Из мемуаров Юлия Вайсмана. Часть III. Жизнь после войны
- 19 часов назад
- 11 мин. чтения
Продолжаем наш проект
1940-е. Трагедия на двух берегах Днестра.
Публикация материалов ЧГК по МССР в контексте семейной памяти
На youtube-канале Исторической экспертизы состоялось интервью с Эллой Ромм (США), писательницей, блоггером, исследователем истории бессарабских евреев.
Отец Эллы – Юлий Вайсман, которому сейчас 98 лет, записал с помощью дочери воспоминания о бессарабских предках и своей жизни в румынской провинции межвоенного времени, эвакуации в 1941 и послевоенной жизни в МССР. Публикуем отрывки из его воспоминаний.
Возвращение в Кишинев
Эвакуированных было очень много. Чтобы занять удобное место, вагоны брали штурмом. Мама с Фимой забрались первыми, а возле меня оказалась молодая женщина, рядом с которой я и проехал весь путь, ухаживая за ней, насколько это было возможно, испытывая внезапно вспыхнувшую влюбленность. Казалось, что и она отвечает мне взаимностью. Я не сохранил в памяти ее имени, не могу вспомнить ее лица, но каждый раз, уже будучи врачом и проезжая поездом Кишинев-Унгены через станцию Сипотены, я выходил на перрон. Мне почему-то казалось, что я обязательно ее встречу.
На одной из уральских станций нас пересадили в пассажирский поезд, и мы освободились от опеки эвакуировавших нас властей. Мы двинулись на Москву, так как иного пути в Кишинев не было.
Ранним утром поезд пришел в тупик станции «Москва-Товарная». Я был старшим среди ребят, и у меня появилась идея посмотреть Москву. С одобрения мам, ватага мальчишек отправилась на ближайшую станцию метро. Мы рассматривали красочные орнаменты стен, архитектуру. Москва после казахстанской степи казалась нам раем на земле.
Внезапно на одной из станций чьи-то цепкие пальцы схватила меня, и все мы оказались в милицейском участке. Нас приняли за воров-карманников, видимо, из-за износившейся одежды. Милиционер пытался объясниться с нами на воровском жаргоне, показывал какие-то фигуры из пальцев. Когда мы ничего не поняли, он разразился нецензурной бранью. Среди всего прочего я услышал намек на мою национальность. Мы попали в очень неприятную ситуацию, грозящую арестом и отделением от матерей. Но тут вмешался старший по званию, который проверил по телефону данные о поезде. Нас отпустили. К счастью, мы вернулись без опоздания, и через некоторое время поезд покинул Москву.
Проехав в течение нескольких суток расстояние до Кишинева, в один прекрасный летний день, после пятилетнего отсутствия, мы, живые и радостные, были встречены дядей Копелем и папой.
Скажу, что с упомянутой женщиной я расстался очень легко и даже не спросил, как ее найти, настолько я был охвачен радостью возвращения домой.
Мы поехали к дяде Копелю, а через несколько дней папа получил квартиру на Кузнечной улице (угол Бендерской), как раз напротив той тюремной башни, в которой сидел не только Котовский при царе, но и он сам при Советской власти. Мы продолжали видеть эту башню из окна, но никогда не вспоминали плохое.
Третья школа
Вернувшись в Кишинев, я с некоторым опозданием пошел в 9 класс 3 школы (имени М. Горького). Она располагалась в пяти минутах ходьбы от нашего дома. Рядом со школой, через дорогу на Костюжены, жила Саля Меришенская, моя троюродная сестра. К ней я и мои друзья – Гриша Берман и Сюня Зайдман – срывались на переменах. Напротив нас на Кузнечной жила моя приятельница Люся Шпилевая, самая симпатичная девочка из 6 школы на тот период. В параллельном классе занималась будущая научная элита Кишинева: академик Витя Коварский; профессор онкологии Зорик Зисман; ведущий специалист по физиологии слуха, академик Яша Альтман; Кармазин, ставший впоследствии мужем моей однокурсницы Нели Янкелевич, а также мой друг Яша Френклах, окончивший Московский энергетический институт. Судьба первого Яши была трагичной. По окончании института, уже став врачом, он утонул в реке Урал, спасая сестру. Среди наших друзей были также Абраша Паромщик, Володя Кальницкий по кличке Манус, который учился в молдавской школе номер 1 и закончил Педагогический институт, Ика Гольдштейн, которого я спустя много лет встретил в Нью-Йорке.
Из девочек 6 школы мне вспоминаются Толиана Тинтулова (ставшая впоследствии моей первой женой), Марта Троицкая, Юля Клетинич, за которой упорно и красиво ухаживал Вова Бергинер из железнодорожной школы. Он был ниже Юли на голову, носил туфли на двойной подошве и подкатывал к Юле на мотоцикле. В конце концов, она стала его женой, а Вова – знаменитым невропатологом с мировым именем. Среди девочек шестой школы также выделялась Бригитта Орнштейн. Она вместе с Нелей Янкелевич получила золотые медали по окончании 6 школы. Бригитта стала женой Вити Коварского, написала много книг по физике и рукоделию. Из 2 школы я помню Эзю Шейнфелд, ей было посвящено мое первое стихотворение.
Однажды я играл станционного смотрителя в школьном спектакле. Мне наклеили бороду и усы, и они отпали, как только я вышел на сцену. Потом были танцы, я пригласил девочку Юлю из моего двора. Я был влюблен в нее до войны. Мы жили на одной улице – улице Гоголя.
В 10 классе у нас учился сын первого секретаря ЦК Молдавии Дима Коваль, влюбленный в Ларису Камышеву из 6 школы. Затем мы познакомились с элитными девочками: Тюняевой, чей отец был начальником «Заготзерно», и дочерью генерала, на даче у него мы проводили дни и ночи перед поступлением в вузы. Мы также собирались у Изи по кличке Скрипка. Он обретался на Бендерской. Недалеко от Изи жил еще один наш приятель – Руфка Дорфман. Когда мы собирались в нашем доме, то мама и папа с пониманием уходили в кино, чтобы не мешать.
Я учился на тройки, редко получая четверки. Хорошо знал историю и географию, и притом писал по-русски с ошибками, но учителя были ко мне благосклонны, понимая, что ученик, пропустивший седьмой класс и одну четверть девятого, не в силах догнать своих талантливых одноклассников. Видя мои трудности с математикой, родители наняли репетитора, учителя нашей школы, знаменитого Василия Карповича Ветера, который жил при школе, был настоящим русским интеллигентом, красиво говорил, и мы, ученики, часто ходили к нему, чтобы послушать рассказы о жизни. К тому же он отлично рисовал и читал нам лекции по искусству.
Еще помню учительницу литературы Александру Абрамовну Разумную. На выпускном экзамене она не знала, как оценить мое сочинение на свободную тему «Все дороги ведут в Москву», где я употребил оборот «караваны людей» по аналогии с караванами верблюдов.
К сожалению, многих моих товарищей уже нет в живых. Вечная им память.
Поступление в институт
Когда пришла пора думать о поступлении в институт, началась неразбериха. Был голодный год, и покинуть дом, как это сделали некоторые мои одноклассники, уехав в Москву или Ленинград, я не решился. Мама хотела, чтобы я шел в медицинский, поскольку врачей в нашей семье еще не было. Я же хотел стать киноинженером (очевидно, под влиянием трофейных фильмов).
Многие ребята из 3 и 6 школ побежали сдавать документы в мединститут. Этот ВУЗ, по сути дела, являлся вторым Ленинградским. Из-за оккупации в Кисловодске во время войны и впоследствии недоверия властей он стал Кишиневским мединститутом. Заработал в 1945 году. В то время открылись и другие высшие учебные заведения. Так, мои друзья – математики Гриша Берман и Сюня Зайдман – поступили в университет, Володя Кальницкий – в пединститут, где преподавали на молдавском языке.
Из моей идеи покорить кинематограф ничего не вышло, так как я быстро уступил маме и начал готовиться к сдаче экзаменов в медицинский институт. Для поступления нужно было набрать 18 из 20 баллов.
Первый экзамен был по литературе. Я выбрал свободную тему «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». Руководствуясь военными впечатлениями, я легко справился с темой, но из-за многочисленных грамматических ошибок сочинение потянуло лишь на двойку. Тогда папа начал лихорадочно обдумывать, как мне помочь, и вспомнил, что человек, принимавший у меня сочинение, Смирнов Сергей Михайлович, преподавал в его гимназии латынь. Жена Смирнова работала с папой в «Заготзерно». Она обещала помочь. Сергей Михайлович передал папе чистый бланк для сочинения, я переписал его без ошибок и получил по литературе и грамматике две пятерки.
Следующим экзаменом была химия. Случайно оказалось, что еще один сослуживец папы живет в одном дворе с химичкой. По химии я получил 4.
Однако на физике папа исчерпал запас своих знакомых, и я, понимая, что без помощи извне меня ждет провал, обратился к друзьям – математикам Грише и Сюне. День был жаркий, мои друзья сидели под широко распахнутым окном аудитории. Экзамен принимал Лев Ланда, который впоследствии стал мужем моей троюродной сестры Сали. Как я и предполагал, одному с билетом мне было не справиться, поэтому в удобный момент я бросил в окно скомканный листок бумаги с условием задачи. Ланда, видимо, стараясь мне помочь, несколько раз выходил из аудитории и все спрашивал: «Ну, Вайсман, ты готов?» Наконец, я получил обратно решенную задачу и, таким образом сдав физику на 4, набрал нужные 18 баллов. Я был зачислен в ВУЗ.
Ни один ученик из 3 мужской, 2 и 6 женских школ не провалился.
Институт
Нас было 280 студентов. Среди них – люди более 10 национальностей. С преобладанием еврейско-молдавско-русского большинства.
Впоследствии выпускники нашего института составили элиту молдавской и советской медицины. Мы учились весело, с энтузиазмом, хотя время было трудное и голодное. Ребята из общежития разгружали вагоны по ночам, работали санитарами в больницах и кое-как сводили концы с концами, в отличие от нас, живших дома и находившихся на обеспечении у своих родителей. Мы же в свою очередь помогали бедным студентам зарабатывать: покупали билеты в кино, отстояв огромную очередь, и тут же их перепродавали. Институт находился далеко – на Скулянской Рогатке, и мы штурмовали единственный троллейбус, ходивший по главной улице Ленина. Так как у меня не всегда хватало терпения дождаться троллейбуса, я ходил пешком, пробираясь по переулкам и задним дворам, чтобы сократить путь и вовремя добраться до места. Аудитории в институте были большие. Я всегда сидел среди девочек в первых рядах и ухитрялся слово в слово записывать конспекты. Лекции читали заслуженные профессора. Мы ели их глазами. Одним из таких лекторов был доцент Шейнфайн, импозантный мужчина с длинной бородой, любитель женщин, пострадавший впоследствии от советской власти. В аудиторию он обычно входил, размахивая своей тростью.
Анатомию я сдавал трижды. Сначала профессору Лаврентьеву, заслуженному деятелю науки СССР. Я тщетно искал помощи у сидевшей рядом преподавательницы Макаровой, которая так же тщетно пыталась подсказать мне, где находится Лисфранков сустав. Я искал его в области грудины, а он находился на стопе. Поняв, что я не знаю двух вопросов из трех, Борис Иванович вернул мне пустую зачетку и сказал: «Придешь через неделю».
Пришлось идти домой, штудировать атлас Воробьева и раздобытые неизвестно где и кем кости. Мама поила меня какао, не давая спать. Через неделю я пошел сдавать экзамен снова. На этот раз профессору Шейнфайну, которого мы называли Бородой. Мне удалось ответить уже на 2 вопроса. Улыбнувшись, Борода сказал: «Встретимся через недельку». В положенный срок, уже зная всю анатомию практически назубок, я с гордостью и уверенностью вошел в анатомический театр, чувствуя себя победителем. Профессор Борис Зиновьевич Перлин спросил: «Ну, Вайсман, выучил анатомию?» Я твердо ответил: «Да!» – и приготовился к ответу на билет. Но недаром Борис Зиновьевич был любимейшим педагогом на кафедре. Он, не дав мне открыть рот, торжественно вручил мне зачетку с отметкой 4 и сказал: «Теперь мы знаем, что ты выучил». Уже в Нью-Йорке, на одной из юбилейных встреч выпускников спустя 50 лет мы вспоминали Бориса Зиновьевича и даже собрали деньги для того, чтобы на его могиле был поставлен памятник.
Первые два курса оказались для меня очень сложными: я терпеть не мог химию и физику, а латынь и анатомия давались мне с трудом. Однако на 3 курсе я и мой друг Саша Котляр, ставший впоследствии московским профессором физиотерапии, решили взяться за ум и, к собственному удивлению, сдали самые трудные предметы этого курса – фармакологию и патанатомию – на отлично.
До 3 курса со мной училась моя будущая жена Толиана Тинтулова, в которую первоначально был влюблен мой приятель Марьясис. К сожалению, Толиана заболела, взяла академический отпуск и отстала от меня на 1 курс, а позже, по совету врачей, совсем бросила учебу. Я продолжал неплохо заниматься, сдал экзамен по терапии профессору Старастенко, единственному в кругу профессуры обладателю «Москвича». Однажды на лекции по язвенной болезни желудка он объяснял необходимость регулярного питания и на вполне логичный для послевоенного времени вопрос: «А если есть нечего?» – ответил: «Тогда жуйте гвоздь».
Помню, как Молохов, профессор психиатрии, познакомил нас с одним из своих пациентов – князем Мирским, который «изобрел» птичий язык и написал на нем множество книг. Мирский жил в Костюженской психиатрической больнице, а в молодости учился в Бухарестском и Сорбонском университетах, имел чин военного. Больница была построена богатым помещиком для своих больных детей, Кости и Жени, благодаря которым она и получила свое название.
Из институтского прошлого вспоминается также экзамен по хирургии на 3 курсе и неврологии на 5. Профессор Львов, носивший огромные очки, считал, что все студенты нашего вуза должны были подписаться на многотомное издание «Опыт советской медицины в Великой отечественной войне». Два дня и две ночи я и мой друг Зюня Гринберг из Фалешт зубрили курс общей хирургии. Я читал, а Зюня периодически похрапывал или напевал заимствованную из кинофильма бразильскую мелодию «Тико-тико». Как бы между прочим, мы пролистали очередной том «Опыта советской медицины», где мне в глаза бросились картинки бронхо-легочных свищей. Хорошая зрительная память позволила мне легко запомнить эти картинки. Экзамен я по обыкновению сдавал первым, чтобы меньше волноваться. Увидев, что я начал «плавать», профессор Львов посмотрел на меня сквозь очки, и я понял: двойка мне обеспечена. Хватаясь за соломинку, я сообщил профессору, что читал дополнительную литературу о свищах. Профессор был удивлен, а я, не дав ему опомниться, быстро набросал схему и получил таким образом четверку за смелость. Самое интересное, что и Зюня, который сдавал после меня и «плавал» еще сильнее, выкрутился таким же образом. Он сообщил профессору, что вместе со мной читал статью о бронхо-легочных свищах и даже показал схему, которую я успел ему передать.
На кафедре неврологических болезней, которой заведовал профессор Шарапов, считалось, что студентам не по силам выучить эту сложнейшую науку, поэтому перед экзаменами разыгрывалась лотерея билетов таким образом, чтобы каждый студент выучил назубок свой билет. Шарапов отличался одним чудачеством. Он не любил, когда девушки приходили на экзамен без чулок, а юноши – без галстуков, считая это неуважением как к его предмету, так и к нему самому. Была весна, я, по обыкновению, пошел сдавать первым. Галстука на мне не было, за что я сразу же получил замечание Шарапова. Возможно, я не знал, что галстук необходим, возможно, из-за жары я просто забыл о нем. Билет я более-менее знал, к тому же меня спасло и то, что по ходу экзамена мы поговорили о балетах Чайковского. В них я, будучи ценителем музыки, разбирался гораздо лучше, чем в неврологии. Получив 4, я выскочил из аудитории и крикнул ребятам, чтобы они срочно бежали на улицу и сняли с кого-нибудь галстук.
После окончания института я получил назначение в Тираспольский район, в село Карманово, но просрочил явку и, когда приехал в Горздравотдел, оказалось, что мое место в этой больнице уже занято. Без особого сожаления я вернулся в министерство, чтобы получить новое назначение. В коридоре стояла высокая красивая женщина – главврач Унгенского района по фамилии Коняева, которая набирала группу врачей в свой район. Ее окружали мои коллеги: Сеня Каменкер, Моня Тоненбойм и Витольд Эпштейн. Они тоже опоздали и искали нового назначения. Коняева уверяла, что нам повезло, и среди прочих доводов приводила тот факт, что в наши сельские больницы завезены дрова, а значит, не придется заниматься хозяйством. Все четверо без особых раздумий согласились. Так мы стали главврачами сельских участковых больниц, и нами легко и просто заткнули пустые места в самых отдаленных и отсталых селах Молдавии, где не было ни электричества, ни дорог, а из транспорта имелись одни лошади. Шел 1952 год, начало нового этапа моей жизни, который вместо положенных 3 лет растянется на 13.
Накануне приезда в Унцешты я женился. Одновременно на своей однокурснице из университета женился мой школьный товарищ Гриша Берман. Он был математиком, она – химиком.
Когда я внезапно сообщил родителям, что женюсь, то вместо ожидаемой конфронтации они дали добро. Я взял Толиану за руку и повел в загс. Свидетелями были Гриша Берман и Володя Кальницкий. Толиана приехала в Унцешты через неделю после меня. Институт она, как я уже упоминал, не закончила и впоследствии, переучившись на рентген-лаборанта, работала у меня в рентген-кабинете, который я открыл, будучи главврачом Унцештской больницы. Через год, 24 ноября 1953 года, после трудных родов и вызова районного акушера у меня родился сын Анатолий.
Следите за Исторической Экспертизой и за проектом в telegram https://t.me/istorex_ru
Наш Youtube-канал https://www.youtube.com/@HistoricalExpertise
Готовится к печати первый том «Кишинев и Кишиневский уезд».
При подготовке материалов к печати мы стараемся найти всю возможную информацию о жертвах. Обращаемся с просьбой присылать любые свидетельства об их жизни и обстоятельствах гибели к их потомкам, родственникам, соседям: istorexorg@gmail.com
Материалы будут опубликованы на сайте журнала «Историческая экспертиза». См.: https://www.istorex.org/blog/categories/tragedy-two-banks-of-the-dniester
Для чего мы совместили проекты публикации документов и семейные воспоминания?
«Одна из чреватых опасными последствиями проблем нынешней РМ относится к сфере коллективной памяти. Среди представителей культурной и политической элит присутствует, к сожалению, немало желающих использовать трагические события 1940-х годов с целью расколоть граждан на два пронизанных антагонизмом сообщества памяти. Одни недобросовестные «дискурс-манагеры» (Виктор Пелевин) призывают скорбеть исключительно о жертвах сталинских репрессий и голода 1946 года. Их оппоненты прибегают ко всевозможным ухищрениям, чтобы оправдать преступления сталинизма и призывают помнить исключительно тех мирных граждан, кто пал от рук нацистов и представителей режима Антонеску. Такая политика памяти «стенка на стенку» не позволяет сформировать молдавское полиэтничное гражданское общество, способное эффективно отвечать на грозные вызовы современности. Мы уверены, что деление жертв на «наших» и «чужих» противоречит не только европейским ценностям и поэтому является реальным препятствием к европейской интеграции РМ, но бросает вызов таким азам человечности, как сочувствие к боли других людей и обязанность помогать слабым. Лишь благодаря способности испытывать сострадание к попавшим в беду, люди имеют право именовать себя людьми. Альтернативой попыткам расчеловечить наших граждан является подход, согласно которому не может быть жертв «своих» и «чужих», все жертвы 1940-х, в большинстве, напомним, дети, женщины и старики, – наши!»
См. об этом: https://www.istorex.org/post/31-07-2024-announcement
ПОМОЧЬ ПРОЕКТУ
Оплатите авансом экземпляр первого тома Материалов ЧГК по МССР (Кишинев и Кишиневский уезд) по льготной цене 300 MDL. Всем благотворителям проекта признательность будет выражена поименно.
PAYPAL istorexorg@gmail.com (в комментарии указываете Ваше имя и эл. почту для контакта).
ПЕРЕВОД НА КАРТУ БАНКА MAIB 4356 9600 6652 7729 (ВАЛЮТА MDL, ПОЛУЧАТЕЛЬ ERLIH SERGHEI (в комментарии указываете Ваше имя и эл. почту для контакта).
