top of page

Результаты поиска

Поиск по этому сайту

Найдено 989 результатов с пустым поисковым запросом

  • Ольга Касьянова SALUT AUX ARMES! Рец.: Кагарлицкий Б.Ю. Долгое отступление. М.: Берлин: Директмедиа Паблишинг, 2023. 336 с.

    Аннотация: В рецензии рассматривается книга социолога-марксиста Бориса Кагарлицкого, посвящённая истории и теориям левого движения. В книге подробно разбирается связь социализма и демократии, ловушки популярных теорий, успехи и провалы левых политиков по всему миру. « Долгое отступление » левых закончено и пора наступать — такой призыв читатель выносит из работы Бориса Кагарлицкого. Она состоит из шести частей. Вместе с автором мы последовательно идём от основных положений теории левого движения и поворотных моментов его истории до крушения надежд в разных странах и, наконец, к перспективам выхода его из стагнации и успешного развития.   Ключевые слова:  левое движение, капитализм, неолиберализм, Борис Кагарлицкий, права трудящихся.   Автор:  Касьянова Ольга Александровна, независимый исследователь, кандидат филологических наук. E-mail: enjolrasgrantairealive@gmail.com     O.A. Kasyanova   SALUT AUX ARMES! Rev.: Boris Kagarlitsky. The Long Retreat. M.: Berlin: Direktmedia Publishing, 2023. 336 p. (in Russian) Abstract: The review examines a new book by Marxist sociologist Boris Kagarlitsky, dedicated to the history and theories of the left movement. The book examines in detail the connection between socialism and democracy, the pitfalls of popular theories, the successes and failures of leftist politicians around the world. The « long retreat »  of the left is over and it is time to attack — this is the call the reader takes away from Boris Kagarlitsky’s work. It consists of six parts. Together with the author we are walking through  hopelessness to the prospects for an exit and successful development for left-wing politicians. Key words: left movement, capitalism, neoliberalism, Boris Kagarlitsky, workers' rights. Corresponding author: Kasyanova Olga, PhD (kandidat filologicheskih nauk), independent researcher. E-mail: enjolrasgrantairealive@gmail.com   Книга Бориса Юльевича Кагарлицкого открывает возможность необходимого обществу диалога с учётом деталей и контекста левого движения, основах его теории и ошибках его практики, о перспективах и стратегиях, действительно призванных помочь в развитии цивилизации, а не утопить её в иллюзиях и крови.   Кагарлицкий в своей работе анализирует разные аспекты современного общества, его кризисов, его ответов на прессинг государства и корпораций, на давление рынка, современных этических норм, которые могут принимать преувеличенные формы, доходя до абсурда cancel culture, и приходит к выводу: кризис имеет мировой размах, и преодоление его должно полностью менять сами основы отношений в обществе. Очень важно увидеть это и понять, как выйти из кажущегося тупика меньшей кровью, как не допустить хаоса или террора, но напротив сохранить демократические институты, защитить права трудящихся и в конце концов прийти к социальному государству во всём мире.   Однако нельзя двигаться вперёд без трезвого анализа прошлого, поэтому в книге подробно рассматривается проблема дисквалификации левых идей через травматический опыт СССР. Такой анализ призван вернуть изначальных смысл термина, самого движения, его целей.   Тридцать лет левое движение жило без выраженных политических успехов (и вера в них почти угасла), что привело к утопическому видению перспектив развития общества (борьба за всё более дробящиеся права меньшинств, игнорирование общественных изменений с 1917 года, замкнутость в сфере культуры и отказ от участия в политике). Проблемой современных левых Борис Кагарлицкий видит сочетание « высокоморального утопизма с приземлённым прагматизмом сиюминутных выигрышей » .   При том, что состояние современного общества постоянно предоставляет левым возможность политического выигрыша, они не умеют этим пользоваться. Раз за разом левые теряют позиции и вновь возвращаются в изоляцию, близкую, по словам Бориса Кагарлицкого, к сектантству.   Современному левому движению необходима стратегия, которая предполагает значимый результат, конструктивное влияние на общество. Политика левого движения должна быть максимально практической, лишённой утопического самообмана, ядовитой критики слишком пассивной или, с её точки зрения, нетолерантной аудитории.   Долгое отступление закончено, заявляет Борис Кагарлицкий в самом начале своей книги — и вся она пронизана этим убеждением и этим призывом к действию. Пора преобразовывать мир, для этого надо снять с глаз как чёрную повязку, так и розовые очки.   В первой части («Социализм как проблема») автор доказывает необходимость движения левых именно в изначальном смысле: капитализм не позволяет забыть о социализме в силу общественных проблем и противоречий, которые генерирует общество потребления. Левое движение как ответ на социальную несправедливость было и есть, оно не ушло в историю, а продолжает проявлять себя в том или ином виде. Хоронить его не имеет смысла, ведь сама концепция несёт в себе положительный общественный заряд, а вот говорить о нездоровье этого движения актуально.  Первая часть книги позволяет ясно представить суть и смысл самих основ левого движения, его демократическую реалистическую направленность.   Вторая часть исследования («Реванш капитала») начинается с того, что именно меняло структуру коммунизма, постепенно уводя его от изначальных основ:   « бюрократизация уже становится не болезнью советской власти, а органическим процессом, определяющим ее дальнейшую эволюцию » . В процессе борьбы за власть большевики окончательно приходят к авторитаризму как к чрезвычайной мере, а потом отказаться от этой удобной для верхушки формы правления никто не хочет, хотя многие из тех, кто ориентировался на СССР, именно этого и ждали — поворота к большим свободам для общества. Печально, но приходится соглашаться, с замечаниями автора об отсутствии в России объединяющей общественной силы, какой были партии левых в начале XX века. Кагарлицкий считает современное российское общество разобщённым на всех уровнях, и, по его мнению, при подобной разобщённости никакая революция, никакие прогрессивные изменения невозможны. Один из промежуточных выводов работы: руины социального государства становятся фундаментом для революции во всём мире. Здесь вспоминается случай Аргентины и реформ нынешнего её президента Хавьера Милея. Реформы превратили дефицит бюджета в профицит и по крайней мере в данный момент остановили инфляцию, однако, как отмечает   Роберто Дюрьё (Сотрудник по связям латиноамериканского регионального форума IBA Rule of Law Forum и управляющий партнер Estudio Durrieu в Буэнос-Айресе): « Высказываются обоснованные опасения по поводу того, как некоторые реформы могут отрицательно повлиять на права трудящихся в стране… Спорные вопросы включают меры по предоставлению частным компаниям большей свободы действий при найме и увольнении работников, увеличение испытательного срока для сотрудников с трех до восьми месяцев и снижение компенсации за увольнение » ( Green  2024) . И это как раз пример разрушения социального государства, о котором говорит Борис Кагарлицкий, а таких примеров множество. В третьей главе второй части автор рассматривает накопившиеся мировые проблемы: климатический кризис, внедрение « зелёных технологий »  и неизбежные социальные и финансовые сложности, а в связи с этим, вопросы развития финансового капитала, также как новые потребности общества в развитых странах. Все эти темы поднимаются на саммитах, встречах, широко обсуждаются. Однако, как считает Борис Кагарлицкий, они есть лишь следствие развития « капиталистической мир-системы » , которая в основе своей имеет глобальное противоречие между трудом и капиталом, поэтому именно его необходимо разрешать радикальными реформами, отдельно эти безусловно важные вопросы решить попросту не удастся.   Так, например, борьба с глобальным потеплением, конечно, необходима, но она оборачивается новыми налогами на население, которые сильнее всего ударили по беднейшим провинциальным семьям, а вовсе не по крупным корпорациям или государству в целом. Как ответ на вызовы экологии в 2018 году возникло « движение жёлтых жилетов »  во Франции. Это именно региональная реакция на повышение цены автомобильного топлива. Почему бы экологические проблемы не решать иначе, не облагая налогами людей средних и низких доходов, а обращая внимания на крупный бизнес и корпорации? Потому что, как объясняет Кагарлицкий, капиталистической модели нужно постоянное « созидательное разрушение » : « зелёная линия » политики означает создание новых товаров, новый спрос — это обновление изрядно обветшалой системы и прямо-таки подарок тем самым крупным корпорациям. А, по выражению Кагарлицкого, « платят за банкет »  люди со средним и низким доходом. На них же вдобавок идёт и этическое давление со стороны общества: нельзя протестовать против будущего планеты и наших детей.   Много внимания Борис Кагарлицкий уделяет пандемии COVID19: она создала ситуацию, когда после локдауна рабочие в США стали массово увольняться из-за недовольства низкой зарплатой, отсутствием рабочих перспектив и неуважительного отношения на рабочем месте ( Parker, Horowitz  2022).   Для рабочего движения за права очень важна такая волна очевидного недовольства, но, по мнению Кагарлицкого, левые политики не воспользовались этим и упустили возможность общественно-полезной программы изменений.   Таким образом вторая часть книги освещает проблемы социализма как практики в СССР, а также социалистической направленности реформ и, в конце концов, подробно обсуждает разрушение социального государства под влиянием современной политики, но и некоторые левые теории, которые могут быть перспективными с точки зрения выработки новой здравой социалистической стратегии. В третьей части («Неолиберализм: долгие проводы») Борис Кагарлицкий возвращается к анализу последствий пандемии ковида для структур общества — и они масштабны: кризис верхов, конспирология, рост авторитаризма.   Сама война России с Украиной тоже в работе Кагарлицкого вполне ложится в концепцию мирового кризиса неолиберализма: «... это было спровоцировано стремительно углублявшимся в России внутренним кризисом, который, в свою очередь, был тесно связан с кризисом мировой системы неолиберального капитализма, куда Россия была плотно интегрирована» (с.176). Здесь очень сложно удержаться от возражений. Кризис — одно из повторяющихся естественных состояний любой системы, совершенно необязательно кризис политический приводит к войне с соседом, связанным с тобой всеми видами связей — от экономических до семейных и дружественных. Однако, что бы ни явилось причиной войны, с перечисленными автором работы следствиями нельзя не согласиться: «Всё это знаменовало начало куда более масштабных тектонических сдвигов, затрагивавших не только вовлеченные в противостояние страны, но и весь мир» (с.178).   Сейчас, когда общество взбудоражено, когда на фоне пандемии и войн стало очевидным, что систему экономических и иных отношений необходимо менять, пришло время для левых политиков и для «воссоздания механизма демократической солидарности», как считает Борис Кагарлицкий (с.192).   Здесь же автор рассматривает связь войн и революций, потому что преображение общества и выход его на новый этап развития подстёгивается такими потрясениями, как войны, а продолжается революциями (или в лучшем случае радикальными реформами). Однако подготовиться к революции, управлять ею по заранее намеченному плану невозможно. Система управления и органы власти складываются в процессе революции, предсказать то, какими они будут, сложно. В момент перелома эпох необходимо держать руку на пульсе, понимая, что опыт прошлых переломов нерелевантен, работать надо с тем, что есть сейчас и здесь. Как тут не вспомнить движение жён мобилизованных в России 2024 года, которых либеральная антивоенная общественность приняла или в штыки, или с сарказмом, или со снисходительной жалостью. Редкие антивоенные либеральные голоса приняли и поддержали это движение и увидели его именно как стихийную попытку общества самоорганизоваться, чтобы противостоять войне. Те, кто хочет реформировать общество, должен выходить из своего «пузыря» и налаживать связи с теми, с кем, возможно, раньше и не подумал бы их налаживать.   Итак, в этой части читатель приходит к обсуждению не только и не столько промашек неолиберальной политики, но примеров сопротивления, идущих с самых “низов”, на которые современные левые не обращают должного внимания, а ведь они и есть необходимая обществу революция.   Четвертая часть («Упавшее знамя») рассматривает условия на рынке труда при глобализации, меняющееся положение специалистов: «исчезают крупные промышленные центры, собирающие в одном месте большие массы рабочих, снижаются шансы людей выбрать себе место работы, соответствующее квалификации» (с. 200). Общая культура труда снижается и нарушаются связи, Кагарлицкий говорит, что нарушается солидарность трудящихся. Такой же приговор – деградация — Борис Кагарлицкий выносит и гражданскому обществу: неправительственные организации становятся его профессиональными представителями и, по сути, вытесняют «живых» людей, «низы» с их насущными проблемами. То же происходит и с партиями, которые теряют связь с избирателями. Всё это вместе с сознательной стратегией элит приводит к деполитизации и закономерному глубокому разрыву между теми, кого называют «элитой» и обществом. Причём не только в России, но и во всём мире, что выражается в бунтах и движениях, подобных «жёлтым жилетам» во Франции или возмущению принудительной вакцинацией дальнобойщиков Канады и США. При этом «на левом фланге не было предпринято даже попытки самостоятельного анализа сложившейся ситуации, исследования ее социальной и экономической природы» (с. 200), причину подобной глухоты со стороны левых политиков Кагарлицкий видит в их снобизме, рафинированности и оппортунизме «ведь всякая попытка апеллировать к классовой солидарности для решения общих социальных проблем воспринимается как нечто старомодное и подлежащее моральному подавлению» (с. 209). Современная «культурная» политика, старающаяся учесть интересы меньшинств, приводит к ещё большей фрагментации общества: меньшинства до бесконечности дробятся, а большинство позитивная дискриминация скорее привлечёт к правым политическим воззрениям. Приходится согласиться, что «групповая личность» подменяет гражданскую и даже шире личность как таковую.   Попытка исправить ситуацию с однобокостью политики идентичности привела к интерсекционизму и вместо живого разнообразия мы получили салат из несовместимых ингредиентов.   Автор отмечает очень важную тенденцию: разрыв между левыми политиками и массами трудящихся привёл к тому, что последние обратились к правым идеям и стали поддерживать правый консервативный дискурс, но что левые политики отреагировали в духе «нам дали плохой народ» и решили защищать права просвещённого интеллектуального меньшинства, а не «низов общества». Чтобы большинство не голосовало за такой образец правого дискурса, как речи Дональда Трампа, необходимо понимать и представлять интересы этого большинства, а не обвинять его в отсталости. Всё усугубляется ещё и внутренними конфликтами левых движений.   В пятой части («Сумерки демократии») рассматривается информация как ресурс, объект манипуляций, жертва ограничений и цензуры. Народные тактики сопротивления, сопротивление «маленького человека» — саботаж, уклонение, избегание, «лень» и недоработки. Так общество способно сопротивляться всему, а в данном случае «надзорному капитализму». Как пример автор приводит сопротивление государственному санитарному контролю во время пандемии. Пространство свободы, потерянное тогда, вернуть, действительно не удалось. Вряд ли в этом были большие сомнения, но теперь мы совершенно ясно видим, как, например, в России под предлогом закона о ковидных ограничениях продолжают отказывать в проведении митингов. Подспудное сопротивление вовсю развернулось во время «частичной мобилизации» осени 2022 года. Постепенное уничтожение социальных прав не идёт на пользу демократии. При этом сегодня уже недостаточно требовать сохранения имеющихся прав — от левых политиков надо ожидать стратегии на установление нового социального порядка. Коммерциализация всего и вся, конечно, включает в себя прямое влияние рынка на сферу интеллектуальную: «Коллективный поиск истины и развитие общественных наук общими силами заменяется воспроизведением и постоянным совершенствованием дискурсивных практик, составляющих питательную среду и материал для воспроизводства интеллектуалами самих себя на рынке идей» (с. 263). Левые интеллектуалы всё больше отдаляются от своей среды вплоть до враждебности к левым же идеям.   В заключительной части («Возвращение надежды») рассматривается история и практика производственного самоуправления. Технологическое развитие открывает новые возможности общественного развития, если само общество готово к борьбе за эти ресурсы, то потенциал для саморазвития огромный. «Но успешное развитие возможностей, которые эта новая реальность открывает, зависит уже от социальных преобразований и от способности общества контролировать новые информационные платформы, делая их открытыми, прозрачными и свободными» (с. 275). Борис Кагарлицкий возлагает большие надежды на профессиональные объединения, не только на профсоюзы, стихийно возникающие в результате того или иного противостояния. Так возникает социальное государство. Автор настаивает на том, что левому движению не нужны новые теории для выработки стратегии — все нужные идеи уже есть, большинство успешно применялось на практике, так что от партии, лидера, движения требуется только соединить все успешные, здравые, проверенные, полезные накопившиеся теории и практики. Беда в том, что нужных лидеров, партий или движений пока не видно. Обществу необходимо развитие экономической демократии, что не означает отмены рынка, но другой тип взаимодействия с этим социальным измерением.   Что же нужно угасающему неолиберальному обществу на пороге изменений? Борис Кагарлицкий считает, что необходима тщательно и вдумчиво выстроенная на основе опыта и с учётом современных условий теория революции, и вся эта книга постепенно и основательно подводит читателя к пониманию, что такая теория и практика не только необходима, но и вполне возможна, если подходить к вопросу, учитывая уже бывшие в истории левого движения ошибки и не закрывая глаза на современные требования трудящихся.   «Долгое отступление» — это книга о надежде, определённой, а не эфемерной, о том, что всё можно исправить, если идти вперёд с открытыми глазами, бесстрашно, целеустремлённо и обязательно веря в будущее, как сам автор книги.   БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Green 2024 — Green Ruth. Milei's radical reforms risk rolling back labor rights and rule of law in Argentina 30.07.2024. URL: https://www.ibanet.org/mileis-radical-reforms-risk-rolling-back-labour-rights-and-rule-of-law-in-argentina Parker, Horowitz 2022 — Parker Kim and Menasce Horowitz Juliana Majority of workers who quit a job in 2021 cite low pay, no opportunities for advancement, feeling disrespected 09.03.2022. URL: https://www.pewresearch.org/short-reads/2022/03/09/majority-of-workers-who-quit-a-job-in-2021-cite-low-pay-no-opportunities-for-advancement-feeling-disrespected/ "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • Historical Expertise 3/2024

    Вышел №3 за 2024 год журнала «Историческая Экспертиза» – научного профессионального издания исторического сообщества Первый номер вышел в 2014. С 2015 года ежегодно выходило четыре номера. Объем каждого номера ок. 25 авторских листов. В редколлегию и редакционный совет входят видные историки из России, Молдовы, Европы и США. Все статьи рецензируются. В 3 номере журнала представлены рубрики: «Академия. Социальные проблемы науки», «ВПШ им. Ильина», «Национальная память. Украина», «Памятные даты», «Литература и история», «Время историка», «Историческая политика», «Письма в редакцию. Новая цензура», также в журнале опубликованы несколько рецензий. Большое внимание, как и прежде уделяется рецензированию исторической литературы. Скачать новый выпуск журнала «Историческая Экспертиза» можно на сайте ИЭ – в разделе «Архив выпусков» , или нажав на кнопку "Скачать новый выпуск" . Коллектив журнала «Историческая Экспертиза» поздравляет всех наших читателей с наступающим Новым годом, желаем Вам счастья, мира и добра в 2025 году! "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • «Мы с достоинством охраняем Карпатский бассейн, который стал для нас не просто местом обитания, но нашей миссией». Венгерское прошлое и будущее глазами Виктора Орбана.

    Аннотация.  Вниманию читателей предлагается в русском переводе программное выступление харизматичного венгерского премьера Виктора Орбана, которое не только показывает, сколь ключевое место отводится исторической памяти нации в идеологическом обосновании проводимой его правительством политики, но наглядно демонстрирует, как пережитой его страной в XX в. травматический опыт позволил выстроить целостную систему взглядов о месте Венгрии в Европе и путях развития ее отношений с другими странами – взглядов, вызывающих немало вопросов как у ближайших соседей, так и в структурах Евросоюза. Отправным пунктом всех его геополитических построений явился Трианонский мирный договор 1920 г., нанесший венгерскому национальному сознанию мало с чем сопоставимый травмирующий удар. Именно к 100-летию этого события и было приурочено само это выступление. Ключевые слова:  Венгрия, Виктор Орбан, политика памяти, Трианонский мирный договор, международные отношения в Центральной Европе.   “We protect the Carpathian basin with dignity, which has become for us not just a place of residence, but our mission. Hungary’s past and future presented by Viktor Orbán.    Summary.   We   publish  the Russian translation of the keynote speech of the charismatic Hungarian Prime Minister Viktor Orban, which not only shows what a key place the historical memory of the nation takes in the ideological support of the policies pursued by his government, but also clearly demonstrates how the traumatic experience of his country in the 20th century made possible for him to build a coherent system of views on Hungary’s place in Europe and its relations with other countries – views that raise many questions both among Hungary’s close neighbors and within the structures of the European Union. The Trianon Peace Treaty of 1920, which inflicted an extremely strong traumatic blow on the Hungarian national consciousness, is the departure point of all his geopolitical concepts. This speech was timed to the 100th anniversary of the event.   Key words:  Hungary, Viktor Orbán, memory politics, Trianon peace treaty, international relations in Central Europe.      Один из крупных среднеевропейских политических мыслителей XX века Иштван Бибо (1911 – 1979) в своих работах второй половины 1940-х годов, получивших впоследствии широкий международный резонанс [1] , много писал о разительном несовпадении государственных, этнических и исторических границ в Дунайско-Карпатском регионе как о факторе, в немалой мере предопределяющем состояние межнациональных и межгосударственных отношений в новейшее время. Особенно примечателен в этом плане опыт его родной страны. Ведь границы венгерского государства, установленные по итогам Первой мировой войны, явно не совпадали ни с границами земель «короны св. Стефана (Иштвана)» [2] , со времени раннего средневековья определявшими представления венгерского политического класса о пределах своего отечества, ни с рубежами венгерской половины монархии Габсбургов в эпоху австро-венгерского дуализма 1867-1918 гг. Мало общего они имели и с линией расселения венгров в Дунайском бассейне. Попытки венгерской элиты привести навязанные стране Трианонским мирным договором 1920 г. границы в большее соответствие как с собственным политическим идеалом, так и с границами обитания венгерского этноса оставались на протяжении всего межвоенного периода источником усиления международной напряженности, что сыграло свою роль в 1938-1939 гг. в условиях начавшегося распада Версальской системы. К осени 1918 г. стало очевидным, что монархия Габсбургов, ближайший союзник Германии, окажется в числе государств, потерпевших поражение в Первой мировой войне. Австро-Венгрию охватил глубокий внутриполитический кризис. На периферии полиэтничной империи активизировались центробежные национальные движения (южнославянские; чешское и словацкое; польское в Галиции; румынское в Трансильвании), получавшие все более активную поддержку со стороны стран-победительниц. В Великобритании, Франции, США меняется и взгляд политических элит на будущее Габсбургской монархии. Принципы национального самоопределения, изложенные в программных выступлениях президента США Вудро Вильсона, были взяты на вооружение идеологами национальных меньшинств двуединой Австро-Венгрии. В Лондоне, Париже, Вашингтоне, где еще недавно исходили из представлений о необходимости сохранения (пусть в усеченном виде) Дунайской монархии как «европейской необходимости», гаранта стабильности на востоке Средней Европы, корректируют в течение 1918 г. свои установки. Ставка делается теперь на целесообразность разрушения наднациональной империи, на поддержку альтернативных государственных проектов, выступавших под национальным (или крипто-национальным) знаменем – проектов, в основе которых лежали идеи возрождения польской государственности, концепции чехословакизма, югославизма, великорумынского национализма.   В конце октября 1918 г., в условиях военного поражения и глубокого системного кризиса всей Дунайской монархии, в обеих ее столицах – Вене и Будапеште произошли демократические революции, свергнувшие власть Габсбургов. Итоги первой мировой войны предстояло закрепить на мирной конференции. С Австрией был подписан Сен-Жерменский мирный договор. Особенно далеко идущие последствия для всей системы международных отношений в Европе имел Трианонский мирный договор с Венгрией. В 1920 г. представители держав-победительниц, собравшиеся в Версале, предъявили Венгрии территориальные требования, которые были в конечном счете приняты ее правительством, хотя и шокировали не только венгерскую политическую элиту, но самое широкое общественное мнение в стране. Как отмечает современный венгерский историк Миклош Зейдлер, в день подписания договора 4 июня 1920 г. по всей Венгрии были не только приспущены государственные флаги, но прошли демонстрации и траурные мероприятия. «Как в Будапеште, так и в провинции люди одевались в траурную одежду. Был объявлен сухой закон, закрыли свои двери для посетителей театры, кинотеатры, кабаре, другие общественные места. В школах вместо уроков, назначенных по расписанию, учителя разъясняли учащимся суть мирного договора. В столичных храмах в дообеденные часы состоялись внеочередные богослужения, на протяжении получаса не смолкали колокола. В 10 часов утра по всей стране на 10 минут остановилось движение, в том числе железнодорожное. На 10 минут были прерваны и все заседаниях в венгерских судах. На целый час было приостановлено заседание будапештского городского совета. В это время не работали магазины и кафе, закрыли двери банки, биржа, другие учреждения. В Национальном собрании не было дискуссий, депутаты должны были лишь молчаливо выслушать заявление спикера о том, что мирный договор является несправедливым, однако у Венгрии не было иного выбора» кроме как подписать его под давлением обстоятельств [3] . С публикацией текста ратифицированного венгерским парламентом в ноябре 1920 г. договора в своде законов Венгрии его первая страница была помещена в траурную рамку. Трианонский мирный договор отражал реальную расстановку сил в Дунайском бассейне, существовавшую к началу 1919 г., и юридически оформлял положение, сложившееся после распада Австро-Венгерской монархии, провозглашения независимости Чехословакии и Королевства сербов, хорватов и словенцев (т.е. будущей Югославии), присоединения Трансильвании к Румынии. В Версале не было поддержано стремление Будапешта сохранить под своим контролем обширные территории, которые, будучи заселенными не только венграми, но и другими народами, входили испокон веков, со времен раннего Средневековья, в историческое Королевство Венгрия. Слишком сильная Венгрия (потенциальный претендент на политическую доминацию в регионе и вероятный союзник униженной, но способной возродить свой державный потенциал Германии) не отвечала представлениям прежде всего французской элиты о равновесии сил в Дунайском бассейне в интересах будущей европейской стабильности. Именно голос Франции, претендовавшей на роль главной континентальной державы, сыграл решающую роль при установлении новых венгерских границ.  Вообще представители побежденных государств были позваны на мирную конференцию только тогда, когда уже были подготовлены тексты мирных договоров с ними.  В этот момент они получили возможность выступить со своими замечаниями, однако в лагере победителей, как правило, не были склонны вносить серьезные изменения в условия мирного урегулирования с учетом мнения побежденных. Так, Венгрия получила приглашение на мирную конференцию только 1 декабря 1919 г., после того как Союзные Державы признали наконец венгерское правительство, установленное после подавления коммунистического эксперимента, вошедшего в историю как Венгерская Советская республика. В соответствии с положениями Трианонского мирного договора Чехословакия получила словацкие земли (а также ряд земель теперешней Южной Словакии, где преобладали венгры) и Закарпатскую Украину (согласно определению, бытовавшему в межвоенной Чехословакии, Подкарпатскую Русь). Территориальные приобретения Румынии превосходили по площади Венгрию в ее новых, «трианонских» границах – 102 тыс. кв. км). В состав Румынии вошли Трансильвания и примыкающие к ней области Восточный Банат, Парциум (по румынской традиции – Кришана) и Марамуреш, прилегающий с юга-востока к Подкарпатской Руси. Венгерско-австрийские границы были пересмотрены в пользу Австрии с учетом этнического фактора – на отошедшей к Австрии, вытянутой с юга на север полоске земли образовалась австрийская провинция Бургенланд. В состав молодого югославянского государства вошли Хорватия и Воеводина (в которой преобладали сербы). Таким образом, в условиях новой, Версальской системы международных отношений территория венгерского государства сокращалась более чем втрое в сравнении с землями, находившимися под юрисдикцией Будапешта в эпоху австро-венгерского дуализма (1867 – 1918). С 325 тыс. квадратных км [4]  (это больше сегодняшней Польши) она уменьшилась до 93 тыс. кв. км, тогда как население ее сократилось с более чем 18 миллионов человек (среди которых венгры составляли примерно половину) до 7,6 миллионов человек. Страна потеряла, таким образом, 72% территории и 64% населения. 3,2 миллиона венгров (более чем каждый четвертый) оказались в соседних странах на положении представителей национальных меньшинств, более половины из них – в Румынии. Наряду с землями, где преобладали прежние этнические меньшинства (румыны, словаки, хорваты, сербы, немцы, русины), к соседним государствам отошли и некоторые области с компактным проживанием венгров, составлявших там большинство (в Южной Словакии, а также «земля секеев» в Восточной Трансильвании [5] ). Неизменно претендовавшая на доминирующие позиции на востоке Центральной Европы Венгрия после поражения в Первой мировой войне была, таким образом, низведена до положения одного из малых государств, вынужденных в своей внешней политике постоянно считаться с волей не менее, а подчас и более сильных соседей (и Румыния, и Чехословакия, и Королевство сербов, хорватов и словенцев, т.е. будущая Югославия, каждая в отдельности превзошли Венгрию и по площади, и по численности населения). Нельзя сбрасывать со счетов и негативные экономические последствия Трианона для Венгрии: отрыв промышленности Будапешта от важных источников сырья, оставшихся в Трансильвании и Словакии, разрушение всей сложившейся системы сельхозобмена неблагоприятно сказывались на развитии экономики, усиливали ее зависимость от внешнего рынка. Весьма жесткими были также продиктованные Венгрии условия, касавшиеся выплаты репараций, а также величины, вооружения и технического оснащения ее будущей армии, смотреть сквозь пальцы на ее усиление и перевооружение Британия и Франция стали только после аншлюса Австрии в марте 1938 г. в тщетной надежде на то, что большая армия позволит всегда умевшим постоять за себя венграм эффективнее противостоять диктату нацистской Германии, ставшей непосредственным соседом Венгрии.   Условия Трианонского договора показались крайне несправедливыми даже той либеральной части венгерского общества, которая достаточно критически относилась к политике насильственной мадьяризации, проводившейся венгерской элитой эпохи дуализма на контролируемых ею землях. Не удивительно, что внешняя политика хортистского режима, с самого начала последовательно направленная на ревизию трианонских границ (а ни одно европейское государство, включая Германию, не выдвигало требований пересмотра версальских мирных договоров именно в их территориальных аспектах с такой настойчивостью и упорством, как это делала хортистская Венгрия), была всецело поддержана общественным мнением страны, в течение двух межвоенных десятилетий так и не адаптировавшимся к новой геополитической ситуации и видевшим в ревизии договора восстановление исторической справедливости. Без этого никак не возможно до конца понять упорство Венгрии, в годы Второй мировой войны до последнего выступавшей союзницей нацистской Германии, ставка на которую все же позволила в 1938-1941 гг. вернуть часть утраченных по Трианону земель, о чем будет сказано ниже.  С точки же зрения внутренней политики лозунг ревизии ненавистного Трианонского договора имел огромное консолидирующее значение, оказавшись способным сплотить на единой платформе самый широкий спектр политических сил (от крайне правых до умеренно левых, включая социал-демократов) и став на два десятилетия важнейшим инструментом достижения национального единства. В самом деле, на Трианон и связанное с ним национальное ущемление легко можно было списывать все пороки системы и злоупотребления авторитарного режима. Сколь ни были весомы основания для принятых в предместьях Парижа (с учетом мнения экспертных комиссий, работавших в рамках мирной конференции) решений, они не разрешили национально-территориальных противоречий, имевшихся в монархии Габсбургов, а лишь перенесли их в другую плоскость, сделав межэтнические конфликты межгосударственными. Декларированный на Версальской мирной конференции принцип «одна нация – одно государство» не был на практике реализован при перекройке границ –  ведь в целом ряд случаев (прежде всего в трансильванском и словацком) слишком велико было несовпадение между довольно произвольно установленными государственными и исторически сложившимися этническими границами. В соседних странах большую долю населения составляло венгерское национальное меньшинство с очень развитым этническим сознанием и своей интеллигенцией, для которого образованные или преобразованные национальные государства (включая межвоенную Великую Румынию) никак не могли стать «своими». Так была заложена мина замедленного действия под всю конструкцию мирного урегулирования в Дунайском бассейне. Венгерский ирредентизм становится на два десятилетия одним из определяющих факторов для ситуации в Дунайско-Карпатском регионе. И вполне понятно, что создание защитных механизмов, преград на пути венгерской реваншистской политики стало едва ли не важнейшим направлением во внешней политике стран Малой Антанты, объединившихся в интересах сохранения установленной в Версале системы международных отношений в Средней Европе. Полная противоположность внешнеполитических целей, которые преследовали государства региона, предопределяла сохранение перманентной напряженности в Дунайско-Карпатском бассейне. Аншлюс Австрии и последовавшее за ним расчленение Чехословакии, обозначив кризис Версальской системы, положили начало пересмотру границ в Средней Европе. Как только Версальская система была взорвана, под вопросом оказался и Трианонский договор, становится реальной перспектива его ревизии. Именно успех Гитлера в Мюнхене осенью 1938 г. позволил Хорти и его окружению приступить к осуществлению своих ирредентистских планов. С началом Второй мировой войны открылись возможности для еще более радикальной перекройки карты Европы. Не вдаваясь за неимением места в детали всех драматических перипетий, через которые прошел Дунайско-Карпатский регион в 1938-1945 гг., напомним здесь лишь о бесславной концовке хортистского режима, сделавшего ставку на исправление трианонских несправедливостей с помощью нацистской Германии и фашистской Италии. Парижский мирный договор 1947 г. подтвердил границы Венгрии, установленные Трианоном. Новая, биполярная Ялтинско-Потсдамская система, отнесшая Восточную Европу к советской сфере влияния (из нее выпала только, в 1948 г., Югославия после разрыва Сталина с маршалом Тито), не создавала никаких условий для пересмотра границ в регионе. Тем более, что в Москве, зная о тлеющих углях застарелых территориальных споров, явно не хотели раздувания конфликтов в стане своих союзников и многое делали для их смягчения.   Прошло 40 лет, мировая система социализма пала. И вот уже более 30 лет страны региона живут в совсем другой Европе. Однако груз принятого в 1920 г. решения, в результате которого более 3 млн. венгров оказались за пределами своего титульного государства (без предоставления Венгрии каких-либо территориальных компенсаций, как это произошло, например, в случае с Польшей 1940-х годов, резко сдвинувшейся на запад), и сегодня в немалой степени определяет мировосприятие венгерской (причем не только консервативной) политической элиты, велика и ее ностальгия по старым границам, как и по старой Венгрии, достигшей максимума своего могущества в эпоху австро-венгерского дуализма (1867 – 1918), будучи одной из двух почти равновеликих составных частей крупной среднеевропейской державы. Обо всем этом можно судить по публикуемому ниже тексту выступления в дни 100-летия Трианона Виктора Орбана, многоопытного, хотя и довольно циничного политика, прекрасно знающего как болевые точки своей национальной истории, так и настроения соотечественников (тем более своих избирателей). А в более широком плане по нему можно судить и о том, сколь трудно разрешимыми являются национально-территориальные споры, за позицией в которых каждой из сторон стоит своя, зачастую выстраданная в драматических событиях историческая правда, и какой долгоиграющей силой обладают, может быть, не до конца продуманные решения о территориальном размежевании, принимаемые концертом великих держав по итогам победоносных для них войн.        Предлагаемый вниманию читателей документ будет опубликован в сборнике «Векторы внешней политики в документах и материалах политических партий и движений стран Центральной и Юго-Восточной Европы. 2001-2021 гг.», готовящемся к печати. Он продолжит многолетнее плодотворное сотрудничество Института славяноведения РАН с издательством «Нестор-История».     Торжественная речь Виктора Орбана по случаю 100-летию Трианонского мирного договора 4 июня 1920 г. Шаторальяуйхей [6] 6 июня 2020 г. Мы знаем, что такое станции Кальварии, станции Крестного пути [7] . Знаем мы и станции крестных страданий Венгерской Кальварии в Шаторальяуйхее. Однако мы снова проходим этот Крестный путь. Мы хотим обрести бальзам, утешение, надежду и ободрение для души и тела. Мы знаем, все это будет дано нам лишь в конце Крестного пути. Только так вознесемся мы над страданиями. Мы должны подняться туда, где все становится ясным, все обретает смысл. Мы должны подняться туда, откуда можно видеть грядущее. Для этого мы пришли сегодня сюда. У венгров горизонты истории проходят на тысячелетней высоте. Если смотреть отсюда, видно много и далеко. Справа – Кашша, в другую сторону – Сатмарнемети, за спиной – Мункач [8] . А если смотреть не глазами, а сердцем, взгляд уходит еще дальше. В глубь столетий, к началу времен. Мы увидим, как сотни народов, кочующих по великой степи, появляются и исчезают в тучах пыли, заволакивающих даль истории. Мы увидим, что лишь мы, венгры, никуда не исчезли, не канули в безвестность: находясь в кольце латинян, германцев, славян, мы сохранили свою самобытность и основали для себя родину [9] . Мы открыли сердца христианству, услышали глагол Божий, вняли ему и заложили его в основу государства [10] . Ибо сказано: «Запомни:  рождается человек таким же, как любой другой, и ничто так не возвышает, как смирение, и ничто так не унижает, как гордыня и злоба» [11] . На этом фундаменте зиждется родина наша и ныне. Одно за другим отбивали мы нападения западных империй. Приходили в себя после разорительных набегов восточных язычников. Нам удалось то, что не удалось другим степным народам. В борьбе отстояли и удержали мы место свое в Европе, обустроили его по своим вкусам и потребностям. Четыреста лет, на протяжении четырех трианонских сроков, венгерское государство было сильным и независимым. Затем триста лет –  три трианонских срока –  мы боролись против Османской Империи. Боролись в Балканской глуби, затем на южных рубежах, отступая к сердцевине Карпатского бассейна. И хотя Буда в течение полутора трианонских сроков была в руках турок [12] , они не сумели смять нас и двинуться дальше. По прошествии еще двухсот лет, еще двух трианонских сроков, омраченных подавленными восстаниями и освободительной войной, мы –  на правах одной из двух государствообразующих наций великой европейской империи [13] –  переступили порог XX века. Уважаемые дамы и господа! Хотя на протяжении веков сотни тысяч наших соотечественников пали на полях сражений, весь мир мог убедиться в том, что венгра не берут ни пуля, ни сабля. Если сбить его с ног, он встает снова и снова. Только что мы проходили мимо площади Венгерских Матерей. На венгерском Крестном пути у женщин –  особое место. И это справедливо: ведь именно женщинам всегда приходится восполнять потери. Они давали родине и защитников, и строителей. Всегда давали нации то, в чем она остро нуждалась. Женщинам нашим мы обязаны тем, что искусство выживания и восстановления родины вошло в нашу генную память. Им мы обязаны тем, что стали в Европе чемпионами по выживанию. Слава венгерским женщинам! Уважаемые гости! Мы не стали ни немецкой провинцией, ни турецким вилайетом, ни советской республикой [14] . Нетленные свидетельства тому: церкви и кафедральные соборы, города и центральные площади, –  которые и ныне находятся на своих исконных местах. Они возвещают: мы, венгры, великая нация со своей культурой и со своим государством. Уважаемые гости! В конце концов будапештские интриганы нанесли тысячелетней Венгрии удар в спину. Они парализовали и деморализовали ее армию, убили единственного государственного мужа [15] , который мог бы спасти родину, отдали страну в руки врагов, правительство – в руки большевиков. Запад совершил жестокое насилие над тысячелетними границами и над историей Центральной Европы. Он загнал нас в тесное пространство с границами, которые невозможно защитить, лишил нас природных ресурсов, отрезал от источников энергии, превратил нашу страну в юдоль скорби [16] . Не оглядываясь на мораль и приличия, он раскроил Центральную Европу по своему усмотрению, как раскроил по своему усмотрению Африку и Ближний Восток. Этого мы вовек ему не простим. А когда мы уже считали, что ни надменные французская и британская, ни ханжеская американская империи просто не способны стать еще более подлыми, – оказалось, способны. После Второй мировой войны нас без тени сожаления бросили коммунистам. Поляки, чехи, словаки получили в награду то, что у нас было отнято в наказание [17] . Пусть это будет вечным уроком для восточноевропейских народов! Уважаемые дамы и господа! Много было охотников похоронить Венгрию. Кто-то хотел оставить без союзника немцев, кто-то намеревался отомстить Габсбургам, кого-то влекла выгода, а кто-то просто всегда ненавидел венгров. И все они объединились, чтобы стереть нас с лица земли. Но мы –  народ упрямый, участвовать в собственных похоронах мы не собирались и не собираемся. Еще праотцы наши не склоняли голову ни перед кем. Не падали на колени, не просили пощады. Не сдались и мы. Мы выдержали и «вагонные города» с беженцами [18] , и нацистские лагеря, и советский ГУЛАГ, и высылку классово чуждых элементов, и Югославию, и Чехословакию [19] , и Чаушеску [20] . Сегодня нет уже ни Чехословакии, ни Югославии, ни Советского Союза. Нет ни британской, ни французской империи. А то, что от них осталось, корчится сейчас в мультикультуральных тисках, которые устроили для них мстительные колонии. От суда истории не уйти даже тому, кто мнит себя самым большим и могучим. Если истинно то, что родственное друг другу обязательно сольется, то не менее истинно, что чуждое друг другу неминуемо развалится. Верно сказано было сто лет назад: мы еще спляшем на поминках у тех, кто мечтал похоронить нас. Мы, венгры, останемся на своей земле, откуда бы ни дул ветер. Останемся, потому что здесь мы –  у себя дома. Мы у себя дома, здесь мы и будем жить. Венгерская нация –  как сердце человеческое: оно то сокращается, то расширяется, но главное –  оно уже тысячу сто лет находится в том месте, которое указали великие отцы-основатели нашего государства. Мы с достоинством охраняем Карпатский бассейн, который стал для нас не просто местом обитания, но нашей миссией. Каждый родившийся венгерский младенец – одновременно новый страж. Карпатский бассейн мы не дробим на куски, не терзаем, не распродаем –  мы бережем его. Мы –  народ, который должен жить с гордым сознанием, что дали миру больше, чем получили от него. Достигнутое дает нам право на продолжение нашей истории. И еще мы, сегодняшние венгры, не должны забывать, что бывали у нас и худшие времена –  и все-таки мы здесь, мы живы. Уважаемые гости! Вместо Чехословакии и Югославии мы получили словаков, словенцев, хорватов, сербов. С той Словакией, с той Сербией, Хорватией и Словенией, которые горды своей национальной сущностью, мы рады строить общее будущее. История дала народам Центральной Европы шанс –  может быть, шанс последний –  положить начало новой эпохе, совместно защищаясь от опасностей, грозящих с запада и с востока, и совместно же поднимаясь на более высокий уровень бытия. За прошедшее десятилетие мы доказали нашим соседям: если жизненную силу разделенных частей венгерской нации сложить, выиграем от этого не только мы –  выиграют и они. Таков закон. Кто-то понял его, кто-то нет. Кто не понял, тому лучше поспешить, ибо время на исходе. Уважаемые дамы и господа! За нами –  тысячелетняя история, поэтому мы поднимаемся над рамками «здесь» и «сейчас». Мы видим в Пожони [21] Братиславу, в Коложваре – Клуж [22] . Мы видим их, потому что смотрим на мир по-венгерски. Мы видим родину и в заоблачных высях, и у самой земли, под травинками. Если ты смотришь на мир по-венгерски, ты соглашаешься с тем, что словак –  это словак, румын –  это румын. Мы видим в наших соседях и то, что нас разделяет, и то, что объединяет. Если ты смотришь на мир по-венгерски, ты видишь его глазами Иштвана Святого. Но что значит: глазами Иштвана Святого видеть XXI век? Это значит: мы хотим сделать Карпатский бассейн великим, причем сделать сообща, вместе с народами, живущими рядом с нами. Сегодня мы опять становимся самой многонаселенной страной Карпатского бассейна. Сто лет мы не были такими сильными, как сейчас. Мы строим мосты и железную дорогу на юг, до Белграда, и автостраду –  на север, до Кашши. Наша политическая, духовная, экономическая и культурная притягательность возрастает день ото дня. Набирает темпы великое переселение венгров назад, на родину. Рядом с Западной Европой мы –  территория мира и безопасности. А чтобы такая ситуация сохранялась постоянно, мы ударными темпами строим новую венгерскую армию. Сила – это еще и ответственность, и мы ясно сознаем вес своей ответственности. Сто лет карантина после Трианона, сто лет одиночества завершились. Мы с воодушевлением видим, что у нас есть союзники, есть добрые соседи, –  мы вместе готовимся к будущему. Уважаемые гости! Нет в мире нации, которая за одно-единственное столетие выдержала бы столько катастроф. Однако наша порода упорна, вынослива и находчива, поэтому мы не просто выжили, но сейчас снова настроены на победу. Поэтому нашим, отсеченным от нас национальным сообществам мы выражаем высочайшую признательность за их стойкость, мы от всего сердца благодарим их за верность венгерской нации и родной земле. Великой может стать только нация, которая до конца прошла свой Крестный путь. Которая досконально освоила путь испытаний. Которая выдержала эти испытания. Которая понимает, что истина немногого стоит, если за ней нет силы. История не умеет быть милосердной. Она не прощает слабостей. Если мы не засучим рукава и не развернем плечи, нас ждет печальный конец. Если мы будем слушаться прекраснодушных болтунов, нас ждет печальный конец. Если мы уступим центробежным силам, нас ждет печальный конец. Венгры никогда больше не должны позволять себе роскошь быть слабыми. Всегда только то станет нашим, что мы сумеем защитить. Это –  закон, это –  наша судьба. Вот почему любое соревнование продолжается для нас до тех пор, пока мы не победим. Вот почему история венгров не завершилась ни с Мохачем [23] , ни с Вилагошем [24] , ни с Трианоном; вот почему будет снова сиять каждый драгоценный камень в короне Святого Иштвана [25] . Уважаемые гости! Следующее десятилетие обещает нам не потери, не ослабление, а приумножение и новые успехи в обустройстве страны. Мир вокруг нас не стоит на месте. В нем происходят тектонические изменения. Соединенные Штаты уже не в одиночестве восседают на всемирном троне, бурно строится и обновляется Евразия, наш Европейский cоюз трещит по швам – и в данный момент надеется спастись, совершив головокружительное сальто мортале. У наших восточных соседей земля дрожит под ногами. Балканы тоже полны вопросов, которые требуют ответа. Рождается, формируется новый мировой уклад. И в нашем небольшом мире, в нашей жизни громко стучатся в ворота кардинальные изменения. Удары и утраты, которые сыпались на нашу страну, мы сотни лет воспринимали как бедствия, от которых нельзя защититься, потому что это – наша судьба. Так было и в последние сто лет. Не находя в себе достаточно сил, мы ждали: вдруг из тумана древних преданий явится волшебная рать, спасет нас и круто изменит судьбу венгров. Давайте пристально взглянем на минувшее столетие. Давайте осознаем всю глубину изменений, которые имели место за прошедшие десять лет. Давайте не пугаться того, что мы увидим: ведь те, кого мы ждем, это и есть мы. Да, именно мы повернем судьбу Венгрии. И мы можем надеяться, что именно наше, четвертое трианонское поколение выполнит великую миссию и приведет Венгрию к вратам победы. Но решающую схватку должно провести следующее за нами, пятое трианонское поколение. Именно оно должно сделать последние шаги. Как было сказано: «Делайте усилие над собой. И прежде всего, приступая даже к самому простому делу, соединяйте волю и возможности свои. Чтобы, премного усилившись, неким образом даже приблизиться к Богу, который –  бесконечен» [26] . Это не будет ни легко, ни просто, но старания ваши окупятся. Великие времена ждут вас. Готовьтесь же, каждый день готовьтесь. Венгрия превыше всего, а над нами –  Господь. Вперед, Венгрия! Венгры, вперед!   Публикуется по:  Orbán Viktor ünnepi beszéde. 2020. június 6. Sátoraljaújhely // A magyar miniszterelnök hivatalos honlapja. URL:  https://2015-2022.miniszterelnok.hu/orban-viktor-unnepi-beszede-4/  (дата обращения: 12.12.2023).   Публикация и вступительная статья Александра Стыкалина. Перевод речи Виктора Орбана с венгерского языка выполнен Юрием Гусевым. Примечания Александра Стыкалина и Никиты Шишова.     [1]  См., в частности: Бибо Иштван . «О смысле европейского развития» и другие работы. М.: Три квадрата, 2004; Он же.  Еврейский вопрос в Венгрии после 1944 года. М.: Три квадрата, 2005. [2]  Т.е. с границами раннесредневекового Королевства Венгрия, образованного в 1000 г. [3]   Зейдлер Миклош.  Трианонский мирный договор 1920 г. Взгляд современной венгерской историографии //  Историческая экспертиза, 2019. № 2. С. 150-151. [4]  282 тыс. квадратных км без Хорватии, обладавшей ограниченной автономией в рамках Королевства Венгрия.   [5]  Секеи (рум.: секуи, нем.: секлеры) – проживающая в горных районах Восточной Трансильвании венгероязычная этническая группа, традиционно отличающаяся значительным культурным своеобразием. [6]  Небольшой город на северо-востоке Венгрии. [7]  Крестный путь, пролегающий через всю Европу до Иерусалима. [8]  Упомянуты города, принадлежавшие Венгрии до конца Первой мировой войны: Кошице в Словакии (венг.: Kassa), Сату-Маре в Румынии (венг.: Szatmárnémeti), Мукачево в Закарпатской Украине (венг.: Munkács). [9]  Приход кочевников-венгров из глубин Евразии на равнины в Среднее Подунавье относится к 896 году. [10]  Датой принятия венграми христианства считается 1000 год, год основания раннесредневековой христианской венгерской государственности, воплощенной в королевстве с королем Стефаном (Иштваном) во главе. [11]  Из «Наставлений» короля Иштвана Святого своему сыну Имре. [12]  Город Буда попал во владение осман в 1541 г., что стало следствием сокрушительного поражения венгерского войска в битве под Мохачем в 1526 г. и последующего неблагоприятного для Венгрии развития событий. Турецкая оккупация города продолжалась до 1686 г. [13]  Речь идет об Австро-Венгерской монархии. [14] Советская республика в Венгрии просуществовала 133 дня (21 марта – 1 августа 1919 г.). [15]  Речь идет о крупном венгерском консервативном политике Иштване Тисе, ставшем жертвой нападения революционно настроенных солдат во время «революции астр» в конце октября 1918 г., положившей конец правлению Габсбургов в Венгрии. [16]  Имеются в виду итоги Трианонского договора 1920 г., согласно которому территория венгерского государства сократилась более чем втрое. [17]  Орбан здесь лукавит. Следует иметь в виду, что получение Польшей по итогам Второй мировой войны территорий Восточной Пруссии, Померании и Силезии, принадлежавших ранее Германии, не имело отношения к утрате венграми значительной части своих исторических земель по Трианонскому договору 1920 г. Чешские земли до 1918 г. относились к австрийской половине Австро-Венгерской монархии. Из перечисленных здесь Орбаном трех народов лишь словаки проживали на землях исторической Венгрии. [18]  После Трианонского мирного договора 1920 г. сотни тысяч этнических венгров покинули свои родные края (современные территории Словакии, Украины, Румынии, Сербии, Хорватии, Словении, Австрии) и перебрались на территорию Венгрии в ее суженных границах. Но из-за отсутствия жилья и средств к существованию многие люди были вынуждены подолгу жить в вагонах поездов. [19]  Очевидно, имеется в виду, что и чехословацкий, и югославский госпроекты могли реально воплотиться лишь в результате распада Венгрии в ее исторических границах, и этнические венгры стали национальным меньшинством в этих образованных по итогам Первой мировой войны государствах. [20]  В годы пребывания у власти в Румынии этого одиозного государственного деятеля (1965–1989 гг.) среди прочего осуществлялись притеснения венгерского национального меньшинства. См.: Стыкалин А.С.  Венгерское национальное сообщество Трансильвании и его взаимоотношения с коммунистическими властями Румынии (1950 – 1980-е годы) / Главный редактор О.В. Хаванова // Центральноевропейские исследования. Вып. 3(12). 2020. М.-Спб.: Нестор-История, 2021. С. 134-161.   [21]  Пожонь (Pozsony – венг.) – венгерское  название Братиславы. [22]  Клуж-Напока (Koloszvár – венг.) – главный город, по сути неофициальная столица румынского региона Трансильвания. [23]  Речь идет о битве при Мохаче 1526 г., в которой Османская империя нанесла сокрушительное поражение венгерским войскам. [24]  Речь идет о Вилагошской капитуляции (август 1849 г.), когда венгерское революционное войско было вынуждено сложить оружие перед семикратно превосходившей его по численности русской армией под командованием генерал-фельдмаршала И.Ф. Паскевича, что ознаменовало собой конец венгерской революции 1848–1849 гг. [25]  В венгерской политической традиции корона св. Иштвана символизировала единство венгерских исторических земель. [26]  Из «Наставлений» короля Святого Иштвана. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • Сергей Медведев: «Проблема России в том, что люди не мыслят себя вне государства, вне его раздаточных схем»

    Время историка.   26 ноября 2024. Историческая Экспертиза онлайн. Выпуск 16.   Медведев Сергей Александрович , кандидат исторических наук, профессор Карлова университета в Праге. Родился в Москве, учился в МГУ, в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Специализируется на политической истории, международных отношениях и российских исследованиях. За последние 30 лет занимал научные должности и профессорские позиции в Германии, Италии и Финляндии. В 2004–2020  годах был профессором и заместителем декана Высшей школы экономики в Москве. Покинул Россию в марте 2022 года. В течение многих лет Сергей Медведев выступал в качестве обозревателя в российской версии Forbes, «Ведомостях», The Republic, снимал программы по истории и культуре для российских телеканалов «Культура» и «Дождь». С 2015 года он работает на Радио Свободная Европа/Радио Свобода, где ведет интеллектуальное ток-шоу «Археология».   Автор и редактор книг: Mapping European Security After Kosovo (Manchester, 2002, with Peter van Ham); Russia and the West at the Millennium (Berlin, 2003); Identity Politics in Wider Europe (Berlin, 2012); The Return of the Russian Leviathan (Cambridge, Polity Press, 2020) получила премию Pushkin House Book Prize и переведена на 12 языков; A war made in Russia (Cambridge, Polity Press, 2023); Biopower in Putin’s Russia: From Taking Care to Taking Lives (Central European University Press, 2024, with Andrey Makarychev).   Сергей Эрлих:  Поскольку «Историческая экспертиза» — журнал, который специализируется на исследованиях памяти, мы в каждом интервью проверяем гипотезу Яна Ассмана. Он писал, что есть принципиальная разница между памятью людей домодерных обществ и людей эпохи Модерна. Идентичность домодерных людей строилась на основе их рода, и они знали своих предков на 10 и больше поколений. А у современных людей идентичность формируется через школу и медиа. У них другой режим памяти, и они своих предков обычно помнят только на три поколения. Какова глубина вашей семейной памяти?   Сергей Медведев:  У нас всё плохо с семейной памятью. Как я думаю, плохо и в целом в России. Знаете, эта гипотеза очень интересна. Я тоже и Яна Ассмана, и Алейду Ассман люблю и читаю, и студентам даю их тексты. Мне кажется, здесь другие, такие перекрёстные разделы идут, как бы архаика и модерн. Есть ещё, так скажем, тоталитарные общества и открытые общества. Дело в том, что и внутри модерна есть масса открытых обществ. У меня есть немецкие друзья, коллеги, у которых с памятью всё очень хорошо и на 4, на 5, и на 6 поколений. Они уже не члены какого-то такого родового клана, но они свою историю семьи могут восстановить очень хорошо, потому что есть работающие институты памяти, есть хорошая, крепкая семья. А с другой стороны, мы советские люди. Я себя тоже считаю советским человеком, я продукт этой системы, продукт этой шлифовки. Часть этой советской шлифовки была в истреблении памяти. С одной стороны, это был очень сильный модернистский и даже отчасти просвещенческий, текстуальный проект. А с другой стороны, он заключался в абсолютном вытравливании памяти из людей. Вот об этом книга Александра Эткинда «Кривое горе» — о том, как работают тоталитарные системы, советская система, в частности. И вот я продукт этого самого неумелого горевания, неумелой памяти. Если так разобраться, то у нас в семье было много событий, трагедий. Был расстрелян мой прадед, был репрессирован мой дед — 17 лет провёл в лагерях, бабушка моя тоже какое-то время была в лагере, отец с братом чуть не угодили в детоприёмник, Часть семьи вообще с немцами ушла из-под Москвы и дальше скиталась по Европе, оказалась в Бразилии. И так далее. Но понимаете, в чём дело? Я рос с ощущением — даже не с ощущением, просто в памяти были некие чёрные дыры. Мы это не обсуждали. Ну, как: мы знали, что дедушка 17 лет провёл в лагерях. Окей, провёл и провёл — как бы все тогда сидели. Об этом в жизни с дедом не говорили: я его не спрашивал, как там в лагерях. не сохранилось практически никаких воспоминаний от него. Я сейчас рву волосы, потому что я осознаю, какой пласт памяти утерян. Надо было с диктофоном приходить, садиться и часы, дни проводить с ним. Этого не было, потому что у нас, в общем-то, история типичная для советского, московского извода модерна. У нас очень распавшаяся семья: все переругались, поразводились, многие детей не рожали, традиций семейных не было как таковых, общения с дедом было мало. Бабушка вообще умерла —та, которая была замужем за дедом; другой дед, отца которого расстреляли, тоже ушел из семьи. Так что я смотрю на себя как на продукт вот этого советского модерна и вижу, что я несу все родовые черты, родовые травмы: во-первых, распада семьи, и во-вторых, распада памяти. То есть это осознание ко мне пришло очень поздно, в XXI веке, когда я уже сам как историк, специалист в политических и гуманитарных науках, начал заниматься проблемами памяти, начал проецировать их на себя — и понял, что это дыра на дыре. И это, конечно, большая проблема всего общества. И отчасти она проявляется и в том, что сейчас происходит в России, в войне с Украиной. Потому что война эта родилась на фоне отсутствующей и замещённой памяти, навязанной государством, этой фальшивой памяти.   С.Э.:  Во многих случаях информация о репрессиях вообще не передавалась и многие убеждённые сталинисты не знают, что их предки были репрессированы в годы правления их любимого генералиссимуса. А какие-то отголоски того, что пережили члены семьи, до вас дошли?   С.М.:  Остался архив, остались письма деда из ссылки, к нему туда бабушка ездила. Честно говоря, ещё не разбирал, потому что были все эти переезды. Ящик с этими архивами у меня есть, и фотоальбомы есть, дед в Сибири на поселении. Он два раза сидел: первый раз в 37-м его забрали — по доносу коллеги, которого он потом встретил, который потом вселился в его же квартиру в Колпачном переулке в Москве, на Покровке. Он вернулся в 47-м году и в 48-м — или нет, в 49-м — его повторно взяли, и дали второй срок. Он достаточно удачно отделался, потому что он был инженер-строитель, геодезист, и он проектировал и строил аэродромы. Особенно во время войны: он там на Колыме и на Крайнем Севере строил аэродромы подскока для американских поставок по ленд-лизу, когда самолёты летели из Аляски: он проектировал взлётно-посадочные полосы. Собственно, благодаря этому он и выжил. Что касается второго прадеда (это по маминой линии) — Павел Иванович Сычёв, — тот был совершенно блестящий человек, инженер, европейски образованный, франт, красавец, игрок в теннис. Его матерью была польская дворянка, он был поляк наполовину. И соответственно, вот за это польское и дворянское происхождение его и взяли в тридцать седьмом году, пытали, в январе тридцать восьмого года расстреляли. И я должен сказать спасибо «Последнему адресу»: мы тогда поставили табличку—в 2018-м, кажется, году, в 80-летие расстрела — в том доме на Якиманке, где он жил. Сейчас, я думаю, её уже демонтировали, как и все эти таблички в Москве. Но вот в связи с этим подняли архивы, фотографии его нашлись, и более-менее восстановили его семейную историю. Это был очень трогательный момент воссоединения с местом, воссоединения с памятью: пришли многие люди на открытие таблички с именем моего прадеда. Лев Рубинштейн был там, который тоже очень активно участвовал в проекте «Последний адрес». Это было одновременно торжественное и трогательное памятование. И очень показательно, что всё это затёрто, уничтожено, и сейчас все эти таблички вырываются с корнем.   С.Э.:  Следующий вопрос тоже традиционный для рубрики «Время историка». Вы закончили факультет журналистики, ученая степень у вас — кандидат исторических наук, а работы в основном пишете на темы политологии. Но, поскольку мы понимаем историю широко, то хочу спросить: когда у вас зародился интерес к историческому и шире гуманитарному знанию?   С.М.: Интерес был всегда. У нас в семье он никогда не прекращался, у меня и папа, и мама были людьми гуманитарными: отец был музыковедом, мама лингвистом, я каждый вечер видел, как они и ночи напролёт работают. Дом был завален печатными материалами, рукописями и так далее, и для меня это с младых ногтей было нормой, жить в окружении текстов. Хотя, честно говоря, я совсем не рад, что я по первому образованию выпускник факультета журналистики МГУ. То есть меня тянуло к текстам, и я пошёл по писательской стезе. И еще здесь был такой флёр, что журналистика — это окно в мир, особенно международная журналистика, на которую я поступил. Но, честно говоря, это пять лет, во многом истраченных впустую. Не совсем, конечно, мимо кассы, но в целом я сейчас жалею, что я не пошел сразу на истфак, на философский или филологический факультет, потому что тогда, в позднем Советском Союзе, журналистское образование — было, конечно, сильно идеологизировано: вся эта теория и практика партийно-советской печати, зарубежная журналистика… Так что я совершенно не горжусь тем, что я выпускник журфака МГУ. Единственное, что у нас было хорошо, — курсы с филфака МГУ, 8 семестров русской литературы, 8 семестров зарубежной литературы. Были легендарные лекторы: Кучборская читала античную литературу, Ванникова средневековую литературу... Я провёл годы за чтением этого огромного количества литературы, это меня очень увлекало. А когда началась философия, я ходил в философский кружок, думал поступать в философскую аспирантуру, готовился к поступлению на философский факультет МГУ. И потом у меня была сложная траектория: я в итоге не пошёл на философию и не пошел в журналистику (хотя много ездил по стране, писал, жил на Чукотке 3 лета подряд, много писал оттуда, открывал для себя Россию), но выбрал нечто среднее, пошёл в только что открывшийся Институт Европы Российской академии наук и стал заниматься европейскими исследованиями. Для начала я выбрал дурацкую тему диссертации под руководством ни много ни мало злого гения путинизма Сергея Караганова…   С.Э.:  Он и там работал?   С.М.:  Да, он был одним из первых. Было три человека поначалу в Институте Европы: был директор Журкин, был замдиректора Караганов и был первый научный сотрудник — это я. Плюс административный персонал и секретари. Вот я и начал с Карагановым, который в тот момент был живым, обходительным человеком, абсолютным либералом, западником. Но довольно быстро я понял, что это человек абсолютно беспринципный, с карьеристскими устремлениями, без зазрения совести использующий других людей, Я начал писать диссертацию у Караганова, типа по системе европейской безопасности, но быстро понял, что эта тема не подходит для научного исследования — тогда мне так казалось. И нашёл для себя совершенно другую тему: роль католической церкви в становлении идеи Европы. Я очень быстро начал по этой теме писать: роль христианства, в том числе, как моста между Востоком и Западом, и вообще роль христианства, в особенности западного христианства, в становлении идеи Европы. И я по этой теме писал диссертацию. Так что я историк вот в этой номинации, средневековой истории, истории Нового времени, истории религии, истории католицизма. Я с папой даже дважды встречался — с Иоанном Павлом II, у нас были аудиенции. Читал его работы на польском языке, его энциклики. Научным руководителем был у меня Юрий Антонович Борко —замечательный экономист и политолог, дай бог ему здоровья, он уже сейчас не молодых лет, но крепко держится. У меня самые тёплые воспоминания о нём остались. Я несколько лет занимался этой диссертацией, жил в Риме, в иезуитском колледже, близко общался с католическими иерархами. Меня тоже заметили в тот момент: молодой русский мальчик, такой в духе Достоевского, который искренне увлёкся идеей общей христианской Европы. Поэтому меня звали и к папе, и на католические симпозиумы. Притом я сам не был католиком, но это был такой момент дружбы и единения. Был конец восьмидесятых — начало девяностых, открытие дверей, падение барьеров… «Я жил в Риме, был счастлив так, как может быть счастлив только обломок. На сетчатке моей золотой пятак, хватит на всю длину потемок». Вот такое у меня историческое воспитание. И осталась, конечно, привязанность, страсть к истории. Я не был и не являюсь профессиональным историком. Так что я немножко сторонний человек в этом вашем сериале. Вот завтра у вас Иван Курилла будет — это серьёзный профессиональный, академический историк. А я скорее гуманитарий широкого профиля, но с приязнью к истории и с ярлычком «кандидат исторических наук».   С.Э.:  Не могу не задать вопрос о христианской Европе. В современной России христианство — это один из элементов «скреп», традиционного общества и, скажем так, противоядие против любых либеральных и демократических идей. Меня всегда поражает, как можно понимать христианство в таком ключе. Например, Александр Скарлатович Стурдза ещё в 1816 году написал на французском работу о смысле православия. Она вышла в Германии и вызвала большой международный резонанс. Можно сказать, что это был первый российский автор, которого заметили в Европе. Стурдза там рефреном пишет: христианство — это религия свободы! И действительно, в Евангелии постоянно говорится о свободе: «И познаете истину, и она сделает вас свободными», «Дух, как ветер, веет, где хочет», и так далее. Может, вы со мной не согласитесь, но я считаю, что именно благодаря христианству Европа стала первой частью света, где воплотились идеи демократии и свободы. Я читал, что конфликт римских пап с императорами, когда есть две ветви власти, и одна другую подавить не может, привёл к созданию современной демократии. В этом состоит отличие от византийской «симфонии», где патриарх находился в полной зависимости от императора.   С.М.:  Да, я об этом тоже писал в диссертации. Действительно, здесь есть корреляция. Я не скажу, конечно, что европейская демократия прямо выросла из христианства, но христианство было частью той питательной среды — вместе с коммунальной революцией, с городами, с ранним капитализмом, с зарождением сословий, свободного буржуазного класса, с определённой геополитической ситуацией Европы — отсутствием больших степных набегов, как там в Российской и Китайской империях (хотя были и арабы с запада и османы с востока…). Но христианство сыграло большую роль. Это ещё от Блаженного Августина идущее разделение на civitas Dei и сivitas mundi — Град Божий и Град земной, средневековое противостояние пап и императоров. Мы помним, как Генрих в Каноссу ходил, босой там стоял на снегу, вымаливая прощение у папы… Так что в этом отношении христианство создало, так скажем, не демократию, но некий общественно-политический плюрализм, потому что у средневекового человека было два гражданства: одно гражданство было христианское и универсальное, идущее от Рима, а второе принадлежало какому-то местному феодалу, господину, и затем национальному государству. И с другой стороны, потом, когда Реформация началась, Европа раздробилась на сотни мелких княжеств. Был Аугсбургский мир 1555 года с девизом Cujus regio ejus religio — «Чьё царство, того и вера», и соответственно Европа превратилась в лоскутное одеяло, которые мы и сейчас знаем: где-нибудь в Голландии, в Бельгии границы между католиками и протестантами проходили по деревням, улицам, по отдельным домам. И Вестфальский мир 1648 года был гигантским общеевропейским соглашение между двумя религиями о том, как жить и не убивать друг друга. Так что в этом отношении христианство создало ту питательную среду европеизма, из которой родилась многообразная, плюралистичная и веротерпимая Европа, прошедшая через горнило религиозных войн и пришедшая к принципу взаимопризнания и взаимопонимания. Я даже сравнивал Хельсинкское соглашение 1975 года -- 300 лет спустя оно в чём-то напоминает Вестфальское 1648 года, когда две идеологические системы, расколовшие континент, договариваются о мирном сосуществовании в рамках установленных границ. Так что я считаю, что христианство — это некая платформа европейской цивилизации, оно создавало институциональную среду, в которой развились институты диалога, которые затем уже по ходу секуляризации стали светскими. Но изначально были религиозными. Ведь вообще раньше не было такого слова «Европа», в Средневековье она называлась Respublica Christiana, Christentum по-немецки, Christenheit по-английски, Cretienté по-французски. «Европа» — само это слово появляется только где-то в позднем Ренессансе, в XVI–XVII веке, это секулярное понятие, взятое из языческой, греческой легенды. Помню иезуитский словарь XVIII века, статья «Европа» — она так и называется: «Европа или христианский мир».   С.Э.:  Вернусь к вашей биографии. Несколько лет назад я брал я интервью у историка Михаила Габовича. Он сын советского диссидента, но вырос в Германии, учился в Оксфорде и потом в École normale. Я ему тогда сказал: Вы не представляете, что для советского человека сам факт, что можно заканчивать такие университеты, это что-то из разряда фантастики. Но вот я читаю в Википедии вашу биографию: уже в конце восьмидесятых — то есть это ещё советское время — вы учились вначале в Праге, а потом учились в Америке в Колумбийском университете. Прагу ещё можно понять — это был лагерь социализма. А как Вам удалось в советское время в Америку попасть?   С.М.:  В Прагу я по обмену попал, потому что у меня была международная журналистика, мы учили три иностранных языка, и один из них был язык «братской страны». Я выбрал братскую страну Чехословакию, три года учил чешский, а на четвёртый уехал на год стажироваться в Прагу. Это был очень важный для меня, основополагающий год. Хотя это была ещё замшелая гусаковская Чехословакия эпохи «нормализации», которая хорошо отражена в романах Кундеры, но всё равно под витриной социализма — вернее, даже не под витриной, а под пыльным занавесом социализма — всё равно была нормальная европейская страна, где было пиво, сосиски — «шпикачки», где было ощущение важности собственного дома, и чехи воспринимали этот социализм со свойственной им иронией: как абсурдный сон. Так что я учился там не столько в университете — а я писал диплом о так называемых «событиях» февраля 1948 года (у них коммунистический переворот в Чехословакии тогда назывался эвфемизмом «события», udalosti), но я больше учился у самого города, у Праги, у старого европейского города, который ещё топился углём, в котором было огромное количество сокровищниц: костелов, дворцов, где сохранялось ощущение что этот город дважды был столицей Священной Римской империи. Наследие императоров, королей, баварцев, немцев, Австро-Венгерской империи — это всё чувствовалось в социалистической Праге, и на меня, на двадцатилетнего советского юношу, это оказало большое влияние, стало одним из камней в фундамент моего мировоззрения. И вторым столпом была Америка, потому что буквально через год я выиграл международную стипендию. Был такой Мортимер Цукерман (Zuckerman), издатель журнала US News and World Report, и он сделал в своей alma mater стипендию для 20 человек под амбициозным названием «Future World Leaders. Там были 10 американцев и 10 человек из стран- потенциальных лидеров XXI века, как тогда представлялось: там была Япония, Южная Корея, Италия и в том числе Россия, ещё Советский Союз, так как это был 1989 год. Я стал чуть не первым советским студентом, который официально уехал по обмену не как физик, биолог или химик (такие ездили и раньше), а как представитель гуманитарных наук. Я поехал туда изучать международные отношения: в Колумбийском университете есть такая SIPA, School of International and Public Affairs. Так я оказался в Нью-Йорке, и это стало для меня вторым мощным камнем в фундаменте моего сознания, потому что в Праге я увидел Европу, а в Америке, в Нью-Йорке я увидел мир, глобальный мир, большие горизонты, и до сих пор я в душе остаюсь во многом нью-йоркцем: этот город для меня имеет огромное значение.   С.Э.: А как этот конкурс проходил?   С.М.:  Было несколько этапов: собеседования, потом мы эссе какие-то писали, был отбор региональный, европейский, приезжали немцы… Было несколько встреч, и мне говорили, что вот, ты первый тур прошёл, второй тур прошёл, и вот тебя выбрали на эту стипендию на поездку в магистратуру Колумбийского университета.   С.Э.:  Какова была разница между Советским Союзом и тем, что называется свободным миром, что вас поразило больше всего?   С.М.:  Могу сказать с Прагой что меня поразило, когда мы приехали. Может, неожиданный ответ, даже смешной, но он важен с точки зрения культуры повседневности. Мы приехали рано утром на Hlavní nádraži — Главный вокзал. Поезд пришёл рано, нас ещё не встречал никто из университета. Все мои товарищи остались с чемоданами на вокзале, а я пошёл гулять. Вышел на Вацлавскую площадь, было около шести утра, и открылась мясная лавка. С грохотом пошла вверх металлическая ставня, и я увидел ассортимент колбас и ветчины. Причём, понимаете, я сам не из голодной губернии — я из Москвы, вырос в благополучной семье, на Кутузовском проспекте, где все было хорошо со снабжением. То есть я видел в детстве колбасу. Но всё равно привычность этого изобилия в социалистической Чехословакии меня сильно впечатлила в тот момент. Я говорю серьёзно, это не «колбасная тема», а тема нормальной жизни, которая течёт при любом идеологическом режиме. Это не про сосиски, а про уважение к человеку. И потом многие вещи меня впечатлили в Праге. Я открыл для себя Славянскую библиотеку (Slovanská knihovna), где было много книг первой русской эмиграции. Тогда по призыву того же Масарика — была знаменитая «русская акция» — приехало много русской интеллигенции, это были университетские курсы, кафедры, издавались газеты. И многие привезли свои библиотеки, которые остались в «Слованской книговне», и там я находил книги с экслибрисами знаковых людей Серебряного века — Амфитеатрова и других, и это были книги, которые в России были заперты в спецхране. По философии я много читал, русскую философию начала века, Розанова... Ну, а в Америке меня впечатлило движение, то, что там всё движется. Советский Союз и даже в большой мере Россия по сравнению с Америкой — это застывшее время, застывшее пространство. А в Нью-Йорке я помню, я прилетел, вышел на балкон — мы жили в Колумбийском университете, в International House на берегу Гудзона. И я был потрясён объёмом движения: подо мной течёт хайвей в пять полос в каждую сторону, по Гудзону плывёт, наверное, штук 30 катеров, теплоходов, барж. Наверху летят вертолёты, над вертолётами, ещё выше, — самолёты. И вот я озираю горизонт вокруг себя на 360° — движется всё. Это ощущение динамики, упругости — оно в Америке остаётся век за веком: такой мотор цивилизации, который продолжает работать. День за днём, месяц за месяцем меня потрясала энергетика этого города, чувство возможности, чувство открытости, ты выходишь в город с утра — и ты не знаешь ещё, что ждёт тебя за углом, но что-то важное, что-то может случиться, и всё зависит только от тебя, от твоего ума, от твоих рук, от твоей находчивости. Это важное чувство, и оно лежит в основе американской цивилизации.   С.Э.:  Вопрос, который я бы хотел обсудить, отталкиваясь от названия вашей книги «Возвращение русского Левиафана», которая переведена на 12 языков и получила премию «Книга года» Пушкинского дома (хочу уточнить, что этот Пушкинский дом в Лондоне находится). Речь в ней идет о нашем родном чудище, которое, так сказать, «обло и озорно». Книга получилась пророческая, так как вышла в 2020 году, когда ещё не совсем было ясно, что Левиафан вернулся в самом жутком обличье. В этом контексте у меня возникает вопрос, основанный на личном опыте. В 2012 я ходил с моими друзьями-профессорами на Болотную площадь. Все они яростно выступали против третьего срока Путина. Но при этом они никогда не критиковали своего завкафедрой, декана, ректора, который сидит, скажем, третий, четвертый и следующий срок. У Василия Жаркова есть важное наблюдение. Он говорит, что российская система высшего образования внесла, начиная с 90-х годов, огромный вклад в становление путинизма. Студенты заканчивали университеты и видели несменяемость их руководства. Это для них становилось нормой, и они поэтому не удивлялись, почему Путин правит Россией, я уже сбился со счета, который точно срок, четверть века. Профессура в московских вузах — в большей своей части это люди с либеральными ценностями. Больше нигде в стране нет такой концентрации либералов. Почему они практически без борьбы отдали власть в своих alma mater несменяемым «хорошим мужикам»?   С.М.:  Потому что университет в России не был и так и не стал территорией свободы. В России никогда не было университета в том смысле, в каком он возникал в Европе — как отдельная корпорация, противостоящая центральной власти, королевской власти: тот же Карлов университет, в котором я преподаю, Сорбонна, Болонья, Оксфорд, и так далее. Но при этом даже императорские университеты в царской России позволяли себе гораздо больший протест. Если вспомнить, как вела себя профессура в противостоянии со Столыпиным после первой русской революции, после 1907 года: как годами они просто уходили с кафедр — протестовали десятки и сотни профессоров. Или там вот сейчас я перечитываю знаменитую работу Эрнста Канторовича, немецко-американского историка: «Два тела короля. Политическая теология позднего Средневековья и раннего Нового времени». Посмотрите биографию Канторовича: в Германии он сражался в Первой мировой войне, потом он с большевиками сражался в Баварской Республике, он был всегда против левых — но потом он сам в Америке попал под каток маккартизма. И его заставляли подписывать письмо о лояльности, и он не подписывал ничего. Он в течение десяти лет находился в борьбе, в противостоянии с американскими университетами — и в результате он одержал верх к середине пятидесятых, не подписав ни одного письма, что он лоялен США и является антикоммунистом. И он стал символом университетского протеста против маккартизма. Что-либо подобное представить в России невозможно, потому что университет — это часть государства… Понимаете, здесь вообще надо говорить о том, что интеллигенция как таковая в России — это сословие. Это не столько даже корпорация, сколько сословие в терминах Симона Кордонского: сословие, жизненно привязанное к власти. Оно находится в услужении у государства. В России же вообще крепостная система, крепостные по большому счёту все — через принадлежность к различным институтам и корпорациям: от госкомпаний до горбольниц, от ЖКХ до университетов. Вот и мы тоже своего рода крепостные были — хорошо оплачиваемые крепостные с иллюзией собственной свободы, но автономии никакой университетской не было. Та же «Вышка» [Высшая Школа Экономики. — Ред. ], которая считалась оазисом либерализма, по сути, была полностью привязана к администрации президента, все деньги были от госзаказа. Путин вообще там пару раз был главой наблюдательного совета, были эти чаепития с ним регулярные, ректор ходил, как на службу, в администрацию президента — благо она была близко: спуститься по Мясницкой к Лубянской площади, пройти мимо ФСБ и свернуть налево, на Старую площадь, где давались всяческие ценные указания. Университет был нашпигован (особенно после 12-го, 14-го года) сотрудниками ФСБ, которые осуществляли идеологический контроль. Так что это всё были такие потёмкинские деревни. Были, конечно, университеты более автономные — как Шанинка или Европейский университет в Петербурге, они позволяли себе гораздо больше, чем Вышка, поскольку не были в прямом смысле государственными. Но сейчас мы видим, как происходит зачистка и этих двух институций — иногда через уголовные дела, иногда через большие наезды, проверки, попытки отъёма недвижимости, которые были в Европейском университете. И мы видим, как их ректора (тот же самый Вадим Волков, которого я хорошо знаю) послушно заявляют лояльность, зачищают спецхраны, активно участвуют в «культурно-просветительской политике» фашистского государства. которым является современная Россия. Так что здесь деваться некуда: политика «гляйхшальтунга» — она касается всех: любого театра, любого университета, любой районной библиотеки. И интеллигенция возвращается к тому месту у корыта, которое ей определяет российская власть. Конечно, всегда есть единичные случаи морального протеста, единичные случаи бунта — вот как взбунтовался Сахаров, бунтуют отдельные личности в рамках нашей системы, в рамках нашей корпорации. Но в целом, конечно, ощущение приданности власти, комфорт, зарплаты, госслужба, пенсии, льготы, санатории там, Вороново какое-нибудь, пансионаты подмосковные, дачи, специальная поликлиника, к которой все были прикреплены (поликлиника Минэкономразвития), больницы — вот эта вот система льгот, это средневековое государство, которое своих ближних служивых обхаживает и даёт им всяческие льготы за службу. Это полностью касается и университетской корпорации. Соответственно, как мы сейчас видим, за исключением тех людей, которые либо сами ушли, либо были выкинуты университетами после начала крупномасштабной войны, — все университеты, так скажем, с 80% своего профессорско-преподавательского состава дружной шеренгой вошли в нынешний фашизм   С.Э.:  Тут речь идет о позднем путинизме. Но если мы вспомним, вот вы упомянули, что при царе, т.е. далеко не в либеральные времена, профессора Московского университета подавали в отставку в знак протеста, в том числе и Менделеев, который был человеком правых взглядов и никак не разделял либеральных идей.  Тогда существовала корпоративная солидарность: и Менделеев в знак протеста против притеснения студенчества подал в отставку в 1891. Невозможно было требовать корпоративной солидарности от запуганных советских профессоров, живших десятилетиями в ситуации кровавого ленинско-сталинского террора и потом переживших годы «мягких» хрущевско-брежневских репрессий. Но мы же говорим о «разгуле либерализма» 1990-х, когда власти, которая тогда делила собственность, было не до интеллигенции, и наша интеллигенция была предоставлена сама себе. Почему в той ситуации профессора не попытались установить чаемую ими демократию в рамках своей корпорации или хотя бы отдельно взятого университета? Я наткнулся на статью «Университет» в энциклопедии Брокгауза и Ефрона, где одним из авторов был Милюков. И он там писал, что европейский университет стал одним из моторов европейской демократии. Средневековые университеты вели тяжёлую борьбу с городами за автономию и в итоге победили. Почему же в ельцинской России не было попытки воплотить на практике европейские стандарты именно в том месте, где существует наивысшая концентрация европейски ориентированных людей?   С.М.:  Ну смотрите, в девяностые — всё-таки это было время борьбы за выживание, и люди в основном жили на соросовские гранты, кто мог в тот момент себе позволить, подрабатывали, и так далее. Тут было не до жиру, и тут было не до университетской автономии. И, собственно, не было такого сильного диктата в девяностые годы, и в конце концов, были тоже достаточно демократически устроенные университеты — та же Шанинка, тот же Европейский. Но затем, уже в нулевые, приходят деньги, приходит корпоративная дисциплина, университеты начинают встраиваться. И в целом, я думаю, проблема в том, что российская интеллигенция не осознаёт себя в качестве антисистемной силы, которая призвана что-то менять. Протест всегда идёт от одиночек, он не становится массовым. Но и чувство, так скажем, корпоративной солидарности — оно развито в других корпорациях, у врачей оно сильнее. За последние 20 лет мы видели, как врачи вступались за коллег, как корпорация пыталась изменить судьбу своих членов. Еще и потому что там действительно люди в своей ежедневной практике ходят по грани уголовного преследования. В любом случае врачи — это гораздо более сплоченная корпорация: они дольше варятся в собственном соку, получают более глубокое образование, которое длится дольше, чем у многих других специальностей. Может, только врачи и музыканты такое долгое образование получают. Но если брать университеты как таковые — слушайте, ну все на госбюджете, все держатся за свои места. Тут по очень многим поводам можно спрашивать: «почему вы не протестовали?» Почему не протестовали там артисты? Например, во Франции Просвещение и Революция во многом родилось из театра, из «Комеди франсэз»: люди, которые выходили и заседали в кафе «Прокоп» напротив «Комеди франсэз», это тоже было какое-то такое корпоративное достоинство. Так что в России вопрос не столько к профессуре, сколько к интеллигенции вообще, к образованному классу. Мне кажется, проблема России в том, что люди не отстроились от государства, не мыслят себя вне государства, вне его раздаточных схем, вне его сословных и корпоративных принадлежностей. Отчасти поэтому и отношение к войне в Украине такое, потому что это государево дело, и люди не могут сформулировать позицию, отдельную от позиции государства, от позиции Путина. Вот и в университетах — несмотря на то, что это люди, в общем-то, глобальные, знающие традиции автономии и свободы в других странах, — всё равно они находятся на содержании у государства (преимущественно — в государственных университетах) и соответственно ведут себя. Я и к себе тоже это отношу: я точно так же был профессором Высшей Школы Экономики. Как и многие, ходил на митинги — на митинги оппозиции, на митинги Навального, там встречал множество своих коллег и студентов. Многие были на этих митингах, но это не вело к дальнейшей автономизации, или к попытке создания политических движений, отделений партий внутри университета. Потому что тут же поднимался крик: «университет вне политики!» И начинал коллега Виталий Куренной говорить о Гумбольдтовском университете, о немецком идеале университета, который не занимается политикой, в отличие от французского университета, и так далее.   При этом были моменты, когда меня пытались приструнить за мои посты в Фейсбуке, за мои публикации. Это было уже в последние годы моей работы в «Вышке», до того, как я был уволен в конце 2020 года после настойчивых требований администрации президента. Последние 2–3  года — это был такой постоянный тяни-толкай, перетягивание каната. Мне ежемесячно, иногда еженедельно прилетали всякие предупреждения и реприманды за то, что я пишу. Но это такая была моя индивидуальная стратегия свободы слова — говорить то, что я считаю необходимым. Но это всё не вело к каким-то институциональным сдвигам. Я сейчас, конечно, думаю, как и все, разбираюсь с вопросом: а что можно было сделать? А могли ли мы что-либо сделать иначе: не знаю, не уйти с Болотной площади, не уйти с Чистых Прудов, пойти штурмовать администрацию президента? Не знаю, вот все эти развилки, которые были пройдены, которые не были реализованы, — они, конечно, оставляют много вопросов, но с другой стороны, у меня остаётся ощущение какого-то детерминизма. Всё оно, несмотря на весь наш моральный протест, катилось в этом направлении.   Хотя, вы знаете, был Алексей Навальный. У него те, кто его поддерживали, сказали: нет, хватит, мы создаём структуру сопротивления. Если бы, возможно, было бы больше таких людей, как он, если бы больше таких людей, как я и мои коллеги, пошли работать к Навальному, создавали бы партию, работали бы с электоратом, записывались в наблюдатели — возможно, из этого что-нибудь получилось бы ещё тогда, в начале 2010х годов — но после того всё окончательно схлопнулось в 2012-13-м Россия уже повернула к тоталитаризму. Так что я в данном случае все эти претензии, всё, о чём я говорю, я проецирую и на себя: я был таким же бенефициаром режима. Точно так же комфортно жил в Вышке, писал оппозиционные посты в Facebook, но при этом другой рукой получал государственную зарплату. И так всё это происходило: медленный распад демократии, превращение страны в фашистскую диктатуру — происходило и на моих глазах, при моем свидетельстве.   С.Э.:  Получается пессимистичный вывод: если мы не смогли внедрить демократические практики даже там, где максимально сконцентрированы люди либеральных взглядов, как вообще можно изменить ситуацию в стране, где значительная часть населения не сочувствует идеям демократии и либерализма? Три дня назад я брал интервью у популяризатора истории Максима Кузахметова. К сожалению, от истории мы быстро скатилось на его любимую тему «свободной Ингрии». Я спросил его как может возникнуть свободная Ингрия? У него такой рецепт: Путин должен бросить атомную бомбу непонятно куда — то ли на Украину, то ли на Молдавию. После этого Запад нанесет ответный удар, и американцы учредят базу НАТО в нынешней Ленинградской области, которая в результате этого станет Ингрией. Т.е. базы НАТО, с точки зрения Кузахметова, являются единственной гарантией демократических перемен в России. Вспоминается Ильф и Петров с мемом: «Заграница нам поможет». Неужели нет никакой, скажем так, точки роста, откуда в нынешней России может произрасти что-либо неавторитарное?   С.М.: Вы знаете, нужно убить Левиафана. Я не говорю, что обязательно приедет на танке «Абрамс» или на американской крылатой ракете «Томагавк» прилетит эта смерть Левиафана. Я, конечно, на ранней стадии войны в Украине, особенно после успехов украинской армии в конце 22-го — начале 23-го года, имел надежды, что режим зашатается, что возможно военное поражение России. Сейчас я таких иллюзий не имею: режим, мне кажется, стоит ещё крепче, и общество ещё более индифферентно и адаптировано к войне, и вообще война стала идеальным механизмом функционирования России. Но мне кажется, что смерть Кощея, смерть Левиафана — она в раздроблении России. Россий должно быть много. Необходима деколонизация, деимпериализация России. Когда я представляю будущее этого пространства — это очень сложно сделать из сегодняшней точки, потому что между «здесь» и этим будущим неизвестность, чёрный ящик. Но когда я слышу наших оппозиционеров, которые говорят: а как пройдут парламентские выборы? А что мы скажем населению России на следующих президентских выборах? Или: из каких денег Россия будет выплачивать репарации Украине? Мне это все немножко смешно, потому что они этот чёрный ящик перепрыгивают: что произойдёт между «здесь» и этим прекрасным будущим?   Так что если я думаю о неком будущем, то это должен быть распад структур центральной власти и того государства, которое формировалось в России в течение последних 500 лет, со времён примерно Ивана Грозного. И это должны быть более мелкие, сетевые, глобально интегрированные автономные образования — региональные, видимо: Уральские, Сибирские, Кавказские, Северные, Западные области. Пускай это всё называется Россия, Содружество — как Commonwealth британское, ещё как-то. Но суть в том, что до тех пор, пока центральная власть находится в Москве, пока власть находится в Кремле, — я не вижу сценариев благостной трансформации этого пространства. Географически само пространство должно быть переформатировано. И люди должны почувствовать принадлежность к земле и к истории. Токвиль говорил, что он увидел в Америке: the spirit of Liberty is local, «дух свободы – местный». Люди должны привязаться к своей местности, мы видели в последние годы, что самые сильные ростки демократического движения были именно местными. Это было экологические движения, Шиес в Архангельской области, Шиханы в Башкортостане, или взять движение за Фургала в Хабаровске — это было движение против Москвы, «хватит кормить Москву». Это ингуши, которые протестовали против новой демаркации границы с Чечнёй. Мне кажется, это важные элементы: Москва зорко за этим следит, она всё это давит в зародыше. Единственное, в чём я вижу ростки будущего, — это не в каком-то демократическом движении, в том, что появится какая-то партия, которая парламентским путём возьмёт власть и станет устанавливать в России демократию, — а в том, что люди почувствуют привязанность к своей земле и через неё осуществят привязанность к своей судьбе, и вот это вот чувство ответственности, из которого может родиться республиканский дух. Так что я вижу здесь единственный шанс, очень небольшой. Вообще, глядя вперёд, я даю очень маленький процент на возможность демократизации и трансформации России. Честно говоря, у меня такое ощущение, что, по крайней мере, на своём веку я буду наблюдать медленное загнивание этой России в нынешнем имперско-колониальном формате, в полуизоляции от внешнего мира, ведущей с ним гибридную войну, смесь иранского с корейским с позднесоветским сценарием, только без глобальной империи. В больших институтах, в структурах кремлёвской власти, в общегосударственной Думы, федерального политического пространства я не вижу шансов для демократии и либерализма в России.   С.Э.:  Чтобы не завершать на такой печальной ноте… Расскажите о своих творческих планах.   С.М.:  Я продолжаю читать курсы здесь, в Карловом университете: один про теорию российского пространства, другой про «теорию научного путинизма», там мы изучаем параметры авторитарного транзита в России. Сейчас я пишу статью — мы с коллегами хотим к годовщине смерти Алексея Навального провести конференцию о нем и потом сделать из ее материалов книгу. Мы с коллегами из разных дисциплин — политологии, социологии, регионалистики, я с точки зрения своей любимой биополитики, — исследуем феномен Алексея Навального. Я считаю, что Навальный — это главное, что произошло с Россией в XXI веке, не Путин, а Навальный, не кесарь, а Христос — с точки зрения человеческого достоинства, с точки зрения явления настоящего человека — «Се человек». Я выше говорил, о Канторовиче и сейчас перечитываю его «Два тела короля». И я пишу в этом ключе работу: «Два тела Алексея Навального» — политическое тело и физическое тело, и каким образом власти было необходимо убить его физическое тело, потому что иначе было невозможно убить политическое тело. Его физиологическая, биологическая жизнь стала единственной формой существования оппозиции в России, потому что если, с одной стороны, вся власть сконцентрирована в теле Путина, то с другой стороны, вся оппозиционная политика была сконцентрирована в теле Навального. И его борьба за жизнь — с его отравлением, затем с волшебным выздоровлением и возвращением, и затем его пыточное существование, медленное убийство в тюрьме — все это было не просто убийство тела Навального, это было убийство российской политики. После смерти Навального политики в России больше нет. Так что пишу вот такую работу. Еще пишу беллетризованную автобиографию о своём детстве. Но это не столько обо мне, сколько о том месте, откуда я родом: это Кутузовский проспект в Москве. Это такая символическая магистраль — это вертикаль власти, положенная горизонтально — между Кремлём и Рублёвкой. И моя жизнь через призму Кутузовского проспекта через разные исторические эпохи. Я исследую через эту книгу те вопросы, которые мы с вами обсуждали. Какова моя личная ответственность? Какая ответственность нашего поколения, насколько безальтернативна эта российская колея, можно ли из неё выйти? Как мы сами своей жизнью, жизнью своей семьи воспроизводили дискурс власти, дискурс империи? Это вопросы, которые я себе всё чаще и чаще задаю не только после начала войны, но и вообще в последние десятилетия, потому что как бы далеко ты ни уехал от России, чувство собственной ответственности за всё то зло, которое сейчас творится от её имени и которое от её имени делалось в истории, — оно продолжает оставаться с тобой, и это является предметом моего научного исследования.   С.Э.:  Это здорово! Сейчас, — обратная связь, чтобы нас не обвинили, что мы псевдолибералы, которые игнорируют голос народа. Прежде всего, хочу зачитать похвалу: «Сергей, спасибо за вашу работу, смотрим интервью и ваши передачи на «Свободе», читаем обзоры и мнения на Фейсбуке. У вас важная миссия бойца Инфофронта, и мне лично нравится, что ваш посыл в последнее время стал однозначным. То есть вы называете вещи своими именами».   С.М.: Спасибо, приятно это слышать. Это в общем-то правильное, наверное, определение меня. Действительно, я в последнее время всё борюсь с мировоззрением что «не всё так однозначно». Для меня всё становится более и более однозначно. Я понимаю, что это не совсем научная позиция, но сейчас невозможно оставаться на чисто академической позиции, и мне кажется, что это время, в том числе, и морального выбора, и морального заявления. И я стараюсь в своей — ну, так скажем, не в академической работе, а в своей публичной и публицистической деятельности — это всё как-то осуществлять.   С.Э.:  Ещё есть два вопроса «с подковыркой». Первый: «Сергей Александрович, у вас есть еврейские корни?» Тут вспоминаются опять же Ильф и Петров: «А пророку Самуилу задают одни и те же вопросы: “Почему в продаже нет животного масла?” или “Еврей ли вы?”».   С.М.:  Да, конечно, есть. Я думаю, как и у многих людей нашего круга. У меня еврейкой была бабушка, Александра Иосифовна Френкель. Там интересная история: мой дед — тот, который сидел 17 лет, — он такой древний, 1895 года рождения, что успел повоевать в Первой мировой. Он был артиллеристом, поручиком. И вот там, на украинском фронте под Киевом, он размещён был в штетле Александровка в доме раввина, и там он влюбился в третью дочку раввина, и они принесли друг другу клятвы верности. Но должна была закончиться Первая мировая война, потом была революция, они снова встретились в Москве в 1921-м или 22-м году, после этого поженились. Вот, собственно, это моя еврейская бабушка.   С.Э.:  Как говорится, у каждого русского интеллигента должна быть еврейская бабушка.   С.М.:  В общем да, это как-то так получается.   С.Э.:  Еще вопрос: «Вы говорите о христианских ценностях и Просвещении, но как, по вашему мнению, это сочетается с тем, что сегодня многие носители российского гражданства в Европе сталкиваются с дискриминацией и ограничениями, даже если они против войны и текущей политики России?»   С.М.:  Это печальные случаи, но я бы не делал из этого систему — что там гнобят русского человека, цветет русофобия… Это, конечно, плохо, и я сочувствую людям, особенно тем, которые разделяют со мной убеждения, которые активно против войны, российской агрессии, Российской империи, которые уехали из-за невозможности находиться в России, но при этом западные страны не могут им обеспечить необходимый визовый режим. Я вижу это как неизбежное зло, как стигму русского паспорта, русского языка, русской нации, которую мы несём с собой, вернее, российской нации. Лично я, когда с этим сталкиваюсь, стараюсь принимать это со смирением и сравниваю свою ситуацию с ситуацией украинцев, которых более охотно принимают в Европе. Но это люди, потерявшие свой дом, свои семьи, близких, свою собственность, часть своей страны и, так сказать, часть своего будущего. У меня вообще такая оптика появилась: может быть, это несколько наивно, но я себе вставил глаза украинца. Я на всё смотрю через все эти события. Когда я слышу, что, мы, русские, страдаем, мы лишились своего дома, мы ностальгируем по Москве, нам сложно в Европе, нам не дают виз, нам не открывают банковские счета и т. д. и т. п. — я на всё отвечаю: а сегодня ночью на Украину прилетела ракета и убила ещё 10 человек. Эта ракета прилетела из России. И для меня на этом все мои российские страдания заканчиваются, потому что всё познаётся в сравнении. Так что да, это сложно, я сочувствую, но я по крайней мере в качестве терапии, что ли, могу сказать себе: давайте сравним это всё с Украиной. Давайте всё это, условно говоря, мерить меркой Бучи, меркой Мариуполя. А для меня это слова, на которых останавливается всякая дискуссия о собственных страданиях, и ты начинаешь думать о страданиях, которые принёс ты или твоя страна. И собственные проблемы при этом переживаются немножко проще.   С.Э.:  Спасибо за интервью! "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • Историческая экспертиза №1/2024

    Содержание №1/2024 Александр Шубин: «Когда в конце 80-х мы перешли к открытой агитации за самоуправленческий, немарксистский социализм, Ленин был честно отброшен из нашего пантеона» П. А. ДРУЖИНИН О фальсификатах рукописей Ленина новейшего времени С. Е. ЭРЛИХ Ленин и Теперь. Почему левая мысль впала в убожество в тот момент, когда она так необходима? К. Ю. ЕРУСАЛИМСКИЙ О происхождении Святой Руси И. М. БЕЛЯЕВ «Земля в тени». Тема депортации судетских немцев в чехословацком и чешском кинематографе В. Б. ЗВОНОВСКИЙ, А. В. ХОДЫКИН Континуум оценок российско-украинского конфликта в российском общественном мнении В. В. КАРА-МУРЗА Заочная полемика конгрессменов и думцев по вопросу о расторжении российско-американского торгового договора в 1911–1912 гг. А. А. РЫБАЛКА «Несколько ударов в голову». Подоплёка дуэли П. Д. Киселева и И. Н. Мордвинова Э. ВАГЕМАНС Rev.: Stefan Creuzberger. Das deutsch-russische Jahrhundert. Geschichte einer besonderen Beziehung [Германо-российский век. История особых отношений]. Hamburg, Rowohlt, 2022, 670 S. Э. ВАГЕМАНС Rev.: Uwe Wittstock. Februar 33. Der Winter der Literatur [Февраль 33. Зима литературы]. München, CH. Beck, 2021, 288 S. М. А. МАРТЫНЕНКО (Не)предсказуемый футуролог. Рец.: Волобуев В. В. Станислав Лем — свидетель катастрофы. М.: Новое литературное обозрение, 2023. 712 с. А. С. СТЫКАЛИН Рец.: Селиванов И. В. Советский Союз и Вьетнам: “Балканский вектор” в их отношениях при Сталине, Хрущеве и Брежневе. Спб.: Алетейя, 2024. 574 с. С. Е. ЭРЛИХ Критическая память о «культурной столице Европы». Рец.: Rusu, Mihai S. Locuri ale memoriei: politicile simbolice ale spaţiului public într-un oraş memorial. Sibiu: Editura Universităţii “Lucian Blaga” din Sibiu, 2022. 460 p. Э. ВАГЕМАНС Рец.: Александр Ивинский. Русская литература XVIII века и культурный проект Екатерины II. М., Водолей, 2023, 399 стр. Н. Н. ПОДОСОКОРСКИЙ Записки русского дворянина о французской революции 1830 года. Рец.: Записки вояжу моего / Сост. И. Л. Великодная. Иллюстрации: Л. Н. Мараховская. Москва: Издательский дом «Арт. Собрание», 2023. 144 с. Эммануэль Вагеманс: «Это Достоевский “подвел” меня “под русский монастырь”» Эмили Ванг: «Пушкин сам хотел, чтобы его считали “почти декабристом”» С. Е. ЭРЛИХ Гениальный либертин vs посредственности гражданского сентиментализма. Рец.: Emily Wang. Pushkin, the Decembrists, and Civic Sentimentalism. Madison: University of Wisconsin Press, 2023. 224 p. Уильям Хилл: «Большинство восточноевропейских стран просились в НАТО не потому что США и другие западные страны принуждали их вступить в Альянс, а потому что политика России вызывала у них опасения» В. В. ВИДЕМАНН О начале политических идеологий А. В. БОДРОВ, В. А. ЗУБАКИН Три эльзасца: как выходцы из аннексированного Эльзаса успешно работали на русские и французские спецслужбы Хроника исторической политики журнала «Историческая экспертиза». Начинаем новый проект С. Е. ЭРЛИХ Хроника исторической политики Российской Федерации (декабрь 2023 — февраль 2024 гг.) Ю. В. ЛАТЫШ Хроника исторической политики Украины (декабрь 2023 — февраль 2024)

  • Историческая экспертиза №1/2023

    Содержание №1/2023 Д. Я. ТРАВИН Почему мне важна Россия Д. В. ДУБРОВСКИЙ Почему я уехал, или «заметки постороннего» Н. Э. КУЛЬБАКА «Уехать нельзя остаться», где поставить запятую М. Ю. НЕМЦЕВ О понятии «эмиграция» — сейчас (заметка) К. Н. МОРОЗОВ Бюрократическая централизованная модельуправления исторической наукой полностью себя исчерпала… «Рост культуры памяти и ее институтов приводит к усилению влияния отрицателей Холокоста». Интервью с В. Пизанти «Исторический процесс переварил их всех…» Беседа с А. В. Шубиным С. Е. ЭРЛИХ Exegi monumentum…: места памяти в эпоху перемен. Рец.: Mihai Stelian Rusu, Alin Croitoru, P‑olitici ale memoriei în România postsocialistă. Atitudini sociale față de redenumirea străzilor și înlăturarea statuilor [Политика памяти в постсоциалистической Румынии. Отношение общества к переименованию улиц и демонтажу памятников]. Iaşi: Institutul European, 2022. 230 p. Н. Н. МОРОЗОВ Как румыны «превращали омлет в яйца» или О реконструкции капитализма в Румынии после 1989 г. «Твоя речь, переводимая в текст, — более исповедь перед самим собой, нежели проповедь». Интервью с Ч. Г. Гусейновым «После того, как перешли Днестр, у нас в семье была первая смерть — умер братик, потому что у мамы кончилось молоко». Интервью с А. И. Гельманом «Я поняла, что память — генератор человеческого в человеке». Интервью с Е. С. Твердисловой «Какой урон Путин может нанести русской культуре? Нулевой». Интервью с Л. М. Гиршовичем «В России есть люди, которые протестуют, которые получают штрафы, а потом и сроки». Интервью с Г. В. Касьяновым «До Булгакова никому дела по-настоящему нет. Как и до Екатерины в Одессе». Интервью с А. В. Красножоном «Булгаков — это наш писатель, киевлянин, часть нашей культуры». Интервью с С. В. Машкевичем «В начале 1933 года в мировых столицах еще не поняли, что столкнулись с совершенно новым типом политического режима — лживого, беспринципного, не отягощенного никакими моральными нормами и правовыми обязательствами». Интервью с Б. Л. Хавкиным Два юбилея начала 2023 года: Взгляд из Германии. Беседа с Д. В. Стратиевским Л. Р. ХУТ Память о (поздне)советском: практики академической жизни в закрытом обществе (по материалам биографического интервью Л. Л. Бельцер–Лисюткиной) Насколько уместна критика «новой этики» в современной России? Интервью Т. В. Левиной с М. Ю. Немцевым А. А. КОЧЕКОВСКИЙ Диалектика немоты: историзм И. Киреевского между социальной и трансцендентальной философией К. В. ДУШЕНКО Понятие ‘Джингоизм’ в англоязычной печати XIX в. М. А. АРТЕМЬЕВ К написанию фамилии Лафатер в романе Л. Н. Толстого «Война и мир» Д. Я. СТАХОВ Кино больших идей. Рец.: «На Западном фронте без перемен», фильм режиссёра Эдварда Бергера А. А. ТЕСЛЯ Конгениальные. Рец.: Якобсон Р., Леви-Стросс К. Переписка. 1942–1982 / Предисл., подгот. к изд. и прим. Э. Луайе и П. Манилье; пер. с фр. О. Волчек под науч. ред. С. Фокина. — М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2022. — 424 с. А. С. СТЫКАЛИН Рец.: Kevin McDermott, Matthew Stibbe (Ed.). Eastern Europe in 1968. Responses to the Prague Spring and Warsaw Pact Invasion. London: Palgrave Macmillan, 2018. 311 p. Д. В. ГЛУХОВ Брат великого князя. Рец.: Шокарев С. Ю. Андрей Большой Углицкий. Судьба и эпоха. Углич: Углече Поле, 2022. 424 с. А. А. РОМАНЧУК Миф Чарльза Гальперина: несколько слов в связи с выходом книги «The Rise and Demise of the Myth of the Rus’ Land». Рец.: Halperin Ch. J. 2022. The Rise and Demise of the Myth of the Rus’ Land. ARC, Amsterdam University Press Н. Н. ПОДОСОКОРСКИЙ Об «Императорской России» Е. В. Анисимова. Рец.: Анисимов Е. В. Императорская Россия. СПб.: Питер, 2022. 640 с. М. В. БАТШЕВ Чаадаевские контексты. Рец.: Велижев М. Б. Чаадаевское дело: риторика, идеология и государственная власть в николаевской России. М.: Новое литературное обозрение», 2022. — 392 с. (Серия «Интеллектуальная история») М. Е. СОРОКА Плоды просвещения. Воспитание кайзера Вильгельма II и некоторые параллели с воспитанием Романовых А. В. ГРИНЁВ Краткий обзор монографии Д. Н. Копелева о русских кругосветных экспедициях в первой трети XIX в. А. А. КУЛИНСКИЙ Рец.: Хаминов Д. В. Историческое образование, наука и историки сибирской периферии в годы сталинизма. М.: Политическая энциклопедия, 2021. 221 с. Н. Д. ГИЛЕВИЧ Советская гуманитаристика в 1920–1950-е гг. — время для экспериментального поиска в науке. Рец.: Советская гуманитаристика: мечты и прагматика в 1920–1950-е гг.: сборник статей. М.: Издательский центр Российского государственного гуманитарного университета, 2020. 255 с. А. В. ШАДРИНА «Деликатно намекнул на недооценку его научных заслуг советской Академией наук…»: так жили советские «франковеды» (по книге В. А. Погосяна «Историки Французской революции») «Двум богам служить нельзя…». Интервью с А. С. Усачевым «Могла ли Россия не стать самодержавной?» Интервью с С. Ю. Шокаревым «Мне помог счастливый случай…» / Интервью с О. Е. Кошелевой

  • Историческая экспертиза №1/2022

    Содержание №1/2022 ИНУХИКО ЁМОТА И всё же, почему Россия вызывает у нас ностальгию? А. Ф. ПАВЛОВСКИЙ Культурная травма и современная историография: «Вторая волна» исследований памяти о блокаде Ленинграда (2016–2021) А. Ю. ПАВЛОВСКАЯ Новейшая историография блокады Ленинграда (2011–2021): блокадный эго-документ как источник и медиум «Варяги и хазары — общности, с которыми летописание связывает начало русской истории». Интервью с В. Я. Петрухиным К. Г. ФРУМКИН Великие ученые как объект советской культурной памяти Н. Н. МОРОЗОВ Балканы реальные и воображаемые. Заметки о регионе и особенностях его восприятия в контексте новейшей истории (по страницам современной эссеистики и научной литературы) Г. А. ФИЛАТОВ Отношение к Франсиско Франко и его наследию в современной Испании «Бывшая Чехословакия сохранилась в виде общего культурного пространства». Словацкий взгляд на опыт сосуществования с чехами в едином государственном проекте в XX в. Беседа с Мариной Завацкой и Юраем Марушьяком «Нельзя с сегодняшними мерками подходить к событиям другого времени». Интервью с Владимиром и Риттой Коллонтай И. С. КРЕМЕР «Мы строим московскую линию Мажино». К 100-летию со дня рождения видного историка И. И. БАРИНОВ Александр Барченко: новые документы о жизни и деятельности М. И. ВЕБЕР К вопросу об отправной точке одиссеи отряда корнета Б. К. Фортунатова И. Д. САБЛИН О бедном ученом... Мэнних vs Ханс Зедльмайр. Размышления над книгой: Männig M. Hans Sedlmayrs Kunstgeschichte. (Eine Kritische Studie.) Köln; Weimar; Wien: Böhlau Verlag, 2017. 309 S. В. В. ТИХОНОВ Фолк-историография. Рец.: Володихин Д. М. Русский историк Михаил Николаевич Тихомиров. М.; Севастополь: ИПО «Радетель», «Шико-Севастополь», 2018. 148 с. Н. П. ТАНЬШИНА «Железный Герцог» Мурата Куриева. Рец.: Куриев М. М. Железный герцог. М.: У Никитских ворот, 2021. 408 с. Е. В. МИСЬКОВА Рец.: Эльза-Баир Гучинова. Рисовать лагерь. Язык травмы в памяти японских военнопленных о СССР. Slavic-Eurasian Research Center. Hoccaido University. Sapporo, 2016. 220 p. Б. В. СОКОЛОВ Свет и тени генерала Ярузельского. Рец.: Черемушкин П. Г. Ярузельский: испытание Россией. Изд. 2-е, расшир. и дополн. М.: АИРО-XXI, 2021. 394 с. Д. А. БОРОВКОВ Завещание Ярослава I в универсальных энциклопедических изданиях: от «Справочного энциклопедического словаря» до «Большой Российской энциклопедии» А. А. НЕПОМНЯЩИЙ Информативный справочник для штудий в области исторического регионоведения. Рец.: Раздорский А. И. Печатные всеподданнейшие отчеты наместников, генерал-губернаторов, губернаторов и градоначальников Российской империи, 1845–1916: сводный каталог. СПб.: Дмитрий Буланин, 2020. 975 с. А. В. ГРИНЕВ Тема Русской Америки на страницах юридической периодики В. А. КИТАЕВ Что там, в «Другой России»? Рец.: Будницкий О. Другая Россия: Исследования по истории русской эмиграции. М.: Новое литературное обозрение, 2021. 632 с. (Серия Historia Rossica) В. Э. МОЛОДЯКОВ «Изучение биографии Брюсова не входит в нашу задачу...» Рец.: Карпачева Т. С. «Мой недопетый гимн весне»: жизнь и творчество Надежды Львовой / Надежда Львова. Письма В. Я. Брюсову (1911–1913). Старая сказка. Стихотворения. М.: Водолей, 2021. 508 с. Н. А. ЗАЯЦ Рец.: Международная интервенция и Гражданская война в России и на Русском Севере: ключевые проблемы, историческая память и уроки истории: сб. материалов международной научной конференции / сост. В. И. Голдин, Г. С. Рогозин. М.: Пятый Рим (ООО «Бестселлер»), 2020. 368 с. М. М. МИНЦ Рец.: Измозик В. С. Государственный политический контроль за населением советской России (1917–1928). СПб.: СПбГУТ, 2021. 278 с. М. МАЧЬ Рец.: Armand Goșu — Rusia, o ecuație complicată (Арман Гошу. Россия — сложное уравнение). Iași: Editura Polirom, 2021, 435 p. П. В. БАШАРИН, П. И. ТАХНАЕВА, Ш. Ш. ШИХАЛИЕВ Некомпетентность на грани фальсификации истории на философском факультете Московского университета. Рец.: Караев Т. М. «Яфетический» Кавказ: историко-философское многообразие и единство. Азербайджан / Философский факультет МГУ; Кафедра стран Центральной Азии и Кавказа ИСАА МГУ. М.: МАКС Пресс, 2019. 412 с. А. А. ТЕСЛЯ Порнография и историческая дистанция. Рец.: Маркус С. Другие викторианцы. Исследование сексуальности и порнографии в Англии середины XIX века / пер. с англ. О. Е. Корчагиной. СПб.: Гуманитарная академия, 2021 А. А. ТЕСЛЯ Коллаж. Рец.: Плохий С. Н. Потерянное царство. Поход за имперским идеалом и сотворение русской нации (с 1470 года до наших дней) / пер. с англ. С. Лунина и В. Измайлова. М.: Изд-во АСТ: CORPUS, 2021. 480 с. А. А. ТЕСЛЯ Круг и крест. Рец.: Левит К. Смысл в истории. Теологические предпосылки философии истории / пер. с англ., вступ. ст. и примеч. А. А. Саркисьянца. СПб.: Владимир Даль, 2021. 512 с. [Серия: «Политическая теология»] А. А. ТЕСЛЯ Истории вне истории. Рец.: Лейтем М. Истории торговца книгами / пер. с англ. И. В. Никитиной. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2021. 416 с. А. А. ТЕСЛЯ Сопротивление поэтике своего времени. Рец.: Кучерская М. А. Лесков: Прозеванный гений. 2-е изд., испр. М.: Молодая гвардия, 2021. 622 с.

  • Историческая экспертиза №1/2021

    Содержание №1/2021 От ответственного редактора «К сожалению, наши политики не пускают Далай-ламу — боятся китайской ноты протеста». Интервью с В. П. Андросовым «Нужно было еще в советское время в деталях разрабатывать проекты перехода к демократии и рыночной экономике». Интервью с А. П. Бабенышевым «РГГУ на международном уровне должен выглядеть блестяще». Интервью с А. Б. Безбородовым «Собственную страну можно узнать лучше, когда изучаешь другие страны». Интервью с В. Н. Гарбузовым «Надо стремиться к тому, чтобы споры основывались на фактах, а не на вымысле или на каких-то интерпретациях, которых в источниках нет». Интервью с А. А. Горским «Альтернативы глобализации быть не может. Но может быть альтернатива моделям управления глобализацией». Интервью с А. А. Громыко «Разница в представлениях и политических установках между путинской элитой и основной массой населения оказалась ничтожной». Интервью с Л. Д. Гудковым «Наши русские коллеги очень открыты и хотят сотрудничать не только с нами, но и с иностранными исследователями». Интервью с Сандрой Дальке «Мы, историки, можем многое сделать, чтобы наладить диалог между людьми». Интервью с С. В. Журавлевым «В этот момент я дал себе зарок: “Если я останусь живой до конца этой проклятой войны, то я никогда в жизни не буду волноваться по пустякам”». Интервью с И. С. Кремером «Очень часто национальные лозунги приходят на смену демократическим». Интервью с К. В. Никифоровым «Я сожалею, что в молодости был не так любопытен и не так любознателен, как сейчас». Интервью с Д. В. Панченко «На сегодняшний день средняя зарплата по Москве — 70 тыс. рублей, значит, зарплата научных сотрудников должна составлять 140 тыс.». Интервью с Ю. А. Петровым «Грустно и больно за историю, которой манипулируют как угодно и так бесстыдно». Интервью с П. М. Поляном «В Кронштадте царило радостное настроение. Весь город приветствовал свержение большевистской власти». Интервью с Л. Г. Прайсманом «От новых знаний я получала огромное удовольствие». Интервью с Л. П. Репиной «Вторжение “исторической памяти” в предметную область исторической науки исходно было связано с возникшей общественной потребностью в фиксации групповых воспоминаний второй половины ХХ в.». Интервью с И. М. Савельевой «В начале моей работы на телевидении я от истории ушел...», и очень далеко, но потом я к ней вернулся». Интервью с Н. К. Сванидзе «В Санкт-Петербургском университете все профессорские семинары ликвидированы. Это удручающий факт». Интервью с А. В. Сиреновым «Усердное внедрение в нас семиотики толкало меня к позитивизму». Интервью с Г. Г. Суперфином «Первый Темпест прибыл в Англию вместе с дружиной Вильгельма Завоевателя». Интервью с Ричардом Темпестом «Я хотел узнать, как погибли мои родные». Интервью с А. М. Шнеером «Если человек занимается наукой, то он должен добиваться приращения нового знания и обретения нового смысла. Если нет приращения нового знания — это не наука». Интервью с С. А. Экштутом «По своей писательской природе я рассказчик историй, а не художник слова». Интервью с Л. А. Юзефовичем

  • Историческая экспертиза №1/2020

    Содержание №1/2020 «Агонистическая память открыта для бесконечного диалога в бахтинианском смысле». Интервью с Ш. Бергером В. Е. КЕЛЬНЕР Авраам Гаркави и историческая память российского еврейства К. Ю. ЕРУСАЛИМСКИЙ Зачем нужны памятники Ивану Грозному? «Собственность, которая была отнята у крестьян, стала частью памяти». Интервью с И. Л. Щербаковой М. В. КИРЧАНОВ Великий Голод в ирландской политике памяти: культурные практики как форма «проработки прошлого» и исторического ревизионизма «Зимняя война все еще воспринимается в финской культуре памяти как экзистенциальный опыт и символ нашей независимости». Интервью с Х. Мейнандером «Участь советских военнопленных и подневольных работников недостаточно представлена в немецкой коллективной памяти». Интервью с А. Хильгером А. С. ТУЛБУРЕ Бессарабская история, или О судьбе Алексея Тулбуре, члена спецконтингента лагеря № 0302 А. В. ШУБИН Неформалы в перестройке М. В. НОВИКОВА Историческая политика Г. Коля и М. С. Горбачева: «спор историков» и восполнение «белых пятен» «Гавел, Валенса могли прекрасно относиться к Михаилу Горбачеву, но вот с генеральным секретарем ЦК КПСС им было не по пути…». Интервью с Т. А. Джалиловым «Ненасильственные политические перемены являются в чешской истории традицией». Интервью с М. Махачеком Н. Н. МОРОЗОВ Румыния 30 лет спустя: от тоталитарной диктатуры к «параллельному государству»? Размышления свидетеля румынской декабрьской революции «Из одной диктатуры мы попали в другую...» Тридцать лет после «смены системы». Взгляд из Будапешта. Интервью с З. Биро А. С. СТЫКАЛИН Рец.: The Revolution of 1989. A Handbook / Wolfgang Mueller, Michael Gehler, Arnold Suppan, eds. Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 2015. 708 p. Б. Л. ХАВКИН Еврейские организации в нацистской Германии Л. ЛЮКС Лев Троцкий в борьбе против Гитлера, Сталина и сталинской «теории фашизма» (1930–1933) В. И. МУСАЕВ Густав Маннергейм: герой русской истории? А. А. ТЕСЛЯ Современность и народ. Рец.: Капустин Б. Рассуждения о «конце революции». М.: Изд-во Института Гайдара, 2019. 144 с. (Серия: «Библиотека журнала “Логос”») Н. П. ТАНЬШИНА Сага о Бонапартах: размышления о книге Пьера Бранда. Рец.: Branda P. La saga des Bonapartes. Du XVIIIe siècle à nos jours. Paris: Perrin, 2018. 480 р. А. А. ТЕСЛЯ О Франсуа Гизо как политическом философе. Рец.: Матвеев С. Р. Свобода и порядок: либеральный консерватизм Франсуа Гизо. М.: Изд. дом Высшей школы экономки, 2019. 232 с. М. В. БЕЛОВ Обустройство «места памяти»: «Меморандум САНУ» тридцать лет спустя. Рец.: Михаиловић К., Крестић В. «Меморандум САНУ» после тридесет година. Београд: НИД Компаниjа «Новости» ад, 2017. 214 с. М. В. БАТШЕВ, А. А. КУНИЦЫН Биография без героя? Рец.: Зазулина Н. Н. Князь А. Н. Голицын. Неизвестный во всех отношениях. М.: Бослен, 2019. 288 с. И. В. ЛУКОЯНОВ Рец.: Бородин А. П. Верховная власть и общество Российской империи начала ХХ столетия глазами современников. Киров: Аверс, 2018. 558 с. Т. В. АНДРЕЕВА Взгляд на серийный проект сквозь призму одного из сборников. Рец.: История и историческая память. Сборник. Вып. 4 / под ред. д-ра ист. наук, проф. А. В. Гладышева. Саратов: Саратовский государственный университет, 2011. 280 с. Т. А. МУХАМАТУЛИН «Серьезная забава»: Советский спорт в современной историографии П. Г. ЧЕРЕМУШКИН Брежнев в немецком зеркале, или «доктрина Брежнева» от начала до конца. Размышления свидетеля эпохи над книгой Сюзанны Шаттенберг о Брежневе. Рец.: Шаттенберг С. Леонид Брежнев. Величие и трагедия человека и страны. М.: РОССПЭН, 2018. 623 с. А. В. ГРИНЁВ Псевдомемуары немецкого танкиста Вольфганга Фауста. Рец.: Фауст В. Следы «Тигра». Фронтовые записки немецкого танкиста. 1944 / пер. с нем. В. Д. Кайдалова. М.: ЗАО Центрполиграф, 2017. 191 с. (За линией фронта. Мемуары)

  • Историческая экспертиза №1/2019

    Содержание №1/2019 «Национализм является “нормальной” составляющей общественной жизни, и было бы наивным думать, что он подобен болезни, которую можно излечить». Интервью с М. Ларюэль Марлен Ларюэль Столетие 1917 в России: Двойственная историческая политика государства и захват исторического рынка церковью Уничтожить и забыть. Документы и воспоминания о жизни и гибели историка Миркинда А. С. Тулбуре Это история об исключении из жизни и о забвении после смерти Архивные документы Воспоминания и интервью В. А. Либин (Миркинд), П. Ю. Уварова, Н. В. Бабилунги, В. А. Солонаря, В. Н. Поливцева, И. С. Кремера «Маме сказали: “Беги, пока не поздно!”» Интервью с В. А. Беспаловой «Анастас Иванович Микоян: каким я его знал и помню». Интервью со Стасом Наминым (А. А. Микояном) Е. А . Нестеров Продолжение легенды: старостиха Василиса в советской и постсоветской литературе Д. К. Кнорре Рец.: Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918: Сборник документов. М.: Политическая энциклопедия, 2014. А. Т. Безаров Братья поневоле. Рец.: Каппелер А. Нерівні брати. Українці та росіяни від середньовіччя до сучасності / пер. з нім. В. Кам’янець. Чернівці: Книги-ХХI, 2018. 320 с. С. С. Беляков Строили Русь, а получилась Украина. Рец.: Федевич К. К., Федевич К. I. За Вiру, Царя i Кобзаря. Малоросійські монархісти і український національний рух (1905–1917 роки) / пер. с рос. К. Демчук. Київ: Критика, 2017. 308 с. А. А. Силкин Королевство сербов, хорватов и словенцев Югославия (1918–1941) на страницах коллективного труда «Югославия в исторической перспективе» (Белград, 2017). Рец.: Jugoslavija u istorijskoj perspektivi. Beograd: Helsinški odbor za ljudska prava u Srbiji, 2017. А. А. Тесля Шлецер, сын Шлецера: письма из России. Рец.: «У меня и в Москве есть повод быть довольным». Переписка Христиана фон Шлецера с семьей. Жизненные миры гуманитариев, трансфер знаний и культуры в России начала XIX века / введение, комментарий, общ. редакция А. Каплуновского; пер. с нем. К. Левинсона. М.: Новое литературное обозрение, 2018. 576 с.: ил. (серия «История науки»). Е. П. Серапионова Рец.: Иностранцев М. А. Воспоминания. Конец империи, революция и начало большевизма / под ред. д.и.н. А. В. Ганина. М., 2017. 928 с. С. Л. Фирсов Образ последнего русского императора Николая II в современной отечественной исторической литературе Т. А. Мухаматулин Страны, звери и советское общество. Рец.: Голубев А. В. «Подлинный лик заграницы»: Образ внешнего мира в советской политической карикатуре, 1922–1941 гг. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2018. 282 с. В. П. Любин Рец.: Уроки Октября и практики советской системы, 1920–1950-е годы. Материалы Х Международной научной конференции. Москва, 5–7 декабря 2017 г. М.: Политическая энциклопедия; Президентский центр Б. Н. Ельцина, 2018. 919 с. Г. А. Куренков «Правящими кругами любой страны и в любое время информация всегда дозируется». Ответ М. М. Минцу Д. В. Стратиевский Международная научная конференция «Советские военнопленные. Сопротивление. Коллаборационизм. Память». 21–24 октября 2018 г. (Новосибирск)

bottom of page