Из мемуаров Юлия Вайсмана. Часть I. Жизнь до войны
- 9 минут назад
- 17 мин. чтения
Продолжаем наш проект
1940-е. Трагедия на двух берегах Днестра.
Публикация материалов ЧГК по МССР в контексте семейной памяти
На youtube-канале Исторической экспертизы состоялось интервью с Эллой Ромм (США), писательницей, блоггером, исследователем истории бессарабских евреев.
Отец Эллы – Юлий Вайсман, которому сейчас 98 лет, записал с помощью дочери воспоминания о бессарабских предках и своей жизни в румынской провинции межвоенного времени, эвакуации в 1941 и послевоенной жизни в МССР. Публикуем отрывки из его воспоминаний.
Предыстория: семья Мейтис
Мои самые ранние воспоминания уходят корнями к довоенным годам. Тогда я с родителями Анной и Львом Вайсман жил в Кишиневе у бабушки Цейтл. Дедушки, которого звали Йоэл Мейтис, уже несколько лет не было в живых.
Мейтисы перебрались в Кишинев из города Балта. Этот город расположен в Одесской области на Украине. Дедушка Йоэл занимался скупкой и реализацией вторсырья. Я помню кучи рванья на заднем дворе и рабочих. Они с помощью незатейливого станка прессовали это тряпье в многочисленные тюки. Рядом с тюками складировались кости животных. Они превращались в костный уголь благодаря сухой перегонке и продавались на сахарный завод как адсорбент.
Заниматься бизнесом дедушке помогал его сводный брат Йосел. Будучи по делам в Варшаве, он оказался случайной жертвой криминальной разборки – его настигла шальная пуля. У Йосела было три сестры и четверо детей. После его гибели забота о семействе сводного брата легла на плечи дедушки Йоэла, который сам к тому времени имел сыновей (Янкеля, Элиягу и Колмана) и дочерей – Клару и Анну. Успешный бизнес давал Йоэлу возможность не только кормить многочисленную семью, но и давать образование детям. Благодаря этому даже одна из девочек, племянница Витя, которая проявляла интерес к знаниям, закончила 4 класса женской гимназии, а ведь в те времена женское обучение было необязательно.
Дом Мейтиса на окраине города находился по соседству с железнодорожной станцией Вестерничены, где протекала небольшая речка под названием Бык. Большие комнаты были уставлены тяжелой добротной мебелью. Каждое лето Йоэл отправлял семью на дачу за город, а в 1903 году эта дача сберегла Мейтисов от знаменитого кишиневского погрома, известного как погром на Азиатской улице. Волнения, связанные с семьей, многочисленные заботы и обязательства, которые выпали на долю Йоэла Мейтиса, не могли не отразиться на его здоровье. Он умер в 53 года от сердечного приступа. Смерть настигла в его экипаже.
Средний сын Йоэла Мейтиса, Колман, активно участвовал в семейном бизнесе отца. Это был коренастый мужчина сангвинического характера, то и дело обнажавший в улыбке золотые зубы. Его низкорослая жена, тетя Песя, запомнилась мне своим цветастым халатом. Его она всегда носила.
После того, как советские войска вошли в Кишинев, 28 июня 1940 года Колман Мейтис и его жена были арестованы НКВД и отправлены в ссылку. В городе Самарканде Колман умер от тифа. Бабушка Цейтл подобной участи избежала, по счастливой случайности ее не оказалась дома во время ареста сына.
Старший сын Йоэла Мейтиса, Илюша (Элиягу), с детства проявлял способности к литературе. Он был отправлен учиться в Сорбонский университет, но покинул его из-за начала Первой мировой войны. Доучиваясь в Петроградском университете, Илюша сблизился с еврейскими поэтами юга России, которых возглавлял Хаим Бялик. Во время февральской революции Илюша оказался на стороне Временного правительства, но дедушка Йоэл как человек весьма прозорливый выхватил сына из революционного пожара, переведя его в Одесский университет. После Брестского "мира" Бессарабия (нынешняя Молдова) отошла к Румынии, и Илюше было необходимо немедленно вернуться в Кишинев, чтобы не разлучиться с семьей. К тому времени он был женат, но его супруга Бетти не захотела следовать за мужем. Она осталась по ту сторону границы. В 1935 году Илюша уехал в Палестину вместе со второй женой Лизой. Там, после солидной должности директора еврейской гимназии в молдавском городе Сороки, Илюша работал простым учителем, а также издавал свои стихи и переводы.
...
Однажды, в 30-е годы, дядя Илюша приехал в Кишинев. Он привез маме цветастый восточный халат, а мне – кляссер с почтовыми марками, страницы которого прижимались двумя деревянными корочками и привязывались пояском. Мне было 7 лет, и я начал собирать свою первую филателистическую коллекцию. Она бесследно пропала во время войны. С 1946 года я возобновил коллекционирование благодаря моему брату Фиме, у которого, по праву старшинства, отобрал несколько трофейных марок. Сейчас в этой коллекции несколько тысяч марок. Все они ждут моего преемника.
Во время военных и особенно послевоенных бедствий мы не раз получали посылки с одеждой и продуктами от Красного Креста. Мне казалось, что их отправляет наш единственный родственник в Палестине. Но это было не так. В переписке с моим отцом дядя Илюша рассказывал, что, работая простым учителем и финансируя издания своих книг, он при всем желании не смог бы этого сделать. Помню, как папа выслал в Палестину несколько посылок с бумагой для издательских целей. Умер Илюша в 1978 году, опередив на год моего отца. Интересно заметить, что приемный сын Илюши Даррел скончался в один и тот же день с моим братом в 1992 году. Внуки и правнуки поэта Элиягу Мейтиса по сей день живут в Тель-Авиве.
Младший сын Йоэла, Янкель, умер в возрасте 20 лет от осложнений после падения с велосипеда. Дочь Клара умерла во время родов, оставив новорожденную девочку Эстер на попечение ее отца. В 1939 году Эстерка гостила у нас в Кишиневе и впервые пробудила во мне чувство влюбленности. К тому времени папа снял четырехкомнатную квартиру на улице Прункуловской, которая переходила в улицу генерала Инзова (генерал Инзов был губернатором Бессарабии во времена ссылки Пушкина). Эстерка гостила у нас как раз в то время, когда отец купил в Румынии вагон яблок на продажу. Вся квартира была пропитана ароматным запахом и уставлена многочисленными ящиками. Впоследствии наша семья узнала трагическую историю гибели Эстерки. В 16 лет она вышла замуж за румынского инженера. В 1940 году, когда к власти в Румынии пришел фашистский режим генерала Антонеску, а немцы уже оккупировали Грецию и Югославию, она бежала с мужем из страны на корабле. Но он был потоплен в Черном море. Возможно, этим кораблем являлось болгарское судно "Струма", на котором еврейские беженцы пытались эвакуироваться в Палестину, но в 1942 году оно было потоплено советской подводной лодкой.
...
Завершу повествование о семье Мейтис рассказом о моей маме. Ее звали Геня, но в эвакуации ростовские казачки переименовали в Анну. Папа называл ее ласково Куцалы, от Аникуца (так по-румынски звучало ее имя). Точная дата рождения Анны Мейтис не известна. Хотя в паспорте у нее обозначен 1906 год, она помнила эпизоды, связанные с погромом 1903 года, а значит, возможно, была ровесницей века.
Семьи Мейтисов и Вайсманов жили напротив друг друга. Поженившись, мои родители переехали в дом свекрови, бабушки Цейтл, которая к тому времени была вдовой. Там в 1928 году родился я, старший сын Льва Вайсмана, Юлий, названный так в честь дедушки Йоэла. Когда мне было 3 года, папа отделился от Мейтисов и снял во дворе некоего господина Каца двухкомнатную квартиру на улице Прункуловская. Там родился мой брат Фима (Хаим) в 1934 году.
После рождения брата мы переехали в четырехкомнатную квартиру на втором этаже в том же дворе. В четыре года Фима выпал из окна второго этажа. Очевидно, потерял равновесие в тот момент, когда я отвернулся. Я успел схватить его за ножку, но в моей руке остался только ботинок. Мой брат спланировал прямо в соседский вазон с цветком. Цветок, вероятно, смягчил удар. В результате Фима даже не потерял сознание, отделавшись только раной на затылке. Я выскочил на улицу и принес его домой. На помощь пришел дядя Копель, который как раз проходил мимо нашего дома. Он вызвал семейного врача по фамилии Урбанович, и тот оказал Фиме первую помощь. Кроме шрама, падение не привело ни к каким последствиям, что значительно сгладило мое чувство вины перед Фимой во время этого несчастного случая.
Получив возможность переехать в более престижный район, мой отец выбрал центр на улице Гоголя напротив парка со знаменитым кафедральным собором и триумфальной аркой, установленной в честь победы русского оружия над турками. Это была квартира буржуазного типа, с четырьмя комнатами, одну из которых занимал мамин рояль. Переезд означал, что папа достиг определенных высот в своей коммерческой деятельности. У мамы была прислуга, а у меня – гувернантка Настя, которая ходила со мной гулять в Пушкинский парк и заодно встречалась там с молодым священником. Я носил модную в те времена «матроску». Жили мы благополучно и счастливо до 1940 года, то есть до прихода Советской власти в Бессарабию.
Предыстория: семья Вайсман
Я отчетливо помню дедушку Менделя. Он был крепким мужчиной, знавшим себе цену. Он руководил семейным кланом, вокруг которого группировались остальные родственники, жившие в Кишиневе.
В субботу представители семьи Вайсман садились за огромный стол. Бабушка Хейвет ростом была выше деда и поэтому называлась «большой бабушкой». Она стояла возле него по струнке с кувшином вина и наливала бокал. Дедушка Мендель выпивал его после обязательной молитвы на хлеб. Затем дедушка вытирал усы, бабушка садилась за стол, и начинался субботний вечер. Я помню, как стол буквально ломился от огромных гусей, индюков, пастромы, фаршированной рыбы. Над их приготовлением хлопотала бабушка и многочисленные родственники, участвовавшие в трапезе.
Дедушка Мендель занимался коммерцией. Он скупал у молдаван зерно, которое те привозили на подводах, запряженных быками. Затем зерно ссыпали в огромный амбар, что находился в глубине двора. Этот двор смыкался с двором Йоэла Мейтиса, отцом моей матери.
Дедушка Мендель придерживался традиции усаживать крестьян за стол, кормить их и угощать вином, за что снискал любовь и уважение молдаван. Судя по приземистому домику, где он жил, и отсутствию других владений, его можно было причислить к среднему классу. Он был очень набожен и являлся старостой в синагоге, которая находилась через дорогу.
Мой отец, Лев Вайсман, родился пятым (или, возможно, седьмым) ребенком по счету, но был первым выжившим младенцем. После него родились Давид, Ита и Копель.
Тетя Ита умерла в молодости, оставив двоих детей, Галю и Раю, на попечение своего мужа. Он жил на станции Бульбоки, недалеко от Кишинева.
Мой отец, окончив еврейскую гимназию (по совпадению она также носила имя господина Вайсмана), начал помогать дедушке Менделю вести его дела. Он осуществлял перепродажу купленного зерна на мельницы. Затем дедушка, желая дать своему старшему сыну дальнейшее образование, отправил его в Венский политехнический институт. Но папа не закончил его по неизвестной мне причине. Он вернулся в Кишинев, чтобы продолжать работу коммерсантом.
Когда пришла пора служить в армии, дедушка Мендель откупил моего отца от воинской службы, дав взятку деньгами старшему офицеру и присовокупив лошадь для полка. Таким образом, отец получил чин младшего лейтенанта (поскольку учился в Вене) и был отпущен восвояси, а вместо него, по сути дела, в румынскую армию зачислили лошадь. Однако этот смешной эпизод впоследствии сыграл с папой злую шутку, так как советская власть предъявила ему обвинение в шпионаже, основанное как раз на его службе в румынской армии.
Дядя Давид, брат отца, в меньшей степени, чем Лев, участвовал в бизнесе дедушки Менделя. Будучи миловидным юношей, он любил находиться в окружении красивых девушек, среди которых была и его будущая жена Эстер. Судьба моего дяди оказалась сходной с судьбой отца: с приходом советской власти они были арестованы.
В начале войны дядя Давид был отправлен на Север за участие в сионистском движении и за так называемую экономическую контрреволюцию. После освобождения он обосновался во Львове, где к тому времени жила его семья.
Я позволю себе обратиться к воспоминаниям моей двоюродной сестры Бимы, которая пишет: «Папу забрали в 1941 году. Он был арестован НКВД за сионистскую деятельность. По его словам, он был активистом общества «Маккаби». Эта Кишиневская организация активно поддерживала идею возвращения евреев в Израиль, и папа помогал людям переправляться в Палестину по поддельным документам. Он отсидел в Сибири (Коми АССР, город Соликамск) на лесоповале более 6 лет. В тяжелейших условиях выживания он отморозил себе ноги и страдал от этого до конца своих дней. Вернулся он без права проживания в крупных городах, как это было принято: не ближе 101 километра. Справку о реабилитации папа получил значительно позже должного срока. (Интересное совпадение: папа был и освобожден, и умер в день Победы)».
Младший брат моего отца, Копель, Советами репрессирован не был. Но его личная жизнь развивалась очень драматично. Он трижды женился. Первая жена Роза была из богатой семьи.
Роза и Копель жили неподалеку от нас, на улице Павловской. Помню благоустроенный особняк с красивой мебелью. В начале войны Роза не успела эвакуироваться и попала в гетто вместе с малолетней дочерью Таней, которая впоследствии была зверски убита фашистами.
Выжить в гетто Розе помог работающий там пожилой врач. После окончания войны Роза из чувства долга стала его женой, однако супруги вскоре были репрессированы как выжившие в гетто и неблагонадежные и высланы в Сибирь. Там у них родился мальчик, умерший в раннем детстве. После войны я видел тетю Розу всего один раз, когда она приходила в гости к маме.
Что касается дяди Копеля, то во время войны он, непонятно как, попал служить в Иран, где советские войска, заняв северную часть страны, вместе с англичанами осуществляли транспортный коридор помощи по ленд-лизу. Я запомнил его в завидном американском кожаном пальто по возвращении в Кишинев после войны.
В 1944 году Копель через Бугурусланское управление эвакуированными сумел найти нас в Северном Казахстане. Более того, он каким-то чудом отыскал адреса своих братьев, отбывавших срок в Сибири, и мы, находясь в Северо-Казахстанской области, получили долгожданное письмо от папы. Очевидно, судьбе было угодно, чтобы один из братьев остался на свободе и объединил всех Вайсманов, которые оказались в разных местах во время войны.
В мирное время дядя Копель вместе с моим отцом работал в конторе «Заготзерно». Там дядя Копель познакомился со своей второй женой, Марией. С ней он впоследствии жил на улице Пирогова. После смерти Марии дядя Копель женился в третий раз. Его третья жена, Лия, работала продавцом в престижном магазине на улице Ленина и снабжала всех родственников дефицитными продуктами. Дядя Копель в то время работал в продовольственном магазине на Костюженском шоссе.
После смерти тети Лии дядя Копель остался один. Недалеко от него жила моя двоюродная сестра Галя, которая приходила помогать ему по хозяйству. В один из очередных визитов Гале никто не открыл. Соседи-цыгане взломали дверь и обнаружили дядю Копеля, сидящего в кресле возле работающего телевизора. Он был мертв. Его сложная судьба и смерть в одиночестве не могут не вызывать сожаления и сочувствия.
Но в жизни было и много веселого. Например, братья Вайсманы любили футбол. Вместе с нами, детьми, и даже женами они не пропускали ни одного матча на кишиневском стадионе. Я и дядя Давид болели за тбилисское «Динамо», мой брат Фима – за московское «Динамо», дядя Копель – за «Спартак». А все вместе мы болели за кишиневский «Буревестник»!
Смена власти в Бессарабии
Летом 1939 года папа впервые за всю свою трудовую деятельность решил вместе со мной отдохнуть в румынских Карпатах. Мы выехали поездом и через сутки прибыли на станцию Пожарыто. Мне запомнился безлюдный вокзал ранним утром, свежий запах травы и гор, белые одежды редких местных жителей, предлагавших пансион и парное молоко. Мы сняли отдельный дом у хозяев-австрийцев, которые подавали огромное количество блюд на завтрак, обед и ужин. Мне до сих пор видятся свежеиспеченные сладости к чаю. Помню, во время отдыха, взбираясь в горы, мы встретили моего учителя географии, господина Чекира, который поинтересовался, приготовил ли я его летнее домашнее задание.
Ежедневно мы покупали газеты на вокзале и однажды увидели, как по рельсам промчался эшелон, груженый немецкими танками. Явственно помню черные кресты на зеленом фоне. Эшелон шел на юг, отчего мой отец сделал вывод, что надо возвращаться немедленно. Мы снялись с якоря, и на следующий день удивленная мама с маленьким Фимой на руках встречала нас у порога.
В моей памяти всплывает еще один эпизод из 1940 года, когда на столе у отца лежала румынская газета. На титульном листе был напечатан огромный портрет с надписью: «В Мексике убит известный русский революционер Лев Троцкий». Еще мне помнятся сводки войны в Испании.
Мы стали свидетелями входа советских войск в Кишинев 28 июня 1940 года. Население вышло на это мероприятие, как на праздник. Мы сидели за столиком на Александровской (впоследствии улице Ленина) и с многочисленной толпой смотрели, как с востока, со стороны вокзала, входили советские танки, а на запад уходили кавалерийские румынские части и пехота. Не было сделано ни одного выстрела. Позже я узнал, что Пакт Риббентропа-Молотова имел секретный пункт, по которому под напором Гитлера Румыния отдавала свою провинцию Бессарабию Советскому Союзу (замечу, что в это же время к СССР были присоединены Латвия, Литва и Эстония). Мальчишки, в том числе и я, взбирались на танки. Милые советские солдаты, одетые в черные шлемы, дарили нам монеты. Кто-то из толпы бросал цветы, а мелкая буржуазия вроде моего отца, задумываясь и понимая, к чему это приведет, угрюмо смотрела им вслед. Вечером походный кинотеатр показывал «Чапаева». Мальчишки садились на пол и смотрели этот удивительный фильм с открытыми ртами. Позже мне удалось увидеть «Трех танкистов» и «Броненосец Потемкин». Все это происходило летом 1940 года, еще не предвещая ничего плохого. Однако советская власть в Бессарабии оказалась верной самой себе: начались аресты и репрессии. Мой папа был приглашен, с учетом специфики его занятий зерноводством, в контору «Заготзерно» на должность заведующего сырьевым отделом треста «Молдрасжирмасло». Отец активно включился в работу, и все было бы ничего, если б не донос (очевидно, из зависти) его бывшего школьного товарища Лейбовича. Об этом доносе папа узнал в Москве под следствием, когда прочитал свое дело.
Отступая немного от печальных событий ареста, мне хочется провести параллель между деятельностью отца при румынской власти и Советах. Вспоминаю, что по мере продвижения Льва Вайсмана по служебной лестнице он переезжал из менее престижных районов в более престижные. К 1940 году, как я уже писал, мы жили в центре города. Учитывая высокую квалификацию моего отца, он был избран членом биржи, где совершались сделки купли-продажи. Это давало ему определенные привилегии, которые сохранились в моих детских воспоминаниях. По обыкновению мама брала меня с собой, и мы гуляли по парку в ожидании выхода отца с работы. Помню, что зимой нас подвозил извозчик на саночках, и это было знаком богатства, преимущества. Иногда мы заходили в кинотеатр «Одеон», где у папы была персональная ложа. Фильмы в кинотеатре шли непрерывно, вход освещался фонариком. Мы смотрели фильм с того момента, который заставали при входе. Помню интересный эпизод, связанный с этим кинотеатром. Я как раз закончил 4 класса начальной школы, что располагалась на улице Стефана Великого напротив парка Пушкина, и поступил в первый класс гимназии имени Михая Эминеску, известного молдавского поэта. Гимназисты относились к среднему классу буржуазии, оплата за обучение у них была ниже, чем у лицеистов. Для учеников гимназий и лицеев существовало правило, согласно которому они не имели права посещать общественные места после 7 часов вечера даже в сопровождении родителей. Однажды мама, забыв об этом правиле, затащила меня в «Одеон», где шел фильм «Робинзон Крузо». Войдя в зал при свете фонарика контроллера и, посмотрев одну часть фильма, мы с ужасом обнаружили, что сидим рядом с директором гимназии, который бросил строгий взгляд вначале на маму, потом на меня. Мама поняла, что завтра ей придется давать отчет о нарушении правил, и утром, не дожидаясь вызова, пошла в гимназию извиняться.
Но вернемся к судьбе папы. В феврале 1941 года раздался стук в дверь. На вопрос родителей строгий мужской голос ответил, что это их сосед. Действительно, первым в комнату вошел один из наших соседей, который, как оказалось впоследствии, работал в НКВД. За ним вошли люди в военной форме. Они показали ордер на обыск и арест. Можно себе представить состояние моих родителей. Мы же, дети, мало что понимали тогда. Был произведен обыск, и папу увели. На следующее утро мама побежала за помощью и советом к тете Эстерке, жене дяди Давида, и оказалось, что Давид был арестован в ту же самую ночь.
Мы носили папе передачи в тюрьму, в которой когда-то сидел Котовский. Волею судьбы после войны мы жили как раз напротив этой тюрьмы. Лишившись средств к существованию, мама нашла работу на дому и вышивала. Большую поддержку оказывал дедушка Мендель и дядя Копель. До начала войны оставались считанные месяцы. Всякие попытки мамы получить какую-то информацию о папе оказывались тщетными. Лишь со слов папы впоследствии мы узнали, что через несколько месяцев он был отправлен этапом в Москву, где состоялся суд. Папа попал под 58 политическую статью, экономическая контрреволюция. Предъявленные обвинения, вызвали у него естественный вопрос о том, как он мог заниматься контрреволюцией против Советского Союза, живя в другом государстве (Молдавия тогда входила в состав Румынии). Ему ответили, что он эксплуатировал и грабил крестьян, а также был лейтенантом румынской армии. Вначале папа подписывать обвинение отказался, но его припугнули пытками, сказали, что если он не подпишет, то ему загонят иголки под ногти. Эту жуткую правду мне рассказал отец, и даже мама не знала, что он пережил подобное. В Бутырской тюрьме он, случайно увидев своего среднего брата, понял, что донос лишил свободы и Давида.
Папа и дядя Давид были осуждены на 8 лет. Их отправили на Север, в город Верхотурье, где морозы достигали 60 градусов.
Вначале, как мне рассказывал отец, он выполнял самые трудные работы наравне со всеми заключенными (лагерь перешел на производство лыж для солдат). Заметив организаторские способности отца и учитывая его профессию, лагерное начальство перевело его в контору, где он исполнял роль учетчика. Начальником зоны был генерал, очень свирепый, но и на редкость справедливый. По истечении четвертого года он вызвал к себе отца и сказал, что намерен его спасти, так как он здесь не выживет, учитывая плохое здоровье и неспособность к тяжелому физическому труду. Он отправил его на прием к врачу. Папа посетил врача и получил от него шелковую нитку, которую надо было выкурить в самокрутке накануне врачебной комиссии из Москвы. Эта комиссия приезжала один раз в год и была единственной надеждой на досрочное освобождение по болезни. Врач предупредил, что отец почувствует сильнейшее сердцебиение после курения, но надо потерпеть. Сделав так, как велел доктор, папа пришел на комиссию, которая состояла из 5 известных в то время профессоров-терапевтов. Один из них послушал папу, потом переговорил с остальными, и папе сообщили, что состояние его здоровья больше не позволяет ему находиться в лагере и он будет освобожден.
Когда я думаю о чудесах, которые сопровождали нашу семью на протяжении 5 лет войны, то мне кажется, что какая-то сверхъестественная сила спасла моего отца и дядю Давида. Кто знает, что бы произошло с ними, не попади они в Сибирь. Арест по политической статье увел их и от войны, и от истребления, так как по мере наступления немцев, уголовников, в отличие от политических, расстреливали прямо в тюрьмах.
В 1944 году папа прислал нам телеграмму и сообщил, что скоро приедет, так как освобожден досрочно. Мы жили в отдаленном селе Возвышенского зерносовхоза, в Северном Казахстане. Мама вместе с другими женщинами пасла скот, доила коров, возила воду, а я ей помогал перелопачивать зерно, а также работал прицепщиком на тракторе, возил горючие материалы на быках.
Однажды, после получения известия от папы, мы с мамой работали в поле. Я увидел силуэт человека, спускающегося в село с горы, и совершенно интуитивно воскликнул: «Папа идет!» Женщины переглянулись и сказали: «Нюра, мабуть, цэ твий мужык идэ?» Через несколько минут мама крикнула: «Лева!» – и я побежал к отцу. Так состоялась наша встреча после долгого ожидания и неизвестности.
Гимназия
В гимназии я проучился один год. Помню, что пришел с отцом и сдал экзамен по математике, решив довольно простую задачу, а также прочитал стихотворение Михая Эминеску. Отец уплатил нужную сумму, и я стал гимназистом. Мне сшили форму с номерным знаком на левом плече, кажется, 47 номер. На голове я носил фуражку. На кокарде ее красовались буквы “МЭ”, так как гимназия носила имя румынского поэта Михая Эминеску.
В Кишиневе было много гимназий и лицеев, отдельно мужских и женских. Мужские гимназии обычно носили имена поэтов: Богдана Хаждеу, Александра Донича, а женские зачастую – имена принцесс: принцессы Марии, принцессы Дадиани. Двоюродные сестры Рая и Галя при финансовой поддержке моего отца поступили в гимназию, которая была связана с именем генерала Бертелота. В этой гимназии обучение шло на французском языке.
В румынских школах процветала палочная дисциплина, аккуратизм, борьба за каллиграфический почерк. Клякса в домашнем задании приводила к наказанию. В углу класса располагалась куча кочанов кукурузы. Там на коленях стояли провинившиеся ученики. В ходу была также линейка, которая приводилась в действие по любому заслуженному поводу.
Однажды, после проверки домашнего задания, учитель румынского языка Урсулеску велел мне привести родителей. Пришла мама, и учитель показал ей кляксу на одной из страниц моей тетради. Затем он вынул из секретера чистую толстую тетрадь и в виде наказания велел исписать ее текстом испорченной страницы. Мама не отходила от меня несколько вечеров, подавая какао, чтобы я не уснул и выполнил задание к сроку. Наконец, я вручил вымученную тетрадь расплывающемуся в улыбке господину Урсулеску.
Ежедневно по приходу в школу нас проверяли на чистоту: осматривали шею, воротнички, ногти и обязательное наличие двух платков: для глаз и носа. Так воспитывали гимназистов.
Помню, как на первый урок французского языка вошел грузный мужчина. Все встали, и мсье Друэ задал вопрос по-французски. Класс замер, не понимая вопроса, но на помощь тут же пришли ученики, которые изучали французский язык со своими гувернантками. С этого момента и до конца учебы мы, не знавшие ни одного слова по-французски, и он, не знавший ни одного слова по-румынски, прекрасно общались. В результате этого общения я легко освоил французский. До сих пор могу прочитать отрывок из басни Лафонтена «Ворона и сыр».
Папа любил покупать мне книги, в особенности романы Жюля Верна, поэтому на сегодняшний день я, возможно, рекордсмен по количеству прочитанных книг этого автора. За короткий период обучения в советской школе я полюбил произведения Аркадия Гайдара, которые брал в городской библиотеке. Русский язык я знал с детства, и учиться мне было легко.
Следите за Исторической Экспертизой и за проектом в telegram https://t.me/istorex_ru
Наш Youtube-канал https://www.youtube.com/@HistoricalExpertise
Готовится к печати первый том «Кишинев и Кишиневский уезд».
При подготовке материалов к печати мы стараемся найти всю возможную информацию о жертвах. Обращаемся с просьбой присылать любые свидетельства об их жизни и обстоятельствах гибели к их потомкам, родственникам, соседям: istorexorg@gmail.com
Материалы будут опубликованы на сайте журнала «Историческая экспертиза». См.: https://www.istorex.org/blog/categories/tragedy-two-banks-of-the-dniester
Для чего мы совместили проекты публикации документов и семейные воспоминания?
«Одна из чреватых опасными последствиями проблем нынешней РМ относится к сфере коллективной памяти. Среди представителей культурной и политической элит присутствует, к сожалению, немало желающих использовать трагические события 1940-х годов с целью расколоть граждан на два пронизанных антагонизмом сообщества памяти. Одни недобросовестные «дискурс-манагеры» (Виктор Пелевин) призывают скорбеть исключительно о жертвах сталинских репрессий и голода 1946 года. Их оппоненты прибегают ко всевозможным ухищрениям, чтобы оправдать преступления сталинизма и призывают помнить исключительно тех мирных граждан, кто пал от рук нацистов и представителей режима Антонеску. Такая политика памяти «стенка на стенку» не позволяет сформировать молдавское полиэтничное гражданское общество, способное эффективно отвечать на грозные вызовы современности. Мы уверены, что деление жертв на «наших» и «чужих» противоречит не только европейским ценностям и поэтому является реальным препятствием к европейской интеграции РМ, но бросает вызов таким азам человечности, как сочувствие к боли других людей и обязанность помогать слабым. Лишь благодаря способности испытывать сострадание к попавшим в беду, люди имеют право именовать себя людьми. Альтернативой попыткам расчеловечить наших граждан является подход, согласно которому не может быть жертв «своих» и «чужих», все жертвы 1940-х, в большинстве, напомним, дети, женщины и старики, – наши!»
См. об этом: https://www.istorex.org/post/31-07-2024-announcement
ПОМОЧЬ ПРОЕКТУ
Оплатите авансом экземпляр первого тома Материалов ЧГК по МССР (Кишинев и Кишиневский уезд, ориентировочный выход в свет – осень 2025 года) по льготной цене 300 MDL. Всем благотворителям проекта признательность будет выражена поименно.
PAYPAL istorexorg@gmail.com (в комментарии указываете Ваше имя и эл. почту для контакта).
ПЕРЕВОД НА КАРТУ БАНКА MAIB 4356 9600 6652 7729 (ВАЛЮТА MDL, ПОЛУЧАТЕЛЬ ERLIH SERGHEI (в комментарии указываете Ваше имя и эл. почту для контакта).
