мы привезли вам мир, как мне кажется, с честью». [19] Впоследствии Компания Северного Борнео боролась с институтом рабства на Борнео. [20] Карикатура Гордона Томпсона «В порядке самозащиты» («Fun», 19 July 1882). https://victorianweb.org/periodical s/fun/international/1.jpg [21] Араби(Ораби)-паша, командующий египетской армией в англо-египетской войне 1882 г. [22] Д.А. Гобсон (Хобсон) (1858-1940), английский экономист и социолог; известен прежде всего как автор монографии «Империализм» (1902). [23] У.Т. Стед (1849–1912), редактор либеральной «Pall Mall Gazette», пацифист и критик предубеждений против России. [24] В то время шеф полиции г. Нью-Йорка. [25] Истории этого понятия в XIX в. посвящены наши статьи: (Душенко 2022а—2022б]. Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.
- «В начале 1933 года в мировых столицах еще не поняли, что столкнулись с совершенно новым типом...
«В начале 1933 года в мировых столицах еще не поняли, что столкнулись с совершенно новым типом политического режима — лживого, беспринципного, не отягощенного никакими моральными нормами и правовыми обязательствами». Интервью с Б.Л. Хавкиным К 90-ЛЕТИЮ ПРИХОДА НАЦИСТОВ К ВЛАСТИ В ГЕРМАНИИ Конкретные обстоятельства прихода нацистов к власти в Германии в начале 1933 г. и его непосредственные последствия обсуждаются в ходе беседы в 90-летней исторической ретроспективе. Ключевые слова: веймарская Германия, Гинденбург, Гитлер, нацистская идеология, нацистский режим в Германии, 1933 год в мировой истории. Хавкин Борис Львович – доктор исторических наук, профессор Российского государственного гуманитарного университета; контактная информация: novistor@mail.ru Беседовала преподаватель МГЛУ, кандидат исторических наук К.Б. Божик “At the beginning of 1933, the world capitals did not yet realize that they were faced with a new type of political regime – deceitful, unprincipled, not burdened by any moral norms and legal obligations”. On the 90th anniversary of the Nazis rise to power in Germany. Prof. Boris Khavkin interviewed by Kristina Bozhik Abstract. The specific circumstances of the rise of the Nazis to power in Germany in early 1933 and its immediate consequences are discussed during the conversation in a 90-year historical retrospective. Key words: Weimar Germany, Hindenburg, Hitler, Nazi ideology, Nazi regime in Germany, 1933 in world history. About the author: Khavkin Boris L. – Doctor of Hist. Sciences, Professor (Russian State Institute of Humanities). Contact information: novistor@mail.ru Кристина Божик. Борис Львович, об истории нацизма в Германии написаны тысячи книг. Эта тема подробно изучена немецкими, российскими, американскими, британскими и другими историками. Почему же спустя 90 лет после прихода Гитлера к власти мы вновь говорим о фашизме и нацизме, в чем актуальность этой проблемы? Борис Хавкин. Действительно, история прихода к власти в Германии Гитлера и преступления нацистского режима, развязавшего Вторую мировую войну, давно исследованы. Фашизм и его германская разновидность национал-социализм (нацизм) осуждены Международным военным трибуналом в Нюрнберге в 1945-1946 гг. и на 12 малых Нюрнбергских процессах в 1946-1949 гг. Казалось бы, под этим периодом истории подведена жирная черта. Но, к сожалению, идеология и преступная практика фашизма и нацизма оказались намного более живучими, чем это представлялось ранее. В 2023 г. мы вновь на пороге глобальной катастрофы по вине безответственных политиков, движимых личными амбициями и ложно трактуемыми национально-государственными интересами. Фашизм и его разновидности обладают удивительной способностью к мимикрии; они, подобно вирусам, мутируют, быстро приспосабливаются к изменяющейся обстановке. Фашизм и его национальные проявления существуют в виде индивидуального и группового сознания и поведения, идеологии, общественно-политического движения, политического режима вождистского типа, террористической диктатуры. Фашизм — это «не только кровавая и террористическая диктатура наиболее реакционных кругов монополистической буржуазии, не только террор и безудержная социальная демагогия, но и состояние массового и даже индивидуального сознания, уникальная по характеру система создания противоречащих интересам народа ложных “национальных единств”, особый механизм формирования социально-психологических настроений, основывающихся на негативной, деструктивной базе», – писал в 80-е годы ХХ века советский историк Александр Бланк. Система ложных «национальных единств» составляла фундамент государственной идеологии Третьего рейха. Эта идеология основывалась не на объективной реальности, а на политических мифах — о «высшей» («арийской») расе, «корпоративном государстве», «германском народном сообществе», «национальном социализме». На базе нацистских мифов формировалось архетипическое мышление немцев, необходимое для создания национальной идентичности. Кристина Божик. Когда, как и почему в Германии установилась нацистская диктатура? Борис Хавкин. С 1933 по 1935 годы Германия прошла путь от буржуазно-демократической Веймарской республики до нацистской диктатуры. 90 лет назад, 30 января 1933 г. президент Веймарской республики генерал-фельдмаршал Пауль фон Гинденбург подписал указ о назначении «фюрера» Национал-социалистической германской рабочей партии (НСДАП), бывшего ефрейтора кайзеровской армии Адольфа Гитлера канцлером (главой правительства) рейха. С начала 1930-х годов, на фоне мирового экономического кризиса Гитлер рвался к власти. Но на президентских выборах 1932 г. Гитлер проиграл Гинденбургу. Тогда попытка Гитлера договориться с Гинденбургом о назначении его на должность рейхсканцлера окончилась провалом: НСДАП не имела большинства в рейхстаге. Однако к январю 1933 г. национал-социалисты стали крупнейшей партией Германии – 850 тыс. членов. Партия Гитлера опиралась на многотысячные штурмовые отряды (СА). Национал-социалисты входили в правительства ряда германских земель. Большая часть немецкого общества не видела в нацистах серьезной угрозы. Поначалу казалось, будто всё идет согласно планам консерваторов, мечтавших о «сильной руке» и «наведении порядка» в стране. Кристина Божик. Какие политические силы выступали против прихода нацистов к власти? Борис Хавкин. Коммунисты и социал-демократы, а также немногие из немецких интеллектуалов громко предупреждали об опасности прихода нацистов к власти. Но действия антифашистов были непоследовательными и разрозненными: Коминтерн объявил главным врагом не нацистов, а «социал-фашистов», т.е. социал-демократов, лидеры которых упрекали коммунистов в расколе рабочего движения и заявляли, что борьба против коммунистов более важна, чем борьба против нацистов. Основой тактики Социал-демократической партии Германии (СДПГ) в период кризиса 1929-1933 гг. была теория «меньшего зла» – поддержка существующих буржуазных правительств, но не союз с коммунистами. Кристина Божик. Были ли у Гитлера противники среди консерваторов? Борис Хавкин. Даже среди национал-консервативных сил Германии не все поддержали выбор Гинденбурга в пользу Гитлера. 1 февраля 1933 г. генерал пехоты Эрих Людендорф, который совместно с Гинденбургом от имени кайзера осуществлял военную диктатуру во Втором рейхе в 1916-1918 гг., направил Гинденбургу письмо: «Назначив Гитлера рейхсканцлером, Вы выдали наше немецкое отечество одному из величайших демагогов всех времен. Я торжественно предсказываю, что этот человек столкнет наше государство в пропасть, ввергнет нашу нацию в неописуемое несчастье. Грядущие поколения проклянут Вас за то, что Вы сделали это». Однако мало кто из окружения Гинденбурга предполагал, что «передача» полномочий рейхсканцлера Гитлеру через несколько месяцев обернется полным «захватом» власти НСДАП и установлением в Германии однопартийного террористического режима – нацистской диктатуры. Кристина Божик. Вы разделяете мнение, что Пауль фон Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером, чтобы замять коррупционный скандал, связанный с сыном рейхспрезидента Оскаром? Борис Хавкин. Кроме политических, у Гинденбурга были личные причины назначить рейхсканцлером «богемского ефрейтора», имя которого престарелый фельдмаршал долго не мог запомнить. В конце 1932 г. с подачи Гитлера достоянием общественности стали сведения, что сын и адъютант рейхспрезидента майор Оскар фон Гинденбург, на которого отец оформил владение большим родовым именьем Нойдек, использует государственные дотации (правительство Германии оказывало финансовую помощь крупным землевладельцам Восточной Пруссии) для покупки предметов роскоши, игры в казино, содержания любовниц, отдыха на дорогих курортах. При этом Оскар, пользуясь покровительством отца, уклонялся от уплаты налогов. Назревал громкий политический скандал: коррупция в семье рейхспрезидента. 22 января 1933 г. состоялась двухчасовая беседа Гинденбурга-младшего с Гитлером, который угрожал дальнейшими разоблачениями, но пообещал, что в случае, если рейхспрезидент пойдёт Гитлеру навстречу, тот немедленно прекратит расследование по «делу Гинденбурга-младшего». После этой встречи Оскар сказал отцу: «Теперь нет никакой иной возможности, кроме как поставить Гитлера канцлером». 30 января 1933 г. Пауль фон Гинденбург назначил рейхсканцлером Адольфа Гитлера. Вскоре после этого принадлежавшие Оскару фон Гинденбургу 5 тыс. акров земли в Нойдеке были освобождены от уплаты налогов. Так в январе 1933 г. с коррупционной сделки началась история Третьего, национал-социалистического, германского рейха. Кристина Божик. Почему нацисты называли свое государство «Третьим рейхом»? Борис Хавкин. Слово «рейх» в немецком языке имеет много значений: это «богатство», «государство», «империя». Идеолог «консервативной революции» Артур Мёллер ван ден Брук определил рейх как царство, неделимую державу, пристанище для всего немецкого народа. «Первым рейхом» считалась Священная Римская империя (германской нации), формально существовавшая с 962 г. до 1806 г.; «Вторым рейхом» была империя кайзера Вильгельма I и Отто Бисмарка, созданная «железом и кровью» в 1871 г. и канувшая в Лету в 1918 г., когда Германия проиграла Первую мировую войну и в стране произошла революция. Веймарская Конституция 11 августа 1919 г. провозглашала германский рейх республикой. Веймарская республика была уничтожена Гитлером в 1933 г. Нацисты создали свой, по счету Третий, рейх, который они считали «тысячелетним». Третий рейх – это Вторая мировая война, преступления против мира и человечности, Холокост. Нацистский рейх отнял у человечества 60–65 млн жизней. Но просуществовал Третий рейх не тысячу, а всего 12 лет, с 1933–1945 гг. 9 мая 1945 г. вооруженные силы Германии капитулировали перед Красной армией и ее западными союзниками. 5 июня 1945 г. была подписана Декларация о поражении Германии, которая провозгласила переход верховной власти в побеждённой стране к правительствам союзных держав – СССР, США, Великобритании и Франции. С этого дня не только германской армии, но и Третьего рейха как государства больше не существовало. Кристина Божик. Что такое «консервативная революция», о которой говорили нацисты? Борис Хавкин. Идеологи «консервативной революции» были сторонниками «национального консервативного социализма». Для консервативно-революционного движения характерны: национализм, стремление к автаркии, неприязнь к Просвещению, ориентация на создание «нового порядка», основанного на традиционных ценностях, антилиберализм и антикоммунизм, интерес к истории древних германцев, сочетание архаических элементов жизни общества с современной научно-технической мыслью. Артур Мёллер ван ден Брук, Карл Шмитт, Фридрих Георг Юнгер, Эрнст Никиш и другие «консервативные революционеры» не были нацистами, но, как отмечает профессор СПбГУ доктор исторических наук О.Ю. Пленков, «снять вину с “консервативной революции” за нацизм также нельзя, уже потому, что нет никаких оснований думать, что в случае реализации многочисленных национальных мифов “консервативной революции” они выглядели бы иначе, чем нацизм, ибо в конечном итоге национальные мифы в “век масс” необратимо должны были обратиться в концлагеря». Кристина Божик. Была ли Веймарская республика свергнута «консервативной революцией»? Борис Хавкин. 30 января 1933 г. нацистская пропаганда называла днем «захвата власти», началом «национального обновления» и «консервативной революции». Слова «захват власти», «революция» подразумевают, что НСДАП насильственно лишила власти демократически избранный парламент и свергла правовое государство – Веймарскую республику. Однако на первых порах для Гитлера было важно представить свои действия легитимными и конституционными. Веймарская республика, эта «демократия без демократов», сама дала растерзать себя нацистам. Новому канцлеру было крайне важно укрепить доверие «немецкого народного сообщества» к возглавляемому им правительству. НСДАП не имела абсолютного большинства в парламенте. Гитлер все еще чувствовал себя связанным старой правящей системой и был вынужден существовать в ее рамках. Поэтому нацисты не отважились сразу отвергнуть республику как форму правления и одним росчерком пера ликвидировать многопартийную систему. Кристина Божик. Что представлял собой первый кабинет Гитлера, какова была его политика? Борис Хавкин. Было сформировано правительство «национальной концентрации», где национал-социалисты занимали только три поста: канцлера (Адольф Гитлер), министра внутренних дел (Вильгельм Фрик) и министра без портфеля (Герман Геринг). Остальные министерские кресла были поделены между представителями буржуазно-консервативных кругов. Вице-канцлером стал Франц фон Папен, возглавлявший правительство с июня по декабрь 1932 г.; военным министром был назначен генерал Вернер фон Бломберг, который немало сделал для утверждения авторитета Гитлера в армейских кругах; портфель министра экономики получил банкир и экономист Ялмар Шахт. Консерваторы полагали, что произошла обычная смена правительства, целью которой является выход из кризиса. Для этого необходимы жесткие и даже авторитарные методы борьбы с «левой опасностью». Идя к власти, нацисты обещали народу полную занятость, социальную заботу государства, достойную жизнь «простому» немцу, борьбу с «еврейским капиталом» и «еврейским Интернационалом». Внешнеполитические планы нацистов предусматривали ревизию Версальского договора и возвращение Германии статуса великой державы. Нацистская программа по завоеванию «жизненного пространства» для немцев во многом соприкасалась со старыми империалистическими пангерманскими идеями и была поддержана реакционно-консервативными кругами. Нацистский террор начался сразу после назначения Гитлера рейхсканцлером. 2 февраля 1933 г. приказом «наци №2» Германа Геринга (он был не только председателем рейхстага и рейхсминистром без портфеля, но и занимал посты министра-президента и министра внутренних дел крупнейшей германской земли Пруссия) были запрещены собрания и демонстрации Коммунистической партии Германии (КПГ). В тот же день полицейскому налету и многочасовому обыску был подвергнут штаб КПГ – дом Карла Либкнехта в Берлине. Геринг начал чистку государственных учреждений Пруссии от коммунистов, социал-демократов и евреев. Кристина Божик. Что знали в Германии и мире о политических планах кабинета Гитлера? Борис Хавкин. Свою программу Гитлер изложил в книге «Майн кампф», написанной во время тюремного заключения в крепости Ландсберг. (В России книга «Майн кампф» запрещена и 13 апреля 2010 г. внесена в Федеральный список экстремистских материалов под номером 604). Правда, став рейхсканцлером, Гитлер назвал эту книгу «фантазиями за решеткой». Он утверждал, что, если бы в 1924 г. мог предположить, что станет рейхсканцлером, он никогда не написал бы эту книгу. Однако политические взгляды и намерения Гитлера с тех пор мало изменились. 3 февраля 1933 г., через 4 дня после назначения рейхсканцлером, Гитлер выступил с программной речью перед 30 генералами и адмиралами, собравшимися в Берлине на служебной квартире начальника войскового управления сухопутных сил рейхсвера генерал-полковника Курта фон Хаммерштейн-Экворда. В 1932 году Хамммерштейн предупреждал Гитлера: если произойдет незаконный переворот, он отдаст приказ войскам стрелять по нацистам на поражение. Но в 1933 г. Гитлер получил пост рейхсканцлера «законно», из рук Гинденбурга, и Хаммерштейн был вынужден принимать нового канцлера в своем доме. Гитлер обещал военачальникам: «восстановление политической власти» в стране, «полное изменение существующего внутриполитического положения в Германии», «уничтожение марксизма на корню», «закалку молодежи и укрепление воли к борьбе всеми средствами», введение «смертной казни за измену родине и народу», «авторитарное руководство государством», «устранение раковой опухоли – демократии», восстановление всеобщей воинской повинности, заботу нового правительства о том, чтобы «пацифизм, марксизм, большевизм не отравляли сознание военнообязанных», «свержение оков Версаля». Мало известен факт, что Коминтерн, а значит и советская разведка, уже через 11 дней после речи Гитлера перед генералами знали о ее содержании во всех подробностях: 14 февраля 1933 г. конспект речи Гитлера был зарегистрирован в Москве в секретариате главы Отдела международных связей Коминтерна и Секретаря Исполкома Коминтерна О. А. Пятницкого. К утечке информации из квартиры Хаммерштейна имели отношение агент Коминтерна Лео Рот, дочери генерала Мария-Луиза и Хельга, его адъютант Хорст фон Мелентин и, скорее всего, сам начальник войскового управления сухопутных сил рейхсвера, который был противником Гитлера и называл его молодчиков «грязными свиньями». (Еще 1 февраля 1934 г. Хаммерштейн ушел в отставку). Кристина Божик. Каковы были первые шаги нацистов после прихода к власти? Борис Хавкин. 4 февраля 1933 г. за подписями Гинденбурга и Гитлера был опубликован декрет «О защите немецкого народа», который запрещал все собрания и митинги, кроме нацистских. 5 февраля 1933 г. в Берлине состоялся парад «Стального шлема» под лозунгом объединения сил всех националистических партий; нацистские отряды СА и СС были легализованы. 6 февраля 1933 г. в стране вступил в силу закон о введении чрезвычайного положения «для защиты немецкого народа». 9 февраля 1933 г. по всей Германии начались обыски помещений, используемых коммунистами и социал-демократами. 10 февраля 1933 г. Адольф Гитлер открыл предвыборную кампанию НСДАП речью в берлинском Дворце спорта, трибуны которого были украшены лозунгами «Марксизму – бой». Гитлер, в полном противоречии с прежними заявлениями о решимости никогда не отдавать однажды обретённую власть, патетически заклинал: «Немецкий народ! Дай нам четыре года, а потом суди нас и выноси нам свой приговор». 17 февраля 1933 г. Геринг издал приказ о применении оружия в борьбе с коммунистами и социал-демократами. 20 февраля 1933 г. состоялась секретная встреча Гитлера с 25 самыми богатыми людьми Германии. Ее результатом стало образование «Экономического совета», куда вошли ведущие промышленники и банкиры рейха. Совет должен был тесно взаимодействовать с министерством экономики, которому вменялось в обязанность осуществить план по ликвидации безработицы и запуску промышленности, находившейся в кризисной стагнации. «Пушечный король» Густав Крупп от имени промышленников выразил Гитлеру единодушную поддержку. На предвыборную кампанию национал-социалистов крупнейшими капиталистами Германии было предоставлено 3 млн рейхсмарок. 22 февраля 1933 г. CA и СС были наделены правами «вспомогательной полиции». Тем самым нацистские военизированные формирования стали частью государственного аппарата и получили неограниченные права на применение насилия в отношении членов левых организаций и сочувствующих им лиц. 23 февраля 1933 г. коммунисты провели в Берлине свое последнее крупное предвыборное мероприятие. Но оно было разогнано полицией. На следующий день полиция вновь устроила обыск в доме Карла Либкнехта. В прессе появились сообщения о находке склада оружия и документов, якобы доказывающих существование коммунистического заговора и подготовку терактов. Руководство КПГ частично перешло на нелегальное положение. 27 февраля 1933 г. в Берлине было подожжено здание рейхстага. Кристина Божик. Кто и с какой целью поджог рейхстаг? Борис Хавкин. Оперативность, с которой действовали нацисты, заставляла думать, что они готовились к чему-то подобному. На место событий немедленно прибыли Гитлер, Геринг, Геббельс, Розенберг. Поджог рейхстага стал для НСДАП желанным поводом для полного захвата власти и демонтажа институтов Веймарской республики. Так что «демократическим» политиком Гитлер оставался ровно четыре недели. Еще раз напомню, что нацисты не имели парламентского большинства. Новые выборы были назначены на 5 марта 1933 г. И вот 27 февраля 1933 г., за неделю до выборов, в Берлине загорелось здание рейхстага. «Я надеюсь, это дело рук не наших ребят, – сказал, глядя на горящее здание рейхстага, главный редактор нацистской газеты «Фолькишер беобахтер» Альфред Розенберг британскому журналисту Сефтону Делмеру. – Это как раз одна из тех чертовски глупых штук, которыми они славятся». Скорее всего, поджог рейхстага совершил отряд штурмовиков во главе с группенфюрером СА Карлом Эрнстом. Штурмовики проникли в здание парламента по подземному ходу из дворца председателя рейхстага Германа Геринга. Выяснить подробности следствию не представилось возможным: 30 июня 1934 года Эрнст был убит во время «ночи длинных ножей». Нацистская пропаганда объявила, что поджог рейхстага был сигналом к началу «коммунистической революции». В поджоге был обвинён голландский коммунист Маринус ван дер Люббе, якобы схваченный в горящем здании с факелом в руках. После пожара рейхстага было задержано более 10 тыс. человек. В Берлине были арестованы более 1500 членов КПГ, в том числе все члены коммунистической фракции рейхстага. Председатель парламентской фракции КПГ Эрнст Торглер добровольно сдался властям. 3 марта был арестован председатель ЦК КПГ Эрнст Тельман. К первым жертвам репрессий, наряду с коммунистами, принадлежали левые интеллектуалы. «Превентивному аресту» подверглись Карл фон Осецкий, Эгон Эрвин Киш, Эрих Мюзам, Людвиг Рейн. 28 февраля 1933 г., на следующий день после пожара рейхстага, Гинденбург издал два декрета: «О защите народа и государства» и «Против предательства немецкого народа и происков изменников родины». Эти декреты прекращали действие ряда статей Конституции и ограничивали личные, политические и экономические права свободы граждан – свободу слова, печати, собраний, митингов, союзов, а также право частной собственности, тайну переписки и телефонных переговоров. Разрешались просмотр корреспонденции, прослушивание телефонов, обыски, аресты имущества. КПГ была фактически поставлена вне закона. Тем самым президент вводил в стране состояние перманентного чрезвычайного положения. В этих условиях беспрепятственно вести избирательную кампанию могли только нацисты и их союзники. (Чрезвычайное положение действовало в Германии до 8 мая 1945 г. – капитуляции Третьего рейха во Второй мировой войне). Кристина Божик. Как могло случиться, что, несмотря на давление нацистов, суд оправдал Димитрова и его товарищей? Борис Хавкин. На судебном процессе по делу о поджоге рейхстага, проходившем в Лейпциге в сентябре-декабре 1933 г., нацисты попытались доказать «заговор Коммунистического Интернационала с целью захвата власти»: на скамью подсудимых были посажены коммунисты – голландец Маринус ван дер Люббе, болгары Георгий Димитров, Благой Попов, Васил Танев и немец Эрнст Торглер. Поскольку нацисты преследовали, главным образом, пропагандистские цели, судебные слушания были открытыми. Роль обвинителя взял на себя Геринг. Ван дер Люббе утверждал, что действовал в одиночку. Выяснилось, что у Торглера и Димитрова с товарищами на момент пожара имелось алиби, а единственным доказательством их знакомства с ван дер Люббе являлись утверждения полицейского осведомителя. Танев и Попов по-немецки не говорили, но Димитров, владевший немецким языком свободно, постоянно вступал в полемику с Герингом, указывая на нестыковки в обвинении. При этом Димитров не скрывал, что является сотрудником Коминтерна. Его 36 раз лишали слова, и пять раз выводили из зала суда. Весь мир обошла знаменитая фраза Димитрова, сказанная Герингу: «Вы боитесь моих вопросов, господин министр-президент!» Прямую радиотрансляцию из зала суда нацистские пропагандисты сочли за благо прекратить. Власти Германии отказали в аккредитации на процессе корреспондентам советских газет, но Москва в ответ пригрозила выслать из СССР всех германских журналистов, и 4 ноября 1933 г. аккредитация была предоставлена. «Контрпроцесс» по делу о поджоге рейхстага прошел в Лондоне в сентябре 1933 г. В защиту подсудимых выступили Альберт Эйнштейн, Ромен Роллан и Анри Барбюс. Британские, французские, американские, бельгийские и швейцарские общественные деятели пришли к выводу, что к поджогу рейхстага причастен Герман Геринг. В изданной Комитетом помощи жертвам германского фашизма «Коричневой книге» в поджоге рейхстага обвинялись нацисты. Несмотря на то, что ван дер Люббе полностью признал свою вину, он был приговорён к смертной казни. (В 2007 г. на основании вступившего в силу в 1998 г. закона ФРГ о признании несправедливыми судебных приговоров нацистских судов, приговор в отношении ван дер Люббе был отменен). Димитров, Попов, Танев и Торглер были оправданы. СССР предоставил трём болгарам советское гражданство. 27 февраля 1934 г. они выехали в Москву. В конце мая 1934 г. Георгий Димитров в связи с предстоящим VII Конгрессом Коминтерна был назначен докладчиком по самому важному пункту повестки дня: о наступлении фашизма и задачах Коминтерна в борьбе за единство рабочего класса; в 1935 г. он был избран Генеральным секретарём Исполкома Коминтерна. Торглер после освобождения жил в Германии под псевдонимом, сотрудничал с гестапо. Был исключен из КПГ. Работал в министерстве Геббельса ведущим подрывного радио «Старая гвардия Ленина», вещавшего на СССР. В 1933 г. нацистская диктатура в стране еще полностью не установилась. Но нацисты извлекли из Лейпцигского процесса урок: независимый суд в Германии был ликвидирован. Политические дела передавались в специально созданную 24 апреля 1934 г. Народную судебную палату. Члены палаты назначались Гитлером на пятилетний срок; ее председателем в 1942-1945 гг. был Роланд Фрейслер, которого Гитлер называл «наш Вышинский». Во время Первой мировой войны Фрейслер попал в русский плен и вступил в партию большевиков. В Советской России он прожил до 1920 г.; служил комиссаром по продовольственному снабжению. Фрейслер, на службе Гитлеру известный своей беспощадностью, погиб в 1945 г. во время налета американской авиации на Берлин: бомба угодила в здание суда. В момент гибели он вел очередное заседание Народной судебной палаты: это был суд над участниками заговора против Гитлера. Кристина Божик. Как прошли выборы в рейхстаг 5 марта 1933 г.? Борис Хавкин. На выборах 5 марта 1933 г., уже проходивших в обстановке нацистской демагогии и террора, НСДАП получила 17,2 млн (43,9%) голосов – 288 мандатов. Абсолютного большинства в парламенте гитлеровцы так и смогли завоевать. На следующий день после выборов, 6 марта 1933 г., КПГ, набравшая 4,7 млн (12,3%) голосов, была запрещена. 81 мандат, которые должны были по итогам выборов достаться депутатам-коммунистам, были аннулированы. За социал-демократов проголосовали 7,1 млн чел. (18,3%) избирателей; СДПГ получила 120 мандатов. Почти четверть оппозиционных нацистам депутатов СДПГ были арестованы, высланы из страны или ушли в подполье. Руководство СДПГ было вынуждено эмигрировать в Прагу. Кристина Божик. Какую роль в нацистской системе власти играла пропаганда, которую нацисты соединили с системой просвещения? Борис Хавкин. 11 марта 1933 года кабинет Гитлера принял решение соединить в одном ведомстве просвещение и пропаганду. Уже через два дня Гинденбург издал указ о создании имперского министерства народного просвещения и пропаганды. 13 марта 1933 г. гауляйтер Берлина, начальник управления пропаганды НСДАП доктор философии Йозеф Геббельс получил назначение на должность главы этого министерства. 15 марта 1933 г. новый министр на своей первой пресс-конференции заявил: «В создании нового министерства просвещения и пропаганды я вижу революционный поступок правительства, так как новое правительство не намерено предоставить народ самому себе». 21 марта 1933 г. в Германии отмечался день памяти немецких героев, павших на полях сражений – «День Потсдама». Город Потсдам, бывшая резиденция прусских королей, символизировал славу прежней Германии, с которой хотел ассоциировать себя новый режим. 21 марта было выбрано потому, что в этот день в 1871 г. был учреждён первый рейхстаг кайзеровской Германии. Автором программы «Дня Потсдама» был Геббельс, для которого эти торжества стали первым крупным постановочным пропагандистским мероприятием. В «День Потсдама» Гитлер, не в полувоенной нацистской форме, как обычно, а в визитке и цилиндре, покорно низко склонил голову перед рейхспрезидентом. Гинденбург символически пожал руку Гитлеру. Тем самым Гитлер как бы встал в один ряд с Фридрихом Великим, Отто Бисмарком и самим Гинденбургом. Приход национал-социалистов к власти вписывался в исторический прусско-германский контекст, что, как предполагалось, должно было обеспечить поддержку режима внутри страны и за рубежом. Национал-социалисты стремились заручиться поддержкой народа, необходимой для принятия нарушающих Конституцию законов. Эти законы не заставили себя долго ждать. 23 марта 1933 г. рейхстагом были приняты одобренные рейхспрезидентом законы «О предоставлении чрезвычайных полномочий» и «Об устранении бедственного положения народа и рейха». Законы отменяли гражданские свободы и передавали чрезвычайные полномочия правительству Гитлера. Против голосовали только депутаты от СДПГ. Социал-демократ Отто Вельс, глядя в глаза Гитлеру, провозгласил: «У нас можно отнять свободу и даже жизнь, но не честь!» Впоследствии нацисты физически уничтожили 96 депутатов разных созывов. Парламентарии были среди узников первого нацистского концлагеря, открывшегося 20 марта 1933 г. в пригороде Мюнхена Дахау. Кристина Божик. Как в Германии была установлена однопартийная система и возникло государство НСДАП? Борис Хавкин. 14 июля 1933 г. был издан закон о запрещении существования в Германии любых политических партий, кроме НСДАП. Образование новых партий запрещалось. Закон от 14 июля 1933 г. легализовал монополию НСДАП на власть. В стране установилась однопартийная система. Парламент формировался по однопартийному принципу. Слияние партийных и государственных структур было закреплено «законом об обеспечении единства партии и государства» от 1 декабря 1933 г. НСДАП объявлялась «носителем германской государственной идеи». Страна была поделена на 32 партийных округа НСДАП – «гау» во главе с гауляйтерами, назначаемыми Гитлером и подотчетными ему лично. После 23 марта 1933 г. рейхстаг потерял всякое политическое значение. Наряду с НСДАП, места в парламенте получили нацистские организации – СА, СС, Гитлерюгенд, Германский трудовой фронт. Парламент превратился в место, где послушно штамповались законы, угодные нацистскому режиму; с 1942 г. рейхстаг вообще не созывался. Нацисты сохранили плебисциты как форму прямого участия народа в поддержке политического курса правительства. В условиях однопартийной диктатуры и быстро формировавшегося террористического аппарата плебисциты играли декоративную роль. Одним из важных результатов «национальной консервативной революции» был разгон «неугодных» земельных правительств и замена их кабинетами, руководимыми нацистами (унификация немецких земель). Была ликвидирована автономия земель. Параллельно с этим осуществлялось завоевание нацистами власти в городах и сельских общинах. Это стало результатом действий «сверху» — со стороны министерства внутренних дел и «снизу» — со стороны штурмовиков и эсэсовцев, насильственно занимавших земельные учреждения. Позднее эти действия были оформлены законом о ликвидации полномочий земель и их передаче «Центру». Одновременно вводился институт имперских комиссаров (штатгальтеров) с целью наблюдения за «политической линией» на местах. Кристина Божик. Для чего нацисты запрещали и сжигали книги? Борис Хавкин. Весной 1933 г. министерство народного просвещения и пропаганды развернуло широкомасштабную кампанию по борьбе с литературой, объявленной «враждебной духу немецкого народа и государства». 10 мая 1933 г. в Берлине активисты Союза немецких студентов жгли «вредные для нации» книги немецких и зарубежных писателей. Так было положено начало расово-идеологической войне, которая стала характерной чертой нацистского управления страной. Среди тех, чьи имена выкрикивали студенты-нацисты, бросая их книги в огонь, были Генрих Гейне, Томас Манн, Бертольд Брехт, Стефан Цвейг, Эрих Кестнер, Эрих Мария Ремарк, Лион Фейхтвангер, Эрнест Хемингуэй, Джек Лондон, Ярослав Гашек, Владимир Маяковский, Исаак Бабель, Илья Ильф и Евгений Петров, Михаил Зощенко, Максим Горький, Илья Эренбург... Сожжением книг руководил Геббельс. «Век извращенного еврейского интеллектуализма закончился. Новая революция открыла путь к торжеству германского духа. Прошлое сгорает в пламени, будущее нарождается в наших сердцах!» – вдохновлял юных варваров рейхсминистр. В Берлине на площади Опернплац, на которой 10 мая 1933 г. сжигали книги, ныне сооружен памятник: через стеклянный квадрат брусчатки на середине площади под землей видна комната с белыми пустыми книжными полками. Рядом с этим окном в никуда — металлическая плита. На ней пророчество Генриха Гейне: «"Это было только прологом. Там, где сжигают книги, в конце концов сжигают также и людей". Трагедия "Альманзор", 1821 год». Кристина Божик. Какую роль в нацистском государстве играл антисемитизм? Борис Хавкин. Антисемитизм был государственной идеологией и политикой национал-социализма. 1 апреля 1933 г. под лозунгом «Не покупайте у евреев!» по всей Германии прошел бойкот магазинов и предприятий, которые нацисты объявили «еврейскими». Немцы не должны были больше посещать еврейских врачей, юристов, торговцев, ремесленников и т. п. 7 апреля 1933 г. был принят закон о государственных служащих, в соответствии с которым на службе у государства могли находиться только лица «арийского» происхождения. Служащие должны были принимать присягу на верность родине и «фюреру». Закон дал ход изгнанию со своих постов евреев, а также неугодных нацистам служащих. Началась первая волна еврейской эмиграции; из страны выехали 40 тыс. евреев. Стали уезжать и те, кто по политическим мотивам не принял нацистский режим. Степень расовой нетерпимости нацистов все более нарастала. Их антисемитизм был не только религиозным, политическим или социально-бытовым, но, прежде всего, расовым: еврейство определялось по крови. 15 сентября 1935 г. на съезде НСДАП были провозглашены расовые законы – «О гражданстве рейха» и «Об охране германской крови и германской чести», единогласно принятые сессией рейхстага, специально созванной в Нюрнберге по случаю съезда нацистской партии. 14 ноября 1935 г. была принята поправка к закону о гражданстве, где было определено, кого считать евреем, и установлены категории лиц с еврейской кровью. Постепенно нацисты готовили немецкий народ к «Хрустальной ночи» 1938 г. и последующему «всеобщему и окончательному» решению еврейского вопроса. Кристина Божик. В чем значение «ночи длинных ножей»? Борис Хавкин. В конце 1933 — первой половине 1934 г. Гитлер столкнулся в собственных рядах с глухим недовольством курсом на союз со старой военной элитой и оттеснением «народной армии» штурмовиков на задний план. Часть нацистов из мелкобуржуазных и рабочих слоев выступала за осуществление левых, «социалистических» требований программы НСДАП. Это была угроза только что сложившемуся союзу нацистской верхушки с военным руководством и крупным капиталом. Окружение Гитлера убеждало его, что речь идет о «второй революции и заговоре руководства СА» во главе с Эрнстом Рёмом, что и побудило «фюрера» принять решение об искоренении «оппозиции». Под предлогом борьбы с заговорщиками в ночь на 30 июня 1934 г. были убиты Рём и более 100 руководителей штурмовых отрядов. Одновременно Гитлер расправился со всеми неугодными или «опасными» для него людьми как в собственных рядах, так и среди консерваторов. События «ночи длинных ножей» способствовали дальнейшей концентрации власти в руках Гитлера и его партии. Одновременно они стали и победой военно-промышленной элиты, которая опасалась штурмовиков. Большую роль в ликвидации «заговора» сыграли усилившиеся после прихода Гитлера к власти отряды СС во главе с рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером. Именно СС вместе с нацистской партией стал главной опорой диктатуры, вытеснив СА на второстепенные роли. Кристина Божик. Как и чем завершилась «национальная консервативная революция»? Борис Хавкин. 2 августа 1934 г. умер Гинденбург. В «политическом завещании», сфабрикованном Гитлером и окружением президента, свои президентские полномочия он «передавал» Гитлеру. Рейхсвер принял присягу на верность «главе государства», «фюреру нации» и главнокомандующему — Адольфу Гитлеру. В условиях пропагандистского давления нацистов и отсутствия оппозиции «народный референдум» 19 августа 1934 г. закрепил узурпацию власти нацистами и позволил Гитлеру объявить о «завершении национальной революции». Тоталитаризм во внутренней политике повлек за собой ведение внешней политики с позиции силы. Причем положение Гитлера внутри страны укрепилось еще и потому, что на международной арене он поначалу легко добивался своих целей. В Москве, как и в других мировых столицах, в начале 1933 года еще не поняли, что в лице нацистского руководства столкнулись с совершенно новым типом политического режима — лживого, беспринципного, не отягощенного никакими моральными нормами и правовыми обязательствами. Уже 14 октября 1933 г. Германия объявила о выходе из Лиги наций. В январе 1935 г. в результате плебисцита Германией был возвращен Саар, который до того находился под протекторатом Лиги наций. 16 марта 1935 г. был принят закон об обороне. 21 марта 1935 г. в Германии была введена всеобщая воинская повинность. На смену 100-тысячному кадровому рейхсверу пришли постоянные массовые вооруженные силы – вермахт. Гитлер полностью разорвал «оковы Версаля». Таким образом, 1933–1935 гг. – время становления нацистской диктатуры. В Германии в эти годы параллельно шли два процесса: сращивание партии и государства и унификация всей общественной жизни на базе НСДАП. Произошла постепенная «псевдозаконная» узурпация государственной власти нацистами; были заложены основы «государства фюрера». Веймарская Конституция превратилась в собственную тень. На смену демократической республике пришла тоталитарная нацистская диктатура под лозунгом «Один народ – один рейх – один вождь!»; началась подготовка к задуманной Гитлером агрессивной войне «за жизненное пространство» для «высшей расы». Кристина Божик. Спасибо, Борис Львович! 90-летие этих прискорбных событий – это повод еще раз обратиться к истории национал-социализма и борьбы с ним. В этой связи представляется важным полностью ввести в научный оборот научное и гражданское наследие российского германиста, почётного профессора МГЛУ И. С. Кремера (1922-2020), который более полувека изучал проблему преодоления немцами нацистского прошлого, координировал международное движение ветеранов и исследователей антифашистского Сопротивления. Было бы правильно обратиться к проблемам истории трагических событий 1933-1945 гг. в рамках чтений, посвящённых памяти И. С. Кремера. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.
- М.В. Кирчанов ИСТОРИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ МЕЖДУ НАЦИОНАЛИЗМОМ И РЕВИЗИОНИЗМОМ: МЕМОРИАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА В...
М.В. Кирчанов ИСТОРИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ МЕЖДУ НАЦИОНАЛИЗМОМ И РЕВИЗИОНИЗМОМ: МЕМОРИАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА В БЫВШЕЙ ЮГОСЛАВИИ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИЙСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ Автор анализирует роль в современной историографии книги российских историков «Историческая политика в странах бывшей Югославии». Предполагается, что книга стала вкладом в современную российскую историографию, сфокусированную на анализе исторической политики. Анализируется восприятие политики памяти в постъюгославских контекстах в современной российской историографии. Изучены особенности авторского восприятия акторов исторической политики, ее особенностей на Балканах, роль национализма и ревизионизма в развитии мемориальных культур. Ключевые слова: историография, политика памяти, историческая политика Сведения об авторе: Кирчанов Максим Валерьевич, доктор исторических наук, доцент кафедры регионоведения и экономики зарубежных стран факультета международных отношений, доцент кафедры истории зарубежных стран и востоковедения Исторического факультета Воронежского государственного университета (Воронеж). Контактная информация: maksymkyrchanoff@gmail.com M.V. Kyrchanoff HISTORICAL MEMORY BETWEEN NATIONALISM AND REVISIONISM: MEMORIAL POLICY IN THE FORMER YUGOSLAVIA IN MODERN RUSSIAN HISTORIOGRAPHY The author analyzes the role of the book of Russian historians "Historical Policy in the Countries of the Former Yugoslavia" in modern historiography. It is assumed that the book has become a contribution to modern Russian historiography, focused on the analysis of historical politics. The perception of the politics of memory in post-Yugoslav contexts in modern Russian historiography is analyzed. The features of the author's perception of the actors of historical politics, its features in the Balkans, the role of nationalism and revisionism in the development of memorial cultures are studied. Keywords: historiography, politics of memory, historical politics About the author: Kyrchanoff Maksym V., doctor of historical sciences, associate professor, Department of the regional studies and economics of foreign countries, Faculty of international relations, Department of foreign countries history ad Oriental studies, Historical faculty, Voronezh State University (Voronezh). Contact information: maksymkyrchanoff@gmail.com В историографии особую актуальность приобрели сравнительные исследования исторической политики. В российской научной литературе не предложено единой дефиниции этого понятия. Отечественными историками активно используют термины «историческая политика», «политика памяти», «мемориальная политика» и другие дефиниции, позволяющие описывать манипуляции правящих элит и общества относительно собственного исторического опыта и истории других стран, если та затрагивает интересы политических элит. Историческая политика в современном мире относится к числу универсальных явлений, ее различные формы практикуются во всех обществах, ни одно современное государство не может обойтись без обращения к прошлому как мобилизационному ресурсу, который используется для решения различных политических задач. Современные российские историки уделяют значительное внимание проблемам не только теоретических и методологических оснований политики памяти и развития мемориальных культур, связанных с трансформациями и мутациями коллективной исторической памяти под влиянием политических, религиозных, идеологических, культурных и других факторов, но и проводят исследования опыта отдельных европейских стран и незападных обществ, связанного с «проработкой прошлого» с целью решения тех или иных задач, которые стоят перед элитами. На этом фоне следует приветствовать издание в 2022 г. коллективного труда под редакцией нижегородского историка М.В. Белова «Историческая политика в странах бывшей Югославии». Книга, подготовленная усилиями сотрудников Института славяноведения РАН (Н.С. Пилько, А.А. Силкин, Г.Н. Энгельгардт), Нижегородского университета (М.В. Белов, С.В. Кузнецова), МГИМО(У) МИД РФ (Я.В. Вишняков), СПбГУ (Е.А. Колосков) и Белградского университета (А.Ю. Тимофеев) представляет собой одно из немногочисленных фундаментальных исследований, посвященных политике памяти на пространстве бывшей СФРЮ. Появление подобного издания в России в 2022 г. вызывает смешанные чувства. Амбициозная попытка российских историков-славистов систематизировать и в сравнительно-исторической перспективе обобщить проявления и механизмы развития политики памяти, конечно же, свидетельствует как об академической зрелости научного сообщества, так и о значительном потенциале его развития, так как в Европе подобные проекты нередко реализуются на транснациональной основе. Можно сожалеть лишь о том, что такое исследование на русском языке появилось только в 2022 г. В силу того, что, как полагает М. Тодорова, в современной историографии «в широком смысле предлагается воспринимать общую проблему истории и памяти со всеми ее сопутствующими аспектами – проблемой “общей”, “социальной”, “коллективной” или “народной” памяти» (Тодорова 2012), запрос на обобщающие исследования исторической политики становится все более очевидным. К настоящему времени аналогичные, сопоставимые по проблематике и географии исследования реализованы в Европе. Например, в 2003 г. в Сараево усилиями местного Института истории вышла коллективная монография «Исторические мифы на Балканах» (Kamberović 2003), которая тематически и содержательно пересекается с рецензируемой российской работой. Западные авторы внесли свой вклад в изучение исторической политики в постъюгославской сравнительной перспективе, анализируя различные мемориальные культуры и режимы функционирования памяти через призму европеизации (Milošević, Trošt 2021) и идеологизации (Jensen 2021) мнемонических практик и пространств. Книга, подготовленная отечественными историками, не только не уступает западным публикациям, но в целом соотносится с теми тенденциями, которые определяют основные векторы развития мемориальных штудий. Российское издание имеет оригинальную структуру, состоит из девяти крупных разделов, в которых авторский коллектив попытался проанализировать основные факторы, формирующие и определяющие особенности проведения исторической политики в странах бывшей Югославии. Среди объектов изучения авторского коллектива находятся как теоретические вопросы, связанные с политикой памяти, перестройкой и развитием институтов исторического знания, так и особенности функционирования исторического ревизионизма в изучаемом авторами регионе. Особое внимание уделено одному из ключевых аспектов современных мемориальных штудий – проблеме акторов, вовлеченных в реализацию исторической политики и разного рода культурных мемориальных практик и стратегий, которые применяются на Балканах. Проблема участников, «агентов», по определению М.В. Белова (Белов 2022a: 15), или «контрагентов» (Колосков 2022a: 277), по версии Е.А. Колоскова, исторической политики актуальна для современной специализированной литературы, так как «число агентов “исторической политики” возрастает, и они находятся в отношениях конкуренции и сложного взаимодействия» (Белов 2022a: 15). Авторы книги проанализировали аспекты, связанные с символическими и визуальными формами исторической политики в странах бывшей Югославии. Анализируя представленный труд, следует принимать во внимание его синтетический характер. Главы, вошедшие в издание, написаны разными авторами, которые представляют как столичные, так и региональные российские университеты. Авторы книги имеют различные академические интересы, и в этом контексте издание получилось в значительной степени репрезентативным, отражающим реальную ситуацию, которая в российской историографии сложилась в сфере изучения политики памяти, ограниченной пространством бывшей Югославии. Именно поэтому некая единая версия восприятия исторической политики в представленной коллективной монографии фактически отсутствует. Как ни парадоксально, именно это является одной из сильных сторон представленного издания, которое актуализирует различные точки зрения, высказанные и предложенные в современной российской историографии относительно исторической политики и разных форм мемориальной культуры. Авторы книги весьма различно, в соответствии с их собственными представлениями о предмете и объекте исследования, подошли к изучению форм и проявлений исторической политики. Мы можем упомянуть ряд текстов, авторы которых успешно и эффективно ассимилировали исследовательские практики, ранее предложенные в западной историографии, сфокусированной на изучении исторической политики как политики памяти. В то же время в работе присутствуют тексты, которые формально не имеют непосредственного отношения к мемориальным культурам, формируемым и развивающимся в рамках исторической политики. Это относится к текстам, посвященным институтам исторического знания, которые представлены историческими факультетами и специализированными исследовательскими институциями в пространстве от Любляны до Приштины. Если мы обратимся к междисциплинарной историографии коллективной исторической памяти, то заметим, что эти акторы играют вторичную и вспомогательную роль в проведении исторической политики в сравнении с активностью и влиянием средств массовой информации и общественных активистов, вовлеченных в формирование и пересмотр актуальной повестки дня, связанной с трансформациями мемориальных культур в постсоциалистических государствах. Следует помнить о том, что авторы монографии в ряде ее прорывных фрагментов, которые действительно могут быть отнесены к историографии памяти, проанализировали не только нарративные стратегии исторической политики, но и показали значительный потенциал визуальных практик, связанных с разного рода государственными символами, гербами и флагами, а также различными мемориальными политическими мероприятиями, которые проводятся по инициативе политических элит. М.В. Белов справедливо полагает, что «создание независимой государственности на руинах коммунистических федераций повлекло за собой чрезвычайно масштабные перемены в символическом инвентаре» (Белов 2022f: 155). Подобные трансформации проанализированы в различных национальных контекстах, включая хорватский опыт. М.В. Белов и С.В. Кузнецова анализируют эти трансформации через призму Блайбургских мнемонических практик и ритуалов. Они показывают, что «Блайбург стал ключевым политическим ритуалом в современной Хорватии, который воплощает в себе одновременно травмирующее прошлое и момент исторического разрыва» (Белов, Кузнецова 2022: 249), актуализируя одновременно множественный состав акторов памяти (усташи, потомки усташей, левые, либеральные активисты) и ее идеологические доминанты (хорватский национализм, либерализм, европеизм, политическая корректность), отягощенные ревизионизмом, сращенным с националистической риторикой. Книга представляет безусловный интерес, и отдельные ее фрагменты являются исключительно удачными, что нельзя, к сожалению, сказать о некоторых других разделах, вошедших в коллективную монографию. Если большая часть фрагментов написана в соответствии с канонами «мемориальных штудий», то меньшее число текстов, к сожалению, принадлежит исключительно к нормативной историографии. Авторы таких работ пребывают, вероятно, в рамках довольно архаичной парадигмы исторического анализа, а их выводы практически не соотносятся ни концептуально, ни методологически с другими составными элементами рецензируемого коллективного труда. Вместе с тем практически все тексты актуализируют различные проблемы, связанные именно с исторической политикой как политикой памяти. Безусловно интересной и оригинальной является попытка авторов проанализировать состав и структуру акторов исторической политики. В историографии относительно акторов, участвующих в выработке представлений общества о прошлом и формирующих его мемориальные культуры, единое мнение отсутствует, что отражает и восприятие авторами рецензируемого издания самого изучаемого ими явления исторической политики. Часть авторов склонна видеть в основных участниках политики памяти средства массовой информации и общественных активистов, которые оперируют различными интерпретациями прошлого для реализации тех или иных политических или идеологических целей и задач. В этом отношении заметно следование сложившейся историографической традиции, основанной на радикальном разделении понятий «политика памяти» и «историческая наука». С другой стороны, авторы рецензируемой книги в целом соотносят свое восприятие политики памяти с составом ее участников и теми контекстами, в которых последние действуют. Следует признать, что сильной стороной рецензируемого издания являются как раз попытки его авторов подвергнуть пересмотру восприятие политики памяти, основанное на последовательной редукции ее акторов до СМИ и разного рода общественных активистов. Наряду с академическими историками и интеллектуалами, которые не всегда имеют историческое образование, но активно участвуют в обсуждении прошлого на национальном уровне, в качестве акторов исторической политики воспринимаются разного рода научно-исследовательские институции, а также исторические и философские факультеты, вовлеченные в изучение истории, редуцируемой в балканском случае до границ отдельных государств. Анализируя состав участников исторической политики, индивидуальных и коллективных, авторы представленной монографии предлагают их типологию, являющуюся также и ролевой иерархией. Во внимание следует принимать и вовлеченность, в ряде случаев – вынужденную, в нее профессиональных историков. Подобная точка зрения была, например, озвучена украинской исследовательницей И. Колесник, подчеркивающей, что «историк всегда находится в силовом поле политики и власти. Одни историки сознательно обслуживают потребности власти, как официальные историографы правителей, династий, стран, даже выступают архитекторами новых государств. Другие не демонстрируют открыто свои политические предпочтения и взгляды. Некоторые сознательно отстраняются от власти и государственных институтов, ведь настоящий интеллектуал всегда находится в оппозиции к власти и существующему режиму» (Колесник 2017: 9). Весь этот диапазон иерархических ролей историков в политических манипуляциях памятью находят и авторы рецензируемого труда, соотнося эти функции с балканскими политическими и культурными реалиями. По мнению российских историков-славистов, в реализации политики памяти в республиках бывшей Югославии следует выделять «воителей или борцов, которые отстаивают свою версию прошлого как единственно верную; плюралистов, признающих разнообразие интерпретаций прошлого и готовых к компромиссам в рамочном соглашении об основных принципах политики памяти; уклонистов, избегающих по определенным причинам участия в исторических дискуссиях; прожектеров, с той же мерой агрессии, что и “борцы”, готовых порвать с прошлым, поскольку уже разгадали загадку финала истории… последнюю категорию в посткоммунистическом пространстве редакторы так и не обнаружили» (Белов 2022a: 18). Подобная иерархия, вероятно, применима для описания балканских реалий политики памяти, но такая градация и типология неоднократно была описана в предшествующей историографии, сфокусированной на восточноевропейском опыте. Эти акторы связаны преимущественно с формированием, развитием, сохранением и воспроизводством академического исторического нарратива, необходимого для написания национальных историй, что решает конкретные задачи, стоящие перед политическими элитами. Авторы книги уделяют внимание тем участникам исторической политики, которые не так часто оказываются в центре внимания современных междисциплинарных исследований, посвященных исторической памяти и различных мемориальных культур. Рецензируемая монография интересна тем, что ее авторами показано, как мемориальная культура в современных обществах может формироваться не только профессиональными историками, связанными с различными академическими институтами, но и неакадемическими институциями, включая средства массовой информации и разного рода политических активистов. Подобная ситуация, как правило, характерна для политики памяти, ограниченной отдельными обществами. В представленной же монографии ее авторы существенно расширили состав и иерархию участников исторической политики, интегрировав в их число не только национальные, но и наднациональные структуры, включая Международный трибунал по бывшей Югославии. Последний в рецензируемом издании анализируется в качестве активного участника исторической политики и определяется как тот мнемонический актор, который внес существенный вклад в актуализацию травматического исторического опыта, а также содействовал виктимизации или реабилитации политиков, активность которых в национальных памятях государств региона воспринимается диаметрально противоположно. В издании показано, что Трибунал, наряду с национальными интеллектуальными сообществами и академическими институциями, стал источником своего собственного исторического нарратива, который в той или иной степени формирует мемориальные культуры, влияя на функционирование национальных идентичностей и коллективной памяти тех сообществ, которые в Трибунале фигурировали в качестве жертв или обвиняемых. При этом нарративные стратегии Трибунала авторами сборника оцениваются более чем скептически. По мнению С.В. Кузнецовой, «способность МТБЮ создать собственный исторический нарратив о конфликтах первой половины 90-х и через него оказывать влияние на национальные истории причастных к ним стран с целью их примирения» (Кузнецова 2022b: 79) на протяжении длительного времени пребывала на периферии исследовательского интереса не только историков, но также юристов и политологов. Если С.В. Кузнецова указывает на важность наднациональных акторов памяти, представленных Трибуналом, то М.В. Белов ограничивает их иерархию национальными структурами, например – САНУ. Воспринимая академию как потенциального производителя смыслов, в том числе – и символических, М.В. Белов полагает, что наррация может подвергаться «мемориализации», что, например, и произошло с «Меморандумом САНУ», ставшим одновременно и формой ревизионизма, и текстуализированным местом памяти, и «орудием национальной и исторической политики» (Белов 2022e: 335). Наряду с Трибуналом и академиями, не менее важным актором исторической политики является и сама государственность, особенно в тех случаях, если та или иная бывшая югославская республика не имеет атрибутированных и институционализированных в прошлом политических предков, связанных с формально титульной этнической группой. Примером такого коллективного актора-государства в политике памяти является современная Северная Македония. Если МТБЮ в своей политике памяти руководствовался формально правовыми нормами, что фактически вело к виктимизации и актуализации коллективных травм, если авторы «Меморандума САНУ» были движимы одновременно подавленным гражданским национализмом, сербским этническим национализмом и в не меньшей мере этническим ревизионизмом, то современные македонские элиты склонны руководствоваться при проведении политики памяти сомнительной логикой редукции. Актуальная македонская мемориальная культура наиболее ярко проявляется в скульптурных памятниках, основным заказчиком которых является государство. В центральных пространствах Скопье власти фактически санкционировали «доминирование античных персонажей в плане как расположения, так и размера на фоне государственных зданий, построенных в псевдоклассическом стиле» (Колосков 2022b: 386), что подвергло редукции албанский, османский и социалистический мнемонические пласты, переместив связанные с ними сюжеты в пространство коллективной амнезии или альтернативной, вытесняемой памяти. Не менее значимый вариант функционирования мемориальной культуры представлен в Хорватии, где одна из конкурирующих версий исторической памяти основана на культе Франьо Туджмана. Хорватская ситуация уникальна в силу целого ряда факторов, отраженных в рецензируемой монографии. Хорватский опыт актуализирует как общие, так и национальные тенденции мутации мемориальных культур в государствах бывшей Югославии, где «пересмотр прошлого произошел после краха коммунизма, частично от того, что коммунистический период воспринимался как какая-то эрозия памяти в “режиме забывания”… крах коммунизма представлял собой также дезинтеграцию официальной коллективной памяти и артикуляцию ее многочисленных неофициальных нарративов» (Аўтўэйт, Рэй 2006: 30). В хорватском случае именно кризис коммунистической идеологии, которая, утратив свою монополию, оказалась вынужденной конкурировать с национализмом, стимулировал «эрозию» мемориальной культуры, проявившуюся в параллельном «забывании» крайностей собственного этнического национализма и «вспоминании» себя только как жертвы. Влияние национализма, связанного с историческим ревизионизмом, не ставится под сомнение. Политика памяти в Хорватии никогда не отличалась последовательностью: пересмотр истории в направлении реабилитации усташей начался еще в период пребывания у власти президента-ветерана, который не только с ними боролся в период Второй мировой войны, но и сохранил в Загребе памятник Й. Броза Тито. Следствием этих противоречий стало то, что мемориальная культура современной Хорватии основана на «поверхностной реконструкции актуальной исторической памяти, скороспелой гламуризации недавнего прошлого и косметическом “евроремонте”» (Белов 2022c: 439) наиболее травмоопасных эпизодов национальной истории, которые вполне применимы на внутреннем политическом рынке идентичностей, но про которые хорватские политики стыдливо умалчивают на европейском уровне. Авторами рецензируемой монографии в качестве акторов исторической политики рассматриваются и различные культурные активисты, которые вносят свой вклад в визуализацию исторической памяти на современном этапе. Перспективными, с точки зрения синтеза достижений собственно истории с наработками истории культуры, являются разделы, посвященные попыткам визуализации исторических коллективных травм, полученных обществами бывшей Югославии в военных конфликтах 1990 – 2000-х гг. Особое внимание в настоящем издании уделено национальным кинематографиям, которые воспринимаются как участники исторической политики. Диапазон визуальных форм памяти в бывших югославских республиках отличается разнообразием, в рамках которого сочетаются и соразвиваются «деконструкции патриотически заряженной памяти» (Тимофеев 2022: 207) и продвижение националистического нарратива, превращаемого в миф (Кузнецова 2022a: 472 – 482). Следует приветствовать попытку авторов существенно расширить восприятие политики памяти, содействия эрозии сложившихся стратегий ее описания через призму нарративов и формируемых ими дискурсов. Авторы уделили определенное внимание и визуализации самого явления «историческая память», показав, что проводимые на национальных уровнях «проработки прошлого» актуализируют различный визуальный опыт общей коллективной исторической травмы. Мы можем констатировать, пусть и опосредованное, но все же влияние визуального поворота в западной историографии. Зарубежные историки, вовлеченные в анализ символического и политического смыслов визуальности, внесли существенный вклад в изучение коллективных памятей и мемориальных культур, формирующих мнемонические пространства, в рамках которых функционируют современные представления общества о его историческом прошлом. Исследование памяти в современной историографии относится, таким образом, к числу междисциплинарных областей исторического знания. Изучение исторической политики в ее региональных и национальных аспектах через призму сравнения и сопоставления требует от историка памяти знакомства с основными методологическими тенденциями, которые определяют основные векторы и траектории развития современной историографии. Что касается рецензируемого издания, то авторы представленных разделов демонстрируют не только знакомство с основными концептами «мемориальных штудий». Правда не совсем ясно, почему тексты западных историков, которые повлияли на значительную часть разделов рецензируемой коллективной монографии, столь выборочно представлены в справочно-библиографическом аппарате. С точки зрения развития междисциплинарной историографии, чрезвычайно показательными являются разделы, посвященные утверждению новой государственной символики, а также развитию национальных валют и официальной атрибутики, включая флаги и национальные валюты. Ассимилировав достижения западной историографии, авторы сборника показывают, что и гербы, и флаги, и боны, и монеты в современном мире являются важными каналами визуализации и актуализации национальной идентичности в мемориальной перспективе. Теоретические основы для изучения подобных явлений в современной политике памяти были заложены более сорока лет назад западными историками в рамках имагинативного и инвенционистского поворотов. В данном случае речь идет о концепциях «воображения сообществ» и «изобретения традиций». Стилистика и общее изложение материала в разделах, посвященных символике и валютам в качестве «изобретенных традиций» государств бывшей Югославии как «воображаемых сообществ», явно свидетельствует о том, что эти концепции авторам сборника не только знакомы, но успешно ими ассимилированы в рамках их собственного академического дискурса. Рецензируемая монография актуализирует и визуализирует степень ассимиляции некоторыми российскими авторами западного методологического инструментария, возникшего в рамках «мемориального поворота». Это допущение относится к разделам, посвященным развитию государственной символики, отражению национальной идентичности на банкнотах балканских государств, а также главам, сфокусированным на анализе различных праздников, связанных с трагическими датами военных поражений или, наоборот, попытками глорифицировать недавний травматический исторический национальный опыт. Авторами монографии показано, что балканские практики изобретения традиций оказались чрезвычайно пластичными и зависимыми как от внешней, так и от внутренней конъюнктуры. М.В. Белов подчеркивает важность «зависимости официального календаря от политических циклов и электоральных интересов», что автоматически запускало социальные и культурные механизмы «девальвации центральных дат» и «наращивания новой номенклатуры» (Белов 2022d: 193), хотя различные формы и стратегии публичного «поминовения» не вытесняют друг друга, продолжая со-функционировать, визуализируя ситуацию множественности мемориальных культур, представленных левыми, националистическими и гражданскими альтернативными памятями или контрпамятями. Одной из особенностей представленный коллективной монографии является то, что не все ее авторы четко различают и разделяют категории «академическая историография» и «историческая политика». Некоторые тексты, вошедшие в книгу, имеют опосредованное отношение к явлению политики памяти в современном мире, касаясь в большей степени вопросов развития академической исторической науки, которая не всегда является участником исторической политики памяти, хотя и может на нее влиять. К числу бесспорных достоинств книги относится то, что авторы значительное внимание уделили проблемам исторического ревизионизма. При том, что в российской историографической традиции сложилось крайне настороженное отношение к такому явлению как «исторический ревизионизм». В современной историографии существуют две точки зрения на ревизионизм. Первая представлена преимущественно в западной научной литературе, в рамках которой ревизия редуцирована до элемента познавательного инструментария историка. В 2003 г. Джэймс МакФерсон, президент Американской исторической ассоциации, актуализировал именно познавательные и эпистемологические компоненты ревизии, которая, по его словам, «является жизненной основой исторической науки. История представляет собой непрерывный диалог между настоящим и прошлым. Интерпретации прошлого могут меняться вследствие нахождения новых исторических данных, появления новых вопросов к уже открытым источникам, лучшего видения прошлого, которое наступает с течением времени. Не существует единой, вечной и неизменной “истины” о событиях прошлого и их значении. Бесконечные попытки историков разобраться в прошлом, по сути “ревизионизм”, как раз и делают историческую науку жизненно важной и значимой […] Без историков-ревизионистов, которые проводили исследования новых источников и задавали новые и острые вопросы, мы бы так и погрязли в тех или иных стереотипах» (McPherson2003: 1). В российском славяноведении, сфокусированном на изучении новейшей истории постъюгославского пространства, доминирует более взвешенное и настороженное отношение к историческому ревизионизму, основанное на понимании его зависимости от этнического национализма. Авторы книги в восприятии ревизионизма сосредоточены преимущественно на фиксации формальных различий «между “ревизией” как легитимным пересмотром историками научного образа прошлого в свете новых источников, усовершенствованной методологии и под влиянием широких общественных запросов, с одной стороны, и “историческим ревизионизмом”, с другой» (Белов 2022b: 60). Обратившись к балканскому опыту исторической политики, авторы коллективной монографии визуализируют именно региональные, национальные особенности его проявления в истории и использования в политике, что актуализирует специфику исторического ревизионизма в Сербии и Хорватии в отличие от, например, Чехии, где «переосмысление собственных исторических мифов было, несомненно, реакцией на идеологизированную социалистическую историографию. В то же время это была попытка переосмысления традиционных стереотипов в оценке мифов, исторических событий и личностей, которые сложились в XIX в.» (Маркава 2012:192). Если в странах бывшей Югославии участники исторической политики с готовностью подвергают идеологически и политически мотивированной ревизии опыт СФРЮ, то с националистическими мифами собственного национального сообщества им расстаться гораздо труднее. Белорусский историк А. Ластовский, комментируя инструменталистское восприятие истории как инструмента политики, подчеркивает, что «если прошлое воспринимается как нечто негативное, как тяжесть и отклонение от “нормального” пути, то перед элитами и обществом неизбежно встает задача прощания с наследием и преодоления негативного опыта, исправления собственной траектории развития» (Ластоўскі 2016: 37). Восприятие коммунистического прошлого как «ненормального» стимулировало элиты бывшей Югославии использовать ресурс ревизионизма, который, правда, не содействовал поиску новых «траекторий» развития, подменив их национализмом. Анализируя роль ревизии истории в формировании политики памяти и пересмотре различных мемориальных канонов и культур, авторы рецензируемого издания особое внимание уделяют взаимозависимости ревизионизма с внешней идеологической конъюнктурой, связанной в балканском случае, как правило, со строительством национального государства. В результате постъюгославские страны получили то, что Н. Копосов определяет как «искусственно сконструированную память при живом участии историков, но неподвластную науке» (Копосов 2013: 62), а в балканском случае – в большей степени зависимую от национализма как фактора, претендующего на статус парадигмы в функционировании мемориальных культур. М.В. Белов признает, что «обращаясь к разным эпохам, по мере экспансии memory studies в гуманитарных науках, исследователи стали четче осознавать степень различий в способах поддержания памяти, которые и сами воздействуют на ее содержание, характерные черты и ритмы активации. Память исторична, как и сами ее исследования, а исследователи, идентифицирующие себя с memory studies, вовлечены в процессы формирования памяти» (Белов 2022a: 11). Авторы книги не становятся агентами конкурирующих мемориальных культур и вынужденными участниками «войн памяти», пребывая в рамках подчёркнуто академического восприятия предмета своего исследования. Исходя из логики именно академического анализа авторов монографии, пусть и не всегда бесспорной, ревизионизм в исторической политике бывших югославских стран связан с развитием этнического и гражданского национализма. Степень видимости, влияния ревизионизма в национальных историографических культурах, с одной стороны, и в мемориальных пространствах, с другой, связано с доминированием принципов политического или этнического национализма. Зависимость балканского ревизионизма от идеологической конъюнктуры может содействовать усилению как этнических, так и гражданских мотивов в национализме. Авторы очень точно фиксируют миксацию националистического и академического языков, при помощи которых общество коммуницирует с элитами. По мнению М.В. Белова, одно из центральных мест в постъюгославской политике памяти принадлежит активно практикующим националистам, которые «будучи анахроничными и архаичными, оперируют заимствованной терминологией “мнемонического поворота”: жертвы и палачи, вина и безвинность, тоталитаризм и демократия» (Белов 2022b: 62). Ситуация с политикой памяти, например, в Хорватии, Косово или Сербии может быть отягощена множественными ролями-статусами ее участников, так как практикующие историки могут быть не менее активно практикующими националистами, что содействует миксации дискурса, синтезируя академические формы наррации с явно идеологическими нарративами национализма. Авторы монографии соотносят и сопоставляют развитие исторического ревизионизма с попытками националистических элит построить современное, в их понимании, как правило, национальное, государство на Балканах. В западной историографии предложено несколько иное, расширенное понимание исторического ревизионизма как универсального инструмента, позволяющего историкам подвергать сомнению основные интерпретации фактов прошлого, что содействует особой культуре исторического знания, в основе которой лежит интерес исследователей, а не запросы элит. Такое восприятие ревизионизма сводит это явление к научной дискуссии и дебатам в рамках академического сообщества, что генерирует новые нарративы. Подобный подход, к сожалению, представляется неэффективным в контекстах изучения политики памяти на территории бывшей Югославии, так как в государствах этого региона восприятие исторического ревизионизма имеет инструменталистский, прикладной и практико-ориентированный характер. Проанализированные в коллективной монографии сербские и хорватские версии современного исторического ревизионизма в гораздо большей степени соотносятся не с развитием историографии, но с потребностями политики исторической памяти как именно «политики». Балканский опыт исторической политики, развития национальных мемориальных культур и связанных с ними мнемонических пространств актуализирует преобладание инструменталистского подхода, что фактически институционализирует зависимость между исторической политикой и ревизионизмом, который описывается через призму развития и функционирования этнического национализма, превращаясь в его частный случай. Коллективная монография «Историческая политика в странах бывшей Югославии» стала не только вкладом российских историков-славистов в мемориальный поворот в современной междисциплинарной историографии, но и показала как достижения, так и те проблемы и трудности методологического плана, с которыми сталкиваются отечественные историки, вовлеченные в изучение исторической политики. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Аўтўэйт, Рэй 2006 – Аўтўэйт Ў., Рэй Л. Мадэрнасць, памяць і посткамунізм // Палітычная сфера. 2006. № 6. С. 27 – 43. Белов 2022a – Белов М.В. «Историческая политика» или «политика памяти»? // Историческая политика в странах бывшей Югославии / под. ред. М.В. Белова. СПб.: Нестор-История, 2022. С. 7 – 27. Белов 2022b – Белов М.В. «Исторический ревизионизм» в критике постъюгославских историков // Историческая политика в странах бывшей Югославии / под. ред. М.В. Белова. СПб.: Нестор-История, 2022. С. 58 – 73. Белов 2022c – Белов М.В. «Только скульптуры знают, каким Туджман был»? Памятник в фокусе публичных дебатов // Историческая политика в странах бывшей Югославии / под. ред. М.В. Белова. СПб.: Нестор-История, 2022. С. 422 – 442. Белов 2022d – Белов М.В. Новая реформа официального календаря в Хорватии // Историческая политика в странах бывшей Югославии / под. ред. М.В. Белова. СПб.: Нестор-История, 2022. С. 180 – 196. Белов 2022e – Белов М.В. Обустройство «места памяти»: «Меморандум САНУ» тридцать лет спустя // Историческая политика в странах бывшей Югославии / под. ред. М.В. Белова. СПб.: Нестор-История, 2022. С. 334 – 348. Белов 2022f – Белов М.В. Политика календаря в постъюгославских государствах: обзор // Историческая политика в странах бывшей Югославии / под. ред. М.В. Белова. СПб.: Нестор-История, 2022. С. 154 – 158. Белов, Кузнецова 2022 – Белов М.В., Кузнецова С.В. «В память о невинных жертвах...»: Блайбург – спорное «место памяти» Хорватии // Историческая политика в странах бывшей Югославии / под. ред. М.В. Белова. СПб.: Нестор-История, 2022. С. 247 – 264. Колесник 2017 – Колесник І. Український історик і влада: від примусу до партнерства // Ейдос. Альманах теорії та історії історичної науки. 2017. Вип. 9. С. 9 – 24. Колосков 2022a – Колосков Е.А. Память о войне 1998 – 1999 гг. в современном Косово // Историческая политика в странах бывшей Югославии / под. ред. М.В. Белова. СПб.: Нестор-История, 2022. С. 276 – 282. Колосков 2022b – Колосков Е.А. Строительство vs разрушение: памятники и мемориальные пространства Северной Македонии и Косово // Историческая политика в странах бывшей Югославии / под. ред. М.В. Белова. СПб.: Нестор-История, 2022. С. 384 – 394. Копосов 2013 – Копосов Н. Исторические понятия в мире без будущего // Как мы пишем историю / отв. ред. Г. Гаррета, Г. Дюфо, Л. Пименова. М.: РОССПЭН, 2013. С. 57 – 93. Кузнецова 2022a – Кузнецова С.В. Генерал Анте Готовина: национальный (кино)герой независимой Хорватии // Историческая политика в странах бывшей Югославии / под. ред. М.В. Белова. СПб.: Нестор-История, 2022. С. 472 – 482. Кузнецова 2022b – Кузнецова С.В. Международный трибунал по бывшей Югославии как мнемонический актор // Историческая политика в странах бывшей Югославии / под. ред. М.В. Белова. СПб.: Нестор-История, 2022. С. 73 – 90. Ластоўскі 2016 – Ластоўскі А. Прапрацоўка камуністычнага мінулага ў Славакіі: асноўныя фактары і дынаміка // Палітычная сфера. 2016. № 24 (1). С. 37 – 55. Маркава 2012 – Маркава А. Гістарычная свядомасць як прадмет самарэфлексіі ў чэшскай гістарыяграфіі // Беларускі Гістарычны Агляд. 2012. Т. 19. Сш. 1 – 2 (36 – 37). С. 179 – 212. Тимофеев 2022 – Тимофеев А.Ю. Первая мировая война как системный нарратив сербского общества // Историческая политика в странах бывшей Югославии / под. ред. М.В. Белова. СПб.: Нестор-История, 2022. С. 196 – 210. Тодорова 2012 – Тодорова М. Създаването на един национален герой: Васил Левски в българската обществена памет // България, Балканите, светът: идеи, процеси, събития. София: Просвета, 2012. URL: http://www.librev.com/index.php/2013-03-30-08-56-39/discussion/bulgaria/2064-2013-05-22-10-26-10 Milošević, Trošt 2021 – Europeanisation and Memory Politics in the Western Balkans / eds. A. Milošević, T. Trošt. L. – NY.: Palgrave Macmillan, 2021. 434 p. Kamberović 2003 – Historijski mitovi na Balkanu: zbornik radova / ured. H. Kamberović. Sarajevo: Institut za istoriju, 2003. 330 s. McPherson 2003 – McPherson J. Revisionist Historians // Perspectives on History. 2003. Vol. 41. No 6. P. 1. Jensen 2021 – Memory Politics and Populism in Southeastern Europe / ed. J. Jensen. L. – NY.: Routledge, 2021. 218 p. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей. REFERENCES Aŭtŭejt, Rej 2006 – Aŭtŭejt Ŭ., Rej L. Madernasć, pamiać i postkamunizm. Palityčnaja sfiera. 2006. no 6. p. 27 – 43. Belov 2022a – Belov M.V. «Istoricheskaya politika» ili «politika pamyati»? Istoricheskaya politika v stranakh byvshey Yugoslavii / pod. red. M.V. Belova. SPb.: Nestor-Istoriya, 2022. p. 7 – 27. Belov 2022b – Belov M.V. «Istoricheskiy revizionizm» v kritike post"yugoslavskikh istorikov. Istoricheskaya politika v stranakh byvshey Yugoslavii / pod. red. M.V. Belova. SPb.: Nestor-Istoriya, 2022. p. 58 – 73. Belov 2022c – Belov M.V. «Tol'ko skul'ptury znayut, kakim Tudzhman byl»? Pamyatnik v fokuse publichnykh debatov. Istoricheskaya politika v stranakh byvshey Yugoslavii / pod. red. M.V. Belova. SPb.: Nestor-Istoriya, 2022. p. 422 – 442. Belov 2022d – Belov M.V. Novaya reforma ofitsial'nogo kalendarya v Khorvatii. Istoricheskaya politika v stranakh byvshey Yugoslavii / pod. red. M.V. Belova. SPb.: Nestor-Istoriya, 2022. p. 180 – 196. Belov 2022e – Belov M.V. Obustroystvo «mesta pamyati»: «Memorandum SANU» tridtsat' let spustya. Istoricheskaya politika v stranakh byvshey Yugoslavii / pod. red. M.V. Belova. SPb.: Nestor-Istoriya, 2022. p. 334 – 348. Belov 2022f – Belov M.V. Politika kalendarya v post"yugoslavskikh gosudarstvakh: obzor. Istoricheskaya politika v stranakh byvshey Yugoslavii / pod. red. M.V. Belova. SPb.: Nestor-Istoriya, 2022. p. 154 – 158. Belov, Kuznetsova 2022 – Belov M.V., Kuznetsova S.V. «V pamyat' o nevinnykh zhertvakh...»: Blayburg – spornoye «mesto pamyati» Khorvatii. Istoricheskaya politika v stranakh byvshey Yugoslavii / pod. red. M.V. Belova. SPb.: Nestor-Istoriya, 2022. p. 247 – 264. Jensen 2021 – Memory Politics and Populism in Southeastern Europe / ed. J. Jensen. L. – NY.: Routledge, 2021. 218 p. Kamberović 2003 – Historijski mitovi na Balkanu: zbornik radova / ured. H. Kamberović. Sarajevo: Institut za istoriju, 2003. 330 s. Kolesnyk 2017 – Kolesnyk I. Ukrayinsʹkyy istoryk i vlada: vid prymusu do partnerstva. Eydos. Alʹmanakh teoriyi ta istoriyi istorychnoyi nauky. 2017. no 9. p. 9 – 24. Koloskov 2022a – Koloskov Ye.A. Pamyat' o voyne 1998 – 1999 gg. v sovremennom Kosovo. Istoricheskaya politika v stranakh byvshey Yugoslavii / pod. red. M.V. Belova. SPb.: Nestor-Istoriya, 2022. p. 276 – 282. Koloskov 2022b – Koloskov Ye.A. Stroitel'stvo vs razrusheniye: pamyatniki i memorial'nyye prostranstva Severnoy Makedonii i Kosovo. Istoricheskaya politika v stranakh byvshey Yugoslavii / pod. red. M.V. Belova. SPb.: Nestor-Istoriya, 2022. p. 384 – 394. Koposov 2013 – Koposov N. Istoricheskiye ponyatiya v mire bez budushchego. Kak my pishem istoriyu / otv. red. G. Garreta, G. Dyufo, L. Pimenova. M.: ROSSPEN, 2013. S. 57 – 93. Kuznetsova 2022a – Kuznetsova S.V. General Ante Gotovina: natsional'nyy (kino)geroy nezavisimoy Khorvatii. Istoricheskaya politika v stranakh byvshey Yugoslavii / pod. red. M.V. Belova. SPb.: Nestor-Istoriya, 2022. p. 472 – 482. Kuznetsova 2022b – Kuznetsova S.V. Mezhdunarodnyy tribunal po byvshey Yugoslavii kak mnemonicheskiy actor. Istoricheskaya politika v stranakh byvshey Yugoslavii / pod. red. M.V. Belova. SPb.: Nestor-Istoriya, 2022. p. 73 – 90. Lastoŭski 2016 – Lastoŭski A. Prapracoŭka kamunistyčnaha minulaha ŭ Slavakii: asnoŭnyja faktary i dynamika. Palityčnaja sfiera. 2016. no 24 (1). p. 37 – 55. Markava 2012 – Markava A. Histaryčnaja sviadomasć jak pradmiet samareflieksii ŭ češskaj histaryjahrafii. Bielaruski Histaryčny Ahliad. 2012. vol. 19. no. 1 – 2 (36 – 37). p. 179 – 212. McPherson 2003 – McPherson J. Revisionist Historians. Perspectives on History. 2003. vol 41. no 6. p. 1. Milošević, Trošt 2021 – Europeanisation and Memory Politics in the Western Balkans / eds. A. Milošević, T. Trošt. L. – NY.: Palgrave Macmillan, 2021. 434 p. Timofeyev 2022 – Timofeyev A.Yu. Pervaya mirovaya voyna kak sistemnyy narrativ serbskogo obshchestva. Istoricheskaya politika v stranakh byvshey Yugoslavii / pod. red. M.V. Belova. SPb.: Nestor-Istoriya, 2022. p. 196 – 210. Todorova 2012 – Todorova M. Sŭzdavaneto na edin natsionalen geroĭ: Vasil Levski v bŭlgarskata obshtestvena pamet. Bŭlgariya, Balkanite, svetŭt: idei, protsesi, sŭbitiya. Sofiya: Prosveta, 2012. URL: http://www.librev.com/index.php/2013-03-30-08-56-39/discussion/bulgaria/2064-2013-05-22-10-26-10
- С.Е. Эрлих Exegi monumentum…: места памяти в эпоху перемен. Рец.: Mihai Stelian Rusu, Alin...
С.Е. Эрлих Exegi monumentum…: места памяти в эпоху перемен. Рец.: Mihai Stelian Rusu, Alin Croitoru, Politici ale memoriei în România postsocialistă. Atitudini sociale față de redenumirea străzilor și înlăturarea statuilor [Политика памяти в постсоциалистической Румынии. Отношение общества к переименованию улиц и демонтажу памятников]. Iaşi: Institutul European, 2022. 230 p. Рецензент критикует концепцию Пьера Нора о «нематериальных местах памяти», которую Русу и Кроитору используют как теоретическую базу своей книги. Вместе с тем, он отмечает, что неосновательные теоретические предпосылки не являются препятствием для солидного исследования, в ходе которого румынские социологи сочетают детальное изучение процесса переименования улиц и демонтажа памятников после Революции 1989 с полноценным опросом общественного мнения, дающим представление о том как граждане Румынии относятся к политике памяти очередных победителей, переписывающих «городской текст». Ключевые слова: Пьер Нора, места памяти, политика памяти, переименование улиц, демонтаж памятников, антифашистское законодательство, Чаушеску, Антонеску, Кодряну. Сведения об авторе: Сергей Эрлих, доктор исторических наук, главный редактор «Исторической экспертизы» (https://www.istorex.org/), e-mail: nestorhistoria2017@gmail.com. S.E. Ehrlich Exegi Monumentum…: Sights of Memory during Times of Change. Rev.: Mihai Stelian Rusu, Alin Croitoru, Politici ale memoriei în România postsocialistă. Atitudini sociale față de redenumirea străzilor și înlăturarea statuilor (Politics of memory in post-socialist Romania. Social attitudes towards renaming the streets and removing the monuments). Iaşi: Institutul European, 2022. 230 p. The reviewer criticizes the concept of Pierre Nora regarding “immaterial sights of memory”, which Rusu and Croitoru use as a theoretical base in their book. Meanwhile he notices that the inconvenient theoretical prerequisites do not create an insurmountable obstacle for the scrupulous study, where the Romanian sociologists combine a detailed search of renaming the streets and removing the monuments after Revolution of 1989 with the full-fledged public opinion poll studying the attitude of Romanian citizens towards politics of memory of new winners rewriting “the city text.” Keywords: Pierre Nora, sights of memory, politics of memory renaming the streets, removing the monuments, antifascist legislation, Ceausescu, Antonescu, Codreanu. Serguey Ehrlich, PhD, the main editor of The Historical Expertise (https://www.istorex.org/), e-mail: nestorhistoria2017@gmail.com. Социологи Михай Стелиан Русу и Алин Кроитору исследуют ход переименования улиц и демонтажа монументов после падения режима Чаушеску в 1989 году. Теоретической основой исследования является тезис Пьера Нора, согласно которому наряду с материальными «местами памяти» существуют также нематериальные «места» вроде гимна, флага, легенды о Жанне Д’Арк и т.д. Авторы рецензируемой книги вносят вклад в концепцию Нора и подразделяют его нематериальные сущности на четыре группы: «номинальные места» - прежде всего топонимы; «текстуальные места» — исторические исследования, учебники и т.д.; «символические места» - гимн, флаг и т.д.; «ритуальные места» - «перформансы», связанные с коммеморацией. На мой взгляд, концепция нематериальных «мест памяти» представляет необоснованную попытку дисциплинарной экспансии, мотивированную не столько научными, сколько «цеховыми» интересами упрочения символического капитала «школы Нора». Русу и Кроитору пишут со ссылкой на Ричарда Шейна (Richard Schein), что материальные «места памяти» представляют собой «материализованный дискурс». И это справедливо, так как за каждым таким «местом» стоит имя, которое подразумевает нарратив. Места памяти без развернутого во времени нарратива не существует. Время первично по отношению к пространству. В этом смысле концепция «мест памяти» представляет своего рода «дериватив», т.е. производный от нарратива, а значит вторичный по своей природе вспомогательный инструмент для исследования ритуалов коммеморации. Если концепция материальных «мест памяти» имеет смысл, так как позволяет локализовать опорные точки, где нарратив-время «материализуется» в движении перформанса, то попытки применить ее к нарративам, как к «отжатым» до имен и символов, так и развернутым в тексты, напоминают неуклюжую систему эпициклов для расчета траекторий планет солнечной системы, которая использовалась в геоцентрической системе Птолемея. Прилагая к своему исследованию концепцию Нора, авторы рецензируемой книги отрывают имена улиц от самих улиц и рассматривают номенклатуру их названий как «нематериальные места памяти», монументы рассматриваются как «материальные места памяти», а мемориальные доски относятся к «гибридным местам памяти», сочетающим именную природу названий улиц и материальность монументов. На мой взгляд, такое различение не соответствует действительности, так как имя улицы запечатлено на материальном носителе — табличке. Мемориальные доски отличаются от уличных табличек не своей материальностью, а типом текста, так как на них имя дополняется нарративом. Я бы не стал также жестко противопоставлять «бесплотным» уличным табличкам и «гибридным» мемориальным доскам «материальность» монументов, так как для значительной части публики они во многих случаях становятся местами памяти не благодаря своим «иконическим» свойствам, а посредством сопровождающих их надписей (достаточно вспомнить как «неорганизованные» туристы, желая узнать, кто же тут запечатлен в виде памятника, прежде всего, читают табличку на постаменте). Некритически следуя по стопам Нора, авторы невольно демонстрируют уязвимость его концепции материальных и нематериальных мест памяти. Не вызывает возражений другой теоретический посыл Русу и Кроитору, согласно которому вся топонимика пронизана отношениями власти. При этом они оговариваются, что номенклатура улиц не сводится к навязыванию идеологически окрашенной картины мира, но также выполняет важную практическую функцию ориентации в пространстве. И в этом смысле перемены названий согласно идеологическим представлениям очередных победителей вступают в противоречие с навигационной функцией, по природе своей требующей топонимического постоянства. Но, вопреки практическим нуждам горожан, номенклатура «городского текста», постоянно переписывается, исходя из потребностей политики памяти, и в результате представляет в прямом смысле палимпсест. Авторы приводят примеры того, как потребность в навигации сопротивляется идеологическому диктату. В период социализма одна из площадей Бухареста, где находится популярный рынок, носила имя коммунистического лидера Александру Могиороша (Alexandru Moghioroș). После 1989 площадь была переименована, но большинство горожан продолжают ее называть «коммунистическим» именем, причем мало кто из них знает, кем был Могиорош. В Тимишоаре, откуда началось восстание против режима Чаушеску, переименовали более пятидесяти улиц в честь местных жителей, павших в декабре 1989 от рук полиции и армии. Опросы показывают, что жители недовольны тотальным переписыванием «городского текста», так как в результате им стало сложно ориентироваться в городском пространстве. Показателен также социологический опрос, проведенный Русу и Кроитору. Отвечая на вопрос о характере названий новых улиц, 73,19% респондентов предпочли нейтральные названия без какой-либо идеологической нагрузки, тем самым выступая за то, чтобы очередной политический поворот не приводил к топонимической катастрофе. Топонимика — это не только ресурс власти, но инструмент борьбы за власть. Так в последние десятилетия в европейских городах развернулась борьба феминисток с топонимическим «патриархатом», поскольку редко где женские имена составляют более 10% от числа улиц, названных в честь мужчин. В Бухаресте женские имена носят 6,06% улиц, а в среднем по Румынии «женская доля» падает до почти невидимых 0,56%. Исследование Русу и Кроитору представляет богатый сравнительный материал для всех, кто изучает политику памяти т.н. «переходного периода» в странах Центральной и Восточной Европы. Авторы указывают, что в 1990-х эксперты скептически оценивали шансы посткоммунистической Румынии на успешный демократический транзит. Десятилетия диктатуры не предвещали скорых позитивных перемен, да и приход к власти в 1989 коммунистов из второго эшелона не настраивал на оптимистический лад, особенно в сочетании с болезненными и прекрасно знакомыми гражданам экс-СССР процессами грабительской приватизации, деиндустриализации, галопирующей инфляции, повсеместной коррупции и т.д. Но Румыния каким-то чудом сумела переиграть судьбу, войти в НАТО (2004) и в ЕС (2007) и стать реальной демократией, показывающей, добавлю от себя, неплохие, по сравнению с РФ экономические результаты (в 2022 Румыния по показателю ВВП по ППС на душу населения занимает 48 место в мире, а Россия с полным набором таблицы Менделеева в своих недрах — 53). Юридическими предпосылками новой политики памяти стали законы о реституции и праве граждан ознакомиться со своими досье из архивов госбезопасности. С люстрацией, правда, не задалось. Соответствующий закон был принят только в 2006, а в 2012 Конституционный суд его отменил. Также были созданы «комиссии правды» по исследованию преступлений коммунизма с развитой медийной и музейной инфраструктурой. В 2006 коммунистический режим был официально осужден президентом Румынии. Все это произошло позднее, чем в других странах «восточного блока». Тем не менее, разница с «Днем сурка» на просторах ельцинско-путинской РФ ощутима. В таком политическом контексте Руссу и Кроитору анализируют «топо-мемориальную» революцию 1990-х и последующие трансформации в этой сфере. Они предлагаю следующую типологию судьбы монументов в эпоху перемен: 1) разрушение; 2) сохранение; 3) модификация с целью ресемантизации (напомню, как статуя Колумба работы Церетели, которая предназначалась в подарок городу Нью-Йорку, превратилась в московский памятник Петру, бороздящему просторы Яузы); 4) перемещение с городских площадей в менее престижные места: парки коммунистического периода, музеи, кладбища и т.д. Точкой отсчета является тематическая структура памятников коммунистического периода. В фондах бывшего Института истории партии (ныне Институт исторических и социально-политических исследований) авторы нашли фотографии самых важных с точки зрения коммунистической власти 116 памятников: 16,38% из них относились к национальной истории (прежде всего крестьянским восстаниям); 68,97%, т.е. более 2/3 (!),— к военной истории в основном к периоду после 23 августа 1944, когда Румыния повернула оружие против бывшей союзницы — нацистской Германии, при этом ровно 50% памятников увековечивали подвиги румынской армии и 18,97% — советской; И, удивительным образом, всего 14,66% — к рабочему движению и Коммунистической партии Румынии. Ситуация с публичными монументами пережила три стадии. В 1990–91 шла «чистка». Вначале памятники коммунистического периода сносили по своей инициативе активные граждане, пока 21 марта 1990 не был принят закон о демонтаже монументов и переименовании улиц. В 1991 аналог московского кладбища партийных лидеров на Красной площади — т.н. «Памятник социалистическим героям за свободу народа и родины» в Бухаресте был переоборудован. Останки коммунистических бонз были перезахоронены на городских кладбищах, а сам «мавзолей» был превращен в захоронение Неизвестного героя [борьбы с коммунистической диктатурой]. В 1992-1999 настал второй период — «заброшенности». Уцелевшие коммунистические памятники сносились редко, но ветшали без ухода. Третий период — «европеизации» начался с 2000 года, когда власти стали уделять внимание организации публичного пространства. В 2005 в Бухаресте на площади Революции [1989 года] был установлен Мемориал возрождения. В 2006 площадь, которая в ходе неоднократных переименований носила, в том числе, имена Гитлера и Сталина, получила имя Шарля де Голля и была украшена его статуей. В 2007 появился Памятник отцам-основателям Евросоюза, который постоянно оскверняется вандалами. В 2009 открылся такой важный атрибут европеизации как Мемориал Холокоста. Наряду с мемориальным включением Румынии в контекст европейских ценностей происходит реставрация докоммунистического наследия. Так в 2007 была восстановлена конная статуя Кароля I (Carol I), уничтоженная в начале коммунистического правления. Русу и Кроитору приводят примеры ресемантизации коммунистических мест памяти. Так в городе Дева мемориальный музей коммунистического лидера Петра Грозы (Petru Groza) не только не был, как в других местах, ликвидирован, но в 2008 его отреставрировали и снабдили новой мемориальной доской, где указаны только годы, когда Гроза занимал высшие государственные должности. Нет намека на коммунистический характер тогдашнего государства. Зато отмечено, что Гроза был делегатом собрания Великого объединения Трансильвании с Румынией 1 декабря 1918, а также тот факт, что он был ктитором нескольких православных церквей (в Румынии не было столь яростной антицерковной кампании как в СССР, священники даже получали зарплату от государства). Тем самым память о Грозе переводится из коммунистического наследия в национальный и религиозный контексты. В Бырладе сохранились мемориальные дома первого господаря объединенных Дунайских княжеств Александру Иоанна Кузы (Alexandru Ioan Cuza) и коммунистического правителя Георге Георгиу-Дежа (Gheorghe Gheorghiu-Dej). Вопреки протестам краеведов, городские власти в 2016 предпочли восстановить мемориальный дом коммуниста, придав ему «для конспирации» антикоммунистическое название «Центр документации тоталитарных режимов в Румынии». Удивительным образом борьба с некоторыми коммунистическими символами была начата еще румынским коммунистом № 1 Николае Чаушеску. Так после 1948 молодой рабочий Василе Роайтэ (Vasile Roaită), убитый в 1933 полицией в ходе забастовки рабочих железнодорожных мастерских в Гривице, был причислен к пантеону коммунистических героев. Его именем были названы улицы, ему были поставлены памятники. Но Чаушеску ревновал к памяти о забастовке в Гривице, одним из руководителей которой был его предшественник Георгиу-Деж. Поэтому в 1960-е многие улицы Василе Ройатэ были переименованы, а памятники перемещены в менее престижные места. Незавидна судьба памятников, связанных с Советской армией. Хотя после августа 1944 Румыния переменила сторону и вошла в состав антигитлеровской коалиции, румыны по понятным причинам не испытывают теплых чувств к «освободителям». Бронзовый памятник Советскому солдату в Яссах был установлен в 1956. В 1991 его перевезли на участок захоронения советских солдат на одном из городских кладбищ. Дефицитную бронзу солдата по решению тогдашнего мэра Ясс тайком пустили на памятник господарю Михаю Храброму (Mihai Viteazul), установленному на месте, где стоял Советский солдат в эпоху социализма. Русу и Кроитору назвали этот процесс «ресайклингом». В 2007 Российское посольство в Румынии решило возложить венок и обнаружило «наличие отсутствия». Возник дипломатический скандал. В Бухаресте памятник Советскому солдату-освободителю (Ostașul Sovietic Eliberator) был установлен в 1946 в самом центре на площади Виктории. В начале 1980-х было принято решение передвинуть памятник на шоссе Киселева (П.Д. Киселев принял активное участие в учреждении конституционного правления в Дунайских княжествах в 1829–1834) под предлогом перепланировки площади. Так как шоссе Киселева, расположенное в самом центре города, также является престижным местом, в данном случае, видимо, был важен сам «понижающий» жест перемещения, подчеркивающий охлаждение отношений с СССР. После 1989 памятник был перенесен на кладбище на участок захоронения советских воинов. В 2009 вандалы облили его краской. Возник еще один дипломатический скандал. В 2017 была попытка переименовать городской парк Ф.И. Толбухина в Бухаресте. Вице-примар района, где расположен парк, аргументировал это тем, что «советская армия не ограничилась освобождением Румынии от фашизма, а принесла специфические элементы оккупационной армии». При этом он уточнил, что такое переименование «не является выпадом против русского народа, русской культуры и Российской Федерации». В ходе онлайн-опроса горожане уже начали подбирать новое имя парку, но под давлением посольства РФ это переименование не состоялось. Обращаясь к переименованию улиц, Русу и Кроитору отмечают, что всего в Румынии после 1989 переменили названия 12,35% городских магистралей, что сопоставимо с переименованиями в Берлине и Москве и, добавлю от себя, в шесть с лишним раз меньше чем в соседнем Кишиневе, где по моим подсчетам после 1991 было переименовано порядка 80% улиц. При этом авторы рецензируемой книги отмечают, что после установления в 1948 режима «народной демократии» переименования в Румынии носили гораздо более масштабный характер. Так в Сибиу они достигли 62,2%, а в Брашове (в 1950–1960 сам город носил имя Сталина) — 42,9%. Доля названий, прославляющих СССР, в 1950-е годы составляла порядка 10%. Но после начала хрущевской кампании по «десталинизации» в Румынии начали избавляться не только от памятников и улиц Сталина, но и большинства «советских», многих «интернациональных» и, даже, некоторых национальных «коммунистических» названий. Своеобразный «национал-коммунизм» Чаушеску привел к тому, что до 1980 примерно четвертая часть улиц в румынских городах вернула либо приобрела «национальные» наименования. После 1989 процесс «декоммунизации», начатый коммунистом Чаушеску, продолжился. Улицы, названные в честь исторических дат: 7 ноября (большевистская революция 1917), 16 февраля (забастовка 1933 в железнодорожных мастерских Гривицы), 6 марта (учреждение в 1945 первого коммунистического правительства), 30 декабря (учреждение Румынской народной республики в 1947), — стали первыми жертвами (переименовано 63,12% таких улиц). Вторая по уязвимости группа — названия географических пунктов с политическими коннотациями: среди них улицы, названные в честь когда-то советских (Москва, Киев) и социалистических (Прага) городов (переименовано 30,77% улиц этой категории). Удивительным образом эпонимы (личные имена) были затронуты переименованиями незначительно: с уличных табличек пропали имена деятелей румынского, советского и международного рабочего движения (переименовано 11,49% «персональных» улиц, что свидетельствует о незначительной доле имен коммунистических деятелей в топонимической структуре эпохи Чаушеску). Обращает внимание стирание по всей стране улиц 23 августа (переход в 1944 Румынии на сторону антигитлеровской коалиции) и Республики. В таких символических жестах угадывается не только ностальгия по монархии (во втором случае), но и по «сильной руке» диктатора Антонеску (в первом случае). Примечательно, что улицы 23 августа обычно переименовывали в 1 декабря (объединение с Трансильванией, т.е. создание Великой Румынии в 1918). Можно предполагать, что национальный тренд в румынском обществе носит в существенной степени антидемократическую окраску. Русу и Кроитору отмечают региональные различия в переименованиях. К западу от Карпат они были намного масштабней (Тимишоара — 26,37%), чем в Молдове (Яссы — 11,09%) и в Мунтении (Бухарест — 6,36%). Авторы не объясняют, сказалось ли в первом случае культурное наследие дуальной австро-венгерской монархии и наличие значительных этнических меньшинств венгров и немцев. И совершенно непонятно, почему в Бухаресте (обычно столичные города задают культурные тренды) доля переименованных улиц была минимальной. Динамика переименований свидетельствует, что более половины случаев смены уличных названий в большинстве городов пришлось на период 1990-1994. Исключение – город Клуж-Напока (36,46%), где тогдашний мэр тормозил процесс отказа от коммунистического наследия. Авторы рецензируемой книги также провели масштабный социологический опрос. Поскольку средств для проведения опроса традиционными методами не было, Русу и Кроитору обращались к участникам локальных групп всех 319 городов Румынии в соцсетях Фэйсбук и Линкедин и предлагали им заполнить опросник на сайте http://namescape.questionpro.eu. Также, через «ключевых акторов», опросник предлагался к заполнению студентам и сотрудникам ряда университетов и других публичных институтов. Авторы признают, что их выборка не совсем корректна, так как ограничена пользователями интернета, имеющими навык работы с технологическими платформами. Не случайно из 5117 пользователей, открывших опросник, лишь 3198 начали отвечать и на все вопросы ответили только 1238. По мнению Русу и Кроитору среди их респондентов преобладают те, кому не безразличны проблемы городской топонимики. Выборка была приведена в соответствие со структурой городского населения Румынии по полу, возрасту, этнической принадлежности, роду занятий. В рецензии невозможно перечислить все небанальные результаты, полученные в результате данного опроса, поэтому остановлюсь только на сюжете отношения к коммунистическому «вчера» и фашистскому «позавчера», предоставляющему «информацию к размышлению» относительно вероятности того, могут ли эти призраки прошлого претендовать на то, чтобы стать завтрашним днем румынского народа. В 2002 в Румынии было принято чрезвычайное постановление правительства «О запрете организаций и символов фашистского, расистского и ксенофобского характера, а также пропаганды культа лиц, виновных в совершении преступлений против мира и человечества», в 2015 оно было уточнено и приобрело статус закона (См.: Мачь М. В лабиринте памяти. Проработка прошлого в посткоммунистической Румынии. // Историческая экспертиза. 2015. № 4(5). С. 4–41. https://ac1e3a6f-914c-4de9-ab23-1dac1208aaf7.usrfiles.com/ugd/2fab34_0bc577f409ba4dc6a207b7e49a04b2e4.pdf). Согласно этому закону под запрет попадают оправдание и прославление как Легиона Михаила Архангела под руководством Зели Кодряну, так и правительства маршала Антонеску. В то же время инициатива парламентской группы «Союз спасения Румынии» о запрете коммунистической символики была провалена. В 2019 румынский Сенат отклонил проект данного закона. Руссу и Кроитору спрашивали у респондентов, как они относятся к законодательному запрету «фашистских и легионерских символов». 70% участников опроса согласились с «антилегионерским» (на самом деле оно шире) законодательством, 15% были против, 15% воздержались. С необходимостью законодательного запрета коммунистических символов согласилось меньшее число респондентов — 56%, 22% против, 22% воздержались. Руссу и Кроитору задавали также косвенный вопрос на ту же тему, они спрашивали у респондентов, как бы они отнеслись к тому, чтобы улицы в их населенном пункте были названы именами: 1) Николая Чаушеску (63% против, 20% за, 17% воздержались); 2) Иона Антонеску (47% против, 32% за, 21% воздержались); 3) Корнелиу Зели Кодряну (63% против, 17% за, 20% воздержались). Мы видим, что отношение к Чаушеску коррелирует с отношением к коммунистическим символам. Также существует корреляция между отношением к Кодряну и к легионерским символам. При этом к коммунистическому диктатору респонденты относятся хуже, чем к коммунизму: доля противников улицы Чаушесу 63%, а сторонников запрета коммунистической символики 56%. А к вождю легионеров относятся лучше, чем к возглавлявшемуся им движению (доля противников улицы Кодряну 63%, а сторонников запрета легионерской символики 70%). К сожалению, прямой вопрос об отношении к Антонеску не был задан. Тем не менее, ответы на косвенный вопрос не могут не вызывать обеспокоенности: почти треть готова назвать улицу в своем городе в честь диктатора, который в союзе с Гитлером отвоевывал Бессарабию и завоевывал Транснистрию (провинцию между Днестром и Южным Бугом), и с такой прытью решал «еврейский вопрос» в Бессарабии (уже к 1 января 1942 эта провинция была Judenfrei), что германские союзники обращались к нему с увещеваниями не торопиться, чтобы не спровоцировать экономический коллапс. Выше уже упоминалось, что сразу после 1989 почти все улицы 24 августа (дата свержения режима Антонеску и перехода Румынии на сторону антигитлеровской коалиции в 1944) были переименованы. К сожалению, Русу и Кроитору не сообщают, были ли какие-то улицы с таким названием переименованы в честь маршала Антонеску, но указывают, что, избавившись от коммунистического диктатора, румыны начали активно называть улицы «многочисленных населенных пунктов» именем «кондукэтора» («вождя» — официальный титул Антонеску). В 2000-х такая политика памяти вступила в противоречие со стремлением Румынии вступить в ЕС. Начался процесс обратного переименования. Но еще в 2021 по меньшей мере в одном крупном румынском городе — Констанце такая улица существовала (Strada Ion Antonescu din Constanţa, mărul discordiei între Vergil Chiţac şi Institutul Elie Wiesel. Primarul, deschis iniţiativei de redenumire a străzii. https://adevarul.ro/stiri-locale/constanta/strada-ion-antonescu-din-constanta-marul-2077420.html). Популярность Антонеску подтверждается и голосованием телезрителей. В ходе шоу 2007 года «Великие румыны» он занял шестое место, опередив Чаушеску (11 место) и Кодряну (22 место). Многолетние опросы (2007–2019) Национального института исследования Холокоста, носящего имя нобелевского лауреата Эли Визеля (Elie Wiesel), показывают (0 на графике означает, что мнения разделились 50 на 50), что большая часть опрошенных считает Антонеску великим патриотом, выдающимся стратегом и борцом с коммунизмом. Правда, после принятия в 2015 закона об уголовной ответственности за восхваление преступлений против человечности число поддерживающих три упомянутых тезиса снизилось с 70–80% до 50–60%. Но в любом случае это очень много. При этом за последние годы растет число тех, кто считает маршала демократическим лидером и спасителем евреев. Возможно, в таком повороте подразумевается лукавство: теперь мы будем хвалить его не как военного преступника и антисемита, а как демократа и борца за права этнических меньшинств. В рамках этого же многолетнего исследования выявлялось отношение и к негативным сторонам деятельности Антонеску. Среди опрошенных доля тех, кто считают, что он совершал преступления против цыган, примерно на 10% выше в сравнении с теми, кто признает, что маршал совершал преступления против евреев. Меньше половины опрошенных считают, что Антонеску был военным преступником и что он привел Румынию к катастрофе. Эти данные предостерегают от эйфорического восприятия демократического транзита. Крайне-правый тренд, который нарастает во многих странах ЕС, может охватить и Румынию. Но будущее не предопределено. Выборы президентом страны этнического немца свидетельствуют, что этнический национализм не преобладает в румынском общества. Важнейшие выводы, изложенные в заключительном разделе этой насыщенной важным материалом книги, состоят в том, что большинство румын не зациклено на ностальгии по «золотой эпохе Чаушеску» (устойчивое выражение пропаганды того времени) и что граждане хотят активно участвовать в формировании «топо-мемориальной» среды обитания, что вселяет осторожный оптимизм. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.
- А. А. Кулинский Историческое образование, наука и историки сибирской периферии в годы сталинизма...
А. А. Кулинский Историческое образование, наука и историки сибирской периферии в годы сталинизма. Рец.: Хаминов Д. В. Историческое образование, наука и историки сибирской периферии в годы сталинизма. М.: Политическая энциклопедия, 2021. 221 с. В рецензии представлен анализ монографии доктора исторических наук Дмитрия Викторовича Хаминова «Историческое образование, наука и историки сибирской периферии в годы сталинизма» (2021). В данной монографии рассматривается историческое образование и историческая наука Сибири в 1920-х – первой половине 1950-х гг. По мнению автора, конъюнктура высших учебных заведений периферийных центров Советского Союза заключалась в поддержании существующих политико-идеологических установок партии. Однако идеологическим воздействием также было обусловлено появление ведущих исторических кафедр, направлений и ученых. Благодаря восстановленному по фрагментам облику высшего исторического образования в сибирском регионе появляется возможность изучения отдельно взятых университетов, педагогических институтов и других научных институций. Введённые в научный оборот источники могут быть использованы сообществом ученых для изучения сибирского научно-образовательного комплекса 1920-х – первой половины 1950-х гг. Ключевые слова: высшее историческое образование, эпоха сталинизма, историография, педагогические институты Сибири, идеологические кампании, научно-образовательный комплекс Сибири в 1920-х – первой половине 1950-х гг., история науки, специфика идейно-политической подготовки историков, гуманитарное образование, сибирские историки. Сведения об авторе: Кулинский Андрей Андреевич, аспирант кафедры истории России Уральского Федерального университета им. Б.Н. Ельцина, ведущий специалист Научно-производственного центра по охране и использованию памятников истории и культуры Свердловской области. Контактная информация: Kulinscky@mail.ru A. A. Kulinsky HISTORICAL EDUCATION, SCIENCE AND HISTORIANS OF THE SIBERIAN PERIPHERY DURING THE STALINISM. Rev.: Khaminov D. V. Historical Education, Science, and Historians of the Siberian Periphery in the Years of Stalinism. Moscow: Political Encyclopedia, 2021. 221 с. The review presents analysis of the monograph «Historical Education, Science and Historians in Siberian Periphery during Stalinism» (2021) written by doctor of historical sciences, Dmitrii Viktorovich Khaminov. The author's monograph presents a study of historical education and historical science in Siberia in the 1920s - first half of the 1950s. In the author's opinion, the higher education institutions in the peripheral centers of the Soviet Union had to support the existing political and ideological guidelines of the party. However, the emergence of leading historical departments, trends and scholars was also conditioned by ideological influence. Thanks to the image of higher historical education restored from fragments in the Siberian region, it becomes possible to study individual universities, pedagogical institutes and other scientific institutions. The sources introduced into turnover can be used by the scholars community to studying the Siberian scientific and educational complex of 1920's - first half of 1950's. Key words: higher historical education, Stalinism epoch, historiography, Siberian pedagogical institutes, ideological campaigns, scientific-educational complex of Siberia in 1920s - first half of 1950s, history of science, specificity of ideological-political training of historians, humanitarian education, Siberian historians Information about the author: Andrey Andreyevich Kulinsky, postgraduate student of the Department of History of Russia at B.N. Yeltsin Urals Federal University, leading specialist of the Scientific and Production Center for the Protection and Use of Monuments of History and Culture of the Sverdlovsk Region. Contact information: Kulinscky@mail.ru История высшего исторического образования и исторической науки в региональных центрах Советского Союза не пользуется популярностью в регионах, оставаясь предметом исследований небольшого числа историков. Как правило, данная тематика рассматривается в рамках отдельных факультетских / вузовских сюжетов (Еремеева 2004; Колеватов 2005; Кефнер 2006; Матвеева 2006; Рыженко 2008; Черноухов 2008; Лазарева 2012 и др.). В этом отношении выделяется монография томского историка Дмитрия Викторовича Хаминова «Историческое образование, наука и историки сибирской периферии в годы сталинизма» (2021), представляющая собой обобщающее исследование о процессе становления высшего исторического образования в Сибири второй половины 1920-х – первой половины 1950-х гг. В первой главе рассматриваемой монографии автор ставит проблему организации высшего образования, структур научных институций, методов кадровой подготовки. В становлении советского высшего исторического образования автор выделяет четыре этапа: 1. 1917 – конец 1920-х гг. – период существования «старой и новой исторической науки, и исторического образования»; 2. начало 1930-х – начало 1940-х гг. – время «подчинения науки требованиям партийно-идеологической системы и перманентной ликвидации любой научной альтернативности марксизму»; 3. 1941–1945 гг. – период значительных перемен и потерь в историко-научном сообществе; 4. 1945–1956 гг. – время возвращения научного сообщества к «мирному труду» (с. 38–50). Автором обозначено два пути формирования исторической корпорации в Сибири – «сверху и снизу»: «"Сверху" – через партийно-государственную политику шло создание исторических институций и формирование идеологического облика региональных историков. "Снизу" корпорация складывалась как бы самостоятельно, без влияния извне, под действием внутренних, специфических для периферийного региона объективных и субъективных факторов (прежде всего, особенностей формирования студенческого контингента и профессорско-преподавательского состава)» (с. 49). Во второй главе монографии анализируется переходный период «постоянных преобразований и экспериментов» советского государства над исторической наукой. Историк сделал обобщающие выводы, согласно которым в 1920-е – начале 1930-х гг. разрушенная система классического исторического образования привела к негативным явлениям в социокультурных, политико-правовых сферах. Постепенное восстановление системы высшего исторического образования и переосмысление партийной верхушкой сложившейся ситуации повлекло за собой оживление историко-педагогических и научных институций, увеличение числа «чистых» студентов, чьи родственники не были вовлечены в идеологические кампании. Достоинством главы можно считать отдельные сюжеты, связанные с судьбой преподавателей и студентов сибирских высших учебных заведений. В третьей главе автором был раскрыт процесс учреждения новых высших учебных заведений, который сопровождался увеличением числа научных работ по истории Сибири и революционного движения в этом регионе. Основополагающим фактором развития исторической науки являлись защита кандидатских диссертаций и публикации «по истории Сибири и революционного движения в регионе» (с. 65). Несмотря на возросший интерес к локальной истории, система исторических институций Сибири, в том числе специальные кафедры в институтах и научных учреждениях, не были сформированы. Направления научных работ представляли «набор разрозненных тем и сюжетов», которые привносились столичными историками на протяжении всех периодов развития высшего образования в Сибири. Возвращаясь к формированию институтов высшего образования, необходимо сказать, что в первой половине 1930-х гг. существовал эталон исторического знания в лице академика М. Н. Покровского и его школы. Влияние этой исторической школы было настолько широким, что «в 1932 г. Восточно-Сибирский крайисполком принял решение обратиться в Наркомпрос РСФСР с просьбой о присвоении ИГПИ (Иркутскому государственному педагогическому институту) имени М. Н. Покровского» (с. 67). Последующие события «связаны с изменением идеологической роли и места истории как науки и образовательной дисциплины». Дискредитация школы академика М. Н. Покровского ознаменовала новый виток в развитии высшего исторического образования, которое в первой половине 1930-х гг. характеризуется открытием новых педагогических институтов в Тюмени, Оренбурге, Сормово, Чебоксарах, Ставрополе, Новозыбкове. «Реорганизация классических университетов и вывод из их состава педагогических факультетов в отдельные пединституты» сопровождались слиянием исторических отделений (с. 67). Последующие события истории Советского Союза, в частности, сибирского региона связаны с Большим террором. Последствия партийного курса, по мнению Дмитрия Викторовича, коснулись студентов, профессорско-преподавательского состава, в том числе известных ученых Б. Э. Петри, В. И. Огородникова, В. С. Манассеина и др. Из многочисленных биографий и воспоминаний современников данного этапа становления высшего исторического образования автор монографии делает вывод, что ученые, отделавшиеся «легким испугом», испытали страх перед возобновлением уголовных дел. На примере биографии Ф. А. Кудрявцева и воспоминаний профессора И. И. Кузнецова подчеркнуто, что в прошлом проходивший по уголовному делу Кузнецов стал «избегать самостоятельных суждений, что приводило к ненужным умалчиваниям» (с. 85). Таким образом, в 1930-е гг. сибирский регион достаточно серьезно пострадал от поиска внутренних врагов. Итогом рассматриваемого этапа, по мнению Дмитрия Викторовича Хаминова,, было восстановление и расширение исторических институций сибирского региона, несмотря на поредевшие преподавательские составы. Именно в 1930-е гг. были заложены основы профессионального сообщества историков. В четвертой главе Д. В. Хаминовым затрагивается период «испытания» в годы Великой Отечественной войны сформировавшейся системы высшего исторического образования. В военные годы было открыто большое количество исторических отделений, в том числе в Барнауле, Тюмени, Красноярске. Импульсом к научной работе стал процесс эвакуации профессорско-преподавательского состава из центральных регионов в периферийные. Вновь прибывшими из центрального региона учеными разрабатывались новые исследовательские темы, а также под них специально создавались новые кафедры. В 1942 г. в Томском и Иркутском педагогических институтах был создан совет по защите кандидатских диссертаций. За военный период здесь было защищено около двадцати кандидатских диссертаций (с. 100–105). Нарастающая динамика увеличения числа квалифицированных педагогических кадров резко сократилась во второй половине 1943 г. ввиду реэвакуации профессорско-преподавательского состава и переброски свежих сибирских кадров для дальнейшей агитации партийного курса в Европейской части Советского Союза. Итог военного периода для Сибирского региона включал качественные изменения в подготовке научно-педагогических кадров, разработку «столичных» тем в контексте истории Сибири, открытие исторических институций, и наконец, агитацию и пропаганду действующей советской идеологии в тылу и на фронте (с. 104). В пятой главе рассматриваемого труда автором анализировалась послевоенная ситуация, связанная с развитием исторического образования и науки под давлением новых идеологических кампаний. Традиционное признание правительством низкого уровня подготовки педагогических кадров сопровождалось улучшением материально-технического состояния педвузов, отказом от кадровой подготовки людей, не имевших среднего образования. Данные меры предопределили переход в первой половине 1950-х гг. на обязательное среднее полное образование (с. 120). Также структура учительских институтов стала полностью зависеть от работы соответствующих кафедр и кабинетов пединститутов, что способствовало качественной подготовке педагогического состава. В 1954 г., в соответствии с распоряжением Совета министров СССР, учительские институты были ликвидированы и преобразованы в педагогические. Важной составляющей послевоенного периода являлся процесс «оптимизации педагогического образования». «В регионах, где наряду с пединститутами имелись и университеты, которые готовили историков, шел процесс закрытия исторических отделений при педвузах и перевода их в университеты» (с. 123). По мнению Дмитрия Викторовича, немногочисленный педагогический состав университетов не был готов к ведению дисциплин одновременно с научной работой, что сказывалось на качестве образования, получаемого студентами. Восполнение кадрового дефицита в периферийных ВУЗах страны происходило в процессе защиты кандидатских и докторских диссертаций. «Одним из первых в 1945 г. право начать подготовку кадров высшей квалификации через аспирантуру получил ИФФ ТГУ (историко-филологический факультет Томского Государственного университета)». Серьезным импульсом к развитию исторического образования и защитам диссертаций послужила, как это ни парадоксально, идеологическая кампания «по борьбе с космополитизмом и низкопоклонством перед западом». «В ТГУ оказался известный историк, специалист по Гражданской войне И. М. Разгон, В Кемеровский педагогический институт прибыл профессор И. П. Шмидт, Б. И. Рыськин, Э. Л. Гейликман» (с. 140). «Новые историки заложили прочные основы гуманитарного образования и науки не только во всей Сибири, но и на Дальнем Востоке» (с. 141). Идеологические кампании в сибирском регионе не достигали большого размаха, так как руководство относилось бережно к сотрудникам, пытаясь сглаживать «конфликтные ситуации» (с. 170). В заключении монографии Д. В. Хаминов приходит к выводу, что в 1920–1930-е гг. сибирский научно-образовательный комплекс стал предметом эксперимента. Модернизация и эксперимент над сибирской наукой и высшим образованием предстали в виде «разработки и внедрения новых методов и организационных форм». «В условиях острого дефицита кадров высшей школы в Сибири специфика учебно-воспитательного процесса в местных вузах заключалась в том, что в учебных планах длительное время политико-идеологический компонент был ослаблен, а основное внимание уделялось технологическому циклу обучения» (с. 184). Реставрация высшего исторического образования, начатая в 1934–1936 гг., была осуществлена лишь к концу 1940-х гг. «Количественный рост научно-образовательного потенциала Сибири сопровождался высокими темпами ее промышленного освоения, одновременно ставя местный научно- образовательный комплекс в зависимость от сверхцентрализованной системы планирования и распределения. Учитывая же общий экстенсивный характер советской социально-экономической системы, подобная модель регионализации несла в себе предпосылки будущих проблем, связанных с финансированием научных исследований, их кадровым обеспечением, материально-техническим и бытовым обслуживанием» (с. 187). Вторая половина 1940-х – начало 1950-х гг. ознаменовались процессом «становления материально-технической базы, профессорско-преподавательского и студенческого составов». Дефицит высококвалифицированных кадров восполнялся «экстенсивным путем» через приглашение «преподавателей из Москвы, Ленинграда и других крупных научно-образовательных центров». На основании проведенного анализа монографии было установлено, что фундамент исторических институций, направленность исторических тем, вектор дальнейшего развития исторических факультетов закладывался выдающимися советскими учеными. Монография Д. В. Хаминова наполнена жизнями советских людей, которые так или иначе повлияли на становление научно-педагогического комплекса Сибири. В связи с этим отметим, что, к сожалению, в книге отсутствует именной указатель, который был бы весьма полезен с учетом большого количества упоминаемых в книге персон. Автор показывает, что несмотря на подчинение системы высшего образования идеологии, вузовские историки имели определенный подход, связанный с интерпретацией официальных нормативно-правовых актов. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Еремеева 2004 – Еремеева А. Н. Провинциальный ученый в условиях борьбы с «низкопоклонством» перед Западом // Интеллигенция России и Запада в XX–XXI вв.: выбор и реализация путей общественного развития. Екатеринбург, 2004. С. 71–73. Колеватов 2005 – Колеватов Д. М. Научное общество как социальный фильтр («Репрессивное давление» в научной судьбе М. А. Гудошникова и М. К. Азадовского. 1940-е гг.) // Мир историка. Омск, 2005. Вып. 1. С. 121–141. Кефнер 2006 – Кефнер Н. В. Сибирские историки в фокусе идеологических кампаний первого послевоенного десятилетия // Мир историка. Омск, 2006. Вып. 2. С. 225–247. Матвеева 2006 – Матвеева Н. В. Становление провинциального историка послевоенного поколения: к проблеме «историк и власть» // Историческое сознание и власть в зеркале России XX века / А. В. Гладышев (отв. ред.), Б. Б Дубенцов (отв. ред.) и др. СПб., 2006. Рыженко 2008 – Рыженко В. Г. Состав и интересы локального сообщества историков: от послевоенных лет до современности // Пишем времена и случаи: материалы Всероссийской научно-практической конференции, посвященной 70-летию кафедры отечественной истории НГПУ. Новосибирск, 2008. С. 186–190; Черноухов 2008 – Черноухов А. В. Исторический факультет Свердловского университета, 1938-1945 / Уральский государственный университет им. А. М. Горького. Екатеринбург. «ВОЛОТ», 2008. 149 с. Лазарева 2012 – Лазарева Е. В. Состояние исторической науки Урала во второй половине 1930-х гг. // История науки и техники в современной системе знаний: вторая ежегодная конференция кафедры Истории науки и техники. Екатеринбург, 2012. С. 103-108. Хаминов 2021 – Хаминов Д. В. Историческое образование, наука и историки сибирской периферии в годы сталинизма. М.: Политическая энциклопедия, 2021. 221 с. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.
- Д.И. Люкшин Когда тенденциозность становится информативной. Размышления об опыте истолкования...
Д.И. Люкшин Когда тенденциозность становится информативной. Размышления об опыте истолкования политизированной истории В статье на основе анализа интеллектуального пространства, сформированного «юбилейными» мониторингами АИРО-ХХI и монографиями Г.А. Бордюгова, рассматривается содержание его книги «СССР в пространстве памяти, идеологии и национальных историях». Высказываются критические замечания, отмечены несомненные успехи автора, внесшего заметный вклад в создание научной версии Истории Советского Союза. Ключевые слова: Империя, история, мониторинг, пространство памяти, СССР Сведения об авторе: Люкшин Дмитрий Иванович, кандидат исторических наук, доцент кафедры отечественной истории КПФУ Контактная информация: 1dlyuksh@kpfu.ru D.I. Lyukshin When tendentiousness becomes informative. Reflections on the experience of interpreting politicized history Based on the analysis of the intellectual space formed by the "jubilee" AIRO-XXI monitoring and G.A. Bordyugov's monographs, the article examines the content of his book "The USSR in the space of memory, Ideology and National Histories". Critical remarks are made, the undoubted successes of the author, who made a significant contribution to the creation of a scientific version of the History of the Soviet Union, are noted. Key words: Empire, history, monitoring, memory space, USSR About the author: Lyukshin Dmitry I., candidate of historical sciences, associate professor of the Institute of International Relations, History and Oriental Studies y of KPFU. Contact information: 1dlyuksh@kpfu.ru Если взглянуть на отмечавшиеся в постсоветское время юбилеи значимых исторических событий, то можно без сомнения констатировать, что сопровождавшие их информационные кампании, как правило, не приводили к выработке новых – взвешенных и приближающихся к объективному истолкованию отмечаемых фактов – историографических оценок. Мобилизационный потенциал Юбилеев активно эксплуатировался в текущей политической конъюнктуре, причем вне зависимости от конкретного содержания программы акторов. В этой связи уместно было бы рассуждать о более или менее удачном опыте маневрирования в пространстве исторической памяти, но к собственно научному историческому знанию практика юбилейной суматохи имеет весьма опосредованное отношение. Это относится к юбилеям вообще, которые как вид социальной активности неизбежно содержат апологетическую компоненту, и в том числе к юбилеям Победы в Великой Отечественной войне, мероприятий: «…посвящённых 100-летию революции 1917 года в России» (Президент России б/д), – нарочитый канцеляризм распоряжения Президента РФ явился индикатором явного нежелания власти оказаться в неловкой ситуации из-за неспособности научного сообщества адекватно охарактеризовать события Семнадцатого года. После полулегального внедрения в дискурсивную формацию российской истории понятия «Великая российская революция» (Ковалев 2018: 192; Тарасов К. б/д) стало понятно, что круглая дата никак не будет способствовать пониманию причин и природы произошедших тогда потрясений, а лишь напрасно взбудоражит пишущее и читающее сообщество. И даже – столетие Первой мировой войны, хотя в последнем случае, казалось бы, ее консенсусное восприятие в современной России как раз должно способствовать выработке такой же неконфликтной научно-исторической памяти о ней. То же самое относится и к круглым датам гораздо более давних событий, например, к трехсотлетию Российской империи. Заслуживающие внимания исследования, несомненно, выходили, но случалось это вне связи с юбилейными повестками. Словом, календарный повод для воспоминаний в современной России обычно становится не поводом для осмысления, а стимулятором переживания эмоций прошлого в обстановке настоящего. Впрочем, актуализация пережитого – это не только наша национальная черта. Достаточно вспомнить, сколько страстей вызвало 200-летие со дня смерти Наполеона Бонапарта, которое французское руководство так и не решилось отпраздновать на официальном уровне, побоявшись прослыть неполиткорректным. А война с памятниками и памятью в США на волне движения Black Lives Matter и подавно не имеет аналогов: большевистские довоенные попытки переписать историю не идут ни в какое сравнение с вычищением памяти о конфедератах, которое проводится с задействованием всего потенциала американской пропагандистской машины. Получается, что у человека в крови сводить счеты с прошлым. Между тем то, как воспринимаются былые события спустя годы и десятилетия после их свершения, уже само по себе является информативным источником о самом моменте, в который происходит это восприятие. И вместе с тем, как это ни парадоксально, такое предвзятое и заданное вспоминание исторических фактов все же способствует их обыгрыванию – а значит, и обдумыванию – с разных сторон, исподволь и как бы само собой, непреднамеренно вырисовываются какие-то событийные узлы, по поводу которых формируется общее и несколько более взвешенное, нежели прежде, мнение. То есть происходит изучение истории сразу в двух временных фокусировках – и наблюдающего субъекта, и наблюдаемого объекта. Такая двухуровневая историографическая оптика уже давно практикуется Г.А. Бордюговым и возглавляемой им Ассоциацией исследователей российского общества (АИРО-XXI). В активе этой группы три обстоятельных мониторинга, посвященных восприятию двух юбилеев Победы (70-ти и 75-летие) в Великой Отечественной войне (Победа-70, 2015; Победа-75; 2020) и 100-летия революционных событий 1917 г. (Революция-100, 2017). Ретроспективные отслеживания юбилеев Сталина и Ленина и связанных с ними перемен в интерпретациях деятельности этих фигур были предприняты Г.А. Бордюговым в монографическом формате (Бордюгов 2019а; Бордюгов, Котеленец 2020). В этом же тематическом ряду и новая книга Г.А. Бордюгова «СССР в пространстве памяти, идеологии и национальных историях» (Бордюгов 2022). В ней на примере десяти дат – создания СССР в 1922 г. и последующих девяти юбилеев, фиксировавших каждое новое десятилетие советской государственности, а также времени накануне и после них – прослеживается динамика, во-первых, восприятия этой модели в общественном мнении и в кругах профессиональных историков, а во-вторых, нарастания внутри союзного организма проблем, становившихся все более и более фатальными и предопределивших его гибель в 1991 г. Фактически книга представляет собой еще один вариант ответа на вопрос, почему распался СССР. В этом явная конъюнктурность исследования – именно так формулируется основной вопрос различных мемориальных мероприятий, прошедших в конце 2022 г. и приуроченных к столетию создания Советского Союза. Дискуссия на эту тему ведется буквально с момента подписания Беловежских соглашений и замены красного флага новым триколором над Кремлем в декабре 1991 г. За это время критики и апологеты исторического опыта СССР нисколько не приблизились к каким-либо суждениям, разделяемым обеими сторонами. Можно констатировать разве что определенный успех тех, кто усматривает в советском опыте определенный позитив: в последнее время в общественном мнении гораздо чаще вспоминаются именно сильные стороны действительности СССР, и происходит это не вследствие, а скорее именно вопреки официальной пропаганде. (Причина усиливающейся глубинной ностальгии по СССР кроется, видимо, в том, что в настоящий момент лидирующим поколением российского общества являются те, кто жил в Советском Союзе в детские годы и в силу этого судит о нем по своим детским же впечатлениям, не замутненным иллюзиями «перестроечного шестидесятничества» и оттененным впоследствии, в подростковом возрасте, неурядицами последних советских месяцев и беспробудностью последующих 90-х. Хотя, конечно, это лишь одна из причин современной ностальгии по СССР, и данный феномен заслуживает отдельного обстоятельного рассмотрения.) Однозначно сильная сторона книги заключается в том, что ответ на этот вопрос – точнее, указание на одну из нескольких причин, приведших к гибели СССР, – пусть и очевидный в содержательном отношении, предлагается автором не в качестве некоего вывода, подытоживающего набор фактов, как это обычно делается в исторических исследованиях, а в виде отслеживания растянутой на десятилетия тенденции, которая то ускорялась, то замедлялась, но при этом упорно развивалась в заданном направлении и как объективная данность фактов, и как отражение этой данности в настроениях общества и в синхронных им попытках осмысления советской государственности историками. Налицо растянутый на 90 лет (а реально на целый век, так как автор, особенно в заключении, высказывая свои суждения, неизбежно транслирует и сегодняшнюю оценочную ситуацию) очередной мониторинг со всеми его возможностями – и для понимания эпохи, отмечающей юбилей исторического события, и для очередного осмысления самого этого события в фокусировке прошлого, актуального для настоящего. Г.А. Бордюгов не просто констатирует изначальную дефектность матрешечной модели, основанной на придании титульной нации той или иной территории либо ключевой административной, либо государствообразующей (в случае союзных республик) роли. Сквозная мысль всего исследования сводится к тому, что сформулированная в видах чаемой мировой революции как противопоставление многонациональной, но интегрированной русской культурой Российской империи и оказавшаяся на момент завершения Гражданской войны единственно возможной союзная государственность, предполагавшая равноправие создававших ее субъектов, из временной, ситуативной и с точки зрения здравого смысла в дальнейшем подлежавшей пересмотру превратилась в постоянную, зацементировалась в предвоенные годы, так как, вроде бы, не создавала особых проблем и не мешала решать другие – более насущные – задачи. Тогда же, когда власть спохватилась и решила позаимствовать дореволюционный имперский опыт, у нее это не получилось. Во всяком случае, не получилось так, как того хотелось бы. Автор подробно рассказывает об отказе от коренизации и о том, как Сталин покритиковал за русофобию самого Энгельса. Однако из работы со всей наглядностью следует, что распространенное в настоящее время даже среди профессиональных историков мнение о якобы осуществленном во второй половине 1930-х гг. полном развороте вождя к великорусской державности не соответствует действительности. Г.А. Бордюгов показывает, что в вопросе нациестроительства (добавим – как и во многих других вопросах) Сталин оставался тактиком, предпочитавшим синицу в руке журавлю в небе. Так, ради скорейшего довершения оформления государственности как таковой через принятие новой Конституции он в принципе закрыл тему каких-либо дальнейших коррективов в национально-административном устройстве страны и провозгласил, что «советский народ», сложившийся в результате «дружбы народов» страны, стал данностью. В книге подчеркивается, как вкрадчиво и осторожно даже уже накануне войны в общественное сознание внедрялось понятие «советский патриотизм» – повышенные аккуратность и постепенность в этом вопросе свидетельствуют о том, что власть осознавала неготовность общества в одночасье переориентироваться на новые идеалы. Г.А. Бордюгов приводит многочисленные факты того, что далеко не все народы СССР восприняли необходимость защиты страны от фашистской Германии как свой долг, и тем не менее Кремлю приходилось решать эту проблему, что называется, в рабочем порядке, и одновременно публично поддерживать национальные формирования Красной армии как наглядное свидетельство «дружбы народов» и, главное, залог лояльности руководства союзных республик. Чтение этого фрагмента книги наталкивает на закономерный вопрос, не явились ли депортации народов в том числе и определенной демонстрацией силы центральной власти – демонстрацией, осуществленной на примерах тех, на ком это было возможно, и адресованной тем, в отношении кого Москва не могла себе позволить ничего подобного? (Вообще на фоне этих и других приводимых историком фактов следует призадуматься об уровне властных возможностей сталинского Кремля даже в период максимальной концентрации его управленческого потенциала в годы войны.) Знаменитый сталинский тост за русский народ на кремлевском приеме 24 мая 1945 г. принято считать знаком окончательного перерождения советского режима в неоимперский и прологом к последующим идеологическим кампаниям конца 1940-х – начала 1950-х гг. Однако Г.А. Бордюгов приводит впечатляющие сведения, – не являющиеся закрытой информацией, однако при этом остающиеся малоизвестными, – о том, что как за несколько дней до этого приема в Кремле, на пленуме Союза писателей, так и через несколько недель после него (sic!), на сессии Академии наук СССР, громко прозвучали требования дать задний ход – перестать заигрывать с державной образностью и прекратить заимствовать имперские символы и смыслы. Отсюда и сохранившиеся после войны официальная половинчатость, ситуативное балансирование между державным и союзным (то есть в последнем случае догматическим марксистским и одновременно замешанным на плохо скрываемых вожделениях о продолжении коренизации) пониманием советской государственности. Послесталинское бытование СССР – это в изображении Г.А. Бордюгова медленное, но целенаправленное и необратимое движение в направлении суверенизации союзных республик. Автор абсолютно прав в том, что ставшее при Сталине привычной властной технологией следование сразу двум изначально взаимоисключающим направлениям – русскому державному, с одной стороны, и интернациональному марксистскому, с другой стороны, – при преемниках Сталина, уже не обладавших такой, как он, харизматической влиятельностью, было обречено на сбои и усиление центробежных сил. Отдельно следует сказать об интересных наблюдениях автора по поводу темы, которая до сих пор остается уделом слухов и не получила адекватного отражения в исследованиях. Эта тема – русская повестка в идеологии и культуре послесталинского периода существования СССР. Вряд ли, особенно сегодня, замалчивание данной темы имеет под собой какую-то политическую подоплеку. Скорее всего, причина здесь гораздо более прозаичная – отсутствие (или пока еще сохраняющаяся недоступность) надежных источников, на которых можно показать, как «русская карта» разыгрывалась с Хрущёва и до Горбачёва включительно. И в этом смысле – как определенный проектный задел на будущее – важны предположения Г.А. Бордюгова, например, об истинной подоплеке появления статьи А.Н. Яковлева «Против антиисторизма» (Яковлев 1972) или борьбы с «русизмом» при Андропове. Книга не дает исчерпывающего ответа на обозначенный выше вопрос – почему распался СССР, – но приближает к пониманию целого ряда причин этого события. Но главное, она демонстрирует возможности анализа прошлого – и как свершившегося факта, и как проекта памяти об этом факте, – когда исследователь оказывается одновременно и квалифицированным интерпретатором прошлого, и живым свидетелем или даже участником того, как это прошлое используется для нужд настоящего. ИСТОЧНИКИ И МАТЕРИАЛЫ Президент России б/д – Распоряжение Президента Российской Федерации от 19.12.2016 г. № 412-рп О подготовке и проведении мероприятий, посвященных 100-летию революции 1917 года в России. URL; http://www.kremlin.ru/acts/bank/41498 (дата обращения: 09.012023). Ковалев 2018 – Ковалёв А.В. Великая российская революция в школьных учебниках истории // Известия Волгоградского государственного педагогического университета. URL; https://cyberleninka.ru/article/n/velikaya-rossiyskaya-revolyutsiya-v-shkolnyh-uchebnikah-istorii/viewer (дата обращения: 09.012023). Тарасов б/д – Тарасов К. 12 вопросов об Октябрьской революции URL; https://arzamas.academy/mag/1025-revolution?ysclid=lcok5hi2ua314683629 (дата обращения: 09.012023). БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Победа-70, 2015 – Победа-70: реконструкция юбилея; под ред. Геннадия Бордюгова. – М.: АИРО-XXI, 2015. – 624 с. Победа-75, 2020 – Победа-75: реконструкция юбилея; под ред. Геннадия Бордюгова. – М.: АИРО-XXI, 2020. – 800 с. Революция-100, 2017 – Революция-100: реконструкция юбилея; под ред. Геннадия Бордюгова. – М.: АИРО-XXI, 2017. – 1088 с. Бордюгов 2019 – Бордюгов Г.А. Пространства российской истории ХХ-ХХI веков / Составление и предисловие – Дмитрий Андреев. – М.: АИРО-XXI, 2019. – 352 с. Бордюгов 2019а – Бордюгов Геннадий. Сталин: культ юбилеев в пространстве памяти и власти. – М.: АИРО-XXI, 2019. – 192 с. Бордюгов, Котеленец 2020 – Бордюгов Г.А., Котеленец Е.А. Ленин: культ и антикульт в пространствах памяти, истории и культуры. С Приложением С.П. Щербины. – М.: АИРО-XXI, 2020. – 632 с. Бордюгов 2022 – Бордюгов Г.А. СССР в пространстве памяти, идеологии и национальных историях. – М.: АИРО-XXI, 2022. – 384 с. Яковлев 1972 – Александр Яковлев «Против антиисториза» // Литературная газета. — 1972. — 15 ноября REFERENCES Pobeda-70: Reconstruction of the anniversary; ed. Gennady Bordyugova. – M.: AIRO-XXI, 2015. – 624 p. Pobeda-75: reconstruction of the anniversary; ed. Gennady Bordyugova. – M.: AIRO-XXI, 2020. – 800 p. Revolution-100: Reconstruction of the anniversary; ed. Gennady Bordyugova. – M.: AIRO-XXI, 2017. – 1088 p. Bordyugov G.A. Spaces of Russian history of the XX-XXI centuries / Compilation and preface – Dmitry Andreev. – M.: AIRO-XXI, 2019. – 352 p. Gennady Bordyugov. Stalin: the cult of anniversaries in the space of memory and power. – M.: AIRO-XXI, 2019. – 192 p. Bordyugov G.A., Kotelenets E.A. Lenin: cult and anti-cult in the spaces of memory, history and culture. With The Appendix of S.P. Shcherbina. – M.: AIRO-XXI, 2020. – 632 p. Bordyugov G.A. The USSR in the space of memory, ideology and national histories. – M.: AIRO-XXI, 2022. – 384 p. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.
- Н. Д. Гилевич Советская гуманитаристика в 1920–1950-е гг. – время для экспериментального поиска в...
Н. Д. Гилевич Советская гуманитаристика в 1920–1950-е гг. – время для экспериментального поиска в науке. Рец.: Советская гуманитаристика: мечты и прагматика в 1920–1950-е гг.: сборник статей. М.: Издательский центр Российского государственного гуманитарного университета, 2020. 255 с. В рецензии представлен анализ сборника статей «Советская гуманитаристика: мечты и прагматика в 1920–1950-е гг.», вышедшего в издательстве РГГУ в 2020 г. Данное исследование содержит статьи ряда современных ученых, занимающихся проблемами истории советской науки в первой половине XX в. Оно основано на материалах круглого стола «Российская наука в 1920-х гг.: экспериментальное пространство отечественной гуманитаристики», прошедшего в РГГУ в 2018 г. По мнению рецензента, большая часть статей представляют немалый интерес для научного сообщества, сборник ставит множество интересных вопросов в области изучения истории советской науки, а сделанные выводы должны помочь в дальнейших исследованиях. Ключевые слова: советская гуманитаристика, история науки, историография, РГГУ, М.В. Нечкина, Институт истории АН СССР, исследования Арктики, История революции, Истпарт, первая треть XX в. Сведения об авторе: Гилевич Никита Дмитриевич, аспирант кафедры истории России Уральского федерального университета им. Б.Н. Ельцина, инженер-исследователь лаборатории цифровых технологий в историко-культурных исследованиях. Контактная информация: gilevich.nikita@yandex.ru N. D. Gilevich Soviet Humanities in the 1920s–1950s – time for experimental search in science. Rev.: Soviet Humanities: Dreams and Pragmatics in the 1920s–1950s: Collection of Articles. Moscow: Publishing Center of the Russian State University for the Humanities, 2020. 255 p. The review presents an analysis of the collection of articles «Soviet Humanities: Dreams and Pragmatics in the 1920s–1950s», published by the Russian State University for the Humanities in 2020. This study contains articles by a number of contemporary scholars dealing with the problems of the history of Soviet science in the first half of the 20th century. It is based on the materials of the round table «Russian Science in the 1920s: Experimental Space of Russian Humanities», held at the Russian State Humanitarian University in 2018. According to the reviewer, most of the articles are of considerable interest to the scientific community, the collection raises many interesting questions in the field of study of the history of Soviet science, and the conclusions drawn should help in further research. Key words: Soviet humanities, history of science, historiography, Russian State University for the Humanities, M.V. Nechkina, Institute of History of the Academy of Sciences of the USSR, Arctic research, History of the Revolution, Istpart, first third of the 20th century. About the author: Gilevich Nikita D., post-graduate student of the Department of History of Russia, Ural Federal University, Research Engineer, Laboratory of Digital Technologies in Historical and Cultural Research. Contact information: gilevich.nikita@yandex.ru В последние годы активно выпускаются книги, посвященные изучению истории развития гуманитарных наук в советские годы, достаточно вспомнить серию «Гуманитарное наследие» от издательства «Новое литературное обозрение», в рамках которой стоит отдельно упомянуть книги П.А. Дружинина, Е.А. Добренко, свой значительный вклад вносят сборники, подготавливаемые профильными институтами по своей истории (Дружинин 2016; Добренко 2020; Черняев, Щедрина 2021). В эту канву вполне укладывается вышедший в РГГУ в 2020 г. сборник. Какова была российская гуманитарная наука в 1920–1950-е гг в плане творческого развития? Было ли это время мечтаний и методологических экспериментов или же все было разбито суровой правдой жизни? На подобные вопросы старались ответить ведущие ученые России в рамках круглого стола «Российская наука в 1920-х гг.: экспериментальное пространство отечественной гуманитаристики», прошедшего в РГГУ в 2018 г. На основании материалов круглого стола и был издан рецензируемый сборник «Советская гуманитаристика: мечты и прагматика в 1920–1950-е гг.». Читатель, открывая сборник, может полагать, что сможет ознакомиться историей развития советской гуманитаристики до 1950-х гг., однако реально хронологические рамки большинства статей не выходят за пределы конца 1930-х гг. Во многом это вызвано именно тем, что сборник опирается на материалы упомянутого выше круглого стола (с. 8). Для рассмотрения на круглом столе был выбран период первой трети XX в., так как, по мнению Е.А. Долговой, это время «трансформации науки как системы и ее становления как социального института». После революции 1917 г. наука претерпела кардинальные изменения, пережив «болевую точку истории» в 1920-е гг. (с. 7). Предполагалось издание коллективной монографии, но даже в рамках сборника статей его авторы попытались показать, как именно развивалась советская гуманитарная наука в этот период. Знакомство со сборником начинается с предисловия, написанного ответственным редактором Е.А. Долговой, известным специалистом в истории советской науки, автором монографии «Рождение советской науки: учёные в 1920–1930-е гг.» (Долгова 2020). Сборник состоит из четырех разделов. Первый раздел «Новые контуры, новые игроки» посвящен проблемам, характерным для всей советской науки 1920-х гг. в целом. Однако открывает раздел статья, где рассказывается о несоветской гуманитаристике. В какой-то мере это оправдано тем, что Российское научное зарубежье стало с 1920-х гг. объективно новым фактором для советских ученых, хотя также очевидно, что влияние «научных диаспор» на ситуацию в самом СССР в области гуманитарных наук было минимальным. В статье М.Ю. Сорокиной «Российское научное зарубежье: новая экспериментальная площадка отечественной гуманитаристики?» поднимается проблема альтернативных советским центров гуманитарной мысли, созданных в эмиграции вследствие произошедшей из-за событий Гражданской войны «утечки мозгов» (с. 16). Образовавшиеся «научные диаспоры» создавали вокруг себя площадки по свободному обмену мнениями и идеями на широком географическом пространстве от Китая до Франции (с. 18–19). Автором выделяются четыре основные модели поведения «центров российского научного зарубежья», рассмотренных на примере научных сообществ Чехословакии и Югославии. Первую модель можно условно назвать «закрытой». Она предполагала максимальное сохранение традиций дореволюционной науки и была нацелена на поддержание контактов, главным образом, в среде таких же эмигрантских организаций (с. 21). В качестве примера были рассмотрены Русское историческое общество и журнал «Русская мысль». Вторая модель – «международный гуманитарный проект, не связанный национальными или политическими границами» (с. 22). В рамках этой модели поддерживались контакты с учеными по всему миру, включая и коллег из СССР. В качестве примера рассматривается «Семинарий Кондакова» (Археологический институт им. Н.П. Кондакова). Третья модель по своей структуре очень похожа на модель «Семинария», но здесь уже предполагались не эпизодические контакты с отдельными учеными, оставшимися в СССР, а полноценная работа с советскими органами государственной власти. В качестве примера рассмотрена деятельность сотрудников советской дипмиссии в Праге, в частности – инициированный ими (но провалившийся) в середине 1920-х гг. проект создания института Славяноведения в Москве (с. 24). Вызывает сожаление, что автор статьи не раскрывает, как подобные научные сети повлияли на профессиональную коммуникацию ученых из СССР с зарубежными коллегами. Четвертая модель предполагает максимальную интеграцию в местные научные структуры и опору на местные власти и рассматривается на примере Белградского эмигрантского сообщества (с. 26). Именно эта модель, по мнению автора, показала себя наиболее приспособленной к испытаниям XX в. в плане налаживания связей в обществе и построения успешной научной карьеры (с. 27). Статья Е.А. Долговой «Как советские учёные забыли иностранный язык» поднимает проблему коммуникации. Но если в предыдущей статье рассматривались эмигрантские сообщества и их модели поведения, в том числе возможные контакты с европейскими странами и СССР, то здесь эта проблема рассматривается с точки зрения советских ученых. Тенденция к самоизоляции национальных научных сообществ, как справедливо отмечается исследователем, является общеевропейской и не привязана к событиям 1917 г. – границей выступают скорее 1914 г. и начало Первой мировой войны (с. 31). Советское правительство было заинтересовано в преодолении этой тенденции и представлении достижений советской науки в европейском научном сообществе. Как инструмент достижения подобной цели рассматривается предоставление ученым зарубежных командировок для участия в научных мероприятиях различного уровня или в научно-исследовательских целях (с. 35). Автор делает заключение, что, несмотря на то, что ученые имели возможность совершения заграничных поездок, реальный уровень профессиональной коммуникации с европейскими коллегами неуклонно падал. Вследствие ситуативности и краткосрочности большей части командировок необходимые навыки и долгосрочные связи просто не успевали образовываться. В период 1926–1927 гг. заграничные командировки совершили 342 человека, что составляет лишь малую часть от общего числа ученых СССР. Соответственно, для большей части научного сообщества не было необходимости в приобретении навыков устной коммуникации на иностранном языке (с. 40). В рамках развития темы автору, возможно, стоит рассмотреть кандидатские экзамены по иностранному языку в аспирантуре, цель которых декларировалась именно в налаживании языка международного научного общения. Параллельно усложнилось поступление иноязычной литературы, как через книгообмен библиотек, так и для частных лиц. Это, по мнению Долговой, привело к утрате навыков чтения текстов на иностранных языках (с. 43). Вывод, возможно, слишком смелый. Возьмем в качестве примера журнал «Вестник древней истории», начавший выходить в 1937 г. Уже в первом номере мы увидим обзор содержания немецкого журнала «Клио» за 1936 г. (принимавшего статьи на немецком, английском, французском, испанском, итальянском, латинском языках) (Поляков 1937: с. 162–165) и рецензию на англоязычную публикацию «The Dorians in Archaeology» (Шмидт 1937: с. 157–162). Это уже само по себе доказывает, что ученые и в это время как имели возможность получить актуальные зарубежные публикации по теме своих исследований, так и имели достаточные навыки, чтобы с ними ознакомиться и перевести с нескольких европейских языков. Также в статье не оставлен без внимания и третий аспект профессиональной коммуникации – публикация результатов исследований в зарубежных журналах. Долгова выделяет ряд факторов, уже приводимых ранее, таких как прерывание научного общения в годы Первой мировой и Гражданской войн, изменение состава научного сообщества, массовый набор ученых «пролетарского» происхождения, практически не владевших иностранными языками. В этих условиях публикация на иностранном языке делала работу недоступной для этих молодых ученых и студенчества. Публикация же на русском языке «хоронила» работу для зарубежных коллег. Это, в совокупности с политическими установками на прекращение «раболепия» перед Западом, привело к замыканию советской науки на себя, следствием чего стала утрата навыков академического письма на иностранном языке (с. 47). В дальнейшем ситуацию усугубила смена языка научного общения с немецкого на английский. В результате совокупного влияния всех рассмотренных факторов произошла утрата советскими учеными навыков профессиональной коммуникации на иностранном языке, что препятствовало в дальнейшем презентации результатов научных исследований перед мировым научным сообществом (с. 47). Завершает первый раздел работа О.А. Вальковой и Г.И. Любиной «Равноправие в науке: плюсы и минусы, или Прогресс трансформации женщины-любителя наук в научного сотрудника в 20-е гг. ХХ в.», которая представляет собой публикацию двух документов из личного фонда М.В. Павловой в Архиве РАН. Наибольший интерес, с точки зрения авторов статьи, представляют не сами документы и их действующие лица, а психологическая трансформация восприятия женщины-ученого: от остающейся в тени мужа и не представляющей собой «самостоятельной фигуры», до конкурента и равноправного участника академической борьбы. С точки зрения Павловой, это была смена отношения от уважения и почтения к интригам и противостоянию. Валькова и Любина же склонны считать такое отношение как признание за ней de facto равного положения в обществе (с. 55). Эти документы можно рассмотреть в рамках истории развития аспирантуры и подготовки научных кадров. В 1925 г. ввели ограничение, не позволяющее принимать «во 2-е сотрудники» (примерно соответствует доценту) людей, не представивших научной работы. Информационный потенциал источников даже несколько выше, чем заявляют авторы статьи. Правда, основной тезис о признании за женщиной-ученой de facto равного положения в обществе нуждается в дополнительной аргументации, так как документы свидетельствуют лишь о недостаточном личном академическом авторитете М.В. Павловой (с. 55). Однако вопрос: воспринимали ли её как «своего парня» или указывали место новому и чуждому элементу в академической среде, требует привлечения дополнительных источников и исследовательского внимания. Второй раздел «Мечтающая наука», включающий в себя пять работ, открывает статья В.В. Тихонова «Историографические исследования М.В. Нечкиной 1920-х гг.: освоение традиции и экспериментальные поиски». По мнению историка, на научные взгляды Нечкиной оказала влияние культура модерна первой трети XX в., что проявилось в увлечении социологией искусства, работами З. Фрейда, Р.Ю. Виппера, теорией относительности А. Эйнштейна (с. 77–82). Тихонов полагает, что пример Нечкиной позволяет ставить вопрос о месте теоретико-методологических поисков 1920-х гг. в историографии более позднего времени, так как именно наследием этого периода историк считает свойственный Нечкиной психологизм и гуманитарный синтез (с. 83). Самостоятельный интерес представляет вторая часть статьи, где разбираются историографические исследования Нечкиной, посвященные экономическому материализму и работам В.О. Ключевского. В плане экспериментальных поисков Нечкина представила новую схему историографического исследования, где анализу подвергаются не только содержание труда и концепция, но и стилистика, манера ученого мыслить (с. 92). И.В. Сидорчук в своей статье «Машины против “белого пятна”: технологическая символика покорения советской Арктики 1930-х гг.» выделяет ряд «культов», связанных с конструированием образа «Советской Арктики»: техники, где символом освоения Арктики становятся ледоколы и самолеты с красными звездами; труда, когда освоение ведется посредством напряженной работы тысяч людей; нового социалистического человека, которому по плечу любые задачи. Кроме того, героизировался образ ученого-исследователя, благодаря которому совершенствуется техника и проводятся экспедиции (с. 116, 123). «Фантастическая реальность» Арктики дала почву и для «мечтаний» о кардинальном изменении климата, поворотах рек, необходимых для полного освоения этих просторов (с. 119). Арктика соединила в единый миф отсталое прошлое и современные победы советского строя, при этом здесь не было необходимости проводить электрификацию, коллективизацию, индустриализацию (во многом из-за малозаселенности), не было очевидной внешней угрозы. Это в совокупности сделало Арктику уникальной площадкой для «технических экспериментов инженеров, ученых и фантастов по построению социалистического счастья» (с. 123). Арктическая тема получает развитие в статье А.В. Собисевича и В.М. Чеснова «Арсений Арсеньевич Ярилов и проекты по развитию трансарктического воздухоплавания». Ярилов выступал за развитие советского дирижаблестроения, предлагая использование дирижаблей в целях разведки ледовой обстановки, сбора метеоданных, борьбы с браконьерством. В связи с этим рассматривался проект В. Брунса, предполагавший совместную с Германией реализацию дирижаблестроительной программы. В результате были построены несколько дирижаблей, но после ряда аварий в середине 1930-х гг. интерес к программе угас, а функции, возлагаемые на дирижабли, стала с успехом выполнять морская авиация (с. 132). Статья В.В. Слисковой «Идея “нового человека” в 1920-х гг.: концепции в современной истории науки» дает нам историографический обзор основных работ, занимающихся изучением естественно-научных экспериментальных исследований в первые десятилетия советской власти, таких как проекты создания «нового человека» и «нового общества» (с. 134). Разобрав работы Н.Л. Кременцова, А. Банерджи, И. Хоуэлл и Д. Героулд, автор приходит к выводу, что акцент исследовательского внимания в изучении историографии отечественной истории 1920-х гг. смещается с идеологических проектов в пользу сциентистского импульса, ими порожденного. Узкопрофессиональные научные эксперименты в области биологии и медицины были актуализированы в социалистическом обществе утопическими идеями хирургического преобразования человека и поиска бессмертия (с. 139). С.С. Илизаров в статье «Контекст значения: Тимофей Райнов о возможностях и пределах пользования переводами с восточных языков» уделяет большое внимание изложению научной биографии Т.И. Райнова, который как историк науки, по выражению автора, равен или даже более значим, чем корифеи в этой области В.И. Вернадский и В.П. Зубов (с. 143). Райнов занимался различными проблемами в области истории науки, хотя главным его интересом была история идей. Находясь в эвакуации в Ташкенте, историк науки занялся изучением арабской средневековой научной мысли. Востоковед, который не знает ни одного восточного языка – это обстоятельство во многом и актуализировало перед ним проблему научного перевода (с. 147). Однако непосредственным толчком к письменному изложению своих идей об использовании перевода в изучении истории идей средневековых арабских мыслителей стала угроза увольнения из Института Востоковедения АН СССР (ИВАН). В письме И.Ю. Крачковскому Райнов стремился доказать возможность использования переводов, адекватно передающих значение текста, в изучении истории идей. Райнов доказывал, что в силу научной специализации и разделения труда все чаще приходится использовать результаты чужой научной работы, и перевод он рассматривает в качестве такового для истории идей. Высказанная аргументация в конечном итоге ни к чему не привела и в ноябре 1947 г. Райнов был уволен из ИВАН как не владеющий восточными языками (с. 156). Третий раздел «“Прагматическая” наука», состоящий из пяти публикаций, открывает статья А.Н. Дмитриева «Филология на службе революции?», в которой автор рассматривает роль ученых-филологов в качестве экспертов в области диалектологии и этнографии в 1910–1920-е гг. Саму статью отличает рваный темп повествования, частое переключение с темы на тему, от границ Польши, Украины, Белоруссии до этнографии Кавказа. В целом, работа филолога (в частности, лингвиста) на службе революции, если исходить из текста статьи, сводилась к роли этнографа, так как «нужные» экспертные заключения основывались на знаниях не только структуры языка и прогнозах по его развитию, но и на знаниях по истории, культуре изучаемых этносов (с. 168). А может быть тогда стоило статью назвать «Этнография на службе революции»? Е.В. Барышева в статье «Механизмы мифологизации истории Революции в публикациях 1920–1930-х гг.» повествует о том, что основная версия событий 1917 г. установилась только к концу Гражданской войны. До этого появлялись новые сюжеты, которые могли измениться в угоду «линии партии» или вовсе исчезнуть (с. 178). Однако формирующийся идеологический образ необходимо было научно обосновать. И партия большевиков взяла на вооружение историю и стала активно создавать специализированные институты по изучению истории революционного движения (Истпарт) (с. 178). Важное место отводилось публикации архивных документов в форме приложений к исследованию (с. 176). Одним из важнейших направлений деятельности Истпарта было издание мемуаров. Стоит отметить, что исследователи той эпохи допускали наличие ошибок в текстах (вследствие недостатков человеческой памяти), но не допускали наличие прямой лжи (с. 181). Мемуары активно использовались властью в целях пропаганды, воспитания молодежи на подходящих примерах, в борьбе с политическими противниками, однако для историков они не могли дать полной картины революционного движения вследствие своего фрагментарного, эпизодического характера (с. 182). Профессиональные историки настаивали на необходимости проверки достоверности издаваемых документов, но так как источнику отводилась роль «проводника идей партии», то при отборе документов для публикации учитывалась только ценность материала с данной точки зрения. Не отвечающие этой задаче документы просто отбрасывались (с. 183). В 1927 г. был утвержден принцип учета партийности мемуариста при отборе источников для издания в тематическом сборнике, ставшем наиболее распространенным жанром. В результате история революции писалась на основе тщательно подобранных источников, призванных доказать легитимность и неизбежность прихода к власти большевиков и исключавших появление какой-либо альтернативной оценки исторических событий (с. 185). Е.Б. Беспятова в статье «Экономика социализма: заблуждения, новаторство и рационализм Е.А. Преображенского» рассматривает позицию по вопросу перспектив дальнейшего развития экономики СССР, занимаемую советским экономистом, председателем финансовой комиссии ЦК и Совнаркома, участником Генуэзской конференции Е.А. Преображенским (с. 189). Взгляды ученого и партийного деятеля претерпели длительную эволюцию. Если в 1918 г., в пылу революционной романтики, он призывал к полному отказу от товарно-денежных отношений, сотрудничества с капиталистическими странами, от промедления в решении крестьянского вопроса и строительства нового общества, то позднее, в 1920-е гг., он констатирует, что процесс экономических преобразований займет долгое время, что необходимо пересмотреть и скорректировать все дореволюционные теоретические марксистские рассуждения о путях и сроках построения социалистической экономики, что необходимо налаживать сотрудничество с капиталистическими странами, которые запаздывают с социализмом (с. 190–194). Тезисы Преображенского были первоначально отвергнуты В.И. Лениным, но позднее он признал необходимость долговременного планирования в условиях НЭПа (с. 196). В книге «От НЭПа к социализму» Преображенский прогнозирует кризисные явления НЭПа и его свертывание при полном переходе к социалистическому хозяйствованию. В качестве альтернативы он выдвинул тезис о совместимости товарного (рыночного) и социалистического (планового) производства (с. 200). В дальнейшем этот тезис развился в теорию «о двух регуляторах»: плановом хозяйстве и законе стоимости. Данная теория во многом принята в современной экономике (государство является вторым регулятором экономики наравне с рынком), с тем лишь отличием, что Преображенский воспринимал эту концепцию как основу для переходного периода к социалистическому хозяйствованию (с. 201). Статья Е.Ф. Синельниковой и В.С. Соболева «Петроградское философское общество в контексте возрождения русской философии в начале 1920-х гг.» посвящена в первую очередь описанию деятельности общества в довольно короткий хронологический период: с момента его возобновления в 1921 г. и до официального закрытия в 1923 г. и представляет собой малую часть вышедшей в том же 2020 г. монографии «Санкт-Петербургское философское общество (1897–1923)» (Синельникова, Соболев 2020). Несмотря на краткость периода существования, удалось добиться значительных результатов: привлечение новых членов в сообщество, регулярное проведение заседаний и обсуждение докладов, создание собственного издательства «Academia» и журнала «Мысль» (с. 216). П.А. Захарчук в статье «История отечественной металлургии в контексте общих тенденций развития дисциплины "Истории науки и техники" в 1930-е гг. ХХ в.» дает историографический обзор истории изучения черной металлургии, «преимущественно мануфактурного периода», на примере разбора деятельности ряда советских научных институтов (с. 221). В рамках деятельности Государственной академии материальной культуры автор выделяет монографию Н.Б. Бакланова о технике уральской металлургии, основанной на «Абрисах» В.И. Генина (с. 222). Георг Вильгельм (Вильгельм Иванович) де Генин с 1722 по 1734 гг. управлял казенными уральскими заводами, основал ряд новых предприятий, в том числе Екатеринбургский завод. Собранные за годы службы на Урале сведения он свел в единый труд «Описание Уральских и Сибирских заводов» (в дальнейшем «Абрисы»), поданный им в 1735 г. императрице Анне Иоанновне. Подготовка к публикации рукописи де Генина проходит красной нитью при описании немногочисленных достижений в рамках исследования истории металлургии в Комиссии по истории знания (с. 223). Больших успехов удалось добиться после ее переименования и реорганизации в Институт истории науки и техники. Например, были изданы: монография С.Г. Струмилина по истории черной металлургии, первый том тематической энциклопедии. Что до издания «Абрисов», то их опубликовали в 1937 г. Однако источник не сопровождался комментариями, а также из-за арестов в рамках «Большого террора» не были упомянуты многие из тех, кто трудился над её изданием (с. 226). В 1934–1935 гг. началось преподавание истории металлургии во втузах. Но не стоит преувеличивать значение этого факта: был разработан учебно-методический комплекс, однако нельзя говорить о полноценном обеспечении пособиями большинства обучающихся. Курс просуществовал всего несколько лет и не вызвал большого интереса у студентов (с. 228). Также изучением истории металлургии занимались музеи, проводившие археологические экспедиции и реконструировавшие устройство мануфактур, и общественные организации, устраивавшие публичные лекции на заводах (с. 229–230). Захарчук констатирует, что к концу 1930-х гг. основные центры изучения истории черной металлургии либо перестали существовать, либо прекратили исследования в этой области, но несмотря на печальный конец, этот период является одним из наиболее плодотворных в историографии проблемы, так как был лишен недостатков мифотворчества и преувеличений последующего времени. Возможно, автор излишне пессимистичен в оценке ситуации конца 1930-х гг., поскольку продолжил свою деятельность академик Струмилин, активно занимался вопросом академик М.А. Павлов, помимо упомянутых в статье организаций история металлургии разрабатывалась в Институте истории АН СССР, в рамках изучения истории крепостной мануфактуры, и их деятельность не была прервана. Тезис о повальном мифотворчестве, искажении фактов и преувеличении достижений не выглядит в должной степени обоснованным. Четвертый, заключительный раздел «Организованная наука» состоит всего из одной статьи А.В. Шаровой «Дисциплинированные учёные: Институт истории АН СССР в 1939–1940 гг.». 26 июня 1940 г. вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «О переходе на 8-часовой рабочий день», который заставил руководство и сотрудников ИИ АН СССР внести ряд организационных изменений в свою работу. Требовалось усилить контроль за трудовой дисциплиной и присутствием на рабочем месте сотрудников положенное время. При этом возникали объективные трудности с нехваткой помещений для размещения сотрудников, проблемой совместительства, спецификой работы историков (необходимость работы в архивах, библиотеках). В итоге были введены специальные журналы учета рабочего времени, составлялись индивидуальные графики для некоторых сотрудников, для академиков было получено разрешение работать на дому. Так смогли обеспечить постоянным рабочим местом 59 сотрудников, не были прикреплены к постоянному рабочему месту 30 человек (в большинстве своем вследствие нехватки помещений) (с. 241). Таким образом, даже несмотря на грозные приказы об усилении трудовой дисциплины, ученое сообщество не смогло в силу объективных причин полностью вписаться в навязанные рамки. Завершают сборник именной указатель, список сокращений и сведения об авторах статей. Конечно, если бы была реализована первоначальная идея по изданию коллективной монографии, возможно, тогда удалось бы добиться большей взаимосвязанности статей и было бы дано четкое определение предмета – «советская гуманитаристика» (с. 8). В рамках сборника было бы чрезмерно требовать подобного от каждой статьи, но в отдельных случаях более тесное сотрудничество способствовало бы более полному раскрытию замысла автора. Тем не менее, в статьях можно выделить одну общую идею. Это идея «экспериментального поиска» в науке 1920-х гг. У М.Ю. Сорокиной – это «эксперимент» в виде четырех моделей существования эмигрантских научных сообществ, где лишь одна выдержала проверку временем. Как показывает Е.А. Долгова, «эксперимент» проявляся в попытках возобновления научной коммуникации и представления научных результатов за рубежом, закончившись утратой навыков подобного общения. У О.А. Вальковой и Г.И. Любиной показан «эксперимент» в виде осознания нового положения женщины в академическом мире. У В.В. Тихонова – это методологический поиск в историографических исследованиях, повлиявший на все последующее творчество М.В. Нечкиной. У И.В. Сидорчука – «эксперимент» в виде Арктики как места культивирования положительного советского мифа, в том числе техники как образа прогресса нового общества. «Экспериментом» было и дирижаблестроение, показанное в статье А.В. Собисевича и В.М. Чеснова. А.А. Ярилов искал метод освоения бескрайних арктических пространств. Отражение в историографии поисков способа продления жизни и естественнонаучных экспериментов 1920-х гг. раскрывает В.В. Слискова. С.С. Илизаров показывает методологический поиск Т.И. Райнова, который безуспешно стремился доказать, что не всякому востоковеду обязательно знать восточные языки. А.Н. Дмитриев показывает «экспериментальные поиски» филологии в попытках её применения в чисто политических вопросах демаркации границ. Е.В. Барышева говорит о том, что методологические поиски в области публикации архивных документов по революционному движению служили прагматической цели мифологизации истории Революции, хотя и оказали положительное влияние на развитие дисциплины. Е.Б. Беспятова показывает теоретические поиски Преображенского по созданию устойчивой новой экономики, оказавшиеся неоцененными современниками. Е.Ф. Синельникова и В.С. Соболев говорят о поиске способов существования в новом государстве «Философского общества» и его достижениях на этом пути. Методология исследований по истории металлургии 1920–1930-х гг., по мнению П.А. Захарчука, представляет большой интерес для современных исследователей. Даже в попытках наладить трудовую дисциплину в соответствии с новым законом со стороны руководства Института Истории нашлось место «экспериментальному поиску» (статья А.В. Шаровой), так как ученые не могут вписаться в «прокрустово ложе» трудовой дисциплины без некоторой подгонки под себя. В целом, сборник ставит множество интересных вопросов в области изучения истории советской науки, а сделанные выводы должны помочь в дальнейших исследованиях. Научная литература Добренко 2020 – Добренко Е.А. Поздний сталинизм: эстетика политики. Т. 1. М.: НЛО, 2020. 712 с. Долгова 2020 – Долгова Е.А. Рождение советской науки: учёные в 1920–1930-е гг. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 2020. 471 с. Дружинин 2016 – Дружинин П.А. Идеология и филология. Дело Константина Азадовского. Т. 3. М.: НЛО, 2016. 528 с. Поляков 1937 – Поляков Г. П. Обзор содержания журнала «Клио» за 1936 г. // Вестник Древней истории. 1937. № 1. С. 162–165 Синельникова, Соболев 2020 – Синельникова Е. Ф., Соболев В. С. Санкт-Петербургское философское общество (1897–1923). СПб.: ДМИТРИЙ БУЛАНИН, 2020. 208 с. Советская гуманитаристика: мечты и прагматика в 1920–1950-е гг.: сборник статей: [по материалам круглого стола «Российская наука 1920-х гг.: экспериментальное пространство отечественной гуманитаристики»]. – Москва: Издательский центр Российского государственного гуманитарного университета, 2020. 255 с. Черняев, Щедрина 2021 – Институт научной философии: начало / под ред. А. В. Черняева, Т. Г. Щедриной. М.: Издательство «Политическая энциклопедия», 2021. 566 с. Шмидт 1937 – Шмидт Р. В. Th. Cressy Skeat. The Dorians in Archaeology. L., 1934 // Вестник Древней истории. 1937. № 1. С. 157–162 "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей. References Dobrenko E.A. Pozdnij stalinizm: estetika politiki. Vol. 1. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie, 2020. 712 p. Dolgova E.A. Rozhdenie sovetskoj nauki: uchyonye v 1920–1930-e gg. Moscow: Rossijskij gosudarstvennyj gumanitarnyj universitet, 2020. 471 p. Druzhinin P.A. Ideologiya i filologiya. Delo Konstantina Azadovskogo. Vol. 3. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie,, 2016. 528 p. Institut nauchnoj filosofii: nachalo / ed. A. V. CHernyaev, T. G. SHCHedrina. Moscow: Izdatel'stvo «Politicheskaya enciklopediya», 2021. 566 p. Polyakov G. P. Obzor soderzhaniya zhurnala «Klio» za 1936 g. // Vestnik Drevnej istorii. 1937. № 1. P. 162–165. Shmidt R. V. Th. Cressy Skeat. The Dorians in Archaeology. L., 1934 // Vestnik Drevnej istorii. 1937. № 1. P. 157–162 Sinel'nikova E. F., Sobolev V. S. Sankt-Peterburgskoe filosofskoe obshchestvo (1897–1923). St. Petersburg: DMITRIJ BULANIN, 2020. 208 p. Sovetskaya gumanitaristika: mechty i pragmatika v 1920–1950-e gg.: sbornik statej: [po materialam kruglogo stola «Rossijskaya nauka 1920-h gg.: eksperimental'noe prostranstvo otechestvennoj gumanitaristiki»]. Moscow: Izdatel'skij centr Rossijskogo gosudarstvennogo gumanitarnogo universiteta, 2020. 255 p.
- А.В. Гринёв Краткий обзор монографии Д.Н. Копелева о русских кругосветных экспедициях в первой...
А.В. Гринёв Краткий обзор монографии Д.Н. Копелева о русских кругосветных экспедициях в первой трети XIX в. Корабли 1-й рус. кругосветной эксп. на Гавайях, худ. Е.В. Войшвилло В рецензии анализируется содержание монографии доктора исторических наук Д.Н. Копелева, посвященной русским кругосветным экспедициям первой трети XIX в. На основании обширного круга архивных источников, опубликованных документов, отечественной и иностранной литературы автор монографии смог подробно рассмотреть такие малоизученные темы, как взаимосвязь геополитической экспансии Российской империи в Мировом океане с институциональной историей кругосветных плаваний, а также заимствование западноевропейских знаний и опыта на российском военном флоте при подготовке к дальним океанским путешествиям, влияние на этот процесс патроната и непотизма. Кроме того, в монографии читатель найдет материал о наименованиях российских кругосветных судов, проблеме русского приоритета в открытии Антарктиды, борьбе с цингой на русском флоте и другие любопытные сюжеты. Ключевые слова: кругосветные экспедиции, Военно-морской флот, морские офицеры, Антарктида. Сведения об авторе: Гринёв Андрей Вальтерович, доктор исторических наук, профессор СПбПУ. Контактная информация: agrinev1960@mail.ru. A. V. Grinёv BRIEF REVIEW OF THE MONOGRAPH BY D.N. KOPELEV ABOUT RUSSIAN ROUND-THE-WORLD EXPEDITIONS IN THE FIRST THIRD OF THE 19TH CENTURY The review analyzes the content of the monograph by Doctor of Historical Sciences D.N. Kopelev, dedicated to Russian round-the-world expeditions in the first third of the 19th century. Based on a wide range of archival sources, published documents, domestic and foreign literature, the author of the monograph was able to consider in detail such little-studied topics as the relationship between the geopolitical expansion of the Russian Empire in the World Ocean and the institutional history of circumnavigations, as well as the borrowing of Western European knowledge and experience in the Russian navy during preparation for long-distance ocean voyages, the influence of patronage and nepotism on this process. In addition, the reader will find material in the monograph about the names of Russian round-the-world ships, the problem of Russian priority in the discovery of Antarctica, the fight against scurvy in the Russian fleet, and other interesting stories. Key words: round-the-world expeditions, Russian Navy, naval officers, Antarctica. About the author: Grinёv Andrei V., doctor of historical sciences, Professor of SPbPU. Contact information: agrinev1960@mail.ru. Новая монография известного петербургского специалиста в области морской истории Дмитрия Николаевича Копелева посвящена освоению Мирового океана российским Военно-морским флотом в ходе кругосветных экспедиций в первой трети XIX в. (Копелев 2021). Как справедливо отмечается в аннотации книги, эти экспедиции были одной из наиболее ярких страниц славного прошлого отечественного флота. Несмотря на то, что по этой тематике уже существует ряд работ, начиная с книги контр-адмирала Н.А. Ивашинцева (Ивашинцев 1872), монография Д.Н. Копелева вносит свой весомый вклад в ее изучение. Речь идет, в частности, о таких малоисследованных проблемах, как взаимосвязь геополитической экспансии Российской империи в Мировом океане с функционированием различных флотских институтов при подготовке кругосветных плаваний, что сопровождалось активным заимствованием западноевропейского опыта (прежде всего английского). Немало внимания автор уделяет вопросам, обычно остающимся за пределами традиционной историографии – фаворитизму, протекционизму, влиянию родственных и дружеских связей во флотской офицерской среде. Хотя книга д.и.н. Д.Н. Копелева позиционируется как научная монография, однако несколько смущает отсутствие указания на официальных рецензентов на обороте титульного листа. Правда, на Западе нет подобной практики – там рецензенты всегда анонимны, но в России еще с советского времени повелось указывать научные титулы и фамилии рецензентов, которые призваны нести свою долю ответственности за содержание отрецензированной ими работы. Но это тема отдельного разговора. Что касается остальных параметров книги Д.Н. Копелева, то стоит отметить подстрочные сноски, порой довольно обширные, что очень удобно для читателя, а также весьма приличный библиографический свод в конце работы, который включает в себя перечень архивных фондов (главным образом РГАВМФ), список опубликованных документальных материалов на русском, английском, французском и немецком языках, а также многочисленную отечественную и зарубежную литературу. Начинается монография с анализа первых кругосветных экспедиций испанцев, англичан, голландцев и французов в XVI – XVIII вв., что, в общем-то вполне логично, учитывая их вклад в изучение Земного шара задолго до океанских плаваний русских мореходов. Следует подчеркнуть, что в XVIII в. особое значение для мореплавателей и географов представлял огромный Тихий океан, еще недостаточно изученный западноевропейскими моряками за предыдущие столетия. Русские вышли на просторы крупнейшего океана планеты только во второй четверти этого века (до этого их плавания носили каботажный характер), когда после реформ Петра I они научились строить современные на тот момент корабли европейского типа. С их помощью русские моряки смогли открыть Аляску и цепь Алеутских островов в ходе Второй Камчатской экспедиции Беринга – Чирикова (1733 – 1743), положив тем самым начало освоению этих далеких земель русским казаками, промышленниками и купцами. Со временем здесь возникала так называемая «Русская Америка» – цепь мелких русских колоний, жители которых были заняты преимущественно приобретением пушнины. В дальнейшем именно сюда из Кронштадта направлялась подавляющая часть русских кругосветных экспедиций первой половины XIX в. Заканчивается первая глава книги рассказом о так и не состоявшейся кругосветной экспедиции на Тихий океан эскадры капитана Григория Муловского (1787). Правда, перед ним не ставилась задача исследовать Тихоокеанский бассейн, который был уже основательно изучен в ходе трех экспедиций выдающегося британского капитана Джеймса Кука (1768 – 1780), достижения которого высоко оценивает Д.Н. Копелев, указывая, что они послужили примером для нескольких поколений моряков, включая русских. Поскольку XVIII в. был веком Просвещения, это не могло не отразиться, как пишет автор, на «идеологии» кругосветных плаваний, ее «культурной оболочке» (с.44). В этот период кругосветные экспедиции обычно сопровождали ученые и художники, благодаря которым расширились горизонты научных представлений, а записки участников экспедиций, часто переводимые на другие языки, превращались в достояние всего цивилизованного общества. Вторая глава монографии под лаконичным заголовком «Корабли и люди» представляет собой несколько очерков. В первом из них рассматриваются корабли и их командиры, принимавшие участие в путешествиях вокруг Земного шара. При этом большая часть экспедиций была снаряжена Морским министерством, но значительная доля приходилась на суда Российско-Американской компании (РАК), которая управляла Аляской с 1799 г. и до ее продажи США в 1867 г. Впрочем, всеми кругосветными кораблями РАК до середины 1840-х гг. командовали офицеры императорского ВМФ из-за крайней слабости отечественного коммерческого флота и отсутствия соответствующих кадров (Под флагом России 1995). Далее автор монографии предлагает читателю раздел, связанный с названиями кругосветных кораблей. Правда, эта тема уже рассматривалась в предшествующей историографии (Гринёв 2018). Затем идут разделы, связанные с социальными характеристиками руководителей кругосветных экспедиций, включая их происхождение, родственные связи, служебную этику и карьерный рост в русле тогдашней общественной системы Российской империи. Параллельно Д.Н. Копелев приводит ряд известных зарубежных мореплавателей в качестве примера морских офицеров-исследователей. В связи с этим автор подробно анализирует специфику российской иерархичной структуры с ее династийностью, родственным непотизмом и патронатом, дружескими и соседскими связями, распространенными во флотской среде – эту тему он уже затрагивал в одной из своих предыдущих монографий (Копелев 2010). Например, вдохновитель и организатор первого русского кругосветного плавания Иван Фёдорович Крузенштерн (Адам Йохан-Антон фон Крузенштерн) явно благоволил остзейским немцам при формировании состава кругосветных экспедиций (с.198). Участие в них считалось очень почетным делом и обычно благотворно сказывалось на дальнейшей карьере морского офицера. В третьей главе монографии затронута проблема взаимосвязи кругосветных экспедиций и становления глобального мира, причем автор особо остановился на вопросе русского приоритета в открытии Антарктиды – он очень взвешенно проанализировал этот вопрос, указывая на последующие политические спекуляции и цензуру (с.240, 246). Далее Д.Н. Копелев подробно пишет о борьбе с цингой и другими заболеваниями на русских кругосветных судах. По его мнению, жертвой холеры стал в 1819 возвращавшийся в Россию на корабле РАК «Кутузов» первый правитель Русской Америки Александр Баранов (с.269), с чем, вероятно, можно согласиться. Заканчивается третья глава любопытным сюжетом о взаимоотношениях участников кругосветных экспедиций с некоторыми представителями тропических тихоокеанских островов. На наш взгляд, эта тема явно нуждается в существенном расширении и включении аборигенов Русской Америки, Камчатки и других мест, где бывали кругосветные путешественники. Заканчивается монография Д.Н. Копелева кратким заключением, которое, на наш взгляд, следовало бы значительно увеличить, как и текст самой книги за счет темы взаимоотношений флотских офицеров с представителями Российско-Американской компании. Вообще о кругосветных плаваниях, организованных РАК, в монографии сказано слишком мало – основное внимание уделено экспедициям ВМФ. Среди других недостатков следует отметить дефицит в ряде случаев ссылок на источник информации, как, например, в сноске 1 на стр. 20. Опять же, не все работы, указанные в сносках, отражены в итоговом библиографическом списке в конце монографии (с.100). В некоторых случаях следовало критичнее относиться к архивным документам, в частности, в одном из них говорилось о правах России на земли в Тихом океане и сообщалось, что капитан Чириков якобы еще до Джеймса Кука исследовал названный в честь последнего залив в Южной Аляске (с.76). На самом деле Чириков никогда там не был (Плавание А.И. Чирикова 1951). На с.171 вместо имени «Фердинанд» следует поставить «Фёдор», так как речь идет о Фёдоре Литке, а не Фердинанде Врангеле. Лейтенант Матвей Иванович Муравьёв был не «командиром» Русской Америки (с.185), а ее главным правителем. Кроме того, видный мореплаватель В.М. Головнин не исследовал берега Русской Америки, как сказано в монографии (с.216), хотя дважды бывал в ней (Головнин 1949). Можно назвать еще несколько подобных неточностей и опечаток, но в целом они не снижают высокой оценки проделанного Д.Н. Копелевым труда: его монография очень информативна, в ней приводится немало неопубликованных архивных данных и сведений из зарубежных источников, а сама она читается достаточно легко благодаря хорошему литературному языку. Думается, что эта книга послужит хорошим подспорьем для специалистов, занимающихся историей российского флота, и привлечет внимание широких читательских масс. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей. Библиографический список Головнин 1949 – Головнин В.М. Сочинения. Путешествие на шлюпе «Диана» из Кронштадта в Камчатку, совершенное в 1807, 1808 и 1809 гг. В плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 гг. Путешествие вокруг света на шлюпе «Камчатка» в 1817, 1818 и 1819 гг. С приложением описания примечательнейших кораблекрушений, в разные времена претерпенных русскими мореплавателями / Под ред. и с прим. И.П. Магидовича. М., Л.: Изд-во Главсевморпути, 1949. 504 с. Гринёв 2018 – Гринёв А.В. Названия российских кораблей, ходивших к берегам Аляски и Алеутских островов (1728 – 1867) // Вестник СПбГУДТ. 2018. № 4. С.163-170. Ивашинцов 1872 – Ивашинцов Н.А. Русские кругосветные путешествия с 1803 по 1849 год. СПб.: Тип. Морского мин-ва, 1872. 245 c. Копелев 2010 – Копелев Д.Н. На службе империи: Немцы и Российский флот в первой половине XIX века. СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2010. 338 c. Копелев 2021 – Копелев Д.Н. От мыса Головнина к Земле Александра I: российские кругосветные экспедиции в первой половине XIX века. М.: Политическая энциклопедия, 2021. 311 с. Плавание А.И. Чирикова 1951 – Плавание А.И. Чирикова на пакетботе «Св.Павел» к побережьям Америки / Сост. и предисл. Д.М. Лебедева. М.: Изд-во АН СССР, 1951. 431 с. Под флагом России 1995 – Под флагом России: История зарождения и развития морского торгового флота. М.: Согласие, 1995. 568 с. References A.I. Chirikov’s voyage on the packet boat "St. Paul" to the coasts of America / Comp. and foreword by D.M. Lebedev. M.: Publishing House of the Academy of Sciences of the USSR, 1951. 431 p. Golovnin V.M. Sochineniya. Puteshestvie na shlyupe «Diana» iz Kronshtadta v Kamchatku, sovershennoye v 1807, 1808 i 1809 gg. V plenu u yapontsev v 1811, 1812 i 1813 gg. Puteshestvie vokrug sveta na shlyupe «Kamchatka» v 1817, 1818 i 1819 gg. S prilozheniem opisaniya primechatel’neishikh korablekrushenii, v raznye vremena preterpennykh russkimi moreplavatelyami. Ed. and comm. by I.P. Magidovich. Moscow, Leningrad: Izd-vo Glavsevmorputi, 1949. 504 p. Grinёv A.V. Nazvaniya rossiyskikh korablei, khodivshikh k beregam Alyaski i Aleutskikh ostrovov (1728 – 1867). Vestnik SPbGUDT, 2018, no .4, pp. 163-170. Ivashintsov N.A. Russkie krugosvetnye puteshestviya s 1803 po 1849 god. St. Petersburg: Tip. Morskogo min-va, 1872. 245 p. Kopelev D.N. Na sluzhbe imperii: Nemtsy i Rossiyskii flot v pervoi polovine XIX veka. St. Petersburg.: Evropeyskii universitet v Sankt-Peterburge, 2010. 338 p Kopelev D.N. Ot mysa Golovnina k Zemle Aleksandra I: rossiyskie krugosvetnye ekspeditsii v pervoy polovine XIX veka. Moscow: Politicheskaya entsiklopediya, 2021. 311 p. Pod flagom Rossii: Istoriya zarozhdeniya i razvitiya morskogo torgovogo flota. Moscow: Soglasiye, 1995. 568 p.
- А.В. Шадрина «Деликатно намекнул на недооценку его научных заслуг советской Академией наук…»: так...
А.В. Шадрина «Деликатно намекнул на недооценку его научных заслуг советской Академией наук…»: так жили советские «франковеды» (по книге В. А. Погосяна «Историки Французской революции») В статье представлена реконструкция жизненного мира советских историков-франковедов на основе книги В. А. Погосяна «Историки Французской революции». В своём тексте В. А. Погосян ставил цель восстановить биографии ведущих историков Французской революции круга В. М. Далина, А. З. Манфреда, внесших, по мнению автора, неоцененный до сегодняшнего дня вклад в науку. Объяснительной концепцией служат выводы Н. Элиаса, предложенные им в работе «Придворное общество». В. А. Погосян, будучи частью этого профессионального сообщества, также описал их внутренние взаимодействия, не избегая собственных оценочных суждений. Текст В. А. Погосяна позволяет выявить культуру научного сообщества, обозначить нормы, ценности, ритуалы, особый язык, этикетные формы, ему присущие. В. А. Погосян, главным образом, пишет об эталонной группе, на которую стремятся равняться советские историки Франции. Некоторые элементы этой культуры, такие, например, как подчеркнутая статусность и обособленность эталонной группы, сохраняются в научном сообществе по сей день. Ключевые слова: В. А. Погосян, советские историки Французской революции, советские историки, историческая память, 1950-е, 1970-е годы. Сведения об авторе: Шадрина Анна Васильевна, магистр Пермского государственного института культуры, Контактная информация: annash_00@mail.ru "Delicately hinted at the underestimation of his scientific merits by the Soviet Academy of Sciences...": so lived the Soviet "Frankologists" (according to the book "Historians of the French Revolution" by V.A. Pogosyan) The article presents the reconstruction of the lifeworld of Soviet historians of the French Revolution on the basis of V. A. Pogosyan's book "Historians of the French Revolution". In his text, V. A. Pogosyan aims to restore the biographies of the leading historians of the French Revolution of the circle of V. M. Dalin, A. Z. Manfred, who, according to the author, made an invaluable contribution to science until the present day. N. Elias's conclusions proposed in his work "The Court Society" serve as an explanatory concept. V. A. Poghosyan, being part of this professional community, also described their internal interactions, without avoiding his own value judgments. V. A. Poghosyan's text allows us to reveal the culture of scientific community, to mark norms, values, rituals, special language and etiquette forms peculiar to it. Poghosyan mainly writes about the reference group that Soviet historians in France tend to look up to. Some elements of this culture, such as the emphasized status and separateness of the reference group, persist in the scholarly community to this day. About the author: Shadrina Anna Vasilievna, Master's student of the Perm State Institute of Culture Contact information: annash_00@mail.ru Взяв в руки книгу «Историки французской революции», я вспомнила ироническое замечание Л.Н. Гумилева еще советской поры: «Этнографы изучали бытовой обряд, т. е. фиксированный стереотип поведения у тех групп населения, которые резко отличались от столичных, например быт олонецких крестьян, но игнорировали жизнь профессоров Петербурга. А зря, потому что для нашего времени такое описание было бы очень полезно и интересно, а теперь приходится читать А. П. Чехова, да еще с поправкой на его субъективизм» (Гумилев 1989: 108). Автор имел в виду дореволюционный профессорский корпус, сославшись на столь нелюбимого его матерью А.П. Чехова и упомянув императорский Санкт-Петербург, но, по всей вероятности, имел в виду не только и не столько его. Современные ему этнографы избегали описывать хорошо знакомый Л.Н. Гумилеву образ жизни советской профессуры. И спустя десятилетия ситуация мало изменилась. В литературе признана сложность и разнообразие советского общества, присутствие в нем множества социальных групп и страт. Изучение жизненных миров отдельных сообществ является в настоящее время одним из ведущих направлений в современном гуманитарном знании. Был издан ряд монографий, посвященных этой теме[1]. Но как и в прежнюю эпоху, историки мало интересуются повседневной жизнью советской и современной профессуры. Исключением стала книга В.А. Погосяна (Погосян 2019). Ее жанр определить не представляется возможным. Это и воспоминания автора о встречах с московскими – и не только – историками. В.А. Погосян в 1980-е гг. вошел в круг исследователей французской революции, многих людей знал лично; о других, к тому времени ушедших, слышал от их коллег и учеников[2]. Их рассказы тоже вошли в книгу, например, как отмечали юбилей его научного руководителя В.М. Далина: «В 1972 году проходило торжественное заседание ученого совета Института всеобщей истории Академии наук СССР, посвященное 70-летию В. М. Далина. В заключение слово дали самому историку «Виктор Моисеевич взволнован, расчувствовался. Выступает, благодарит и вдруг заявляет: “Мне хотелось бы, чтобы, как и во времена моей молодости, наше собрание закончилось пением «Интернационала»”. То ли возглас, то ли просто выдох пронесся по рядам. Интернационал давно уже не пели даже на партийных собраниях. Председательствующий [академик Е.М. Жуков. – В. П.] от изумления исторг какой-то непонятный звук и просто вдавился в свое кресло. Инициатива пришла снизу… Вперед вышла Софья Моисеевна, жена и подлинно боевая подруга: “Вставай, проклятьем заклейменный.”. Зал нестройно, но дружно подхватил» (Погосян 2019: 45). Кроме воспоминаний в книгу вошла извлеченная из архивов переписка советских историков между собой и с их европейскими коллегами, в том числе с А. Собулем, опубликованная В.А. Погосяном ранее отдельным изданием (Poghosyan 2017: 104). В книге помещены тексты более раннего происхождения: не выправленная запись доклада 2 февраля 1931 г. все того же В.М. Далина с «разоблачениями» Е.В. Тарле после его ареста в день последовавшего за ним исключения из состава Академии наук СССР, гневное письмо А. Матьеза в адрес советских историков в ноябре 1930 года и пр. Иными словами, книга В. Погосяна представляет собой сборник в его изначальном смысле слова; в нем под одной обложкой соединены разнородные тексты, имеющие отношение к заявленной теме. Его можно было бы назвать «сборной солянкой», если бы эта метафора не нарушала торжественность избранного автором стиля. В книге В. А. Погосяна читателю предъявлено сообщество советских, по преимуществу, столичных историков французской революции. Он пишет, главным образом, о четырех из них: В. М. Далине, А. З. Манфреде, А. Р. Иоаннисяне и Г. С. Кучеренко. Для него все они – большие ученые, мэтры советской науки и безупречные люди. Собственно, В.А. Погосян не скрывает своего преклонения перед ними, при случае даже подчеркивает его: «В личном же разговоре А.Л. Нарочницкий, как и до него В.В. Согрин, деликатно упрекнул меня в идеализации В.М. Далина» (Погосян 2019: 9). В.М. Далин является главным героем книги. В.А. Погосян реконструирует его политическую и научную биографию, восхищается сохранившимися у него после ГУЛАГа большевистской истовостью и темпераментом бывшего комсомольца. И если некоторые поступки В.М. Далина в прошлом кажутся ему, говоря деликатно, спорными: уже упомянутое участие в травле Е.В. Тарле, то В.М. Погосян тут же находит им соответствующее оправдание, объяснив, что речь шла о «коллективном менталитете целого поколения исследователей» (Погосян 2019: 52). Если верить В. А. Погосяну, то взаимоотношения внутри этого сообщества напоминали современную идиллию. Историки относились друг к другу с подчеркнутым уважением, оказывали необходимую поддержку, сотрудничали в исследовательских проектах: организации международных конференций и пр., обращались друг с другом, что называется, без чинов. Так, А. З. Манфред поддержал В. М. Далина, когда тот вернулся к научной работе после ссылки. Автор цитирует письмо В.М. Далина А.З. Манфреду: «Дорогой Альберт! Двадцать лет назад, когда я впервые после «паузы» выступил на заседании сектора, ты один исключительно тепло и дружески меня приветствовал в своей речи. Я это запомнил на всю жизнь» (Погосян 2019: 63). Ещё один историк, которого представляет В. А. Погосян, член Академии наук Армянской ССР А. Р. Иоаннисян. Автор делает замечание В. П. Смирнову, который в своей статье, посвященной А. З. Манфреду, не включает А. Р. Иоаннисяна в список выдающихся историков Франции (Погосян 2019: 164). Следующий герой В. А. Погосяна – Г. С. Кучеренко – человек совсем другого поколения, как и автор. Учителя и ученики – они вместе составляли своего рода социальный круг, замкнутый, закрытый для непосвященных, скрепленный профессиональными и личными отношениями. Для того, чтобы войти в него, требовалось безупречное владение языками, прежде всего, французским, авторитет в научной среде, в том числе и среди зарубежных исследователей Франции, по преимуществу, ученых левого направления, членов Французской компартии (А. Собуль и др.), историков стран социалистического содружества, далеко не в последнюю очередь, признание их ценными и особо лояльными специалистами со стороны советских академических и партийных властей. Без их поддержки были бы невозможны доступные им регулярные командировки в парижские архивы и на международные конференции. В этой среде культивировался своеобразный этос: «Г.С. Кучеренко был просто не в состоянии представить себе, как можно в научных трудах ссылаться на источники, и тем более на архивные документы, никогда не видев их в глаза. Говоря об этой порочной практике, он не скрывал презрения к подобным так называемым исследователям, которые без тени смущения и малейшего угрызения совести писали свои работы на основе материалов, собранных для них другими людьми» (Погосян 2019: 173). Советские историки Запада, как правило, были лишены такой возможности, отнюдь не по своей вине. И Г.С. Кучеренко должен был об этом знать[3]. Рассмотрим это высказывание столичного историка детальней. Оно характеризует, прежде всего, его собственное отношение к открывшемуся для него избранному замкнутому кругу, социальную идентификацию с ним, что вызывает в памяти суждение Н. Элиаса об особенностях придворного общества. «Если, к примеру, мы рассмотрим “хорошее общество” высшего дворянства, то мы увидим, в какой степени каждый его член зависит от мнения других принадлежащих к нему людей. Он, невзирая на свой дворянский титул, фактически лишь до тех пор принадлежит к соответствующему “хорошему обществу”, пока другие так полагают, а именно рассматривают его как принадлежащего к обществу. Иными словами, общественное мнение имеет совершенно иные значение и функцию, чем в любом обширном буржуазном обществе. Оно имеет решающее значение как источник существования» (Элиас 2002: 120). На первый взгляд наиболее уместной могла бы показаться объяснительная концепция П. Бурдье, описывающая ситуацию в современной ему науке в терминах конкуренции символических капиталов. Причем, это отнюдь не метафора. Французский социолог распространяет законы функционирования экономической системы позднего буржуазного общества на институты по производству и распространению знания, на университетскую сферу: «Борьба, в которую каждый из агентов должен быть вовлечён для того, чтобы иметь возможность самому устанавливать цену своей продукции и свой собственный авторитет легитимного производителя, всегда имеет целью достижение власти, позволяющей навязать определение науки, наиболее отвечающее его специфическим интересам, то есть наилучшим образом подходящее для того, чтобы позволить ему занять полностью легитимную доминирующую позицию, обеспечивающую в иерархии научных ценностей самую высокую позицию тем научным способностям, которыми он обладает лично или институционально» (Бурдье 2005: 21). В.А. Погосян изображает совсем иную картину. Вместо конкуренции здесь торжествует монополия. А.З. Манфред со товарищи полностью контролируют «Французский ежегодник» - в реальности едва ли не единственное издание, публиковавшее статьи и материалы по истории революции. Хотя в историческом сообществе и бытовал «Гамбургский счет», но статусы участников были закреплены учеными степенями и званиями, фактически пожизненными титулами. В круге столичных историков титулы имели значение. Автор книги с благодарным удивлением вспоминает, что для него было неожиданностью, что Г. С. Кучеренко, будучи уже остепененным, общался с ним, тогда ещё аспирантом (Погосян 2019: 147). Историки революции, как видно из материалов сборника, прекрасно это осознавали, потому и стремились к почетному званию академика. Состязательность в науке была строго ограничена верностью не только сложившимся идеологическим доктринам, но и принятому вербальному этикету. Все это вместе взятое не позволяет описывать советское историческое сообщество по образцу и подобию сообщества рыночного, открытого, динамичного и конкурентного. В этом смысле придворный мир, описанный некогда Н. Элиасом, более соответствует лицам и положениям в поздней советской гуманитарной науке. В круге столичных историков титулы имели значение. Автор книги с благодарным удивлением вспоминает, что для него было неожиданностью, что Г. С. Кучеренко, будучи уже остепененным, с общался с ним, тогда ещё аспирантом (Погосян 2019: 147). Пока же отметим, что в 1970 – 1980 гг. ведущие московские историки по советским меркам были вполне обеспеченными людьми. Они поддерживали свое здоровье на курортах в санаториях, зачастую переживали смену погоды на отапливаемых дачах, фактически в загородных домах со всеми удобствами. В академические институты они приезжали в присутственные часы. Из переписки А. З. Манфреда с А. Р. Иоаннисяном видно, что работали эти люди, как правило, в неспешном темпе. Статью в сборник иногда можно было готовить в течение полутора-двух лет. На заседаниях т.н. «французской группы» не появляться годами. Эта группа, согласно изображению В.А. Погосяна, вела своего рода «островное бытование». И снова для ее описания можно воспользоваться характеристикой, данной Н. Элиасом придворному кругу времен Людовика XVI: «Общество XVIII века, по меркам сегодняшних общественных отношений, было прочным социальным образованием с сильными внутренними связями. Но, с другой стороны, оно было спокойным по сравнению с обществом XVII века, прежде всего – со временем правления Людовика XIV» (Элиас 2002: 100). Отошли в прошлое идеологические «дискуссии», завершавшиеся организационным погромом, взаимными разоблачениями и пр. Доминировал совсем иной стиль общения – подчеркнуто вежливый, даже почтительный; люди писали друг на друга сугубо положительные рецензии; в переписке не забывали похвалить новые книги друг друга. За волнорезом в стихии советского академического мира общество историков Франции было подвержено разного рода испытаниям. Они сталкивались с открытой недоброжелательностью со стороны остающихся за кругом коллег. А. Р. Иоаннисян в переписке с А. З. Манфредом жаловался: «Здесь меня наши местные историки публично упрекали, что вместо того, чтобы заниматься историей армянского народа, я занимаюсь “французским социализмом”. А что говорили за глаза, и передать трудно. Так что можете представить, в какой атмосфере мне приходилось работать» (Погосян 2019: 238). Академическое издательство сокращало тираж и объем «Французского ежегодника», откладывало его выпуск. А.З. Манфред просил своего коллегу из ГДР В. Маркова не удивляться изменениям в графике: «Не скрою от Вас, что это (издание «Ежегодника» – А.Ш.) наталкивается на некоторые затруднения, прежде всего потому, что наши издательства, как впрочем, верно, и Ваши, предпочитают издавать книги на современные темы и всячески стараются уклониться от работ по истории XVIII века и более раннего времени; они считают такие издания коммерчески не выгодными. Тем не менее, хотя я не могу еще сейчас сказать что-либо определенное, я постараюсь достичь желаемого» (Погосян 2019: 208). И, наверное, самое главное, советские гуманитарии академического ранга отказывали им в признании. А.Р. Ионнисян, А.З. Манфред вновь и вновь баллотировались и в член-корреспонденты, и в действительные члены АН СССР, но всякий раз проваливались, получая мизерное количество голосов. Вдова А.З. Манфреда пересказывала автору свой диалог с мужем, точнее, собственную часть диалога: «Я ему говорила: какая тебе разница, что будет написано на могильной плите – академик или профессор? Ты лучше напиши книги о Руссо и Давиде». К сожалению, А.З. Манфред не послушался мнения супруги, что и привело к роковому исходу как для него самого, так и для советского франковедения» (Погосян 2019: 168). Французские историки, в свою очередь, отказывались публиковать рецензии на книги В.М. Далина и А.З. Манфреда, ограничиваясь похвалами в частной переписке. На французский язык монографии советских историков переводились в московском издательстве «Прогресс» и поступали в продажу во Франции в книжных магазинах, этому издательству принадлежавших. Даже Альбер Собуль просил взять московскую сторону все заботы о переводе книги А.З. Манфреда, аргументируя тем, что французское «Editions sociales» – партийное издательство французской компартии – не располагает необходимыми ресурсами (Погосян 2019: 258). Советские историки сердились таковым пренебрежением со стороны их французских коллег, настаивали на рецензировании, в конце концов, согласились на компромисс: во французском журнале будут публиковать рецензии на изданные в Союзе книги, но только написанные советскими историками. Ш.-О. Карбонель принял предложение автора, и в результате были опубликованы 3 рецензии на работы советских историков (Погосян 2019: 172). И здесь уместно задаться вопросом: что препятствовало признанию научных заслуг историков Французской революции со стороны советского академического сообщества, только ли непонимание, зачем, будучи в Москве, заниматься историей Франции, или сомнение, что в такого рода изысканиях есть какой-то резон. Были, как кажется, и иные основания, связанные со сменой поколений. А.З. Манфред и В.М. Далин выдвинулись в первые ряды историков Франции после смерти академика Е.В. Тарле. При этом они отнюдь не были его учениками, скорее оппонентами, причем оппонентами непримиримыми. В.М. Далин, во всяком случае, этого отнюдь не скрывал. «Если Вы знаете мою биографию, то должны знать, что я не должен был любить Тарле – моя научная деятельность началась с критики Тарле. Я с ним никогда не встречался. Теперь я написал бы мягче, но думаю, что по существу я был прав» (Каганович 2014: 146). Он, как и А.З. Манфред, принадлежал к иной советской традиции – Н.М. Лукина, В.П. Волгина – комиссаров «исторического фронта». Для академиков старшего поколения Е.В. Тарле обладал бесспорным авторитетом. Они читали его книги, в первую очередь биографию Наполеона, ценили громадную эрудицию и литературный стиль. Исследования А.З. Манфреда были, по всей видимости, более научно фундированы, идеологически выдержаны и сугубо концептуальны, но значительно скучнее. «Гений – парадоксов друг» в книгах новой генерации историков Франции не просматривался. Что же касается французских историков, им мало импонировала догматическая конструкция советских исторических штудий, – конструкция, повторявшая ленинские формулировки эпохи русской революции. В.И. Ленин когда-то написал: «Якобинец, неразрывно связанный с организацией пролетариата, сознавшего свои классовые интересы, это и есть революционный социал-демократ» (Ленин 1972: 370). Советские историки применили ее в обратной перспективе, превратив «революционных социал-демократов» (читай, большевиков) в якобинцев или их радикальных союзников/конкурентов слева. И тогда Бабеф становился сторонником создания коллективных ферм, то есть колхозов, предвосхищая, тем самым, ленинский план кооперации из советских учебников по истории КПСС (Погосян 2019: 29). А вожди якобинской диктатуры под пером А.З. Манфреда напоминали большевистских лидеров. Более всего, А.З. Манфреду импонировала их антибуржуазность. Если французские историки школы «Анналов» искали новые подходы к изучению революции, вовлекая в научный оборот целые пласты игнорируемых ранее источников, историки советские снова и снова воспроизводили одну и ту же схему. Под их пером маргинальные идейные течения, вроде т.н. «коммунистических», приобретали черты ведущих тенденций духовной революционной Франции. Для французских историков, пусть и левого направления, изыскания такого рода были мало продуктивны, во всяком случае, находились вне ведущих трендов современной историографии. В.А. Погосян, целиком и полностью идентифицирующий себя с московской школой историков, ее основную слабость не замечает. Он настаивает на том, что основу генезиса и бытования этого элитарного малого сообщества образует высокий профессионализм, отождествляемый им со знанием французских архивов и безукоризненным владением европейскими языками, способностью писать книги по революционной истории с соответствующих заранее определенных позиций. С придворным обществом, по Н. Элиасу, целевую группу историков, действовавших внутри академических институтов, роднит замкнутость и самосознание собственной элитарности. Если рассматривать книгу В.А. Погосяна как этнографическое описание быта и нравов столичной профессуры, то оно, конечно, остается неполным и избыточно комплиментарным, зато дает исчерпывающее представление об этикетных формах коммуникации в этой среде. Источники и материалы: 1. Далин 1963 – Далин В. М. Гракх Бабеф на кануне и во время Великой французской революции (1785-1794). Москва, 1963. 2. Иоаннисян 1966 – Иоаннисян А. Р. Коммунистические идеи в годы Французской революции. Москва, 1966. 3. Манфред 1989 – Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. Москва, 1989. 4. Погосян 2019 – Погосян В. А. Историки Французской революции. Москва, 2019. 5. Poghosyan 2017 – Poghosyan V. La correspondance d'Albert Soboul avec les historiens soviétiques. Saarbrücken, Éd. univ. européennes, 2017. Библиографический список: 1. Бурдье 2005 – Бурдье П. Поле науки // Социология под вопросом. Социальные науки в постструктуралистской перспективе: альманах Российско-французского центра социологии и философии Института социологии Российской академии наук. 2005. 2. Вершинина, Фадеева 2012 – Вершинина Д. Б., Фадеева Л. А. Кертмановский колорит англоведения // Вестник Пермского университета. Серия: История. 2012. №2. 3. Гумилев 1989 – Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. Ленинград, 1989. 4. Дунаева 2021 – Дунаева Ю. В. Историография и история Французской революции 1789 г. в современной литературе. (Обзор) // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Сер. 5: История. 2021. № 2. 5. Каганович 2014 – Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле. Историк и время. Санкт-Петербург, 2014. 6. Ленин 1972 – Ленин В.И. Шаг вперед, два шага назад (Кризис в нашей партии)//В.И. Ленин Полн. Собр. Соч., Т.8. Сентябрь 1903 – июль 1904. Москва, 1972. 7. Лейбович 2012 – Лейбович О. Л. Законы исторических ситуаций Льва Кертмана // Вестник Пермского университета. Серия: История. 2012. №2. 8. Элиас 2002 – Элиас Н. Придворное общество: Исследования по социологии короля и придворной аристократии, с Введением: Социология и история. Москва, 2002. References: 1. Burd'e P. Pole nauki // Sociologiya pod voprosom. Social'nye nauki v poststrukturalistskoj perspektive: al'manah Rossijsko-francuzskogo centra sociologii i filosofii Instituta sociologii Rossijskoj akademii nauk. 2005. 2. Dalin V. M. Grakkh Babef na kanune i vo vremya Velikoj francuzskoj revolyucii (1785-1794). Moscow, 1963. 3. Dunaeva YU. V. Istoriografiya i istoriya Francuzskoj revolyucii 1789 g. v sovremennoj literature. (Obzor). Moscow, 2021. 4. Elias N. Die höfische Gesellschaft. Untersuchungen zur Soziologie des Königtums und der höfischen Aristokratie. Moscow, 2002. 5. Ioannisyan A. R. Kommunisticheskie idei v gody Francuzskoj revolyucii. Moscow, 1966. 6. Gumilev L.N. Etnogenez i biosfera Zemli. Leningrad, 1989. 7. Kaganovich B. S. Evgenij Viktorovich Tarle. Istorik i vremya. St. Petersburg, 2014. 8. Lejbovich O. L. Zakony istoricheskih situacij L'va Kertmana // Vestnik Permskogo universiteta. Seriya: Istoriya. 2012. 9. Lenin V.I. SHag vpered, dva shaga nazad (Krizis v nashej partii) Moscow, 1972. 10. Manfred A. Z. Napoleon Bonapart. Moscow, 1989. 11. Pogosyan V. A. Istoriki Francuzskoj revolyucii. Moscow, 2019. 12. Poghosyan V. La correspondance d'Albert Soboul avec les historiens soviétiques. Saarbrücken, Éd. univ. européennes, 2017. Vershinina D. B., Fadeeva L. A. Kertmanovskij kolorit anglovedeniya // Vestnik Permskogo universiteta. Seriya: Istoriya. 2012. №2 [1] Антипина В. А. Повседневная жизнь советских писателей. 1930-1950-е годы / Антипина В. А. – Москва: Молодая гвардия, 2005. – 454 с.; Рожков А. Ю. В кругу сверстников: Жизненный мир молодого человека в Советской России 1920-х годов / Рожков А. Ю. – Москва: Новое литературное обозрение, 2014. – 640 с.]. Колчанова Ю. С. «Не личная выгода меня держала здесь…» Жизненные миры советских инженеров в 1930-е годы: монография / Колчанова Ю. С. – Пермь: Пермский государственный институт культуры, 2017. - 148 с.] и др. [2] В. А. Погосян – доктор исторических наук, научный сотрудник Государственного академического университета гуманитарных наук, ответственный секретарь журнала Ереванского государственного университета «Вопросы арменоведения». Сфера научных интересов – история Французской революции, геноцид армян. Окончил исторический факультет Ереванского государственного университета. Обучался в аспирантуре в Институте всеобщей истории АН СССР по специальности «Новая история Франции» под руководством В. М. Далина. В 1988 году защитил кандидатскую диссертацию на тему «Внутренняя политика Директории (переворот 18 фрюктидора)». [3] Так, Л. Е. Кертман – ученик Е.В. Тарле, изгнанный в 1949 г. из Киевского государственного университета и всю жизнь проработавший в Перми, стал признанным авторитетом по истории Англии, но оставался всю жизнь невыездным и писал труды, опираясь на мемуарную литературу и на современную прессу. Не по своей воле он был лишен возможности работать с оригинальными архивными источниками. См.: Вершинина Д. Б., Фадеева Л. А. Кертмановский колорит англоведения // Вестник Пермского университета. Серия: История. 2012. №2. С. 70 – 85 "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.
- Сергей Шокарев: «Могла ли Россия не стать самодержавной?» Интервью с С.Ю. Шокаревым
Сергей Шокарев: «Могла ли Россия не стать самодержавной?» Интервью с С.Ю. Шокаревым Беседовала М.Ю. Андрейчева Видный специалист в области региональной истории, некрополистики и генеалогии Сергей Шокарев рассказывает о своем профессиональном пути и размышляет о том, была ли в далеком прошлом у России альтернатива самодержавию и как исторический выбор великого князя Ивана III в пользу единовластия сказался на будущем нашей страны. Ключевые слова: москвоведение, краеведение, некрополистика, генеалогия, Сигурд Оттович Шмидт, история России в XV–XVII вв. Шокарев Сергей Юрьевич – кандидат исторических наук, главный редактор историко-краеведческого альманаха «Подмосковный летописец», ведущий научный сотрудник Сергиево-Посадского музея-заповедника, старший научный сотрудник Лаборатории древнерусской культуры ШАГИ РАНХиГС. Автор более 200 печатных работ, в том числе более 10 книг. Контактная информация: shokarevs@yandex.ru Sergey Shokarev: «Could Russia not become autocratic?» A prominent specialist in the field of regional history, history of necropolis and genealogy, Sergei Shokarev talks about his professional path and reflects on whether there was an alternative to autocracy in the distant past of Russia and how the historical choice of Grand Duke Ivan III in favor of autocracy affected the future of our country. Keywords: Moscow studies, local history, necropolis studies, genealogy, Sigurd Ottovich Schmidt, history of Russia in the 15th–17th centuries. Shokarev Sergey – Candidate of Historical Sciences (PhD), chief editor of the local history almanac «Podmoskovnyj letopisec» («Annalist of the Moscow region»), Leading Researcher of The Sergiev Posad Museum-Preserve, senior researcher at the Laboratory of Old Russian Culture SASH RANEPA. Author of more than 200 publications, including more than 10 books. Основные публикации: Знаменитые российские фамилии. М.: РОСМЭН, 2004. 344 с., илл. «...Он жил тогда на Никитском бульваре...». Гоголь в Москве / Отв. ред. В.П. Викулова. М.: Новосибирский издательский дом, 2012. 144 с. (соавт. Д.А. Ястржембский) Повседневная жизнь средневековой Москвы. М.: Молодая гвардия, 2012. 475 с., илл. Смутное время в Москве. М.: Вече, 2013. 302 с. Путеводитель по средневековой Москве. М.: Центрполиграф, 2014. 448 с. Источники по истории московского некрополя XII – начала XX в. М.; СПб.: Нестор-История, 2020. 488 с., ил. Андрей Большой Углицкий. Судьба и эпоха. Углич: Углече Поле, 2022. 424 с., 12 л. фотогр., карта М.А.: Вы интересовались Вашими предками, историей Вашей семьи? С.Ш.: Мне в отношении семейной памяти повезло. В семье всегда хранились и устная память о предках, и вещественная: фотографии, документы, вплоть до дипломов моего прадеда-врача на разные ордена в Русско-японской войне. В доме сохранились также живописные и графические работы моего прапрадеда-художника, жившего во второй половине XIX века, – довольно известного московского иконописца, академика живописи Василия Вячеславовича Шокарева. Много фотографий, например, моей прабабушки, учительницы Татьяны Петровны Кулагиной, сосланной в Пинегу за революционную деятельность в конце XIX в. Я рос в атмосфере семейной истории. Все всё знали о своих предках и друг другу рассказывали. По всем линиям никаких белых пятен не было. Я думаю, что эта семейная память сформировала мой интерес к истории. М.А.: Как глубоко Вам известны Ваши корни? С.Ш.: Я довольно много занимался коммерческой генеалогией, сделал несколько больших проектов, которыми могу гордиться. Но своей собственной родословной начал специально заниматься относительно недавно и не могу похвастаться какими-то глубокими корнями. Я знаю, что мои предки по мужской линии жили в Москве с 1848 года. Как раз с того момента, когда семья моего прапрадеда-художника Василия Вячеславовича переехала в Москву (видимо, из Подмосковья). По этой линии я состою в родстве с историком и филологом XIX в. Федором Ивановичем Буслаевым, но пока не могу уточнить, в какой степени. По другой линии – где есть дворянские корни – мне удалось найти дело в Российском государственном исторической архиве. Это род Нациевских, очевидно, польского происхождения. Мой предок, прапорщик Александр Гаврилович Нациевский, был участником Бородинской битвы, ранен в сражении под Малоярославцем. Первые сведения об этом роде обнаруживаются в конце XVIII столетия. Это самая дальняя точка, до которой мне удалось дотянуться. Как я уже говорил, в доме есть хороший архив, и я немало знаю о своем прадеде Давиде Владимировиче Розенберге, который служил врачом, был участником Русско-японской войны. Недавно я выяснил, что его могила в Николаеве (он умер в 1934 г.) сохранилась на городском кладбище. Теперь трудно надеяться, что я когда-нибудь ее увижу, но хотелось хотя бы, чтобы могилу прадеда не разбомбили российские войска. По линии матери мои предки – в основном крестьяне. Линии рода уходят в Подмосковье и в Рязанскую губернию. По рязанской линии мне удалось, подключив профессиональные навыки, уточнить историю рода вплоть до начала XIX столетия, найти предка, давшего происхождение фамилии Харитоновых. Интересным человеком был другой мой предок, прадед по материнской линии, Михаил Александрович Ярцев, – старый большевик, который после революции вышел из партии. Это не спасло его от ареста и обвинений во вредительстве, но – удивительное дело! – он был оправдан по суду, за недостаточностью улик (в 1939 г.). Сейчас я по возможности при помощи коллег стараюсь больше узнать о моих предках, среди которых были представители почти всех сословий дореволюционной России – дворяне, мещане, духовенство и крестьяне. М.А.: Когда в Вас пробудился интерес к истории? Когда Вы поняли, что хотите получить историческое образование, и что на Вас в этом плане оказало наибольшее влияние? «Я – потомственный историк…» С.Ш.: Наверное, на меня повлияли несколько факторов и в первую очередь – семейная память. Когда ты живешь в доме, где на стене висит портрет прадеда, написанный рукой твоего прапрадеда, это помогает лучше понять, что такое история. Ко всему прочему я являюсь потомственным историком. Мой отец – известный историк оружия Юрий Владимирович Шокарев. Он много лет работал в Государственном историческом музее в отделе оружия, затем руководил отделом оружия, и я с детства довольно часто бывал у папы на работе. Естественно, бывал в музейном хранении, держал в руках разное старинное оружие, играл в солдатиков Александра II, которые изображали российскую и французскую армии 1812 года. В результате в четырнадцать лет я понял, что мне очень нравится история, нравится читать летописи и другие древнерусские тексты. Дома в «Библиотеке всемирной литературы» была книга под названием «Изборник» – сборник произведений литературы Древней Руси, подготовленный Дмитрием Сергеевичем Лихачевым в 1970-е годы. Эту книгу я практически до дыр зачитал в свои отроческие годы и понял, что хочу стать историком. Так это постепенно и определилось. Меня также стали привлекать папины исторические книги. Так я и пошел по исторической части. Папа, конечно, хотел, чтобы я стал историком оружия, сформировал семейную династию исследователей оружия, но меня больше интересовали люди, чем материальная культура. В итоге весь мой опыт работы с памятниками материальной культуры был связан с тем, что я всегда в них искал антропологическую составляющую. М.А.: Когда Вы определились с интересующей Вас профессией, выбирали ли Вы куда поступить? Почему Вы в итоге остановили свой выбор на Историко-архивном институте? С.Ш.: Это было определено в какой-то степени моим семейным и дружеским кругом. Разные люди посоветовали мне поступать на только открывшийся музейный факультет Историко-архивного института. Я поступил на этот факультет, и в первый же год моего обучения институт был переименован в Российской государственный гуманитарный университет. Так что я имею профессиональное музейное образование, много работал в разных музеях, например, в Музее Москвы, где я подготовил публикацию собрания надгробий XVI—XVIII вв. Я и в настоящее время работаю в музее – Сергиево-Посадском государственном музее-заповеднике, где в прошлом году мы с коллегами создали выставку «Царственный богомолец: Иван Грозный и Троице-Сергиев монастырь». На мой взгляд, она получилась интересной, удалось представить характер царя и события его царствования через взаимоотношения монарха с Троицкой обителью. М.А.: Во время учебы в вузе, были ли преподаватели, которые повлияли на Ваш выбор научной специализации? С.Ш.: Я учился на заочном отделении и, одновременно, работал лаборантом в Центральном музее древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублева. Это было мое первое место работы. Там я познакомился с Владимиром Фотиевичем Козловым – знаменитым москвоведом, председателем Московского краеведческого общества и Союза краеведов России. Он тогда тоже работал в музее Рублева, являясь заведующим комплексным отделом. Как-то я к нему подошел и сказал, что интересуюсь некрополистикой и хотел бы заниматься полевыми работами, описывая некрополи. На это Владимир Фотиевич сказал, что мне необходимо познакомиться с Сигурдом Оттовичем Шмидтом, и дал мне его телефон. К тому моменту я уже знал, что речь идет о выдающемся историке, какой-то колоссальной величине, глыбе. Я ему позвонил, робко представился, и Сигурд Оттович пригласил меня для разговора к себе в Институт российской истории РАН. Я к нему пришел, и он со своим невероятным очарованием меня принял, обласкал, провел мне экскурсию по кабинетам Археографической комиссии, показал мне стол и кресло М.Н. Тихомирова. С этого момента, благодаря Владимиру Фотиевичу Козлову и Сигурду Оттовичу Шмидту, сложился мой профессиональный интерес к некрополю. Он может показаться странным, такой пристальный интерес к похоронам и покойникам. Но ведь вся историческая наука – это изучение деятельности людей, которые уже ушли. Некрополистика и танаталогия – это важные научные направления, они касаются значимых проблем, в том числе смертности человека и общей смертности человечества, а в более узком смысле – твоей личной судьбы, которая ожидает тебя за гробом. Поэтому многие мои начинания с середины 1990-х годов так или иначе были связаны с изучением некрополя. «Почему важно изучать некрополь?» М.А.: В студенческие годы Вы начали заниматься некрополем, и эта работа воплотилась в диплом? С.Ш.: Совершенно верно. Диплом назывался «Некрополь в музейной деятельности» и был началом моей диссертации, там уже было много источниковедения. Еще когда я продолжал учиться в университете, Сигурд Оттович привлек меня к одному интересному издательскому проекту. Была найдена рукопись 1916 года малоизвестного тогда автора, краеведа и писателя Алексея Тимофеевича Саладина «Прогулки по московским кладбищам». Эта рукопись долгие годы лежала без движения. Ее обнаружил старший ученик Шмидта Андрей Васильевич Иванкив. Он в какой-то момент ушел в другую сферу, сказав, что ею больше заниматься не будет. Тут подвернулся молодой студент, то есть я. И Шмидт предложил мне подготовить эту книгу к печати. Я прошелся по маршруту Саладина. Половины кладбищ, которые он описал, к тому моменту уже не существовало, но вторую половину я обошел ногами и прокомментировал современное состояние этих некрополей. Это было в 1996 году, спустя 80 лет после написания этой книги. В следующем 1997 году, когда был юбилей Москвы, эта книга вышла с названием «Очерки истории московских кладбищ». Эта очень ценная книга является классикой московской некрополистики. Так, благодаря моей дипломной работе и книге Саладина, сформировался мой интерес к истории некрополя. В итоге я сказал Сигурду Оттовичу, что хочу поступать в аспирантуру. А он всегда и всем выпускникам рекомендовал поступать в аспирантуру. Даже тем, кто вообще не собирался это делать. Мне он тоже посоветовал это сделать. Я же долго не мог определиться: колебался между своими интересами к генеалогии (в основном дворянской) и к некрополю. В итоге чаша весов склонилась к последней теме, и я написал классическую источниковедческую работу по истории московского некрополя. Потом, спустя почти двадцать лет, я ее сильно переработал и в 2019 году издал в виде книги «Источники по истории московского некрополя XII – начала XX вв.». М.А.: Помимо научного изучения некрополя, у Вас есть еще такой интересный проект, как журнал «Подмосковный летописец». С чего началось его издание, и какие у Вас планы на его дальнейшее развитие? Как появился журнал «Подмосковный летописец» С.Ш.: Во времена моей учебы в аспирантуре Владимир Фотиевич Козлов, который к тому времени стал заведующим кафедры региональной истории и краеведения Историко-архивного института, пригласил меня на свою кафедру преподавать. И вот как-то сидим мы на кафедре, заходит человек (тогда охрана в институте была лояльной и пускала всех) и говорит: «Помогите! Мы хотим издать журнал». Мы спросили: «Кто такие “мы”?» В ответ: «Правительство Московской области, Министерство печати Московской области». Идею журнала придумал заместитель министра Николай Павлович Синицын и отправил своего сотрудника к нам на кафедру – искать главного редактора. Тогда Владимир Фотиевич показал на меня и сказал: «Вот Вам главный редактор». Так в 2004 году я стал главным редактором этого историко-краеведческого альманаха. Я проработал в этой должности с небольшими перерывами вплоть до конца 2022 г., но сейчас, с нового года, журнал будет закрыт. Таким образом, он просуществовал 18 лет, что довольно много для краеведческого издания. В общей сложности мы издали 74 номера (по 4 выпуска в год). Это – научно-популярный журнал, где много публиковалось новых материалов, архивных, многое впервые вводилось в научный оборот. Большинство статей оформлялось с системой сносок, но не отвергались и статьи краеведов, лишенные строгого научного аппарата. Поскольку журнал всегда был красочный, на хорошей бумаге, то важное место занимало обеспечение его хорошими иллюстрациями. И это правильно, ведь краеведение должно быть привлекательным внешне, интересным. У нас не получилось стать действительно популярным изданием, как, например, «Дилетант», рассчитанный на широкую аудиторию. Не было авторов, умеющих размашисто писать о прошлом. Наши авторы – это люди, которые сидят в провинции и занимаются краеведением. Учитывая весьма скромные гонорары, понятно, что по-другому и быть не могло. Зато удалось познакомиться с огромным количеством замечательных подмосковных историков. Мы только что сдали в печать четвертый, последний в году и, как оказалось, последний в истории журнала, номер. В него вошли несколько прекрасных материалов, и, наконец, воплотилась моя давняя идея – опубликовать статью об отце Александре Мене. Она с очень хорошими иллюстрациями, с фотографиями из семейного архива. Я думаю, что этот материал будет интересный. М.А.: Каково Ваше мнение о подмосковном краеведении как направлении? С.Ш.: К сожалению, у него не сложилось единой организационной структуры. Существуют люди на местах, есть мощные исследователи, такие как Александр Послыхалин во Фрязино или Евгений Голоднов в Орехово-Зуево. Есть целое «краеведческое гнездо» в Коломне. Это – известный историк и археолог, доктор исторических наук Алексей Борисович Мазуров, историки из Социально-гуманитарного университета Нисон Семенович Ватник, Павел Владимирович Галкин, Александр Юрьевич Никандров, Лилия Нисоновна Соза, другие коломенские историки – Евгений Львович Ломако, Валерий Альбертович Ярхо. Существуют несколько активных краеведческих обществ, которые можно перечислить буквально по пальцам. Луховицкое краеведческое общество, которое возглавляет Андрей Александрович Шаблин, вокруг которого сложилась целая плеяда профессиональных историков-краеведов. Есть мощные общества в Можайске, Видном, Домодедово, Пушкино. Где-то центрами краеведческой деятельности являются музеи (Лыткарино, Вяземы, Звенигород, Мураново) или библиотеки (например, Волоколамск, Клин), активную деятельность осуществляет Солнечногорское отделение ВООПИиК. Кого-то я сейчас, возможно, забыл. Но в других местах никакой активной общественной работы не ведется. Везде очень разный уровень. Где-то люди профессионально не вытягивают исследования в области региональной истории и краеведения. Однако нужно констатировать факт, что какой-то краеведческой деятельности на уровне всей области в целом просто не существует. М.А.: Насколько мне известно, в рамках Вашей работы в Институте наследия имени Д.С. Лихачева Вы занимались изучением культурных объектов Чукотки. Расскажите об этом, пожалуйста. С.Ш.: Моя работа по изучению памятников Чукотки связана с участием в Чукотской археологической экспедиции. Я начал ездить на Чукотку в составе этой экспедиции в 2005 г. Ее начальник – известный археолог, специалист в области древнеэскимосских культур Кирилл Александрович Днепровский. Это были очень увлекательные путешествия и работа в достаточно сложных условиях, в первую очередь, климатических. Постепенно по мере того, как я ездил на Чукотку и участвовал в раскопках древних эскимосов, я задумался над тем, что надо бы исследовать эту территорию доступными мне методами. А поскольку я не археолог, а письменный историк, я начал заниматься историей береговой Чукотки в XX столетии, работал в архиве Чукотского автономного округа, прибегал к устной истории. В результате мои исследования сосредоточились вокруг истории легендарного эскимосского поселка Наукан, неподалеку от мыса Дежнева, жители которого являлись носителями особого науканского языка. В 1958 году этот поселок был закрыт, что стало трагедией для науканских эскимосов, до настоящего времени еще не забытой. Когда в 2016 году возникла идея выдвижения памятников археологии Дежневского массива (а там расположены три древних поселения, хронология которых охватывает все первое тысячелетие нашей эры) на международное признание, я принял участие в ее реализации. В настоящее время мы заканчиваем подготовку документов для выдвижения номинации «Памятники морских арктических зверобоев Чукотки» в Список всемирного наследия ЮНЕСКО. Она уже включена в предварительный список, однако, что будет дальше, сложно предсказать. М.А.: Ваши научные изыскания не ограничиваются темой некрополя. У Вас есть еще работы, посвященные русской средневековой истории XV–XVI вв. С.Ш.: Как исследователь я прошел определенную эволюцию. Я начал с исследования генеалогии дворянских родов. Однажды отец привел меня в библиотеку Государственного исторического музея, и мне было позволено в ней рыться. Это потрясающая библиотека, в которой содержатся собрания корифеев отечественной генеалогии с их рукописными пометами: Леонида Михайловича Савелова, Александра Александровича Сиверса. Здесь есть книги, которые были наполовину переделаны Сиверсом, то есть фактически являлись рукописями. Меня все это очень волновало: князья, бояре… Я составлял какие-то собственные научные труды, печатал их на машинке. Это все происходило в школьные и студенческие годы и было, конечно, на любительском уровне. В итоге я и сейчас продолжаю заниматься генеалогическими исследованиями, написал две популярные книги, посвященные российскому дворянству и изучению генеалогии. Уже около тридцати лет (с 1993 года) я являюсь членом Историко-родословного общества. Благодаря С.О. Шмидту и В.Ф. Козлову, я оказался связан с москвоведением. Для меня это оказалось очень плодотворное направление, большую часть своей научной и организаторской деятельности я провел в москвоведении. Своим главным достижением в этой области считаю книгу «Повседневная жизнь средневековой Москвы», которую я написал по заказу издательства «Молодая гвардия». Создание этой книги было интересным опытом. Обычно повседневность сводится к классической триаде: пища, одежда, жилище. Дальше автор может до бесконечности рассказывать, как одевались и что ели люди в старину. И автору удобно, и читателю интересно: один, допустим, рыбный стол может занимать десятки страниц с рассказом, что за рыба, как ее готовили, где ловили и как привозили. А в этой книге получилось обойти эти расхожие темы. В ней повседневность дана через другие стороны жизни человека. Материалы представлены от крупного масштаба к мелкому: вначале мы видим город (внешний вид, размеры, топография, численность населения, характер расселения, управление, благоустройство, городские проблемы), потом – более частные вопросы (планировка и размер дворовладения, развлечения, криминал, здравоохранение, мусор), рассказывается о достопримечательностях средневековой Москвы (Царь-пушка, Царь-колокол, зверинец на Красной площади и т.д.). И, наконец, третий уровень – мы оказываемся уже в доме средневекового человека, говорится о его личной и семейной жизни – как было организовано время, как строились отношения в семье, любовь, сексуальная жизнь. Завершается повествование, естественно, некрополем, похоронными традициями, окончанием земной жизни. Эта книга была высоко оценена: она получила Макарьевскую премию – одну из самых значимых премий в исторической науке. Но на этом роль москвоведения в моей судьбе не исчерпывается. Я десять лет проработал в редакции «Московской энциклопедии». Это была большая и непростая организационная работа. В вышедшем шеститомнике с двенадцатью тысячами биографий есть мой вклад – как организационный, так и авторский. Сейчас я думаю, что даже слишком много писал туда статей (более двух сотен) и, наверное, лучше было бы искать авторов, чем брать этот труд в таком объеме на себя. Главным редактором энциклопедии был Сигурд Оттович Шмидт, что дало всем нам, сотрудникам редакции, уникальный опыт общения с великим ученым и выдающимся москвичом, который щедро делился с нами рассказами о тех людях, которых встречал и с которыми общался на своем долгом веку. Например, когда речь заходила о Л.Б. Каменеве, Шмидт неизменно вспоминал, как тот делал зарядку в Крыму, где маленький Сигурд с мамой жили в санатории. Очень хорошо, что часть своих воспоминаний Шмидт все-таки изложил письменно, написав о приемах в Кремле в честь челюскинцев и огромную статью, фактически книгу, о своем отце. Я так много занимался энциклопедическими делами и популярными проектами, что после защиты диссертации почти забросил научно-исследовательскую работу. Полноценно вернуться к ней получилось уже после смерти Сигурда Оттовича, о чем очень жалею, так как медиевистические сюжеты, которыми я занимаюсь, входили в область его профессиональных интересов, и с ним я уже не мог посоветоваться по поводу своих исследований. В частности, я продолжил изучать некрополь, который меня интересовал с практической повседневной стороны. Например, сколько стоили те могильные плиты, которые находят археологи? Мог ли простой человек себе позволить такое надгробие? Как его транспортировали? Во что мертвого человека облачали, когда он лежал в гробу? Меня интересовала экономика и практика похоронного дела. Проблемы сохранения памяти об умерших, мемориальная практика, которая вся была религиозной. А главное – восприятие смерти. Так нарисовалась тема моих научных интересов, которая для меня и сейчас является основной: проблема религиозной коммеморации и исторической памяти в Средние века. Очень интересен вопрос о поминальной культуре. XVI-й век – это расцвет поминальной традиции. Для исследователя здесь много неясного, например, синодики с набором имен, перечисленных в непонятном порядке. Здесь можно найти как генеалогическую информацию, так и сведения о внутреннем мире человека. Можно проследить влияние на него эсхатологических ожиданий того времени. Таким образом, его отношение к смерти – это одно из окон, которое позволяет нам заглянуть в душу средневекового человека. Недавно я закончил большую статью, посвященную коммеморации весьма богомольного человека, который уделял большое внимание поминовению своего рода и своей души – Малюты Скуратова. В роду Бельских, к которому принадлежал Скуратов, было немало монахов, а сам он пожертвовал в Иосифо-Волоколамский монастырь огромную сумму в 1500 рублей и много церковной утвари, скорее всего, награбленной в Новгороде. Как это все он мог примирить внутри себя – массовые убийства и грабеж церковного имущества и церковную благотворительность? Таким образом, собирается богатый материал для книги, которую можно было бы назвать «Русский средневековый человек перед лицом смерти» по примеру классической работы Филиппа Арьеса «Человек перед лицом смерти». Мои будущие творческие планы сосредоточены на этой теме и связанных с ней источниках. М.А.: Помимо Ваших научных достижений Вы еще известны как человек, занимающий активную общественно-политическую позицию. В частности, Вы явились одним из организаторов сопротивления строительству памятника Иоанну Грозному в Рузе. Расскажите, пожалуйста, об этом. С.Ш.: Неожиданно те довольно специфические исторические сюжеты, которыми я занимался, оказались востребованы современной действительностью и как-то включили меня в общественную жизнь, в которой я ранее особенно не участвовал. Речь идет о попытке установить памятник Ивану Грозному в городе Рузе в 2017 году. Поскольку это происходило в Московской области, которую я считал своей краеведческой вотчиной, меня это крайне возмутило, и я проявил неожиданную для себя активность: организовал известных историков подписать протестное письмо губернатору области. В этом приняли участие такие ученые-корифеи, как С.М. Каштанов, А.Л. Хорошкевич, Б.Н. Флоря и другие. Были обсуждения, мои поездки в Рузу, где я познакомился с прекрасными людьми, работниками местного музея и священниками. Все они очень здраво оценивали Ивана Грозного и были против памятника, который продвигал известный деятель Василий Бойко-Великий, убежденный, что царь – это святой мученик. Тогда оказался актуальным оказался мой интерес к Ивану Грозному, а именно – к истории его покаяния в гибели сына, так ярко и выразительно описанной в Троицкой вкладной книге 1673 г. В результате все наши усилия сработали, и памятник не стали устанавливать. Я не обольщаюсь по поводу значения историков, думаю, что главную роль сыграла позиция митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия, который был против. Но все же это была довольно интересная и впечатляющая кампания, завершившаяся успехом. Сейчас, вспоминая эти события, я думаю, что мог бы и в более важных вопросах, касающихся судьбы страны, быть активнее. И я сам, и все мы, ученое сообщество. Ведь нашлись силы и время бороться с какими-то маргинальными «грознофилами», а все остальное мы, получается, упустили. М.А.: Ваша последняя книга посвящена младшему брату Ивана III, князю Андрею Большому Углицкому. Правление московского князя Ивана III считается переломным моментом в развитии русской государственности. Каково Ваше мнение касательно выбранного Вами героя и эпохи, в которую он жил? С.Ш.: Мои размышления о сегодняшнем дне неизменно связаны с анализом прошлого. Мне кажется, важно уйти от линейных сопоставлений, допустим, путинского авторитаризма с самодержавием, несмотря на внешнее сходство. Но тем не менее мы не можем обойти вопрос о том, насколько современное положение в России сформировано ее историческим опытом развития. В какой-то степени свои мысли по этому поводу мне удалось выразить в книге, посвященной младшему брату великого московского князя Ивана III, князю Андрею Большому Углицкому. В первую очередь надо отметить, что эта книга насыщена, в основном, конкретным материалом. О деятелях XV столетия писать трудно из-за скудости источников, поэтому пришлось собрать все, что мы знаем о самом князе Андрее Углицком, Угличе его времени, архитектуре и топографии города, географии удела, придворных и дьяках угличского двора, религиозных деятелях, которые окружали князя и т.д. Приходилось обращаться к поздним источникам, легендам, рассматривать их критически, осмысливать историографию, которая, в основном, характеризует удельного князя с московской точки зрения, т.е., как врага, «мятежника». В ходе этого исследования я вышел на более широкую проблему – пути развития российской государственности в XV столетии. Здесь я счел возможным обратиться к идее Владимира Борисовича Кобрина об альтернативах исторического развития. Эта идея, на которую потом налипли любители «альтернативной истории», вполне плодотворна для научного размышления. Речь идет не о каких-то фантастических сценариях, а о тех тенденциях, которым не удалось по той или причине развиться. Если мы возьмем XIV и первую половину XV века, то, мне кажется, такой тенденцией, альтернативой была феодальная федерация, где великий князь московский и владимирский был первым среди равных, но не единовластным государем. Во время династической войны XV в. эта структура начала разрушаться, а Иван III ее уничтожил окончательно, и частью этого процесса была его расправа с младшим братом, Андреем Углицким. Я сочувствую князю Андрею и всей идее феодальной федерации в целом (думаю, что, если бы этот путь был реализован, российский путь бы ближе к классическому западноевропейскому феодализму со всеми вытекающими отсюда последствиями), но понимаю, что победа единодержавия (самодержавия) была закономерна и обусловлена. Следует согласиться со всеми историками-государственниками, начиная с С.М. Соловьева, что в те времена по-другому невозможно было выжить по причине постоянной угрозы со стороны татарских ханств. Механизмом формирования единого Российского государства была военно-политическая и экономическая мобилизация (к сожалению, актуальный сейчас термин). Она являлась основой существования страны вплоть до середины XIX в., когда верховная власть начала постепенно демонтировать мобилизационную модель. Таким образом, у современных событий есть исторические корни, но это никак не может оправдать жуткую агрессию против Украины и уничтожение прав человека в России, которые сейчас происходят. Возвращаясь к Андрею Углицкому, должен сказать, что эту книгу меня попросил написать мой коллега Алексей Суслов, главный редактор замечательного краеведческого альманаха «Углече Поле». Я легкомысленно согласился, и в результате оказалось, что на это ушло три года работы. Мне кажется, она удалась. По крайней мере, о ней есть хорошие отзывы специалистов. М.А.: После начала войны Вы уехали в Америку. Расскажите, пожалуйста, о причинах отъезда, чем Вы сейчас занимаетесь, каковы Ваши планы на будущее. С.Ш.: Это не совсем так, я приехал в Америку в начале октября. А первые месяцы после войны продолжал работать в Москве, участвовал во всех антивоенных инициативах научного сообщества – это были открытые письма, петиции, посты в социальных сетях. Я нашел взаимопонимание со студентами РГГУ, где преподавал с 1998 г. Они также были потрясены происходящим, участвовали как могли в антивоенном сопротивлении. Как многие из коллег-историков. Но антивоенное движение довольно быстро было раздавлено, люди перестали выходить на митинги. Я получил два административных ареста и тоже был вынужден прекратить выходить на улицу. И эта ситуация, когда ты не можешь открыто выразить свой протест против происходящего, а вынужден ради собственной безопасности сидеть и помалкивать, привела к тому, что мы с женой начали искать работу за границей и нас пригласил для чтения лекций Университет Чикаго. Передо мной поставлена задача объяснить: каковы исторические причины того, что Россия взбесилась и напала на Украину. Сейчас я готовлюсь читать этот курс, он называется «Roots of War: Historical and Cultural Causes of Russian Aggression in Ukraine» и начнется в январе. В нем мы коснемся и XV столетия, но главное внимание будет сосредоточено на XX столетии и современности. Сейчас я приобретаю новый, интересный опыт и надеюсь, что в ближайшем будущем произойдут перемены, которые позволят России начать новый этап развития, и происходящие ужасные события закончатся. М.А.: Как Вы думаете? Тот цикл лекций, который Вы готовите, должен воплотиться в какое-то полноценное исследование? С.Ш.: Пока не могу сказать, потому что там много нового для меня материала. Самый главный вопрос, который стоит передо мной и слушателями: агрессия России против Украины, этот милитаристический путинизм – это закономерность или «вывих» на историческом пути? Это норма для российской истории? Это предопределено и всегда теперь так будет, или же это только роковое стечение обстоятельств? На него я должен ответить. Могу сказать, что я вижу эти процессы очень сложными и нелинейными. Тут нельзя упрощать и проводить какие-то прямые аналогии. Хотя это и очень заманчиво сказать: почитайте Герберштейна, он уже давно все об этом написал. Нет, этого недостаточно. М.А.: Большое спасибо за интервью! Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.










