top of page

Результаты поиска

Поиск по этому сайту

Найдено 989 результатов с пустым поисковым запросом

  • Тесля А. А. Коллаж

    Тесля А. А. КОЛЛАЖ [1] Андрей Тесля, кандидат философских наук, (1) старший научный сотрудник Института истории Санкт-Петербургского государственного университета; (2) старший научный сотрудник, научный руководитель (директор) Центра исследований русской мысли Института гуманитарных наук Балтийского федерального университета имени Иммануила Канта. Адрес: (1) Менделеевская линия, 5, Санкт-Петербург, 199034; (2) ул. Чернышевского, 56, г. Калининград, Российская Федерация 236016 mestr81@gmail.com Статья посвящена анализу обзорной, ориентированной на широкий круг читателей книги видного современного историка Сергея Плохия (Harvard) «Потерянное царство». Плохий претендует на общий очерк развития русской нации – осмысляя специфические особенности процесса в первую очередь как следствие противоречий, вытекающих из имперской рамки как предшествующей национальной и по отношению к которой вторая является попыткой удержания имперского целого. В статье подробно отмечаются методологические слабости работы и ее несогласованность, вытекающая из стремления примирить идеологические и научные требования. Ключевые слова: «большая русская нация», история русской общественной мысли, национализм, нациестроительство, русская историография, украинский вопрос, украинофильство. COLLAGE[2] Andrey Teslya Candidate of Philosophical Sciences, Senior Research Fellow, Institute of History St Petersburg University; Senior Research Fellow, Scientific Director Research Center for Russian Thought, Institute for Humanities, Immanuel Kant Baltic Federal University Address: (1) 5 Mendeleevskaya Line, St Petersburg, Russian Faederation 199034; (2) 56 Chernyshevsky Str., Kaliningrad, Russian Federation 236022 E-mail: mestr81@gmail.com The article is dedicated to the analysis of the review, aimed at a wide range of readers of the book of the prominent modern historian Sergei Plokhiy (Harvard) "The Lost Kingdom". Bad pretends to be a general outline of the development of the Russian nation - comprehending the specific features of the process primarily as a consequence of the contradictions arising from the imperial framework as a previous national one and in relation to which the latter is an attempt to maintain the imperial whole. The article notes in detail the methodological weaknesses of the work and its inconsistency arising from the desire to reconcile ideological and scientific requirements. Keywords: “the big Russian nation”, history of Russian social thought, nationalism, nation-building, Russian historiography, Ukrainian question, Ukrainophilism. Плохий С.Н. Потерянное царство. Поход за имперским идеалом и сотворение русской нации (с 1470 года до наших дней) / Пер. с англ. С. Лунина и В. Измайлова. – М.: Изд-во АСТ: CORPUS, 2021. – 480 с. Автор рассматриваемой работы – Сергей Николаевич Плохий, выдающийся историк, чьи работы, посвященные «Истории Русов»[3], давно и прочно вошли в золотой фонд интеллектуальной истории XIX века, а исследование, посвященное Михаилу Грушевскому – лучшее, что было до сих пор написано об этой огромной фигуре в интеллектуальной и политической истории Российской империи, Украины и Советского Союза [см.: Plokhy, 2005]. Понятно, что любая работа столь значительного автора – не просто заслуживает внимания, а требует его, побуждает к тщательному разбору – независимо от того, идет ли речь о новой академической статье, интервью или популярном очерке. И тем больший интерес по определению вызывает для отечественного читателя работа, посвященная истории русской нации – пытающаяся обрисовать сюжеты, связанные с этой темой, в длинной исторической перспективе. Впрочем, затруднения начинаются с самого начала – а именно с определения (концептуального) рамки и конкретного вопроса, на который призвана ответить книга. Сам вопрос остается не поставленным явно – а если он не сформулирован, то, следовательно, и трудно оспорить или согласиться с автором, относится ли к делу конкретный сюжет или возразить по поводу отсутствия других сюжетов. Так, подзаголовок книги утверждает, что перед нами рассказ о «сотворении русской нации» (“the making of Russian nation”) и о том, как этот процесс «сотворения» или «создания» соотносится с «походом за имперским идеалом». В последних строках введения, определяя содержание работы, автор пишет: «От возникновения независимого Московского государства на руинах Золотой Орды до возрождения русской нации после распада СССР в книге прослеживаются попытки российских элит восстановить территориальную целостность “потерянного царства” – средневекового Киевского государства, давшего всем восточным славянам общее культурное наследие» (13) – - и здесь же, следом, определяет то «общее» и «специфическое», что видит в указанном сюжете: «Поиски утраченного “золотого века” знакомы и другим европейским странам. В Средние века Карл Великий возрождал Римскую империю, в раннее Новое время та же цель вдохновляла Габсбургов. Особенность России в том, что поход за “потерянным царством” длится до сих пор» (13). Следует отметить, что концептуальные зарисовки, предлагаемые Плохием, сами по себе возражений не вызывают – нуждаясь, разумеется, в конкретизации, проработке деталей и проч. Автор исходит из того – в общем-то весьма распространенного тезиса – что напряжение русской модерной истории, «диалектическое противоречие», говоря языком предшествующей эпохи, заключается в конфликте между имперской рамкой и процессом русского нациестроительства – где имперская рамка возникает не только до, хронологически предшествует началу процесса создания модерной нации, но и, в силу особенностей имперского дизайна, создает для последнего фундаментальные затруднения – в частности, сложность отделения, отграничения «национального» от того, что находится во власти, но не является частью нации. «Россия» и «Российская империя» не совпадают ни для XVIII, ни для XIX века – «российские владения» что для интеллектуалов пушкинской эпохи, что для публицистов начала XX века, независимо от того, к каким идейным и политическим лагерям они принадлежали, не совпадают с границами того, что ими воспринимается, осознается как собственно «русское». И уж тем более нет, за исключением внешнеполитического восприятия, тождества в «коротком XX веке» – между «Советским Союзом» и «Россией». Второй важный элемент в концептуальной зарисовке Плохия – понимание империи и имперского не как противостоящего «национальному», а как выступающего агентом нациестроительства. Российская империя оказывается в рамках современности попросту вынужденной – чтобы сохраниться в истории, выдержать соперничество с другими участниками противостояния – двинуться по дороге нациестроительства, выступить инициатором строительства «имперской нации», способной стать национальным ядром имперского проекта, дать ему возможность продолжиться в истории. Более того, историческая длительность и политическая успешность империи уже сама по себе должна подталкивать к признанию, что такого рода решение оказалось во многом работающим – решающим, по крайней мере на определенном историческом отрезке, актуальные проблемы, стоявшие перед империей. Как хорошо известно из исследований национализма последних десятилетий – «национальная идентичность» не бывает чем-то законченным и стабильным, это не «объект» и не сущность, а со времен теперь уже давно ставшей классической работы Брубейкера – представляется более верным говорить об «идентификации», чтобы не навязывать субстанциалистских трактовок, проникающих в рассуждение и помимо воли самих рассуждающих, посредством языка [Брубейкер, 2012]. Но даже оставаясь в рамках «идентичностной» модели – вполне очевидно, что определение идентичности (там, где речь не идет о строго-бюрократических процедурах, объективированном отнесении к той или иной категории, фиксируемой в документах – а о соотнесении/самоотнесении себя к некоему целому, «мы») в жестком варианте предполагает ситуацию конфликта. В повседневности не только разные идентичности зачастую сосуществуют друг с другом, не пересекаясь в одной плоскости – как, например, профессиональная и национальная – но и «национальная» («этническая») идентичность устроена многоуровнево. Собственно, когда Плохий описывает современную «русскую этническую идентичность» как ряд вписанных друг в друга кругов – это, предельно упрощенное, разумеется, описание отнюдь не является каким-то уникальным или специфичным: «В их центре – суть русской этнической идентичности, ее ядро. Первый круг, самый близкий к ядру, связан с русской политической идентичностью, основанной на российском гражданстве; следующий – с восточнославянской идентичностью, а последний, внешний круг охватывает всех прочих принадлежащих к русской культуре – носителей русского языка по всему миру. <…> Эта идентичность “большой русской нации”, имперская в своих истоках и главных чертах, угрожает стабильности всего восточноевропейского региона – от Молдовы, где Москва поддерживает сепаратистскую республику Приднестровье, до Латвии и Эстонии, членов ЕС и НАТО со значительной долей русскоязычного населения» (423 – 424). Пытаясь реконструировать общую схему, которой руководствуется Плохий[4], мы видим ее следующим образом: - Россия, складывающаяся исторически из ядра – Великого княжества Московского, которое затем становится царством и империей – в качестве ключевого элемента своей идеологической конструкции содержит идею «собирания земель русских», что отражается уже с последних десятилетий XV века в великокняжеском титуле; - с 1520-х годов возникает концепция «династии Рюриковичей» – как обоснование притязаний правящих московских государей на владение всей державой «своих предков», а с конца XVI века концепция «Москвы – Третьего Рима», радикально переосмысленная по сравнению с исходными интенциями старца Филофея, наделяет державу мессианским и универсальным значением, становясь одним из элементов в учреждении патриаршества, тогда как Смута играет существенную роль в формировании представлений о державе и отечестве, стране – как концептуально отделимых от правителя; - «православное братство» выходит на передний план прежде всего с момента Переяславской рады, принятия малороссийским казачеством подданства московского государя – и в свою очередь из Киева уже в 1670-е годы приходит выраженный в «Синопсисе…» Иннокентия Гизеля нарратив единства «Русской земли», трансляции престолов, соединения династической и прото-национальной истории; - имперская экспансия XVIII века актуализирует «национальные» мотивы, в сочетании отсылок к конфессиональному и племенному единству, особенно значимые с 1770-х гг., когда по мере разделов Речи Посполитой в состав империи включается большая часть земель, включаемых в понятие «Руси», «Русской земли»; - XIX век предстает веком нациестроительства, когда со времен С.С. Уварова делается ставка на концепцию «большой русской нации», исторический нарратив о которой оформляет в первую очередь Н.Г. Устрялов, на долгие годы оказывающийся автором основных учебников русской истории. С 1860-х концепция «большой русской нации» все более склоняется к триадической модели – когда она мыслится складывающейся из великоруссов, малоруссов и белорусов, в итоге вытесняя на периферию бинарные концепции «двух русских народностей» Н.И. Костомарова, с подразделением на южные и северные, или М.О. Кояловича, с подразделением на западных и восточных. Советским преемником этой концепции, в сильно ослабленном виде, станет версия «трех братских восточно-славянских народов», русских, украинцев и белорусов. В конце концов «сотворение русской нации» оказывается несостоявшимся, поскольку последняя – так или иначе отсылающая к концепту «большой русской нации» – наталкивается на невозможность включить в эту общность украинцев и белорусов, и современное положение вещей характеризуется заключающейся в концепции «русскости» значительной части элементов имперской концепции русской нации. Поскольку центральным сюжетом оказывается невозможность осуществить концепцию «большой русской нации» прежде всего из-за противодействия украинского национального концепта – то именно противостоянию последнего русскому отводится ключевое место в книге, с вкраплением небольшого числа сюжетов, связанных с белорусским национальным движением. Проблема в том, как этот подход реализуется в работе. Прежде всего отметим, что если в первых главах дается краткое, но все-таки описание внутренних логик процессов в Московском царстве и его взаимодействия с окружающим миром – в том числе и какие-то варианты ответов на вопрос, почему и за счет чего Великое княжество оказалось способно достаточно быстро расширять свои пределы на северо-запад и запад, то по мере дальнейшего продвижения повествования «Россия»/«Российская империя» оказываются чем-то просто «данным», не требующим никакого прояснения. В особенности показательно, что решения, связанные с сюжетами нациестроительства, логика позиций, природа аргументов – и, что важнее всего, действенность или неудача разнообразных программ – все это никак не объясняется. Приведем лишь один пример, отнюдь не самый худший – а, скорее, напротив – достаточно разработанный автором и тем не менее демонстрирующий слабость работы (209 – 221). Касаясь позиций думских фракций по национальному вопросу и о перспективах дальнейшего устройства империи, Плохий отмечает, что даже кадеты – в том числе в лице не только своего правого крыла, олицетворяемого П.Б. Струве, но и расположенного намного левее П.Н. Милюкова, были не готовы принять в отношении Украины программу территориальной автономии. Максимум уступок украинским требованиям уже в период IV Думы заключался в принятии программы культурной автономии. Автор сообщает читателям эти сведения – и этим и ограничивается, тогда как именно проблема имперского устройства занимала большое место в кадетской мысли: так, один из основных кадетских авторитетов в публично-правовой сфере, Ф. Кокошкин и в 1917 г. отвергал не только федерализм, но и применение принципа территориальной автономии к Украине – поскольку его реализация вела бы к неравновесному устройству государственного целого. Для Кокошкина и многих его коллег по партии была очевидна если не невозможность, то вся опасность федерализации такого рода – поскольку тем самым проблема национальных меньшинств и защиты их прав не только не решалась, но скорее усугублялась – при невозможности выделить национально-гомогенные области [см., напр.: Соловьев, 2021: 75 – 77, 104]. В изложении Плохия получается, что даже русские конституционные демократы, воплощение русской либеральной традиции, оказываются отчего-то парадоксально неуступчивы стремлениям Грушевского – но сама логика их несогласия остается попросту никак не обозначенной (а если вспомнить, к чему уже в совсем близкой исторической перспективе приведет стремление к образованию национально-гомогенных государств в регионе и как именно будет протекать процесс гомогенизации даже до наступления II мировой войны – то, видимо, все-таки позиция тех же кадетов заслуживает внимания, тем более, что они, вместе с теоретиками и публицистами других политических лагерей, в свою очередь опирались на опыт Австро-Венгрии, с ее попытками совмещения территориальной и культурной автономии). Впрочем, отмеченный недостаток – один из самых несущественных из числа тех, что характеризуют рассматриваемую работу. Перечислим другие, по мере возрастания их значимости в нашем понимании: - практически отсутствует за границами XVII века какое бы то ни было описание интеллектуального ландшафта и дебатов о вопросах, касающихся сюжетов имперского и национального строительства – «Россия» (синонимичная чаще всего, но не всегда у автора «Великороссии») оказывается своеобразным «черным ящиком». Что именно и как именно представляют себе имперские власти, как и почему осмысляют проблемы русские интеллектуалы, какие конкурирующие программы и подходы существуют и каковы их логики – все это остается за пределами рассмотрения. Так, славянофилы упомянуты лишь в рамках их отношения сначала к делу Кирлло-мефодиевского общества, а затем еще, мельком, в связи с западными губерниями в ситуации после январского восстания 1863 г. При том, что автор много – и в рамках своего концептуального подхода довольно предсказуемо – говорит об исторических нарративах, он умудряется почти ничего не сказать ни о Н.М. Карамзине, ни о С.М. Соловьеве и связанной с ним школе русской истории (петербургская линия вовсе отсутствует – что в лице С.Ф. Платонова, что А.Е. Преснякова), фрагмент же, посвященный Н.А. Полевому, остается совершенно невнятен, поскольку вновь учитывает исключительно лишь украинский сюжет; - это создает очень странную картину, относящуюся к осмыслению национальной проблематики и нациестроительства в Российской империи – так, как если бы и имперские власти, и интеллектуалы были озабочены если не исключительно, то преимущественно «украинским вопросом» и выстраивали свое видение именно в этой перспективе. Разумеется, с 1860-х «украинский вопрос» достаточно плотно присутствует в дебатах о проблемах национального развития – равно как малороссийские/украинские сюжеты с определенной частотой возникают в предшествующие десятилетия – и рассмотрение вопросов интеллектуальной истории русского национализма сквозь эту перспективу было бы продуктивно, но лишь при условии описания контекста, определения – что речь идет именно о фокусе рассмотрения – тогда как в работе эта перспектива предстает практически как единственная, с оговоркой, в концептуальном плане не раскрываемой, о значении «польского вопроса»; - это ведет нас к следующему, фундаментальному недостатку работы – вопрос об имперской нации, проблематика «большой русской нации» и процессов ее формирования рассматривается вообще вне обрисовки, не говоря уже об анализе устройства империи, ее исторической динамики, конкуренции национальных проектов и т.д. - указанный недостаток со всей полнотой проявляется едва ли не в полном игнорировании, например, социально-экономической стороны процессов – так, поразительно, но в историческом повествовании о «сотворении русской нации» остаются вообще за кадром сюжеты, связанные, например, с крестьянской реформой 1861 г., вся проблематика гражданского равенства, процессов перехода от принципа подданства к гражданству, проблематика представительства и политических прав – всё это оказывается отсутствующими сюжетами[5]. Особую роль играет используемый в работе понятийный аппарат – так, уже в первых главах, повествующих о раннемодерных временах, наличествуют в качестве персонажей «украинцы» и «белорусы» – и следом появляется и «Украина». При этом сами эти понятия никак не проблематизируются – видимо, «Украина» остается сама себе равной – и совершенно вне рассмотрения остается сюжет, связанный в том числе и с изменением представлений в том же XIX веке о воображаемых границах «Украины» (сюжет, отметим попутно, хорошо и обстоятельно известный самому автору – и отраженный в целом ряде работ, которые приводятся им в библиографии как рекомендации для дальнейшего чтения). Та же проблема территориальной автономии, которой мы коротко коснулись выше, никак не конкретизируется именно территориально – для непрофессионального читателя, а ведь книга рассчитана именно на него, «Украина» выступает устойчивым объектом и субъектом, странствующим сквозь века[6]. Прервав без того затянувшееся перечисление недостатков, конкретизируем их конкретным примером. Так, на стр. 151 автор пишет: «Другой, несколько подозрительный с точки зрения Третьего отделения профессор – Михаил Погодин – видел между русскими и украинцами культурные различия. В 1845 году он писал: “Великороссияне живут рядом с малороссиянами, исповедуют одну веру, имеют одну судьбу, долго – одну историю. Но сколько есть различия между великоросиянами и малороссиянами!”» (151). Здесь примечательно, что в авторском суммировании суждения Погодина о различии – оно превращается в различие между «русскими» и «украинцами», тогда как Погодин пишет о «великороссиянах» и «малороссиянах». На этом простом примере хорошо видно, как меняется самый смысл суждения при такого рода «переводе», модернизации понятийного аппарата. Одновременно останавливает читательское внимание и своеобразное указание на «подозрительность» Михайлы Петровича Погодина в глазах III отделения – с учетом того, что книга адресована широкому кругу читателей, такая характеристика подталкивает к заведомо неверной интерпретации (тем более, что в 1840-х в глазах III отделения «подозрительно» было в той или иной мере едва ли не большинство интеллектуалов, но об этом в тексте работы не упоминается). Автор вообще испытывает не очень ясную по своей природе симпатию к Погодину и антипатию, например, к Н.Г. Устрялову – которого выставляет в повествовании одновременно и чуть ли не бездарем, и автором, готовым угодства ради составить такую концепцию русской истории, которая придется по духу правительству – а неудачу на конкурсе учебника, представленного Погодиным, представляет едва ли не прямо следствием его научной принципиальности[7]. Обращение к сюжетам русской интеллектуальной истории XIX века вообще демонстрирует и некоторую «легкость» письма, и довольно поверхностное знакомство с материалом – способствующее легкости суждений. Так, например, М.Н. Катков оказывается «журналистом и интеллектуалом, близким к консервативным лидерам славянофильского направления» (184), а Константин Аксаков переписывается с М.О. Кояловичем через три года после своей смерти (177) – на самом деле имеется в виду, разумеется, его брат Иван – и в тексте ссылка стоит на монографию М.Д. Долбилова, где, разумеется, всё указано верно [Долбилов, 2010: 220 – 221]. Обозначая позиции Каткова и Аксакова по поводу национальной политики в Северо-Западных губерниях в 1863 и последующие годы, Плохий пишет об их «напуганности тем, что они считали подъемом белорусского сепаратизма» (177) – видимо, по мнению автора, нежелание поддерживать политику, потенциально способную привести к формированию местного национального движения, автоматически является следствием аффекта, «испуга», а не рационального понимания ситуации. При этом в других случаях – а иногда и буквально на той же странице – автор демонстрирует не только принципиально иной уровень понимания, но и иные методологические подходы: так, описывая ситуацию после занятия русской армией в ходе успешного наступления осени 1914 – зимы 1915 г. Восточной Галиции, он с замечательным мастерством демонстрирует и сложность национальной политики, и множественность факторов – отмечая, например, внутреннюю логику парадоксальной, на первый взгляд, политики новых властей в отношении польских групп (224 – 234) – или, обращаясь к хронологически более ранним сюжетам – кратко, но вполне объемно представляет борьбу разных групп в Восточной Галиции в 1860 – 1880-е гг., противостояния «москвофилов» и «украинофилов», сложное наложение как политик Вены и Петербурга, так и местных властей, а также влияния украинских националистически настроенных кругов наднепрянского края и т.д. (192 - 196). Проблема работы в том, что никак не описываются – и даже вообще не отмечаются как заслуживающие внимания – инструменты, посредством которых те или иные конструкции воображаемого транслировались/транслируются, каким образом, посредством чего, напр., воспроизводится тот же миф о «потерянном царстве» и в какой среде он воспроизводится/трансформируется в конкретный исторический промежуток. Но самое главное – остается вообще без внимания вопрос – посредством каких действий, процедур и практик, например, Российская империя производила, формировала «большую русскую нацию»: авторское изложение выстроено так, как будто утверждение того или иного тезиса, напр., в докладной записке или в статье – сразу претворяется в «идентичность», к тому же, что особенно любопытно – непонятно, чью именно: крестьян, мещан, чиновников или интеллектуалов, обитателей университетских городов или какого-нибудь из уездов Тамбовской губернии. Остается вообще за пределами рассмотрения и вопрос о том, что побуждало те или иные группы и сообщества принимать эти образы, соотносить себя с этими конструкциями, воспринимая их как те модели, в которых они описывают себя и интроецируют – и что препятствовало этому, в какой степени они оказывались не только объектами воздействия, но и обладали субъектностью. Принципиальные недостатки работы, на наш взгляд, обусловлены двумя причинами: - во-первых, как это нередко бывает, книга не столько раскрывает избранную тему, сколько подводит круг знаний и наличного у автора материала под выбранный сюжет. В принципе, это обстоятельство хоть и печально, однако не то, чтобы удивляет – жизнь коротка, время всегда ограничено, запрос на популярное изложение имеется, однако сама тема – скорее на периферии собственных исследовательских интересов и нет времени в нее особенно углубляться. В итоге из имеющегося материала строится коллаж, где нарративная структура и лента времени позволяют снять вопросы о концептуальном – сюжеты сменяют друг друга поскольку «идет время», один расположен после другого, поскольку связан с другим годом, другим веком – и эта хроникальная последовательность если не снимает вопрос о логике (о том, почему эти сюжеты присутствуют, а другие оказываются за рамками, что именно объединяет рассказываемое воедино и является ли это единство ответом на поставленный вопрос), то во всяком случаем уводит этот вопрос в тень; - во-вторых, совмещением, вполне произвольным, никак не проясняемым, совершенно разных исследовательских установок. Существуют некие «русские» и «украинцы» или «белорусы», которые просто «есть» и у которых возникают те или иные проблемы или возможности с «индентичностью»: они могут себя осознавать, например, «малороссами», могут быть русскими националистами или черносотенцами – но при этом они вроде бы (по крайней мере обратное в тексте нигде не сказано) остаются все теми же «украинцами», при этом свободно странствующими из века в век. С другой стороны, на соседних страницах речь идет о различных национальных проектах, о том, как выстраиваются нации. Так, например, завершая повествование о временах между Валуевским циркуляром (1863) и отменой ограничений, наложенных им и Эмским указом 1876 г., после революции 1905 г., Плохий, опираясь на конструкцию А.И. Миллера [Миллер, 2013] и усиливая ее, говорит о времени действия Эмского указа (и неподкрепленности запретительных мер достаточной по размерам позитивной программой) как о времени, приведшем к победе «украинофильского течения в самой Галиции». Как и о наступившей в силу запретительной политики «невозможности найти точки соприкосновения украинофилов с властью» (198), о наступившей конфронтации, побуждающей выбирать между тем, чтобы «становиться “истинно русскими” или принять независимую украинскую идентичность» (ibid.)[8]. Словом, перед нами – рассыпающееся целое, конфликт между заявленной темой и материалом, между научной добросовестностью и квалификацией автора, с одной стороны, и политической ангажированностью, желанием соответствовать ожиданиям – с другой. В принципе – можно сказать, что это – благой финал, где идеология оказывается неспособной подмять под себя все и выстроить непротиворечивый текст, где ремесло и опыт историка – сопротивляются, пусть и недостаточно, чтобы возобладать, но достаточно – чтобы не погибнуть без следа под плитой «правильных воззрений». Библиографический список Брубейкер Р. (2012) Этничность без групп / Пер. с англ. И. Борисовой. — М.: Изд. дом Высшей школы экономики. Долбилов М.Д. (2010) Русский край, чужая вера: Этноконфессиональная политика империи в Литве и Белоруссии при Александре II. – М.: Новое литературное обозрение. Миллер А.И. (2013) Украинский вопрос в Российской империи. – К.: Laurus. Соловьев К.А. (2021) Выборгское воззвание: Теория и практика пассивного сопротивления. – М.: Кучково поле Музеон. Plokhy S. (2012) The Cossack Myth. History and Nationhood in the Age of Empires. – Cambridge University Press (CUP). Plokhy S. (2005) Unmaking Imperial Russia: Mykhailo Hrushevsky and the Writing of Ukrainian History. – University of Toronto Press. [1] Исследование выполнено в рамках гранта № 19-18-00073 «Национальная идентичность в имперской политике памяти: история Великого княжества Литовского и Польско-Литовского государства в историографии и общественной мысли XIX–XX вв.» Российского научного фонда. [2] This research was supported by the grant No 19-18-00073 “National Identity in the Imperial Politics of Memory: History of The Grand Duchy of Lithuania and the Polish-Lithuanian State in Historiography and Social Thought of the 19th – 20th Centuries” of the Russian Science Foundation. [3] См. итоговую монографию: Plokhy, 2012. [4] Поскольку она остается не вполне эксплицитной – и о проблемах, возникающих в тексте на уровне конкретно-исторического изложения, речь пойдет дальше – мы заведомо допускаем некоторую приблизительность, условность осуществляемой реконструкции. [5] За исключением лишь двух случаев применительно к Российской империи – а именно, в связи с обсуждением представительства украинских, т.е. представляющих украинское национальное движение, депутатов в Государственной думе – и в связи с подъемом и силой русского национального движения в южных губерниях империи, прежде всего – популярности черносотенства. [6] С субъектностью в работе Плохия вообще дела обстоят довольно сложно – примером чему может служить следующий довольно типичный пассаж, относящийся к официальному празднованию в 1954 г. 300-летия «воссоединения» и передачи Крыма из состава РСФСР в состав УССР: «Официальное празднование русско-украинского единства содержало и элемент славянского сговора против неславянских народов. Москва, не позволив крымским татарам вернуться на родину, вовлекла в незаконную депортацию этнического меньшинства не только Россию, но и Украину» (344 – 345). [7] При этом такое разделение на «героев» и «злодеев» ведет и к специфическим, уже сугубо историографическим дефектам – так, поскольку Коялович оказывается среди более или менее «положительных» персонажей, как оппонент единой «русскости», то остается никак не отмеченным, что его концепция «западнорусизма» и деления русской истории на западную и восточную линии – вообще-то является продолжением и развитием концепции Устрялова, сформированной в рамках процесса воссоединения униатов. [8] Заметим в заключение еще одну странность, на сей раз касающуюся именно русского перевода – в книге даны немногочисленные, но дельные подстрочные примечания, помеченные «ред.» - однако имени редактора нигде в книге, ни в выходных данных, ни в тексте – обнаружить не удалось.

  • Кринко Е.Ф. Образы Второй мировой войны в фотографиях солдат вермахта

    Кринко Е.Ф. Образы Второй мировой войны в фотографиях солдат вермахта Е.Ф. Кринко. Образы Второй мировой войны в фотографиях солдат вермахта[1] Рецензия: Шепелев Г.А. Война и оккупация. Неизвестные фотографии солдат Вермахта с захваченной территории СССР и Советско-германского фронта. 1941–1945 гг. – М.: Издательский дом «Российское военно-историческое общество», Яуза-каталог, 2021. — 176 с. Фотографии военнослужащих вермахта неоднократно использовались в музейных экспозициях, привлекались в качестве доказательств на судебных процессах против нацистских военных преступников и публиковались в различных изданиях. Но количество опубликованных документов было невелико в сравнении с другими аудиовизуальными источниками, при этом нередко повторялись одни и те же изображения. Как правило, такие публикации носили разрозненный характер, а фотографии в большинстве случаев выполняли вспомогательную, иллюстративную функцию по отношению к текстам, лишь подтверждая те или иные выводы и положения авторов, что сужало их источниковедческие возможности. С появлением новых технологий фотографии немецких солдат и офицеров стали свободно размещаться в пространстве Интернета. Однако значительное возрастание массива документов и расширение доступа к ним далеко не всегда сопровождалось соответствующей атрибуцией и локализацией изображенных событий во времени и пространстве, затрудняя их использование в качестве исторических источников. Поэтому выход рецензируемого издания можно считать немаловажным историографическим фактом, способствующим прояснению источниковедческого потенциала фотографий военнослужащих вермахта. В большинстве случаев исследователи, рассматривающие фотографии и другие аудиовизуальные источники, анализируют преимущественно материалы, содержащиеся в Архивном фонде России (Арутюнов, 1978; Магидов, 2005; Хвостов, 2007 и др.). Основой же альбома Г.А. Шепелева стали частные зарубежные собрания, малоизвестные российским историкам. Обращение к семейным и личным архивам в целом становится заметной археографической тенденцией последних лет, но вопросы, связанные с характером представления в них, особенно в зарубежных коллекциях, событий на оккупированной территории СССР в годы Великой Отечественной войны, все еще недостаточно изучены. В то же время возможности доступных исследователям других групп аудиовизуальных источников по истории Великой Отечественной войны нередко ограничены в тематическом и в содержательном отношении вследствие разных факторов, в том числе влияния на процесс их создания цензуры и самоцензуры. В результате ряд сюжетов крайне скудно представлен в указанных источниках. Так, К.М. Симонов, находившийся на фронте в качестве военного корреспондента «Красной звезды», в своем дневнике приводит разговор с фотокорреспондентом Я.Н. Халипом, напомнившим ему о случае на переправе через Днепр в 1941 г.: «Помнишь, я стал снимать беженцев, а ты вырвал аппарат и затолкал меня в машину? И орал на меня, что разве можно снимать такое горе?» Комментируя этот разговор, Симонов писал, «что тогда мы были оба по-своему правы. Фотокорреспондент мог запечатлеть это горе, только сняв его, и он был прав. А я не мог видеть, как стоит на обочине вылезший из военной машины военный человек и снимает этот страшный исход беженцев, снимает старика, волокущего на себе телегу с детьми. Мне показалось стыдным, безнравственным, невозможным снимать все это, я бы не мог объяснить тогда этим шедшим мимо нас людям, зачем мы снимаем их страшное горе. И я тоже по-своему был прав» (Симонов, 1987, с. 232). По прошествии значительного времени писатель отмечал: «Сейчас, через много лет, глядя на старую кинохронику и выставки военных фотографий того времени, как часто мы, и я в том числе, злимся на наших товарищей-фотокорреспондентов и фронтовых кинооператоров за то, что они почти не снимали тогда, в тот год, страшный быт войны, картины отступлений, убитых бомбами женщин и детей, лежащих на дорогах, эвакуацию беженцев… Словом, почти не снимали всего того, что под Днепропетровском и Запорожьем я сам мешал снять Халипу» (Симонов, 1987, с. 232). Еще сложнее ситуация с визуализацией событий нацистской оккупации. Следует согласиться с Г.А. Шепелевым, утверждающим: «”Увидеть” то, что происходило на оккупированной территории, опираясь на визуальные документы, — задача непростая. Германская фото- и кинохроника создавалась с пропагандистскими целями и серьезно искажает события войны. Советская фото- и кинолетопись отрывочна в освещении событий за линией фронта: советские документалисты фиксировали то, что обнаруживали при освобождении — следы военных преступлений оккупантов и разрушения» (Шепелев, 2021, с. 4). Публикация альбома Г.А. Шепелева позволяет считать, что фотографии немецких солдат представляют несомненный интерес в качестве документальных свидетельств. Разумеется, им присуща определенная субъективность и тенденциозность в их изображении, обусловленная обстоятельствами создания данных источников, в том числе и различной степенью воздействия на авторов снимков нацистской идеологии и пропаганды. Но какой документ не несет на себе черты своего создателя? Этим они, собственно говоря, и интересны, позволяя представить то, как военнослужащие вермахта «видели войну, врагов, население оккупированной страны и различные способы взаимодействия с местными жителями и советскими пленными» (Шепелев, 2021, с. 8). Фотографии из семейных архивов в этом плане можно сопоставить с различными источниками личного происхождения, информация которых субъективна по определению. Различия с ними, как, впрочем, и с другими видами письменных источников заключаются в первую очередь не в степени достоверности, а в том, какого рода информацию могут из них извлечь исследователи, поскольку «фотодокумент содержит не текстовую или вербальную, а зрительную или визуальную информацию и в отличие от текстового документа фотодокумент запоминает всегда некое мгновение действительности» (Козлов, 2020, с. 19). Естественно, что фотографии немецких военнослужащих, как и любые другие исторические источники, требуют специального анализа, соответствующей источниковедческой критики, призванной раскрыть не только обстоятельства создания документа, но и того, что стоит за представленной в нем информацией, чтобы верно ее интерпретировать. Альбом Г.А. Шепелева открывает вводная статья, в которой характеризуются источниковедческие и содержательные аспекты издания, а сами фотодокументы сопровождают авторские комментарии. К сожалению, в ряде случаев полностью атрибутировать опубликованные фотографии автору так и не удалось. Г.А. Шепелев признает, что «исследование частных военных фотографий часто заставляет историка ощутить пределы своих возможностей» (Шепелев, 2021, с. 9). Альбом состоит из семи разных по объему разделов, содержащих 140 фотографий, расположенных в основном в хронологическом порядке (с учетом того, насколько удалось установить датировку отдельных снимков). Первый раздел посвящен трагическому для Красной армии началу войны и называется «Вторжение. Победы вермахта». Приведенные здесь 19 фотографий изображают наступающие части вермахта, немецкую военную технику на фоне деревянных домов с соломенными крышами, подбитую советскую военную технику, погибших военнослужащих Красной армии, горящие и разрушенные советские города. Второй раздел «Война на уничтожение» включает 39 фотографий арестованных советских граждан, многочисленных военнопленных РККА – не только мужчин, но и женщин, судьба которых в плену была особенно трагична, а также избиение евреев националистами, уничтожение деревень и казни жителей в ходе «охоты на партизан». Следующий раздел «Война как путешествие и праздник», напротив, самый маленький и включает всего 6 фотографий с видами отдыха и досуга оккупантов. Далее идет еще один большой раздел «Оккупанты и местное население». На 30 фотографиях представлены различные сюжеты повседневности оккупации. Здесь можно увидеть, как одни оккупанты кормят детей (Шепелев, 2021, с. 109, 110), а другие гонят женщин перед собой в качестве «живого миноискателя» или «живого щита» от нападения партизан (Шепелев, 2021, с. 122), используют женский и детский труд на различных работах и применяют суровые наказания за неподчинение «новому порядку». Пятый раздел «Провал “блицкрига”. Поражения вермахта», включает, как и первый, 19 фотографий, но уже иной тональности. Они показывают отступление вермахта, раненых и погибших немецких военнослужащих и разбитую немецкую боевую технику, а также упорное сопротивление советских солдат. Раздел «Вторая мировая война» содержит фотографии, снятые в Польше, Бельгии, Франции и в других странах Европы и изображающие происходившие там события. Только на одной из них представлены советские военнопленные (Шепелев, 2021, с. 144). Завершающий раздел «Найти человека» включает фотографии с памятниками погибшим советским солдатам, а также портретные снимки, публикация которых, по мнению автора, может позволить опознать изображенных на них людей и идентифицировать их личности. Надпись на одной фотографии («Немецкая культура в Коренево. 1942») позволила, действительно, установить личность казненного – 14‑летнего В. Крохина, повешенного оккупантами в деревне Коренево Курской области в конце февраля 1942 г. по обвинению в участии в партизанском движении (Шепелев, 2021, с. 159). Таким образом, фотографии позволяют воссоздать визуальные образы событий на оккупированной территории, увидеть то, как происходили казни, распределение на работы и сам принудительный труд глазами немецких военнослужащих. И хотя на отдельных фотографиях сосуществование оккупантов и населения кажется мирным и даже доброжелательным со стороны захватчиков, другие показывают, что оно носило неравноправный характер и в любой момент могло трагически завершиться для жителей. А улыбки оккупантов на фоне казненных людей (Шепелев, 2021, с. 81), столь естественные в иной обстановке для человека, смотрящего в камеру, свидетельствуют не только об их нравственной деградации, но и о прямой причастности не только подразделений СС и СД, но и вермахта, других военных и гражданских структур Третьего рейха к репрессиям против советского населения. Фотографии зафиксировали и переживания советских граждан. Разумеется, здесь нельзя увидеть откровенного сопротивления или недовольства с их стороны, но и по выражениям лиц можно понять испытываемые ими чувства к оккупантам (Шепелев, 2021, с. 112, 118). Фотографии показывают, как происходило не только истребление мирных жителей, но и символическое присвоение оккупантами захваченной территории через разрушение памятников Ленину и установление новых символов (крестов и свастики) (Шепелев, 2021, с. 36–38). Важно отметить, что фотографии немецких военнослужащих представляют собой массовый источник, помогающий проследить формирование их представлений о войне, оккупации и советском населении. Наиболее целесообразно рассматривать их в комплексе и взаимосвязи с другими историческими источниками в исследованиях различных аспектов нацистской оккупации и истории Второй мировой войны в целом. Наряду с этим, фотографии могут быть использованы и в качестве самостоятельных источников в решении конкретных задач, связанных с локализацией отдельных событий и идентификацией их участников. Список литературы Арутюнов К.А. Научно-познавательное значение кинофотофонодокументов истории Великой Отечественной войны. Дисс… канд. ист. наук. М., 1978. 239 с. Козлов В.П. К вопросу об особенностях фотодокументальных источников, ихклассификации и описания // Технотронные документы в информационном обществе: Сборник научных статей, посвященный памяти заслуженного профессора РГГУ, доктора исторических наук В.М. Магидова / Отв. ред. Г.Н. Ланской; сост. М.М. Жукова. – М.: Издательство «Спутник +», 2020. С. 17–24. Магидов В.М. Кинофотофонодокументы в контексте исторического знания. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 2005. 394 с. Хохлов Д.Ю. Фотодокументы личного происхождения по истории Второй мировой войны как объект архивоведческого исследования: дисс… канд. ист. наук. М., 2007. 285 с. Шепелев Г.А. Война и оккупация. Неизвестные фотографии солдат Вермахта с захваченной территории СССР и Советско-германского фронта. 1941–1945 гг. М.: Издательский дом «Российское военно-историческое общество», Яуза-каталог, 2021. — 176 с. Кринко Евгений Федорович, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Южного научного центра РАН (Ростов-на-Дону) [1]Публикация подготовлена в рамках гранта Российского научного фонда «Войны и население юга России в XVIII — начале XXI в.: история, демография, антропология» (проект № 17-18-01411).

  • Джеймс Верч: «Извне национального сообщества легче увидеть иные моменты, плохо заметные изнутри»

    Джеймс Верч: «Извне национального сообщества легче увидеть те или иные моменты, плохо заметные изнутри» Abstract: In his interview Prof. Wertsch tells about his new book How Nations Remember. A Narrative Approach (New York: Oxford University Press, 2021), how different kinds of his classification of memory narratives are related each other, regarding specific embodiments of those narratives in national memories of Russia, the US and China, if his classification is applicable to memories of other countries and about his academic plans. Резюме: В интервью профессор Верч рассказывает о своей новой книге «Как нации вспоминают» (How Nations Remember. A Narrative Approach. New York: Oxford University Press, 2021), как соотносятся между собой различные типы его классификации нарративов памяти, каким образом эти нарративы воплощаются в национальных памятях России, США и Китая, насколько они применимы к анализу памяти других стран и о своих творческих планах. Key words: national memory, specific narrative, schematic narrative template, privileged event narrative, national narrative project Ключевые слова: национальная память, специфический нарратив, схематический нарративный шаблон, привилегированный событийный нарратив, национальный нарративный проект Джеймс В. Верч (James V. Wertsch) профессор Вашингтонского университета в Сент-Луисе, автор книг: Vygotsky and the Social Formation of Mind. Harvard University Press, 1985. Voices of the Mind: Sociocultural Approach to Mediated Action. Harvard University Press, 1991. Mind as Action. Oxford University Press, 1998. Voices of Collective Remembering. Cambridge University Press, 2002. How Nations Remember. A Narrative Approach. New York: Oxford University Press, 2021. Это интервью является введением к дискуссии по поводу новой книги профессора Верча «Как нации вспоминают. Нарративный подход» (How Nations Remember. A Narrative Approach. New York: Oxford University Press, 2021). Существуют три причины для того, чтобы эта книга вызвала повышенный интерес у российских исследователей: Автор благожелательно настроен к нашей стране. Запуск советского спутника в 1957 столь впечатлил десятилетнего подростка, что, поступив в Иллинойский университет, он решил изучать русский язык (https://istorex.ru/verch_d_uchet_osobennostey_natsionalnikh_narrativov_dolzhen_pomoch_politikam_luchshe_ponyat_svoikh_sobesednikov_po_peregovoram). Верч неоднократно посещал Москву, начиная с 1967. С 1975 он плодотворно сотрудничал с советскими исследователями, в том числе и со знаменитым психологом А.Р. Лурия. Одной из целей научной деятельности Верча является улучшение взаимопонимания русского и американского народов; Российская национальная память является важнейшей эмпирической частью теоретического исследования Верча. Его подход помогает увидеть те аспекты нашей национальной памяти, которые для нас «прозрачны», поскольку мы воспринимаем их как нечто само собой разумеющееся; Россия для Верча это не только «поставщик» эмпирических данных. Он подчеркивает, что одним из важнейших интеллектуальных источников его концепции коллективной памяти выступают работы М.М. Бахтина и Л.С. Выготского. Профессор Верч внес большой вклад в ознакомление западного научного сообщества с идеями Выготского: переводил его работы и написал книгу «Выготский и социальные предпосылки формирования мышления» (Vygotsky and the social formation of mind Cambridge, MA: Harvard University Press, 1985). Усилия Верча вызвали растущий интерес к идеям российского гения. Сегодня Выготский входит в число наиболее цитируемых классиков гуманитарной мысли. Подход Верча к памяти включает два новаторских момента: — Прежде всего, это функция опосредования, в процессе которой нарратив преобразует индивидуальный опыт в устойчивые сообщества памяти. До сих пор раздаются скептические высказывания по поводу концепции «коллективной памяти» Мориса Хальбвакса. Эта критика частично оправдана, поскольку отсылка Хальбвакса к общей «точке зрения группы» туманна и мы нуждаемся в «осязаемом» инструменте опосредования индивидуальной и коллективной форм памяти. Опираясь на наследие Эрнста Кассирера и Льва Выготского, указавших на опосредующую роль языка, Верч сделал решительный шаг для представления нарратива в качестве незаменимого инструмента опосредования: индивид нанизывает «мясо» личного опыта на «шампур» нарратива, выкованного общими усилиями членов мнемонического сообщества; в то же самое время публикация личного опыта изменяет нарратив, который этот опыт структурировал. Взаимодействие коллективной и индивидуальной форм памяти протекает исключительно через посредничество нарратива. Верч подчеркивает, что нарративные инструменты сообщества памяти выступают в качестве «соавторов» индивидуального опыта. Таким образом, нарратив является ядром памяти. Можно возразить, что «нет ничего нового под солнцем» и многие исследователи ранее Верча говорили о нарративе применительно к памяти. Действительно, трудно обсуждать этот феномен, не упоминая нарратив, хотя основателю нашей дисциплины Морису Хальбваксу это удалось. В его основополагающем исследовании «Социальные рамки памяти» слово «нарратив» отсутствует. Я считаю, что Верч осуществил концептуальный прорыв, поскольку не просто использует слово «нарратив» применительно к памяти, но убедительно демонстрирует нарративный принцип ее устройства, состоящий в том, что нарратив играет незаменимую опосредующую роль в формировании не только национальных, но и всех других сообществ памяти; — Другой концептуальный прорыв — это идея схематических нарративных шаблонов памяти. Верч применяет это понятие к национальной памяти, что позволяет, в отличие от от других исследований, которые рассматривают такие очевидные нарративные схемы памяти как «прогресс», «упадок» и т.д. (См., например: E. Zerubavel in Time Maps. Collective Memory and the Social Shape of the Past. Chicago; London: The University of Chicago Press, 2003), получить неожиданные результаты. Таков, например, обнаруженный автором нарративный шаблон российской национальной памяти — «Изгнание чужеземных врагов», который не был замечен отечественными исследователями. После чтения работ Верча, посвященных этому сюжету, я с изумлением спрашивал себя, почему эта убедительная идея прежде не приходила мне в голову? Ведь этот нарративный шаблон в значительной мере объясняет наше восприятие российской внешней политики не только далекого прошлого, но и недавние конфликты с Грузией и Украиной. В заключительной главе своей книги Верч обсуждает идею Астрид Эрлл (см. ее книгу: Memory in culture. New York: Palgrave McMillan, 2011) о двух этапах развития исследований памяти. Первый из них был провозглашен работами Мориса Хальбвакса, Аби Варбурга и Фередрика Бартлета, которые в 1920-х – 1930-х определили предмет коллективной памяти. Второй этап начался в 1980-х работами Пьерра Нора, Яна Ассманна и других исследователей, сосредоточившихся на темах национальной памяти и ее травматических аспектов (Холокост, ГУЛАГ, колониализм и т.д.). Эрлл задается вопросом, каково будет содержание будущего (с ее точки зрения) третьего этапа исследований памяти? Я считаю, что третий этап уже стартовал в 2002, когда была опубликована книга Верча «Голоса коллективного воспоминания» (Voices of collective remembering Cambridge: Cambridge University Press), но инерция нашей дисциплины не позволила это заметить. По моему мнению проблемы нарративной структуры ядра памяти и опосредующей роли ее нарративных инструментов должны стать центром нынешних исследований памяти. Новая книга профессора Верча представляет развитие его плодотворной концепции. Его всеобъемлющая теория национальной памяти содержит ряд дискуссионных моментов, которые требуют конструктивной критики коллег. Я считаю, что обсуждение книги «Как нации вспоминают» будет способствовать прогрессу нашей дисциплины. Сергей Эрлих 1. Какие изменения в вашей новой книге претерпела концепция опосредующих инструментов памяти? В своих прежних работах я уже пытался сделать предметом дискуссии использование различных понятий психологии. Это всегда было частью моего подхода к теме памяти. В последнее время я делал упор на понятие схемы, но совсем недавно обратился к понятию привычки. Разумеется, эти идеи имеют почтенную историю: «привычку» ввел Уильям Джеймс в книге «Принципы психологии» (1890), а «схему» - Фредерик Бартлетт в книге «Воспоминание» (1932). Но с тех пор их идеи получили дальнейшее развитие в когнитивной психологии, когнитивистике и нейробиологии. Моей главной задачей был поиск междисциплинарных подходов к такой проблеме как национальная память. В начальный период моей исследовательской деятельности я в своих попытках развивать идеи Выготского, прежде всего, опирался на лингвистический и дискурсивный анализ и эти дисциплины для меня до сих пор важны. Но в последнее время я пытаюсь расширить свой научный инструментарий, используя два основных пути. Во-первых, я пришел к пониманию той силы, которую нарратив приобретает в качестве культурного орудия и инструмента опосредования. Во-вторых, я стал больше интересоваться привычкой как ключевым понятием психологии. Поэтому сейчас я уделяю наибольшее внимание нарративным привычкам, как полю исследования, где сходятся лингвистика, нарративный анализ и психология. Мой возрастающий интерес к привычке во многом мотивирован практическими соображениями. Более десяти лет я был директором-основателем Международной научной академии Мак-Доннелла при Вашингтонском университете и в результате приобрел большой опыт общения со студентами и коллегами из различных, особенно азиатских, стран. Я был поражен с каким упорством мои собеседники отстаивают свои несовпадающие взгляды на мир, порожденные различиями обществ, в которых они получили воспитание. Эти различия столь велики, что порой становятся причиной серьезных конфликтов. Часто приходилось с изумлением наблюдать как представители разных стран взаимно не верят в то, что их собеседник искренне излагает свои взгляды по тому или иному вопросу. Для меня это становилось дополнительной демонстрацией той разновидности «мнемонического тупика», описанного в первой главе моей новой книги, который я впервые испытал в беседах с моим советским другом Витей (см. https://istorex.ru/verch_dzheyms_v_hirosima_v_optike_natsionalnoy_pamyati_rossiya_vs_ssha). На сегодняшний день лучшим способом описания этого феномена я считаю понятие привычки, которое играет важную роль в моих попытках понять и найти способы управлять острыми конфликтами по поводу прошлого. 2. Ваша прежняя классификация нарративов национальной памяти включала два пункта: специфический нарратив (specific narrative) и схематический нарративный шаблон (schematic narrative template). Сейчас вы расширили список за счет привилегированного событийного нарратива (privileged event narrative) и национального нарративного проекта (national narrative project). Как эти четыре понятия соотносятся друг с другом? Привилегированный событийный нарратив сочетает сильные стороны специфического нарратива и схематического нарративного шаблона. Я ввел это понятие после длительного общения с китайскими коллегами, от которых много слышал о «Столетии унижения» (эпоха от начала опиумных войн 1839-1860 до провозглашения Китайской народной республики в 1949). Как внешний наблюдатель я постоянно приходил в изумление от того, что китайские коллеги постоянно ссылались на этот период национальной истории даже при обсуждении вопросов, которые с моей точки зрения никак не были с ним связаны. Это привело меня к мысли, что в китайской национальной памяти «Столетие унижения» выполняет ту же функцию, что Великая отечественная война играет для многих русских. Для представителей национальных сообществ риторическое обращение к этим специфическим нарративам обладает огромной эмоциональной силой, позволяющей во многих случаях усилить аргументацию в гораздо большей мере, чем это способен сделать нарративный шаблон. Идея национального нарративного проекта основана, прежде всего, на работах морального философа Аласдера Макинтайра. Она имеет отношение к «нарративному поиску» (narrative quest), направляющему мышление в сторону будущего, прежде всего к общей цели. Как таковой нарративный проект не имеет отношения к тем схемам событий прошлого, на которых фокусируются нарративные шаблоны. Законченность прошлого играет ведущую роль в определении смысла исторических событий. Отличие нарративного проекта состоит в том, что он устремляет индивида либо нацию к будущему, у которого нет предопределенного конца, но, тем не менее, существует понятие цели, которую мы стремимся достичь. Я и прежде читал Макинтайра, но его идея нарративного поиска лишь недавно открыла для меня новые перспективы, которыми я стремлюсь воспользоваться. Я надеюсь и в будущем двигаться в этом направлении. 3. Привилегированный событийный нарратив является одним из специфических нарративов. А как соотносятся национальный нарративный проект и схематический нарративный шаблон? Является ли национальный нарративный проект одним из схематических нарративных шаблонов или эта схема залегает под нарративными шаблонами? Национальный нарративный проект это уникальная история, траектория (arc) которой простирается в будущее и тем самым создает рамку для схематических нарративных шаблонов и других национальных нарративных форм. Нарративный национальный проект – это не шаблон, поскольку шаблон воплощается в интерпретации многих исторических событий. Кроме того национальный нарративный проект отличается от схематического нарративного шаблона отсутствием «конца истории». Именно это «чувство завершенности» придает нарративному шаблону общий «закрытый» смысл, прилагаемый к интерпретации несхожих событий прошлого. Взамен национальный нарративный проект обладает общей целью в том роде, в котором в России обсуждается «национальная идея». Это больше похоже на миссию, налагаемую на индивида или нацию, чем на отчетливое завершение истории, присущее нарративному шаблону. В случае России «Изгнание чужеземных врагов» является, по моему мнению, нарративным шаблоном так как используется для придания смысла множеству событий прошлого и настоящего, в то время как «Москва – третий Рим» и другие подобного рода миссии или национальные идеи являются целостной историей («биографией») нации и ее предполагаемого будущего развития. Точно можно сказать, что национальный нарративный проект должен быть совместимым со схематическими нарративными шаблонами, но это разные виды нарративов, которые не могут быть сведены один к другому. 4. Описывая российскую национальную память, вы отмечаете, что среди ее специфических нарративов важную роль играют истории германского, французского, шведского и других вторжений, под которыми лежит общая «формула» схематического нарративного шаблона «Изгнание чужеземных врагов». Современным привилегированным событийным нарративом является Великая отечественная война 1941-1945, которая не просто выступает самым ярким воплощение нарративного шаблона «Изгнание чужеземных врагов», но также представляет «линзу», сквозь которую русские воспринимают современную внешнюю политику. Я полностью согласен с таким пониманием первых трех понятий вашей нарративной теории. Вопросы возникают относительно понятия национального нарративного проекта. В российском случае таковым, по вашему мнению, является «Русская идея» с ее «знакомой практически каждому русскому» манифестацией «Москва – третий Рим» (p. 191). Вы пишите, что это символ вечной жизни нации («Два Рима пали, третий стоит, а четвёртому не бывать»), конца которой не предвидится и в этом смысле он отличается от российского нарративного шаблона с финальным изгнанием чужеземных врагов (p. 190). Вы отмечаете, что «бесконечность» является общей чертой любого национального нарративного проекта. Однако американский нарративный шаблон «Град на холме» также не имеет завершения и с этой точки зрения он сходен с нарративом «Москва – третий Рим». Кроме того оба этих нарратива прямо относятся к сфере духовных и даже религиозных ценностей. Как вы считаете, может «Град на холме» это не нарративный шаблон, характеризующийся закрытым финалом, но национальный нарративный проект, устремляющий американскую нацию в будущее? Вы суммировали ключевые моменты моей концепции, и я продолжаю работать над тем каким образом идея «Град на холме» должна вписаться в мой анализ. Идет ли в данном случае речь о нарративном шаблоне либо о нарративном проекте? Я более склоняюсь к тому, что американским нарративным национальным проектом является понятие «более совершенного союза», основанного на демократии, но я продолжаю думать над этим вопросом. Неважно, что другим сложно поверить в то, что американская идея по поводу нашей миссии состоит в поисках свободы и демократии, и неважно сколь циническим образом эта идея порой используется в американском политическом дискурсе, я ее рассматриваю в качестве своего рода базовой нарративной привычки. Дональд Трамп был исключением в этом смысле. Но недавние заявления Джо Байдена звучат в том же духе что и у Обамы и предшествующих им президентов, и отражают более глубокий набор нарративных привычек, чем волна обидчивого популизма, которую поднимал Трамп. 5. Применительно к России вы описали все четыре типа нарративов вашей концепции национальной памяти. При этом есть отсутствующие элементы в вашем описании американской (привилегированный событийный нарратив) и китайской (схематический нарративный шаблон) национальной памятей. Почему вы не упомянули об них? Вы снова правы. Я считаю, что ваши замечания будут способствовать прогрессу моих исследований. Я бы отметил, что извне национального сообщества легче увидеть те или иные моменты плохо заметные изнутри. Француз Алексис де Токвиль часто цитируется как один из наиболее глубоких наблюдателей американских традиций и идей, так что возможно для нас – американцев настало время прислушаться, как мы воспринимаемся со стороны, в том числе и российскими коллегами. Согласно бахтинианской перспективе, диалог такого рода было бы неплохо предписать в качестве стандартной аналитической процедуры. При этом надо учитывать, что американцы (как и другие народы на их месте) будут возмущены тем, что иностранцы рассказывают им, кем они являются на самом деле, так что это более сложное занятие, чем обыкновенная когнитивная процедура. Сейчас в внутри США идут жаркие дискуссии по поводу того, что считать базовым национальным нарративом нашей страны. Берет ли он начало в 1619 вместе с «первородным грехом» рабства или он начинается в 1776 как своего рода поиск свободы? 6. Ваша классификация четырех видов нарративов национальной памяти создана на базе американской, российской и китайской памятей. Считаете ли вы, что она приложима к другим странам? Могли бы вы привести примеры? Я действительно считаю, что классификация нарративов, которую я наметил в книге «Как нации вспоминают» может быть применима к другим национальным сообществам, но я и так высказал слишком рискованные соображения применительно к случаям России, Китая и США, поэтому воздержусь от высказываний по поводу других наций. Я вижу перспективу в комплексном рассмотрении случаев малых наций. Мой эстонский товарищ Пеэтер Тульвисте как-то сказал, что национальные памяти и нарративы малых наций обладают своей ярко выраженной спецификой. Кроме прочего, я полагаю, у них должен существовать нарративы о том, что малые нации могут быть завоеваны, захвачены и т.д., но, вопреки этому, не прекратят своего существования. В этом смысле показательны случаи армян и евреев. Что-то мне подсказывает, что в подобных случаях речь идет о национальных миссиях и поиске нарративов, которые принципиально отличаются от рассмотренных мной случаев России, Китая и Америки. Пока нет конкретных исследований нарративной специфики памятей малых наций, было бы слишком рискованно высказывать суждения по этому вопросу. 7. И заключительный вопрос о ваших научных планах? Мы с Родди Рёдигером получили грант по проблеме формирования коллективной памяти и подобрали группу исследователей, многие из них молодые и нуждаются в особом нашем внимании, чтобы начать дискуссию. Этот проект преимущественно направлен на проблемы формирования поля коллективной памяти и традиции ее исследования и во многом посвящен битвам памяти, которые развернулись в последнее время в США. Как я уже упомянул выше, своей задачей в этом проекте я вижу работу над национальным нарративным проектом как особой исследовательской темой. Я предполагаю, что мы с Родди проведем дополнительные эмпирические исследования на основе опросов общественного мнения и возможно попытаемся собрать более детальные данные о нарративах национальной памяти и проанализировать их.

  • Кирчанов М.В. «Намерений у немцев в проведении планомерной германизации никогда не было»...

    Кирчанов М.В. «Намерений у немцев в проведении планомерной германизации никогда не было»: о русском издании книги Р. Виттрама «Baltische Geschichte» Рец.: Виттрам Р. История прибалтийских народов. От подданных Ливонского ордена до независимых государств / пер. с нем. С.Ю. Чупрова. М.: ЗАО Центрполиграф, 2020. 413 с. ISBN 978-5-9524-5449-1 Автор анализирует особенности русского перевода книги немецкого балтийского историка Райнхарда Виттрама «Baltische Geschichte. Die Ostseelande Livland, Estland, Kurland 1180–1918» (1973), которую в 2020 году российское издательство «Центрполиграф» опубликовало под названием «История прибалтийских народов. От подданных Ливонского ордена до независимых государств». Автор критически оценивает русский перевод, указывая на его несоответствие российской историографической традиции, на ошибки и странности в передаче имен собственных и географических названий. Ключевые слова: Райнхард Виттрам, переводы, академическая редактура, русский язык M.V. Kirchanov. "THE GERMANS NEVER PLANNED TO INTENTIONALLY GERMANIZE THE LOCAL POPULATION": ABOUT THE RUSSIAN EDITION OF REINHARD WITTRAM BOOK "BALTISCHE GESCHICHTE" The author analyzes the features of the Russian translation of the book by the German Baltic historian Reinhard Wittram “Baltische Geschichte. Die Ostseelande Livland, Estland, Kurland 1180-1918” (1973), which was published in 2020 by the Russian publishing house “Tsentrpoligraf” under the title “History of the Baltic peoples. From subjects of the Livonian Order to independent states”. The author critically evaluates the Russian translation, pointing out its inconsistency with the Russian historiographic tradition, errors and oddities in the transliteration of proper and geographical names. Keywords: Reinhard Wittram, transliteration, academic editing, Russian academic language Историки, если они серьёзно занимаются изучением истории Латвии и Эстонии, рано или поздно вынуждены обращаться к литературе, исследованиям и источникам на немецком языке. В латышской и советской научной традиции даже сложился термин «прибалтийско-немецкая историография» (Зутис 1949), призванный обозначить такую историографию. В современном латышском языке как минимум четыре лексемы (vācbaltieši, vācbalti, baltvācieši, baltvāci) описывают спорный вклад и роль немцев в истории этой страны (Dribins, Spārītis 2010; Feldmanis 2012). В советской Латвии и современной Латвийской Республике как история прибалтийских немцев, так и их исторические штудии являлись и продолжали оставаться объектом изучения (Cerūzis 2004), начало чему было положено в 1970-е гг. известным латышским историком П.Я. Крупниковым (Krupņikovs 1980) – автором классических работ по истории прибалтийских немцев (Крупников, 1973; Крупников, 1989), которые не только не утратили своей значимости, но и стали важными моментами в культурной истории, интеллектуальной истории и «археологии идей» современной латышской исторической науки. Поэтому, с формальной точки зрения, следовало бы «приветствовать» издание на русском языке книги Райнхарда Виттрама «Baltische Geschichte. Die Ostseelande Livland, Estland, Kurland 1180–1918» (Wittram 1973), которая в издательстве «Центрполиграф» вышла под несколько измененным названием «История прибалтийских народов. От подданных Ливонского ордена до независимых государств» (Виттрам, 2020), утратив тем самым «отсылки» как к географическим, так и к хронологическим рамкам исследования. Если бы автор этого обзора жил в СССР 1970-х гг., то он, вероятно, занимался бы «критикой буржуазной историографии» и в случае с книгой Р. Виттрама имел бы дело с изданием 1973 г. Тогда его обзор в соответствии с духом времени и сложившейся историографической традицией «называния» текстов вполне мог бы называться «Реакционная историография остфоршунга на службе западно-германского империализма», хотя тогда бы автору пришлось критиковать рассматриваемый текст концептуально и содержательно. Издание же этой книги в 2020 г. на русском языке ставит перед историками больше вопросов, нежели дает ответов, хотя большинство претензий вызывает не содержание (подобные тексты на протяжении нескольких десятилетий анализировались в латышской и советской историографии – и поэтому вряд ли имеет смысл вступать в полемику с Р. Виттрамом, так как тексты полемического плана, написанные латышскими и советскими историками, вполне еще доступны как в традиционных, так и в электронных библиотеках), а то, как оно передано средствами русского языка. Во-первых, возникает вопрос, чем руководствовались редакторы издательства, когда решили перевести именно эту книгу. Во-вторых, ознакомились ли они хотя бы на минимальном уровне с основными вехами «трудовой» биографии немецкого историка. В-третьих, по каким критериям подбирался переводчик и вообще прошел ли подготовленный перевод даже не академическое, а литературное редактирование. Эти три вопроса возникают практически сразу по прочтении книги Р. Виттрама (1902 – 1973). Райнхард Виттрам – фигура известная преимущественно среди историков, которые занимаются историей Латвии или балтийских немцев. Эту фамилию могут вспомнить и те современные российские историки, которые занимаются интеллектуальной историей, историей идей советской историографии, в рамках которой сложилось особое направление, известное как «критика буржуазной историографии» и разоблачение ее частного случая – немецкого остфоршунга. Другим российским историкам, а тем более массовому читателю имя Р. Виттрама вряд ли о чем-то говорит. Выбор именно этого текста для перевода, как минимум, представляется странным и не очень понятным, хотя с точки зрения маркетинга условная история того или иного народа имеет больше шансов оказаться востребованной на рынке, чем пространные и отчасти более академические сочинения того же Р. Виттрама по философии и методологии истории (Wittram 1966; Wittram 1969). Во всяком случае публикация его сочинения по истории Прибалтики ставит больше вопросов, чем ответов. Первое оригинальное издание книги вышло в 1939 г. и несло на себе все родовые травмы той эпохи, будучи памятником не академической историографии, а скорее вкладом автора в немецкие тактики и стратегии формирования образов Других, и в этом отношении Р. Виттрам был совсем не оригинален. Р. Виттрам получил известность как автор официозных национал-социалистических текстов, которые проводили линию НСДАП, что привело к тому, что после 1945 г. ряд его книг (Wittram 1941; Wittram 1942; Wittram 1943) оказался запрещен в рамках политики денацификации. Во время своей академической карьеры Р. Виттрам проявлял конформизм и последовательно адаптировался сначала к национал-социализму, а после второй мировой войны – к политике денацификации. Правда, после второй мировой войны Р. Виттрам, который к тому времени успел побывать членом НСДАП и поработать в оккупированной Польше, возглавляя исторический факультет Университета в Познани, ставшей Позеном, и участвуя в политике германизации (Białkowski, 2008; Białkowski, 2011), свою книгу о прибалтийской истории несколько «подчистил», удалив наиболее одиозные фрагменты. В таком несколько смягченном виде она выходила еще дважды – в 1954 и 1973 гг. Вероятно, издание 1973 г. и стало основой для перевода, изданного на русском языке в 2020 г., но именно этот перевод является примером того, как не нужно и даже как нельзя переводить книги, в той или иной степени претендующие на научность. Вместе с тем надо переводчику отдать должное: националистические предпочтения Р. Виттрама он передал в полной степени, однако не совсем понятно, зачем это надо было делать на русском языке. Русский язык, правда, выглядит не очень русским, а в некоторой степени политически и идеологически германизированным. Невольно возникает чувство, что текст с немецкого перевел прибалтийский немец, используя привычную для него терминологию, причем, судя по идеологическому посланию переведенной книги, немец этот политически не продвинулся дальше 1930-х гг. По уже сложившейся недоброй традиции российского научно-популярного массового книгоиздания, перевод не сопровождается ни предисловием, ни послесловием, написанным историком, который теоретически мог бы прокомментировать как текст, так и основные идеи Р. Виттрама. Хотя, вероятно, следует начать с аннотации, которая выглядит следующим образом: «Автор, основываясь на малоизвестных исторических документах и исследованиях ряда ученых, рассматривает развитие прибалтийских земель, ныне Латвии и Эстонии, с конца XII и до начала XX столетия. Особое внимание уделяется роли германских рыцарей и немецких дворян, а также церкви, в создании государственности в этих регионах. Показано, как проявлялось влияние различных держав, в разные периоды господствовавших в Прибалтике. В этой связи особый интерес представляет раскрытие автором позиции прибалтийских немцев в отношении Российской империи, особенно после ее победы над шведами в Северной войне и начала реформ Петра I». В этом фрагменте особый интерес вызывают «малоизвестные исторические документы и исследования ряда ученых», так как в русском издании сочинение Р. Виттрама лишилось библиографии, что, к сожалению, российскими неакадемическими издательствами практикуется часто. Не менее показательным следует признать и пассаж о «роли германских рыцарей и немецких дворян, а также церкви, в создании государственности» в Латвии и Эстонии, что, наверное, вызвало бы неподдельный интерес со стороны латышских и эстонских националистов, да и историков тоже. Из аннотации, правда, остается неясным, почему ее составители редуцировали ту часть книги, которая посвящена событиям после создания Российской Империи, хотя в тексте их интерпретация Р. Виттрамом занимает почти две трети всей книги. Если второе предложение аннотации о государственной роли немцев могло бы читателя, знакомого с предметом, насторожить, то сам текст является собранием примеров как некачественного перевода, так и некритически воспринятого и переведённого на русский язык немецкого националистического мышления 1920 – 1940-х гг. Р. Виттрам, как немецкий историк, использовал термин «индогерманцы», который российским издательством вынесен в подстрочное редакторское примечание, где сказано, что это – «семья народов, определяемая так на основании языка… Все народы Европы, за исключением басков и финно-угорских народов, говорят на индогерманских языках» (С. 11). Хотя в российской науке используются термин «индоевропейский» и производные от него, но в этом случае все же следует признать, что авторское и редакторское «индогерманцы» вполне передают политическую мелодику текста. Не удивительно, что уже на 12 стр. славяне Р. Виттрамом редуцируются до «вендов», а на стр. 18 и вовсе упомянуты некие «потомственные русские князьки». На 28 стр. фигурирует и русский город Плескау, хотя там же упоминается и Псков – поэтому, не совсем ясно: это один или два разных города для переводчика опуса Р. Виттрама на русский язык. В целом переводчик предпочел в силу неясных причин сохранить немецкие географические названия, хотя в российской и латышской историографии сложилось иная норма. Например, в тексте перевода упорно используется архаический топоним Дюнабург, хотя существуют русский (Двинск) и латышский (Даугавпилс) аналоги. Ревель в русском переводе также практически всегда упоминается на немецкий манер как Реваль (С. 67). Наряду с Дюнабургом и Ревалем в тексте перевода неоднократно фигурирует и Дорпат (С. 67), хотя германизированная версия в российской историографии имеет иное написание – Дерпт. Самое же интересное начинается на 13 стр., когда переводчик доходит до исторических латышских государств и не находит ничего лучшего как предложить читателю их немецкие названия. Поэтому в тексте фигурирует Толова, хотя в российской историографии принято писать Талава. На 20 стр. в качестве латышского средневекового государственного образования и вовсе фигурирует Кокенгузен, хотя Кокнесе более привычно для отечественной историографии. На той же 13 стр. появляются и некие «куры», хотя, судя по контексту, речь явно идет о куршах. На стр. 31 мы сталкиваемся с не менее таинственными «летгалами». На 14 стр. мы имеем дело с неким германизированным «Вестером», а на с. 32 с Виестартсом (хорошо, что не Вестеросом) – скорее всего Виестурсом в латышской историографической традиции. Пространный пассаж о неразвитости латышских племен (С. 14) в русском переводе приведен буквально и не сопровождается редакторским комментарием, равно как и уверение автора о том, что «все народы Прибалтийских государств на протяжении веков находились под северогерманским влиянием», примером чего является якобы германская этимология гидронима Daugava (С. 15). На стр. 16 появляется некий якобы латышский термин «пагасц», хотя в латышском языке существует слово «pagasts»*. Если у заявленного в издательском описании книги переводчика не все хорошо с адекватной передачей немецкой исторической терминологии на русский, то с латышскими словами, периодически встречающимися в тексте Р. Виттрама, ситуация обстоит еще хуже. Переводчик, видимо, на слово поверил немецкому историку, утверждавшему, что «криви» – латышское название для русских, хотя в латышском языке этноним «krievi» обозначает русских**. Кроме этого переводчик и редактор русского издания предпочли сохранить немецкие или в значительной степени германизированные принципы написания этнонимов, что вносит в текст сумятицу, так как одновременно с эстонцами и латышами на страницах книги фигурируют эсты и летты (С. 135) или даже «леттские племена» (С. 172). Правда в использовании этнонима «летты» и его производных переводчик оказался не очень последовательным, так как в тексте наряду с «леттским» фигурирует и латышское, включая «мирскую литературу» (С. 219), хотя, если судить по контексту, речь идет о ранней истории светской латышской литературы. Таким же странным образом переводчик поступил и с написанием фамилий: например, вместо принятых в российской историографии написаний Андерсон и Якобсон мы сталкивается с Андерзоном и Якобзоном (С. 233). Столь же немилосердно и непоследовательно переводчик обошелся и с написанием имен собственных и фамилий латышских исторических деятелей, совершенно игнорируя сложившуюся историографическую традицию. В частности, Кришьянис Валдемарс превратился в Христиана Вольдемара (С. 260), что выглядит в современном тексте как архаизм. Даже в том фрагменте текста, где речь идет о населении Риги к началу 1800 г., переводчик счел нужным оставить германизированную терминологию, указав, что 25 % населения города составили «летты» (С. 208). Некоторые пассажи русского перевода просто незаменимы для историков немецкого национализма. В качестве примера приведем следующий фрагмент: «епископ Альберт стал творцом неповторимого германского церковного и светского устройства власти. То, что первоначально являлось лишь слепком нордической миссионерской традиции… превратилось в мерную средневековую поступь немецкого народа на восток, в колонизацию восточных территорий… их превращение в часть нордического пространства» (С. 22). Переводчик, подойдя к переводу текста Р. Виттрама не критически, смог сохранить и передать националистические предпочтения автора, что нашло отражение и в тех фрагментах текста, где речь шла о неразрывных культурных и политических связях региона с Германией (С. 213). Размышления Р. Виттрама, настаивавшего на том, что «намерений у немцев в проведении планомерной германизации никогда не было» (С. 285), о роли немецкого населения в истории Латвии и Эстонии в целом вписываются в консервативную немецко-прибалтийскую историографию. Именно поэтому немцам он приписывал спасение балтийских народов от русификации, так как именно немцы, по его словам, принесли «семена западной культуры», а немецкая политика в целом привела к тому, что «самобытность эстонского народа и латышских племен не была утрачена… под охраной германского владычества латышские племена смогли постепенно превратиться в настоящий народ» (С. 39). Эти пассажи в принципе неновы и хорошо знакомы тем профессиональным историкам, которые читают по-немецки, занимаются историей немецкого национализма, но их новейшее русское издание выглядит несколько неуместно, если не абсурдно. Поэтому, если относительно научной ценности перевода Р. Виттрама можно сильно сомневаться, то сам факт издания на русском интересного источника по истории и идеологии немецкого исторического и националистического воображения сомнений не вызывает. Издание в 2020 г. на русском языке книги Р. Виттрама в целом вписывается в тактику и стратегию российских издательств продвигать тексты сомнительного научного содержания и еще более сомнительной политической ориентации, особенно – если принять во внимание те факты, что Р. Виттрам активно сотрудничал с НСДАП. Проблема в том, что ранее в такой книгоиздательской тактике были замечены, как правило, малые альтернативные издательства, которые и не скрывали того факта, что специализируются на издании праворадикальной литературы. В случае с книгой Р. Виттрама проблема в том, что в качестве ее издателя выступил «Центрполиграф» – одно из довольно крупных издательств в современной России. При том, что в целом, к тексту, изданному «Центрполиграфом», следует относиться крайне критически, проблема заключается в том, что критически воспринять эту книгу, к сожалению, могут только профессиональные историки. Для читателя, который не занимается историей профессионально, не владеет немецким или латышским языком, все столь явные и видимые ошибки и неточности перевода останутся невидны и поэтому эта книга, к сожалению, может стать источником информации, что сформирует превратное, неверное и одностороннее впечатление об истории балтийских народов и немецкой роли в ней. Современное российское книгоиздание, ориентированное на массового читателя, не так часто радует его книгами по истории балтийских стран. В этой ситуации русское издание книги Р. Виттрама может сослужить самую плохую службу. В условиях почти полного отсутствия у массового читателя доступа к академическим текстам (да они ему просто неинтересны, а некоторые непонятны), в условиях отсутствия других качественных публикаций по данной тематике книга Р. Виттрама в переводе издательства «Центрополиграф» имеет шансы стать текстом, который в перспективе может сформировать некий неформальный канон представлений по истории Балтии у массового читателя. Принимая во внимание многочисленные «огрехи» текста, о которых речь шла выше, очевидно, что эти представления будут крайне субъективны – от усвоения неверной традиции передачи географических названий и имен собственных до изложения истории в соответствии с теми националистическими предпочтениями, которые доминировали среди немецких интеллектуалов Латвии 1930-х гг. – той среды, в которой Р. Виттрам сформировался как историк. На протяжении 20 века латышскими, эстонскими, литовскими и российскими историками было предпринято несколько попыток написания истории прибалтийских стран и народов. После распада СССР балтийские штудии начали активно развиваться и в российской историографии. Российские историки используют оригинальные источники и создают исследования, которые по охвату источниковой базы вполне сопоставимы с работами их коллег, например, из Латвии или Литвы. Кроме этого в России появляются и специализированные периодические издания, тематически сфокусированные на балтийской исторической и политической проблематике. Все эти факты, к сожалению, прошли мимо переводчиков и редакторов издательства «Центрполиграф», что свидетельствует практически о полном отсутствии связей между массовым книгоизданием и академической историографией. Принимая во внимание этот и предыдущие, связанные с переводами негативные примеры современного российского массового книгоиздания, претендующего на научность, вероятно, не имеет смысла надеяться на радикальные позитивные изменения, как на уровне качества перевода и редактуры, так и на этапе самого выбора текстов для перевода и публикации. Поэтому учитывая конъюнктуру рынка, который переваривает значительную часть научно-популярной книжной продукции, логику издателей и ненаполненность ниши, отведенной для популярной исторической литературы, текстами, написанными профессиональными историками, мы, к сожалению, и в будущем будем становиться не только свидетелями появления новых переводных изданий такого уровня, но и их вынужденными читателями. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Białkowski 2011 – Białkowski B. Utopie einer besseren Tyrannis. Deutsche Historiker an der Reichsuniversität Posen (1941–1945). Paderborn: Schöningh, 2011. Białkowski 2008 – Białkowski B. Reinhard Wittram an der “Reichsuniversität Posen“. Die Illusion einer baltischen Variante des Nationalsozialismus // Deutschbalten, Weimarer Republik und Drittes Reich / hrsg. M. Garleff. Köln: Böhlau Verlag, 2008. S. 353–384. Cerūzis 2004 – Cerūzis R. Vācu faktors Latvijā (1918. – 1939.). Rīga: Latvijas Universitāte, 2004. 291 lpp. Dribins, Spārītis 2010 – Dribins L., Spārītis O. Vācieši Latvijā. Rīga: LU Filozofijas un socioloģijas institūts – Etnisko pētījumu centrs, 2000. 40 lpp. Feldmanis 2012 – Feldmanis I. Vācbaltiešu izceļošana no Latvijas (1939. – 1941.). Rīga: LU Akadēmiskais apgāds, 2012. 108 lpp. Krupņikovs 1980 – Krupņikovs P. Melu un patiesības palete. Rīga: Zvaigzne, 1980. 199 lpp. Wittram 1941 – Wittram R. Livland. Schicksal und Erbe der baltischen Deutschen. Berlin: Volk Verlag, 1941. Wittram 1942 – Wittram R. Rückkehr ins Reich. Posen: Kluge und Ströhm Verlag, 1942. Wittram 1943 – Wittram R. Der Deutsche als Soldat Europas. Posen: Kluge und Ströhm Verlag, 1943. Wittram 1966 – Wittram R. Zukunft in der Geschichte. Zu Grenzfragen der Geschichtswissenschaft und Theologie. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht Verlag, 1966. Wittram 1969 – Wittram R. Anspruch und Fragwürdigkeit der Geschichte. Sechs Vorlesungen zur Methodik der Geschichtswissenschaft und zur Ortsbestimmung der Historie. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht Verlag, 1969. Wittram 1973 – Wittram R. Baltische Geschichte. Die Ostseelande Livland, Estland, Kurland 1180–1918. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgemeinschaft, 1973. Виттрам 2020 – Виттрам Р. История прибалтийских народов. От подданных Ливонского ордена до независимых государств / пер. с нем. С.Ю. Чупрова. М.: ЗАО Центрполиграф, 2020. 413 с. Зутис 1949 – Зутис Я.Я. Очерки по историографии Латвии. Ч. 1. Прибалтийско-немецкая историография. Рига: Латгосиздат, 1949. 258 с. Крупников 1973 – Крупников П.Я. Основные черты развития немецкой дворянско-буржуазной историографии революции 1905 года в Прибалтике (1907 – 1939) // Ученые записки Латвийского государственного университета имени Петра Стучки. 1973. Т. 185. Германия и Прибалтика. С. 3 – 21. Крупников 1989 – Крупников П.Я. Полвека истории Латвии глазами немцев (конец XIX в. – 1945 г.). Рига: Авотс, 1989. 315 с. REFERENCES Białkowski B. Reinhard Wittram an der “Reichsuniversität Posen“. Die Illusion einer baltischen Variante des Nationalsozialismus. M. Garleff (hrsg.), Deutschbalten, Weimarer Republik und Drittes Reich. Köln: Böhlau Verlag, 2008. S. 353–384. Białkowski B. Utopie einer besseren Tyrannis. Deutsche Historiker an der Reichsuniversität Posen (1941–1945). Paderborn: Schöningh, 2011. Cerūzis R. Vācu faktors Latvijā (1918. – 1939.). Rīga: Latvijas Universitāte, 2004. 291 lpp. Dribins L., Spārītis O. Vācieši Latvijā. Rīga: LU Filozofijas un socioloģijas institūts – Etnisko pētījumu centrs, 2000. 40 lpp. Feldmanis I. Vācbaltiešu izceļošana no Latvijas (1939. – 1941.). Rīga: LU Akadēmiskais apgāds, 2012. 108 lpp. Krupnikov P.Ya. Osnovnye cherty razvitiya nemetskoy dvoryansko-burzhuaznoy istoriografii revolyutsii 1905 goda v Pribaltike (1907 – 1939). Uchenyye zapiski Latviyskogo gosudarstvennogo universiteta imeni Petra Stuchki. 1973. T. 185. Germaniya i Pribaltika. S. 3 – 21. Krupnikov P.Ya. Polveka istorii Latvii glazami nemtsev (konets XIX v. – 1945 g.). Riga: Avots, 1989. 315 s. Krupņikovs P. Melu un patiesības palete. Rīga: Zvaigzne, 1980. 199 lpp. Wittram R. Anspruch und Fragwürdigkeit der Geschichte. Sechs Vorlesungen zur Methodik der Geschichtswissenschaft und zur Ortsbestimmung der Historie. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht Verlag, 1969. Wittram R. Baltische Geschichte. Die Ostseelande Livland, Estland, Kurland 1180–1918. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgemeinschaft, 1973. Wittram R. Der Deutsche als Soldat Europas. Posen: Kluge und Ströhm Verlag, 1943. Wittram R. Istoriya pribaltiyskikh narodov. Ot poddannykh Livonskogo ordena do nezavisimykh gosudarstv / per. s nem. S.Yu. Chuprova. M.: ZAO Tsentrpoligraf, 2020. 413 s. Wittram R. Livland. Schicksal und Erbe der baltischen Deutschen. Berlin: Volk Verlag, 1941. Wittram R. Rückkehr ins Reich. Posen: Kluge und Ströhm Verlag, 1942. Wittram R. Zukunft in der Geschichte. Zu Grenzfragen der Geschichtswissenschaft und Theologie. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht Verlag, 1966. Zutis J.J. Ocherki po istoriografii Latvii. Ch. 1. Pribaltiysko-nemetskaya istoriografiya. Riga: Latgosizdat, 1949. 258 s. * Сложно судить, какими именно нормами руководствовался переводчик, транскрибируя лтш. «pagasts» как «пагасц». Вероятно, его могло ввести в заблуждение чтение ts как «ц» в английском, но латышский и английский, хотя и являются индоевропейскими, относятся к разным группам. ** В данном контексте мы имеем дело с явной ошибкой переводчика с немецкого. Если в немецком сочетание букв ie, как правило, дает звук [iː], то в латышском в сочетании букв ie читаются два звука.

  • Трифонова О.Р.: «В художественном произведении главное — тайна и даль»

    Трифонова О.Р.: «В художественном произведении главное — тайна и даль» В интервью поднимаются несколько тем: наследие Юрия Трифонова и сложности с переизданием его книг; возникновение музея «Дом на набережной» и работа Ольги Трифоновой на посту его директора; книга Ольги Трифоновой «Единственная», посвящённая судьбе Надежды Аллилуевой. Ключевые слова: Юрий Трифонов, Дом на набережной, Юрий Слёзкин, Иосиф Сталин, сталинизм, Надежда Аллилуева, историческая память Ольга Романовна Трифонова (Мирошниченко) — литератор, вдова писателя Юрия Трифонова. Ольга Трифонова опубликовала несколько книг, среди них бестселлер «Единственная», где делается попытка реконструировать последний год жизни Надежды Аллилуевой, жены Сталина. Книга имеет подзаголовок «роман-версия»: факты, основанные на источниках, переплетаются с сюжетами, которые едва ли могли происходить в реальности. Юрий Валентинович Трифонов (1925-1981) — писатель, мастер «городской прозы», одна из ключевых фигур литературного процесса 1960-1980-х годов, автор романов и повестей «Время и место», «Дом на набережной», «Предварительные итоги», «Долгое прощание» и многих других. Отец писателя, Валентин Трифонов (1888-1938), был одним из видных большевиков: во время Гражданской войны — член Реввоенсовета Республики, после её завершения – председатель Военной коллегии Верховного Суда СССР (1923-1926), торговый представитель СССР в Финляндии (1926-1928), председатель Главного концессионного и Топливного комитетов при СНК СССР (1932-1937). Арестован в июне 1937, в марте 1938 расстрелян. Судьба Валентина Трифонова описана его сыном в документальной повести «Отблеск костра», а в художественной форме она присутствует во многих произведениях писателя. Беседовал Константин Морев К.М.: Я хотел бы начать наше интервью с небольшого монолога. Дело в том, что я сам совсем недавно открыл для себя Юрия Трифонова. Я, конечно, о нём знал, что-то читал в студенческие годы, но только пару месяцев назад начал читать его более глубоко и понял, что это что-то очень мне близкое. Чем больше я читал, тем больше мне нравилось: такое ощущение, что именно этих книг мне не хватало, и вот я вдруг их нашёл. Когда я прочитал не меньше половины всех его произведений, мне захотелось предпринять какое-то активное действие, связанное с сохранением памяти о Юрии Трифонове — так появилась идея этого интервью. О.Т.: Простите, сколько вам лет? К.М.: Тридцать пять. О.Т.: Я просто счастлива, что на вас, для меня такого молодого человека, Юрий Валентинович оказал влияние, что вы почувствовали, что это был писатель незаурядный и особенный. Вы сделали мне подарок. К.М.: Это очень приятно! Единственное, что меня удивило, что мало какие книги можно найти в бумажном виде… О.Т.: Вот в чём дело — и об этом надо сказать — его дочь от первого брака запретила издавать его книги. Наследников авторского права трое: я, наш сын Валентин и Ольга Юрьевна, которая не подписывает ни один договор на издание. У нас нет никаких публичных дрязг, но как только мой литературный агент обращается к ней, она говорит, что она не согласна. Ответ такой: «Пусть читают в Интернете». Вообще, по нашему закону препятствование сохранению и увековечению памяти запрещается, но мне так не хочется начинать судебное дело… Говорят, что в Думе хотят принять закон, который бы поменял эту ситуацию, потому что по такой же причине, например, не переиздают ещё нескольких авторов. К.М.: Но знаете, где я прочитал большую часть вещей? В журнальных публикациях, которые мои родственники скрепляли и сшивали, делая из них самодельные книги. О.Т.: Юрий Валентинович очень дорожил такими «изданиями». Иногда бывало, что тексты фотографировали, делали фотокопии. Ведь ксероксы все были в ведении «Первого отдела». Даже для какой-нибудь справки нужно было очень подлизаться к начальству, чтоб оно разрешило снять копию… К.М.: Вообще, особенное чувство возникает, когда читаешь книги именно в таком издании, в журнальных публикациях тех лет —возникает ощущение связи времён. О.Т.: Это точно. Я очень дорожу фотокопиями, ксероксами, у меня в музее есть даже экземпляр, переписанный от руки! К.М.: Экземпляр какой вещи? О.Т.: «Отблеск костра». К.М.: Я его тоже прочитал. Ведь о нём, по-моему, Юрий Валентинович говорил, что он с этой повестью вскочил в последний вагон уходящего поезда «оттепели». Она была издана небольшим тиражом… О.Т.: Да, совсем небольшим! У нас даже была такая семейная шутка, я говорила Юрию Валентиновичу: «Извини, что я бесприданница, что я ничего не принесла в дом». Он отвечал: «Как ¨ничего¨? Ты принесла ¨Отблеск костра¨. У меня уже не было ни одного экземпляра. Так что ты принесла дорогую вещь!» К.М.: Даже у него самого уже не было экземпляра? О.Т.: Да. Он, видимо, как-то нерасчётливо раздал их, давал почитать кому-то… А я, не обращая внимание на его ворчание, заказывала в «Лавке писателя» сразу много экземпляров. Он говорил: «Это неприлично — там же все свои стоят, все знают друг друга. Потом говорят друг другу: ¨Приехала мадам Трифонова и заказала пятьдесят штук!¨» Но вы знаете, прошло сорок лет, а у меня всё ещё есть экземпляры. Конечно, я заказывала не пятьдесят, но десять-двадцать. К.М.: Известно, что «Дом на набережной» при жизни Юрия Валентиновича не выходил отдельным изданием, только в составе книги и в журнале. Были ли какие-то цензурные сложности с этим романом или, может быть, с другими? О.Т.: Вот это странно: в «Доме на набережной» были очень маленькие правки. Думаю, сыграли роль жизненные хитросплетения: редактор «Дружбы народов», Сергей Баруздин[1], был знаком с Юрием Валентиновичем с подросткового возраста, они ходили вместе в литературный кружок в переулке Стопани. Конечно, это крепкая дружба — но важнее было то, что Сергей Алексеевич дружил с цензором по фамилии Фомичёв. Я думаю, по дружеской просьбе цензор его публикации не так сильно «рубил». Например, в «Старике» было всего две поправки. «Дом на набережной» был издан в двенадцатом номере за 1976 год. Возможно, Баруздин не случайно опубликовал его в двенадцатом номере — подписка на следующий год резко возросла. Но, надо сказать, вскоре после издания номер журнала, где он был опубликован, изъяли из библиотек. После этого журнал стали фотографировать, перепечатывать, передавать друг другу, даже на одну ночь. Вообще, бывало, что люди конспиративно говорили о книгах, потому что боялись, что телефоны прослушивались – впрочем, они действительно могли прослушиваться. А так как обычно это были плохие конспираторы, то в районе Аэропорта ходила такая шутка: «Ты уже попробовал мой пирог?» — «Да, я его съел целиком» — «Тебе понравилось?» — «Да! Можно я дам Евсею почитать?» К.М.: Забавно! Я хотел спросить ещё про роман «Исчезновение» — наверное, это самый автобиографический роман Трифонова. Почему он остался незаконченным? Юрий Валентинович просто не успел его дописать, или в какой-то момент прекратил работу над ним? О.Т.: Он начал писать его давно, в 1960-е годы. Сначала, в черновиках, роман назывался «Исход». Но потом Юрий Валентинович написал «Дом на набережной», где затрагивались темы, которые были в «Исчезновении». Поэтому он так и оставил его на фразе «но прошло много лет…» Но, полагаю, что такой финал хорош, поскольку в нём есть тайна и даль, что необходимо в любом художественном произведении — литературном, музыкальном… Тайна и даль — это главное. К.М.: Когда уже знаешь биографию Юрия Трифонова и знаешь, что роман автобиографичен, то он выглядит вполне законченным. Ты достраиваешь, что должно быть дальше, и хотя оно осталось ненаписанным, роман не теряет достоинств из-за того, что остался в таком виде. О.Т.: Мне кажется, то, что он хотел сказать и об этом времени, и об этом доме, он в этом романе сказал. А дальше… Вы ещё не читали «Время и место»? Я очень люблю «Время и место». К.М.: Буквально два дня назад я закончил его читать. Там тоже считываются какие-то вещи, которые кажутся автобиографическими, но никогда непонятно, что из этого автобиографическое, что нет. О.Т.: Тут ещё дело в поколениях. Я думаю, Вам гораздо проще всё считывать, чем в те времена, когда это издавалось. Вообще, «Время и место» был первым романом Юрия Валентиновича, который отказались печатать. Баруздин притормозил, начал как-то мямлить: «Юра, не огорчайся…» Была в журнале дама, которая сказала, что это «художественно слабое произведение» – её для таких экзекуций и держали, для такого рода рецензий. Я же считаю, что это фантастически сильное произведение. Когда роман не приняли, это был страшный удар для Юрия Валентиновича. К.М.: Но всё же он успел закончить этот роман? В журнальной публикации в конце написано, что она подготовлена вами: «Подготовка текста к публикации: Ольга Трифонова-Мирошниченко», о чём идёт речь? О.Т.: История такая: роман изначально заканчивался смертью героя. Я уже знала, что Юрий Валентинович болен страшной болезнью, и когда он мне прочёл финал, я заплакала. Заплакала вообще — по разным причинам. Хотя бы по той, что вспомнила: один хороший французский писатель, Жан Жионо[2], сказал, что писатель не должен подавать знака судьбе. К.М.: Чтобы потом его произведения не настигли его? О.Т.: Да. А это бывает очень часто. И вот я заплакала, и муж на меня посмотрел с удивлением… Вскоре после этого ему сказали про «художественно слабое произведение», но Баруздин, видимо, пытался как-то спасать текст и дал его почитать цензору — и, наверное, тот сказал, что «пускай допишет, чтобы не было смерти героя». Чтобы не получалось так, что власть убивает творцов. И Юрий Валентинович дописал последнюю главу. К.М.: «Пережить эту зиму»… О.Т.: Да, «Пережить эту зиму». Когда он вернулся после обсуждения, на котором ему сказали, что надо поменять финал и дописать, он, помню, вошёл и сказал с какой-то кривой усмешкой: «Ну вот, видишь, твоё мнение совпадает с мнением редакции. Нельзя, чтобы заканчивалось смертью героя». Он написал «Пережить эту зиму», и его редактор, умная и лукавая Татьяна Аркадьевна Смолянская[3] сказала: «Юра, ну это ещё страшнее!» Тем не менее, это устроило журнал, сказали, что возьмут. Печатать начинали уже после его смерти и стали просить меня делать там поправки: маленькие, но существенные щипки. А я до этого совершила, как тогда это называлось, «антиобщественный поступок»: передала текст в Германию. Поэтому я пошла на эти поправки. Надо было опубликовать роман сначала здесь, чтобы не возник скандал. Так и было сделано. Правда, одна идиотка, американская русистка, написала письмо в издательство в Берлин, что в изданиях есть разночтения — надо же быть такой идиоткой! Но, к счастью, времена уже менялись, директор просто вызвал замечательного литературоведа Ральфа Шрёдера[4], передавшего роман в Германию, и сказал: «Вы хотите второй раз посидеть?» А Шрёдер как диссидент отсидел семь лет в одиночке в ГДР. И он пылко ответил: «Не хочу». Эту историю замяли. Если бы дело размотали, мы бы пострадали, конечно. Но потом, как только стало возможным, я вернула все изъятые места, в одном из изданий они набраны курсивом. В собрании сочинений, которое вышло в 1985-1987, тоже уже полная версия. К.М.: Есть ли какие-то произведения Юрия Трифонова, которые ещё остаются неопубликованными? О.Т.: Есть черновики большого романа, но вопрос о публикации, я считаю, должен уже решать мой сын. Тем более что Ольга Юрьевна запрещает, так что всё равно надо ждать: может, образумится? К.М.: Я хочу спросить ещё о монументальной книге Юрия Слёзкина «Дом правительства»[5]: что вы думаете о ней, насколько вам близок его подход, его философия? О.Т.: Сложный вопрос. Надо сказать, что Юрий Львович фантастический работник. Можно представить, какие архивы он освоил, какой айсберг кроется за этим трудом. Но он смог написать эту книгу прежде всего благодаря музею [музей «Дом на набережной» – К.М.], благодаря архиву нашего музея — иначе это было бы невозможно. Мы давали ему знакомиться с нашим архивом, кроме того, тогда ещё здравствовали многие люди – свидетели этого времени. Но концепция этой книги мне непонятна. Я очень хорошо отношусь к Юрию Львовичу, но туманный отсыл к какой-то «секте» я не понимаю и он мне не очень по сердцу[6]. У него и в другой книге, «Эра Меркурия», тоже есть этот невнятный отсыл. Но труд, конечно, колоссальный и немыслимый. К.М.: Я посмотрел, что некоторые интервью датированы ещё девяностыми годами. То есть он более двадцати лет её писал. О.Т.: Да, он более двадцати лет её писал. Он был профессором Университета Беркли и использовал свой отпуск для работы в архивах Москвы, причём в самых разных, вплоть до архива профсоюзов. К счастью, он успел это сделать, потому что потом многие архивы закрылись. К.М.: Вы уже были тогда директором музея? О.Т.: Да, уже была. Я помню первый визит Юрия Львовича ко мне, помню, как мы помогали ему знакомиться с людьми из дома, которые, как вы понимаете, были очень осторожными. Вообще, жители Дома на набережной – это особые люди, на них и даже на их внуках лежит отпечаток избранности. До сих пор! Хотя многие уже уехали за границу, но вот эта печать «обслужите нас» осталась. К.М.: Даже у тех, кто мало там жил? Там же некоторые жили всего по несколько месяцев? О.Т.: На этих нет. И на тех, кто прошёл лагеря… Хотя иногда и на них. Я помню, я была изумлена, когда пришла дочь человека с необычайно знаковой фамилией, но оттенок «обслужите» был. К.М.: Как вы стали директором этого музея, и как он менялся за это время? О.Т.: Директором я стала во многом случайно. Первым директором была женщина необычайная: Тамара Андреевна Тер-Егиазарян[7]. Вот только один штрих, который даст понять, что это была за личность. Первый раз я увидела её так: я шла через двор Дома на набережной в гости к своим друзьям. Впереди меня в белой короткой теннисной юбочке, с теннисной ракеткой бодро шла женщина. Это была Тамара Андреевна, она шла тренироваться, играть в теннис — наверху в доме был и сейчас есть теннисный зал. Ей было восемьдесят лет. Она создала музей ещё в 1989 году, наверное, и из-за собственных амбиций, и из-за ощущения избранности, поскольку она была жительницей дома. У Тамары Андреевны было одно потрясающее качество: она умела и любила дружить с нужными людьми. Она так «завела» весь дом, что многие жители дома понесли вещи в музей. Тогда, в 1989 это сначала был уголок при парткоме, потом это называлось «народный музей», но фактически, по современным понятиям, это был частный музей Тамары Андреевны. Она создала его, отбила квартиру, в которой он расположен, расширила её, сподвигла жителей приносить вещи в музей… Делала замечательные мероприятия – и смешные, и знаковые: от выставки «кто что вырастил на даче» до выставки памяти [Николая] Каманина[8]. В таком виде музей существовал девять лет. В 1998 году Тамара Андреевна захотела, чтобы музей стал муниципальным, чтобы в нём платили зарплату… Но это было сопряжено с огромной бумажной волокитой. Тогда у неё появилась идея, чтобы кто-то стал исполнителем, занимался бумагами, а она представительствовала, на что имела право. Я иногда приходила туда на какие-то мероприятия, например, вечер памяти Юрия Валентиновича или день его рождения. И Тамара Андреевна предложила мне стать директором. Она умела убеждать — и я дала согласие. Как я говорила, при этом она хотела сохранить представительскую должность — президента, что ли... Но один мудрый начальник Управления культуры сказал мне: «Вам оно нужно? Вы хотите быть на побегушках? Зачем ¨президент¨? Просто оказывайте ей почёт и уважение». Так и получилось. К.М.: Когда музей стал частью Музея истории ГУЛАГа? О.Т.: Несколько лет назад. До этого он некоторое время был частью Музея Москвы. К.М.: У музея не было сложностей в последнее время в связи с тем, что сейчас есть линия на «ползучую ресталинизацию»? О.Т.: Пока нет. Но я не знаю, как быть в связи с последними высказываниями министра…[9] В нашем музее висит расстрельный список почти на восемьсот человек, живших в этом доме. Что — Сталин не имеет к этому отношения?! Кроме того, есть такое движение против прославления имени Сталина, у нас висит плакат этого движения. Что — его снимать? К.М.: Мне кажется, тут есть разнонаправленное движение: на официальном уровне всё, что касается советского террора, в лучшем случае не осмысливается, но в обществе явно существует запрос на это осмысление (тот же «Последний адрес», поиски внуками и правнуками информации о своих репрессированных родственниках, фильмы и книги, связанные с этой темой). Какие вы видите тенденции в том, что касается памяти о репрессиях и вообще о советском прошлом? Насколько закономерна такая «ползучая ресталинизация»? О.Т.: Я думаю, те, кто этим занимается на государственном уровне, не хотят раздражать несчастных людей, которые ходят с портретами Сталина. Эти люди забывают, что не Сталин сделал их жизнь хорошей, а просто они были молодыми и здоровыми. А недавнее неожиданное выступление министра, мне кажется, вообще связано с выборами, оно выглядит как реверанс в сторону КПРФ. К.М.: Как менялись посетители музея за это время? Кто приходит сейчас, какие вопросы задают, чем интересуются? О.Т.: Сначала, когда я стала директором, был большой наплыв: были дети репрессированных, были живы ещё сами репрессированные. Потом, в двухтысячных, был провал — потерянное поколение. Я думаю, это связано с тем, что замордованные в 1990-е годы родители не занимались детьми — они должны были выживать, какое там воспитание… В двухтысячных это были либо экскурсии школьников, либо отдельные люди, которые приходили, но которым было скучно, потому что они мало что понимали, ничего не читали. Сейчас идёт уже другое поколение. С одной стороны, у них нет ни малейшего представления о том, что такое Советскй Союз: я даже попросила экскурсоводов подготовиться, чтобы они объясняли хотя бы то, каким было государственное устройство Страны Советов. С другой стороны, у них есть огромный интерес к этому периоду. Я очень радуюсь, когда вижу этот живой интерес. Многие по-прежнему мало что знают о том времени, но повторюсь: интерес к прошлому огромный. К.М.: То есть раньше они не знали ничего о той эпохе, но у них не было интереса, а сейчас они тоже не знают, но интерес есть? О.Т.: Да, совершенно точно. К.М.: Я хочу спросить ещё о вашей книге «Единственная». Я нашёл её практически случайно: когда в Интернете я искал книги Юрия Трифонова, то на одном сайте среди них была «Единственная». Почему-то она там была от его имени. Я начал читать и довольно быстро понял, что вряд ли это его книга, она не выглядела как книга, которая могла бы быть написана в советское время — о жене Сталина, где сам Сталин в числе главных персонажей, да ещё со множеством жутких деталей, подробностей... Я стал искать информацию и узнал, что это ваша книга. Могу сказать, что на меня она произвела очень большое впечатление. Как у вас появилась идея написать книгу о Надежде Аллилуевой[10], где вы брали материалы для неё? О.Т.: В конце 1990-х годов к нам в музей пришли люди из японской компании NHK, это главная телевизионная компания Японии. Они снимали сюжет об Аллилуевой и им была нужна обстановка того времени, антураж. Пока они снимали, я попросила их дать мне почитать сценарий, и когда я начала его читать, у меня волосы встали дыбом. Это была развесистая клюква. Мне стало обидно, что потом в Японии расскажут эту ахинею. Но человек, который готовил им материал, имел доступ к уникальным архивам, и в ссылках я нашла информацию, где было сказано, сколько абортов она [Надежда Аллилуева] сделала. На меня это произвело трагическое впечатление. Была ещё одна важная вещь: дело в том, что мой отец учился с Надеждой Сергеевной в Промакадемии и очень нежно о ней вспоминал, с оттенком былой влюблённости, даже называл её «Наденька». Вообще он был человеком суровым, такой бывший «братишка», член Центрофлота, революционной организации на Черноморском флоте — и вот это «Наденька» звучало в его устах непривычно нежно. В общем, я стала думать о ней, появился замысел книги. В то время была жива ещё племянница Надежды Сергеевны, Кира Павловна Политковская[11] — чудесная женщина, очень остроумная, весёлая. Я стала общаться с ней. Ещё был жив замечательный человек, сын Светланы [Аллилуевой], Иосиф Григорьевич[12]. Меня познакомили с ним. И если вы помните, в книге есть одна героиня, Александра («Мяка») — это нянька, которая всю жизнь была около Сталина, потом она растила Светлану. Мяка была, наверное, единственным человеком, кто не боялся Сталина (хотя нет, была ещё одна женщина, Евгения Земляницына[13]) и к ней он неплохо относился. Так вот Иосиф Григорьевич был тем человеком, кто взял к себе Мяку, когда она была уже беспомощной и старой, и она прожила у него до своей смерти. Именно Мяка была очень важным источником знаний о жизни в Кремле, о Надежде Сергеевне. Однажды я спросила у Иосифа Григорьевича о тайне смерти Надежды Сергеевны. И он сказал, что эту тайну знала только Мяка. Я говорю: «Иосиф, но ведь наверняка вам Александра рассказывала, что произошло тогда в Кремле, после банкета?» Он очень жёстко ответил: «Это было сказано только мне». И потом добавил, имея в виду Надежду Сергеевну: «Её уже нет, давайте не будем беспокоить её тень». А так он рассказывал много забавных вещей. Например, известно, что все домработницы, няньки, которые работали у Аллилуевых, одновременно обязаны были быть осведомителями. И иногда Мяка неумело врала, например, что ей нужно к зубному. А когда она приходила, то они, будучи остроумными людьми, накрывали стол и говорили: «Ну, давай обмоем твою звёздочку» — а она махала на них руками: «Прекратите!» К.М.: Какая ваша версия смерти Надежды? О.Т.: Там много нестыковок. Но либо он [Сталин] её застрелил, либо это было то, что называется склонение к самоубийству. К.М.: Да, в вашей книге как раз вторая из этих версий. Эти версии, как я понимаю, не общепризнанные… О.Т.: Да, это так. Понимаете, она была «чемодан без ручки» (по выражению Иосифа Григорьевича). Упечь её в психушку — это был бы скандал. Она хотела уйти от Сталина, но она была наивна: она хотела уйти к своей сестре, муж которой, Станислав Реденс[14], был главой НКВД Украины… К.М.: А Иосиф Григорьевич читал эту книгу? О.Т.: Да, она ему понравилась. К.М.: Он ничего не сказал по поводу той версии смерти Надежды, которая показана в книге? О.Т.: Ничего. Был только один разговор об этом, когда он отказался об этом говорить. К слову, Иосиф Григорьевич был очень похож на Надежду, у него были замечательные глаза и персиковый цвет кожи. Он был прекрасный врач и достойный человек. К.М.: Вы изучали архив семьи Аллилуевых? О.Т.: Я сидела в Архиве социально-политической истории, тогда он назывался РЦХИДНИ [Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории, сейчас Российский государственный архив социально-политической истории, РГАСПИ – К.М.]. В то время архив не отапливался, некоторые посетители тайно вырывали листы, чтобы потом продать… Я видела архив Аллилуевых с выдранными листами. Однако это касается архива семьи, но не самой Надежды. Архив Надежды Аллилуевой забрал помощник Сталина, Иван Товстуха[15] — единственный человек, которому он доверял. Мне очень помогла Лариса Роговая, сейчас директор ГАРФа, которая тогда работала в РЦХИДНИ. Она видела, как я сижу в нетопленном архиве, голубая от холода, и однажды она позвала меня к себе: «Вот тут лежит дневник Марии Анисимовны» — жены Алёши Сванидзе[16], брата первой жены Сталина». Она сказала: «Ольга Романовна, я вам доверяю, но я вас запру». Это было замечательное чтение. Мария Анисимовна, царствие ей небесное, была очень глупой женщиной и, живя в семье, вела дневник, где писала всё, что видела и думала. Алёша Сванидзе был другом юности Сталина, который и познакомил его с первой женой, Екатериной[17]. В 1930-е Сталин сделал его, кажется, председателем Внешторгбанка, потом он за что-то на него обиделся, Сванидзе арестовали и страшно пытали, требовали, чтобы он письменно попросил прощения у Сталина. Он сказал: «Я не знаю, за что мне просить прощения, я не знаю, в чём я виноват». Следователь в какой-то момент его пожалел, потому что пытки были очень страшные, и написал на листке бумаге: «Напишите. Вас замучают». Он всё равно отказался. Может быть, это семейная легенда, но так рассказала мне Кира — якобы этот следователь потом к ним приходил и это рассказывал. Вот так. А теперь мы должны думать, что Сталин был белый и пушистый… К.М.: Ну, это лишь одна из тенденций, я бы не сказал, что есть тотальная ресталинизация. Мне кажется, есть большой запрос на честный разговор о том времени, на осмысление сталинизма. Например, был фильм Юрия Дудя «Колыма», который набрал огромное количество просмотров, была «Зулейха открывает глаза»… Много есть вещей, которые показывают другую картину. О.Т.: Согласна. Музей истории ГУЛАГа, например, прекрасно работает, получает финансирование, недавно они высадили настоящий райский сад на пустыре. Сад деревьев, привезённых из мест заключения. К.М.: Исследователь памяти Николай Эппле считает, что сейчас существует политика «тотальной преемственности». В том смысле, что «мы не отрицаем никаких событий». Но понятно, что одни события при этом выпячиваются и мифологизируются, а другие остаются в тени. На уровне государства никто не говорит, что репрессий не было, но никто не хочет их осмысливать. О.Т.: Похоже, что да. Я недавно перечитывала «Бориса Годунова», и там есть такая фраза: «Вины отцов не до́лжно вспоминать». Правда, она принадлежит Лжедмитрию, самозванцу, не очень светлому, но и неглупому персонажу. К.М.: В вашей книге очень много ярких мест, например, грубость Сталина, мат, истории про плевки на стену, диалоги между ним и Надеждой. Где там грань между документальным и художественным? Есть ли что-то, что является плодом воображения? О.Т.: История про плевки реальная. Он харкал на стену, доводя её до слёз. Об этом мне как раз говорила Кира Павловна. Вообще, вся семья Аллилуевых была очень закрытой, выспросить у них какую-то живую деталь было очень трудно. Казалось бы, столько лет прошло! Может быть, они клятву друг другу дали?.. Но получилось так, что мы подружились с Кирой Павловной — очень искренним и обаятельным человеком. Я полюбила её и старалась ей помогать. Например, я её возила на своей машине на дачу. И Бог вознаградил меня. Я заметила, что она боится скорости. А когда мы ехали, то, конечно, разговаривали: о самой Кире, о её матери Евгении Земляницыной, как и Кира, прошедшей лагеря. Евгения не боялась Сталина, подшучивала над ним. У них был короткий роман, потом он хотел, чтобы она заменила Надежду Сергеевну… Когда началась война, семью Аллилуевых перевезли в Куйбышев, и Сталин сказал ей: «Теперь ты будешь главой, бери на себя все заботы, езжай в Куйбышев». Женя сказала: «Да нет, у меня своих пятеро, я поеду в Омск». Она отказалась и подписала себе приговор. (Причём у них со Сталиным день рождения был в один день, 21 декабря, и в этот день, в 1947 году, её арестовали — чтобы она поняла «месседж». Но это другая история!) Так вот, про Киру Павловну: я заметила, что она трусит, когда я быстро еду, и стала задавать ей вопросы, прибавляя скорость. Тогда она теряла бдительность. Именно в этот момент она рассказала мне про плевки. К.М.: Но откуда она сама это знала? О.Т.: Она была маленькой девочкой, когда семья Аллилуевых жила в на даче в Зубалово. У меня в книге есть история про бильярд: они играли в бильярд, и тот, кто проиграл, должен был лезть под стол. Один раз Сталин должен был лезть под стол, он отказался: «Пусть Кирка лезет». А она — ей было лет семь — сказала: «Чего это я должна лезть, ты проиграл, ты и полезай». Я думаю, про плевки ей говорила мать, Евгения, уже после возвращения из лагеря. Конечно, когда она вернулась, у неё были очень близкие отношения с дочерью. Семь лет Евгения отсидела в одиночке, она практически разучилась говорить, у неё атрофировались лицевые мышцы... А когда заговорила, то сказала с оттенком гордости: «А всё-таки он меня выпустил!». Кира сказала: «Мама, он подох давно». Но у неё, у Жени, был этот оттенок гордости — что, мол, он свою любовь к ней так проявил. Женщина остаётся женщиной… К.М.: Да, такие истории удивительны, такая смесь житейского и трагичного. Из таких деталей всё и складывается. О.Т.: Конечно! Это было счастье, что я успела с Кирой Павловной так пообщаться. Она была замечательной женщиной. К.М.: Есть ли в книге что-то, что полностью выдумано? О.Т.: История с Руфиной, однокурсницей Надежды Сергеевны. Никакой Руфины не было. Конечно, история отношений Надежды с Кировым полностью выдумана. Я знала, что Надежда один раз уезжала от Сталина в Ленинград. Подумала, что, вполне возможно, Киров[18] как-то пытался её опекать. Идейная близость Руфины и Рютина[19] — тоже выдуманная деталь. Конечно, Надежда была знакома с Рютиным, она могла даже знать о его «платформе», она могла читать какие-то материалы, по крайней мере, в Промакадемии об этом документе знали. Но вряд ли Надежда в ней как-то могла участвовать. Доказательств этому, по крайней мере, никаких нет. Но я знаю со слов Иосифа Григорьевича, что сразу же после смерти Надежды Сталин вызвал Товстуху и сказал: «Забери архив». Видно, он ему очень доверял, поскольку в архиве могло быть много интересного. Так или иначе, с тех пор архив бесследно исчез. Товстуху Сталин сделал директором Института Маркса-Энгельса-Ленина. А Рютин был реабилитирован очень поздно, уже в самом конце советской эпохи. Я отыскала его родственницу, она много мне рассказывала, показала дом, где он жил, когда был секретарём Краснопресненского района. Вообще, я настолько вошла в эту тему, что когда проезжаю мимо этих мест, смотрю на этот дом, мне кажется, что я всех их знала. К.М.: Спасибо огромное. Я очень рад, что это интервью произошло. О.Т.: И вам спасибо! Olga Trifonova: "The main thing in an artwork is mystery and distance" The interview considers several topics, such as the heritage of Yuri Trifonov and the difficulties with the reedition of his books; the emergence of the museum "The House on the Embankment" and the work of Olga Trifonova as its director; Olga Trifonova's book "She, the one", dedicated to the story of Nadezhda Alliluyeva. Keywords: Yuri Trifonov, the House on the embankment, Yuri Slezkine, Joseph Stalin, Stalinism, Nadezhda Alliluyeva, historical memory [1] Сергей Алексеевич Баруздин (1926-1991) — советский писатель и поэт, редактор; В 1957-1965 годах секретарь правления Союза писателей РСФСР, с 1967 года — Союза писателей СССР, в 1966-1991 главный редактор журнала «Дружба народов» [2] Жан Жионо (1895-1970) — французский писатель [3] Татьяна Аркадьевна Смолянская (1911-2003) — редактор, журналист. [4] Ральф Шрёдер (1927-2001) — литературовед, редактор. В сентябре 1957 в ГДР года он был арестован, приговорен к десяти годам лишения свободы как глава «партийно-подрывной группы». На встрече славянских литературоведов в Лейпциге в марте 1959 года диссертация Ральфа Шредера была осуждена как «пересмотр теории социалистического реализма». В 1964 году он был освобожден по общей амнистии. Впоследствии был редактором ряда произведений советской литературы, Шредеру удалось продвинуть немецкоязычные публикации произведений ряда советских авторов, в том числе Юрия Трифонова. [5] Книга Юрия Слёзкина «Дом правительства» рассматривает появление революционного движения, его эволюцию и перерождение. Центральным символом книги оказывается Дом правительства, построенный в 1931 году и предназначавшийся для партийной советской элиты — Юрий Слёзкин анализирует судьбы жителей этого дома, среди которых было много старых большевиков. Этот анализ даёт возможность выстроить картину того, как менялись партия большевиков и идеология большевизма. Дом правительства получил неофициальное название «Дом на набережной», по названию произведения Юрия Трифонова, который в детстве жил в этом доме. [6] В книге Юрий Слёзкин фактически рассматривает большевизм как апокалиптическую секту. Апокалиптический милленаризм, по определению самого Слёзкина, это вера в то, что мир несправедливости и угнетения кончится в результате катастрофического насилия при жизни нынешнего (или, самое позднее, следующего) поколения (см. https://www.corpus.ru/press/urij-slezkin-svoej-knige-dom-pravitelstva.htm). В книге «Дом правительства» Слёзкин сопоставляет большевиков с различными сектами такого рода, находя в их устройстве много общего. [7] Тамара Андреевна Тер-Егиазарян (1908-2005) — основательница и первый директор (в 1989-1998) музея «Дом на набережной», жительница дома с 1931 года. [8] Николай Петрович Каманин (1908-1982) — советский лётчик, генерал-полковник авиации, участник операции по спасению экспедиции парохода «Челюскин» (1934); в 1960-1971 один из руководителей подготовки советских космонавтов. В 1937-1982 жил в Доме на набережной. [9] Речь идёт о высказывании С.В. Лаврова, сделанном в Волгограде во время встречи с ветеранами Великой Отечественной войны: «Я абсолютно согласен с тем, что историю нельзя трогать. Кстати, нападки на Сталина как на главного злодея, сваливание в одну кучу всего, что он сделал в довоенное время, во время, после войны – это ведь тоже часть той самой атаки на наше прошлое, на итоги Второй мировой войны» Цит.по: ТАСС «Лавров: нападки на Сталина как на главного злодея — часть атаки на наше прошлое» https://tass.ru/obschestvo/12252695 [10] Надежда Сергеевна Аллилуева (1901-1932) — жена Иосифа Сталина (в 1918-1932), дочь революционера Сергея Яковлевича Аллилуева (1868-1945). В 1917 году после возвращения из ссылки Сталин некоторое время жил в квартире Сергея Аллилуева, с семьёй которого уже был знаком. Брат Надежды — Павел Аллилуев (1894-1938), участник Гражданской войны, военный деятель. Внезано умер в рабочем кабинете 2 ноября 1938. [11] Кира Павловна Политковская (Аллилуева, 1919-2009) — дочь Павла Аллилуева и Евгении Земляницыной, актриса. В январе 1948 арестована (вскоре после ареста своей матери), отправлена в ссылку в г. Шую, освободилась в 1953. [12] Иосиф Григорьевич Аллилуев (1945-2008) — кардиолог, доктор медицинских наук, заслуженный деятель науки РСФСР. Сын Светланы Аллилуевой (1926-2011), внук Надежды Аллилуевой и Иосифа Сталина. [13] Евгения Александровна Аллилуева (Земляницына, 1898-1974) — жена Павла Аллилуева. В 1947 была обвинена в отравлении мужа (спустя девять лет после его смерти). Была проведена эксгумация, которая не обнаружила следов яда, но это не повлияло на исход дела. Земляницына провела шесть лет в одиночной камере, освобождена в 1954. Евгения Земляницына является одной из героинь книги Юрия Слёзкина «Дом правительства». [14] Станислав Францевич Реденс (1892-1940) — деятель советских спецслужб (ВЧК-ОГПУ-НКВД) с 1918 года, с 1919 — на руководящей работе; с июля 1931 по февраль 1933 — полпред ОГПУ по Украинской ССР — председатель ГПУ УССР. Один из организаторов «Большого террора» в Москве и Подмосковье. Был одним из организаторов сфабрикованного процесса над Зиновьевым и Каменевым, также процесса по делу Рютина. Один из организаторов репрессий в РККА в 1937—1938 годах. Арестован в ноябре 1938, расстрелян. [15] Иван Павлович Товстуха (1889-1935) — революционер, с 1921 — заведующий секретариатом И.В. Сталина, впоследствии, занимая разные должности, оставался одним из наиболее близких к Сталину людей. Дочь Товстухи, Татьяна Ивановна, сотрудник музея «Дом на набережной», автор мемуаров «Дом на набережной: люди и судьбы» [16] Мария Анисимовна Сванидзе (1889-1942) — жена Алёши (Александра) Сванидзе. Арестована в 1939 и приговорена к восьми годам лишения свободы за то, что «скрывала антисоветскую деятельность своего мужа, вела антисоветские разговоры, осуждала карательную политику Советской власти и высказывала террористические намерения против одного из руководителей Коммунистической партии и Советского правительства». Расстреляна. Александр (Алёша) Сванидзе (1886-1941) — старый большевик, революционер, брат первой жены Сталина, Екатерины. В 1921-1922 – народный комиссар финансов ЗСФСР (Закавказской советской федеративной социалистической республики, частью которой была Грузия), в 1924-1935 — советский торговый представитель в Германии. В 1935-1937 – заместитель председателя правления Внешторгбанка СССР. Арестован в 1937, расстрелян. [17] Екатерина (Като) Семёновна Сванидзе (1885-1907) — первая жена И.В. Сталина (в 1906-1907). [18] Сергей Миронович Киров (Костриков) (1886-1934) — революционер, советский государственный деятель, Первый секретарь Ленинградской партийной организации (в 1927-1934). Убит 1 декабря 1934 в коридоре Смольного, недалеко от рабочего кабинета. Убийство Кирова было использовано Сталиным как повод к началу политики государственного террора. [19] Мартемьян Никитич Рютин (1890-1937) — советский политический деятель, с 1927 кандидат в члены ЦК ВКП(б). В 1928, не приняв идею индустриализации, поддержал Николая Бухарина и «правую оппозицию», которая считала преждевременным свёртывание НЭПа. В октябре 1930 исключён из партии «за предательски-двурушническое поведение и попытку подпольной пропаганды право-оппортунистических взглядов», снят с должности руководителя «Союзкино», которую занимал с марта 1930. В ноябре 1930 арестован по обвинению в антисоветской агитации, но освобождён в январе 1931. Вскоре после освобождения вместе с несколькими старыми большевиками создал нелегальную организацию «Союз марксистов-ленинцев», имевшую цель противостоять диктатуре Сталина, написал несколько текстов, раскрывавших его идеи. Арестован в 1932, приговорён к десяти годам тюремного заключения. В 1936 произошёл пересмотр дела Рютина в связи с начавшимися процессами против Льва Каменева и Григория Зиновьева. Рютин приговорён к расстрелу 10 января 1937, расстрелян в тот же день.

  • Прозуменщиков М.Ю.: «Хрущев – это классический пример правоты знаменитой фразы: хотели как лучше...

    Прозуменщиков М.Ю.: «Хрущев – это классический пример правоты знаменитой фразы: хотели как лучше, а получилось как всегда» Н. С. Хрущев (1984-1971) Личность Никиты Сергеевича Хрущева и связанная с ним эпоха в истории нашей страны – тема беседы А. Стыкалина с заместителем директора Российского государственного архива новейшей истории Михаилом Юрьевичем Прозуменщиковым. 50-летие смерти Н.С. Хрущева дало повод оценить его роль в истории страны в полувековой ретроспективе. В беседе двух историков личность Хрущева и его деятельность предстают в преломлении архивных документов. Ключевые слова: Никита Сергеевич Хрущев, руководство КПСС после Сталина, эпоха оттепели, XX съезд КПСС, десталинизация, внешняя политика СССР, Берлинский кризис, Карибский кризис, Дуайт Эйзенхауэр, Джон Кеннеди. 50th anniversary of the death of N.S. Khrushchev gave a reason to assess his role in the history of the country in a 50-year retrospective. In a conversation between two historians, the personality of Khrushchev and his activities are presented in the refraction of archival documents. Key words: Nikita Sergeevich Khrushchev, the leadership of the CPSU after Stalin, the Thaw era in the history of the USSR, the 20th Congress of the CPSU, de-Stalinization, USSR foreign policy, the Berlin crisis, the Cuban missile crisis, Dwight Eisenhower, John F. Kennedy. А.С. Михаил Юрьевич, документы Вашего архива объемлют всю хрущевскую эпоху, раскрывают механизмы принятия всех сколько-нибудь важных решений (как внешнеполитических, так и внутриполитических) и их проведения в жизнь. Более того, пожалуй, не менее половины реализованных Вами к настоящему времени издательских проектов (Вы упомянете некоторые в ходе нашего разговора) отражают именно эту эпоху. Давайте начнем с самого начала, с первых месяцев после смерти Сталина. Насколько была велика, судя по Вашим документам, личная роль Н.С. Хрущева в недопущении Берии к власти и его последующем устранении? М.П. Начнем с того, что Хрущев после смерти Сталина ощущал себя несколько отодвинутым от власти, потому что ему предложили лишь, что называется, «заняться» КПСС, т.е. партийными делами, при том что Сталин в последние годы жизни партийные дела убирал в сторону, на второй план, тогда как центр тяжести перенес на государственные органы, на правительство. Поэтому Хрущев себя чувствовал несколько обделенным, ведь в последние годы при Сталине он неизменно входил в пятерку самых главных, самых влиятельных руководителей, находившихся в окружении вождя, среди его приближенных. И естественно, здесь Никита Сергеевич со всей своей хитростью, со всей своей смекалкой потихонечку начал, зарабатывая себе очки, просто отодвигать в сторону тех деятелей сталинского времени, которых он считал наиболее опасными и которые реально могли составить ему серьезную конкуренцию. И среди этой пятерки он воспринимал как самого главного, самого опасного конкурента, конечно, Берию. Поэтому он все свои силы, все свои старания, все свои интриги направил на то, чтобы устранить в первую очередь именно Берию. Я не знаю, насколько он с самого начала хотел устранить его обязательно физически, стремился расправиться с ним именно так, как в конце концов получилось, но во всяком случае Берия был, бесспорно, самый опасный конкурент и Хрущев это прекрасно понимал. Потому что остальные – и Маленков, и Каганович… А.С. и даже Молотов М.П. Даже Молотов – они все были менее опасны. Молотов в последний год жизни Сталина, как мы знаем, вместе с Микояном оказался в серьезной опале, но он все же обладал довольно большим влиянием, при этом Молотов, я бы сказал, был не интриган и, как правило, исходил из принципа: раз партия сказала, надо следовать линии партии. А Берия был, конечно, интриган и вообще очень сильный и опасный противник и я думаю, что Н.С. Хрущев использовал все свои способности для того, чтобы его устранить. А.С. Хотя Хрущев иногда любил разыгрывать из себя простака, факты говорят о другом, о том, что это был политик очень амбициозный, жёсткий, прекрасно ориентировавшийся в коридорах властной системы, человек с хорошим чутьем и, что называется, с железным кулаком. Вспомним, как уже в начале 1955 г. он сумел добиться освобождения Маленкова от обязанностей премьер-министра, а через несколько месяцев, летом, использовал начавшееся сближение с титовской Югославией для нанесения первого удара по «скептику» Молотову. Насколько явно прослеживается в документах этого так называемого периода «коллективного руководства» стремление Хрущева не только усилить собственную личную власть, но и перенести центр тяжести в принятии ключевых решений с государственных (в частности, совминовских) органов на партийные? М.П. Ну во-первых, давайте вспомним, что у Хрущева был довольно большой опыт партийно-государственной работы, потому что еще в 30-е годы он и Москвой руководил, как известно, и Московской областью, потом Украиной с 1938 года, т.е. у него был накоплен этот немалый опыт и когда он оказался после смерти Сталина руководителем партии, он стал опираться прежде всего на партийные структуры, чтобы таким образом поднять свой авторитет. Потому что партия, как я уже говорил, оказалась к тому времени немножко задвинутой. А что касается периода, наступившего в 1953 г., то можно даже привести такой пример. Вот в том же 1954 г. начали сокращаться квоты, которые выделялись на государственных чиновников, номенклатуру, тех, кто в нее входил, т.е. сокращалось количество номенклатуры, но это совсем не касалось партийных функционеров. Напротив, в то время, когда шло сокращение государственного аппарата, количества работников правительственных органов, одновременно продолжалось увеличение партийных органов, расширение партноменклатуры. Становилось больше партийных секретарей, они получали несколько бóльшую зарплату, больше пособий. Не только в центре, где это было не так заметно, но прежде всего на местах, по всей стране. Именно на местах партийные органы в это время почувствовали свою значимость и увидели именно в лице Хрущева свою поддержку. И Хрущев в этом случае сделал всё очень грамотно. Причем, хотя это было на первый взгляд незаметно, но в действительности партия – постепенно, постепенно – снова возрождалась, ее аппарат становился всё сильнее и сильнее, и партия начинала контролировать те органы, которые раньше не могла. Например, вместе с ликвидацией Берии ликвидируется МГБ, образовали комитет (КГБ), хотя и при Совмине, но всё время говорили, что комитет этот должен быть под контролем партии, и что нельзя выпускать карательные органы из рук партии, т.е. постепенно Хрущев на всех направлениях возрождал политику, отдававшую приоритет партийному руководству – зная, что эти люди, в партаппарате, могут его поддержать, поскольку видят в нем свою опору. А.С. Это проявилось ведь и при попытке его отстранения в 1957 г., местные партийные секретари были на его стороне тогда. М.П. Да, т.е. Хрущев все больше заручался поддержкой партаппарата и в то же время он постепенно убирал, точнее, отодвигал более слабых своих соперников. Маленков вроде бы после смерти Сталина был первым человеком в стране как глава Совмина, но его постепенно, очень аккуратно отодвинули А.С. Раскритиковали на пленуме в январе 1955 г. И дело не только в его последовательной линии на развитие легкой промышленности, производства предметов потребления, которую сочли несвоевременной – когда встал вопрос о вступлении ФРГ в НАТО и у нас в ответ решили снова начать вооружаться. Цеплялись за отдельные его высказывания, в том числе об угрозе ядерной войны, Хрущев обвинял его в пацифизме и т.д., искал любой повод для публичной критики. М.П. Его вскоре передвинули из председателей Совета министров в обычные министры. Причем и в Президиуме ЦК пока оставили. А через полгода то же самое произошло с Молотовым, ведь было совершенно понятно, что Хрущев и Молотов не сработаются вместе. А.С. Да, это становится совершенно очевидным, когда читаем некоторые записи заседаний Президиума ЦК, выполненные В. Малиным и вошедшие в первый том подготовленного в Вашем архиве известного трехтомника «Президиум ЦК КПСС. 1954 – 1964». М.П. Хрущев и Молотов были совершенно разные люди. Это проявилось, как только Хрущев стал претендовать на руководство страной. Причем Хрущев не мог руководить Молотовым как министром иностранных дел по линии правительства, не будучи главой Совмина, но вот по партийной линии он совершенно спокойно мог им руководить. Кстати, в наших документах есть такая любопытная деталь, она, может быть, бросается в глаза исследователям: когда Молотов занимал пост министра иностранных дел, в ЦК КПСС поступало из МИДа довольно мало документов, а в основном всё, что касалось внешней политики, оседало там, в МИДе. Вот возьмем международный отдел ЦК в нашем архиве, опись 28, она не очень-то большая, а как только Молотова отодвинули, пришел Шепилов… А.С. Это было в конце мая 1956 года. Молотова убрали из МИДа перед тем, как в Москву приехали югославы во главе с Тито, он как раз накануне перестал быть министром. Это был жест в адрес Тито. М.П. Действительно, югославы сыграли здесь свою роль, это хорошо видно из нашего двухтомника «СССР и Югославия. Встречи и переговоры на высшем уровне», в подготовке которого Вы принимали активное участие. Но возвращаясь к теме документов. Если мы посмотрим 1956 – 1957 годы, увидим, что в это время резко увеличивается объем документации, поступающей из МИДа в ЦК, и не случайно в начале 1957 г. происходит разделение международного отдела ЦК на два отдела, возникает самостоятельный отдел, занимающийся социалистическими странами. А.С. И поставили во главе Андропова, проявившего, скажем так, себя в Венгрии в 1956 году… М.П. Да уж, мы знаем. А.С. К этому времени поняли, что социалистические страны требуют самостоятельного отдела ЦК. Слишком много проблем с ними связано. Это ведь и венгерские события показали. М.П. Т.е. количество документов настолько возросло, что один отдел уже не справлялся. И это все стало происходить уже после ухода Молотова, после того, как его, так сказать, убрали из МИДа. Опять же, Молотова убрали из министров иностранных дел, но, будучи некоторое время в другой должности, он оставался членом Президиума ЦК до июня 1957 г. А.С. Ничего не могли сделать. Хрущев не обладал пока еще таким влиянием, чтобы совсем их убрать. Для начала они должны были подставиться. И вот подставились в 1957 г. М.П. Да, они должны были подставиться, а Хрущев должен был иметь уже солидную поддержку, которой мог бы воспользоваться в этот непростой момент. А.С. Еще в начале этого столетия Ваш архив выпустил под Вашей редакцией фундаментальное издание материалов XX съезда КПСС, куда вошли и документы, отражающие отклик на съезд – как в СССР, так и за рубежом. В связи со знаменитым выступлением Хрущева о культе личности на закрытом заседании в последний день работы съезда, 25 февраля, можно ли говорить, что как для Хрущева, так и для других членов высшего партийного руководства именно чувство страха, что придется отвечать за содеянное, было главной движущей силой, заставившей заняться разоблачением «культа личности»? И можно ли также говорить о каком-то противодействии некоторых членов Президиума этому выступлению Хрущева с разоблачением Сталина? М.П. В принципе да. Перед XX съездом, когда обсуждался этот вопрос, те же Каганович, и Ворошилов, и Молотов – они всё время говорили, что надо аккуратно, аккуратно, чтоб не выплеснуть, как говорится, вместе с водой ребенка. Но нужно учесть один такой нюанс: когда готовились к XX съезду, вернее к докладу вот этому, о культе личности, главный упор ведь первоначально делался именно на репрессиях. Только репрессии и как бы… А.С. Причем репрессии в основном против своих, против партийно-государственной номенклатуры. По которой Сталин сильный удар нанес. М.П. Да. И в начале февраля 1956 г. при обсуждении на Президиуме никто не думал, что окончательный вариант доклада будет так сильно расширен – в нем Хрущев Сталина начал уже вовсю обвинять и в плохой подготовке страны к войне, и в неумении руководить страной и т.д., и т.п. А.С. Да, этого уже не хотели. Перегнул. М.П. Этого никто не ждал, этого не хотели, Хрущев явно вышел за те рамки, которые были изначально установлены. И я думаю, что если бы изначально было задумано так, как в конце концов получилось, то скорее всего была бы гораздо более сильная оппозиция и более решительно выступали бы эти члены Президиума, которые сказали бы: нет, не надо. А так… А.С. Обсуждение ведь отражено в малинских записях Президиума ЦК. М.П. Там отражено, что выступала где-то половина членов Президиума, кто-то более твердо, а кто-то аккуратно: ну давайте все-таки подумаем, в какой форме об этом сказать, как выступить. И собственно говоря, до последнего момента, до открытия съезда даже не было принято решение, а когда это выступление будет и кто будет выступать. А.С. Знаю из источников, что даже кандидатура П. Поспелова называлась в качестве докладчика, а он не был членом Президиума ЦК, только секретарем ЦК. М.П. Хрущев ведь тоже крутил, хотя он, конечно, с самого начала понимал, что именно он будет выступать, но играл такую своеобразную игру, что он якобы еще не знает, кто будет выступать… На самом деле всеми ими руководил, конечно, страх. А.С. А ведь тот же Хрущев что делал на Украине и раньше еще в Москве, его фамилия стоит под сколькими расстрельными списками. М.П. У них у всех были руки в крови, пусть в разной степени, но у всех. Поэтому все они понимали, что в зависимости от того, как повернется на съезде разговор, каждый из них может оказаться виновным. А.С. Известно, что, выступив с разоблачением сталинских преступлений, Хрущев поставил в тяжелое положение лидеров «братских» компартий (не только восточноевропейских, но и западных), долгие годы занимавшихся апологетикой Сталина и проводивших в жизнь многие его внешнеполитические решения (а в Восточной Европе насаждавших режимы сталинского типа). Было ли для иностранных коммунистов, присутствовавших на съезде, полной неожиданностью то, что произойдет в его последний день? И в какой мере сохранились в Ваших архивных документах следы состоявшегося в Москве в те дни совещания компартий, на котором бы обсуждались некоторые перемены стратегии и тактики коммунистического движения? М.П. Вы знаете, таких следов осталось крайне мало. Поэтому неизвестно, может быть, что-то и говорилось, но говорилось очень, так сказать, легко, поверхностно… А.С. Насколько знаю, потому что специально занимался роспуском Коминформа, там вопрос о будущем Коминформа оказался в центре внимания, предлагали распустить, говорили о том, что неэффективен и т.д. М.П. Да, речь шла в общем о коммунистическом движении, о его направлениях, каким оно должно быть, о формах работы, но вот о том, что предполагался такой сильнейший удар по Сталину и что будет резкий поворот вот такой – этого не было сказано нигде. И то, что произошло, стало для приехавших на съезд иностранных коммунистов абсолютным шоком. А.С. Это и мемуары показывают, Ракоши, например, публиковавшиеся у нас в «Историческом архиве» в конце 1990-х. М.П. У нас есть одна такая зацепка, о том, что присутствовавшему на съезде во главе китайской делегации маршалу Чжу Дэ за день или за два опять же только намекнули, что может быть вот такой поворот. А так узнали о произошедшем только потом, их же не было никого (я имею в виду иностранных коммунистов) на этом заседании. А.С. Ну вот было съездовское выступление Микояна, где он бросил такой пробный камешек, дал понять, что что-то будет. М.П. Это так, но опять же, выступление Микояна было такое, как бы сказать, аккуратное. А.С. Да, он все аккуратно делал. М.П. Это уж точно. Поэтому, естественно, никто не мог себе такого представить. И для всех это был, повторюсь, абсолютный шок. А.С. Хрущев был человеком хотя и с живым умом и прекрасной памятью, но малообразованным. За его плечами были 4 класса церковноприходской школы и уже в зрелые годы, в начале 30-х, полтора года учебы в Промыщленной академии, где он хотя и слушал лекции профессоров старой закалки, но, будучи парторгом, не мог, конечно, уделить слишком много времени учебе. Как эта недостаточная образованность сказывалась на его аппаратной работе – ведь надо было читать и подписывать бумаги, выступать с отчетами, формулировать партийные постановления. В какой мере ваши документы отражают его непосредственное участие в подготовке съездовских постановлений и Программы КПСС 1961 г.? М.П. Вы знаете, он, конечно, был, как таких называют, самородок. Он действительно очень хорошо всё схватывал, он хорошо воспринимал и перекладывал это всё. Просто беда в том, что в свое время он слишком рано начал подниматься вверх, и вот эта неконтролируемость самородка – она сказалась на всей его деятельности. А что касается его участия в подготовке документов – его следы видны. При том, что он сам плохо писал. Он говорить мог великолепно, а писать не мог. А.С. Кто-то из архивистов, помню, рассказывал, как однажды в резолюции слово «ознакомиться» написал с двумя буквами Ц. М.П. Что-то подобное можно себе представить. Но при этом у нас хранится очень большое количество его надиктовок, что-то опубликовано в подготовленном нами двухтомнике «Н.С. Хрущев. Два цвета времени». Он везде, и находясь в отпуске, и где-нибудь в командировке (а ездил он, как мы знаем, много), диктовал, причем по самым разным вопросам. Т.е. он держал все это в голове. А.С. Многое ведь публиковалось и в то время. В «Правде», в «Коммунисте». М.П. Да, это всё было и те же Программа и Устав партии, которые на XXII съезде были приняты – там совершенно отчетливо видны какие-то следы того, что он предлагал. И в Устав партии, особенно с учетом опыта июня 57 г., он хотел внести некоторые изменения. И в Программе партии, это совершенно очевидно, нашли отражение какие-то хрущевские предложения, уточнения, замечания, которые он не писал, но он их диктовал, а потом редактировал. Поэтому в принципе он принимал участие, его следы остались, они есть. А.С. Хрущев был человеком темпераментным, увлекающимся, склонным к экспериментам. С одной стороны, это наверно не самое плохое человеческое качество, но с другой, создавало не раз проблемы не только его ближайшему окружению, но и всей стране. Как это сказывалось на внешней политике? Можно ли говорить о том, что некоторые его спонтанно принятые решения сильно осложняли работу отечественных дипломатов? (за примерами тут далеко ходить не надо, вспомним хотя бы срыв в мае 1960 г. долго готовившегося парижского саммита после известного первомайского инцидента с американским самолетом-разведчиком, сбитым в небе над Уралом). И в какой мере спонтанным ходом Хрущева явилось решение соорудить в августе 1961 г. Берлинскую стену? Сохранились ли какие-то документы об этом? А с другой стороны, можно ли говорить о том, что в условиях опасного для человечества Карибского кризиса Хрущев, напротив, на каком-то этапе проявил как раз несвойственную ему сдержанность? М.П. Что касается Берлинской стены, то не совсем это было спонтанное решение, скорее надо говорить о другом, о том, результатом чего стала Берлинская стена. Вспомним, как еще в ноябре 1958 г. Хрущев выступил с ультиматумом, потребовав в течение полугода заключения мирного договора с Германией. В противном случае обещал подписать отдельный мирный договор с ГДР, с которой западные державы не имели дипломатических отношений. И переложить на ее правительство ответственность за обеспечение особого статуса Западного Берлина и гарантий доступа западных держав в эту часть города. А ведь де-факто Западный Берлин функционировал как часть территории ФРГ, хотя это и не признавалось Советским Союзом. Возник острый конфликт, который мог и к войне привести. Вот это был абсолютно спонтанный ход, на который никто не знал, как реагировать, и в том числе наши не знали. А.С. Потом долго разгребали. М.П. Потом еле-еле распутали. Микоян ездил в Америку договариваться и все это приходилось как-то спускать на тормозах, иначе мы просто оказывались в дурацкой ситуации: сказали «полгода», а полгода прошло и ничего нет. И вот позже, через три года, проявились отголоски этого заявления по Берлину. Причем ведь помним, что Хрущев не сумел встретиться с американцами в мае 1960 года и обговорить с ними берлинские проблемы из-за ситуации, возникшей вследствие сбитого лётчика Пауэрса. Потом в Вене в 1961 году состоялась совершенно безрезультатная встреча с Кеннеди, а на Хрущева в тот же момент давил Ульбрихт, это тоже нужно учитывать. Ульбрихт ему всё время говорил: вы нам ничем не помогаете, хотя вы обещали, у нас народ бежит на Запад. Так что проект создания этой стены, видимо, уже существовал заранее, может быть с 1960 года, и вот эта идея просто была в августе 1961 г. реализована. И при том, что, конечно, был крик, шум, реализация этой идеи в чем-то позволила обеим сторонам (Советскому Союзу и Западу) выйти из положения, всё это отодвинуть на какое-то время, найти временное, частичное решение проблемы. Вроде сложилась ситуация, когда, что называется, и волки сыты, и овцы целы. Но, конечно, вот эта спонтанность Хрущева, его иногда какие-то неожиданные заявления – они создавали подчас серьезные проблемы. Вот Карибский кризис. Решение разместить ракеты на Кубе было спонтанным. Наверно, насчет американских ракет в Турции можно было и как-то по-другому договариваться с американцами. Причем мы же ведь до последнего врали – уже ракеты стояли, а мы: нет, ничего там нет, никаких ракет. И вот тут он в определенный момент осознал, что всё это может плохо кончиться, что мир висит на волоске – и кстати, во многом из-за очень жесткой позиции американцев. Мне кажется, что Хрущев просто не ожидал, что американцы, Кеннеди пойдут здесь до конца. А.С. Да, это все-таки была их сфера влияния. Что там расстояние-то – от Кубы до Флориды. М.П. Да, и у нас есть документы, которые как раз Хрущеву клали на стол, о том, что был проведен в Америке незадолго до Карибского кризиса опрос о том, согласны ли Вы на мировую войну ядерную или считаете возможным жить при коммунизме, и 75-80% американцев сказали: мы готовы воевать. То есть они готовы были идти до конца. И Хрущев, в свою очередь, тут увидел, что это может кончиться очень плохо. А.С. Мы знаем, что мифотворчество пышным цветом цветет не только у нас, но и в других странах. Это касается и США. В этом году мне неожиданно попалась информация о том, что в американских СМИ, причем кто-то из людей близких истеблишменту, пытается оживить старый и в общем давно скомпрометированный миф о причастности Москвы к убийству Дж. Кеннеди. Вам приходилось заниматься венским саммитом 1961 г., публиковать связанные с ним документы РГАНИ в сборнике «Венский вальс холодной войны». А как бы Вы охарактеризовали личные отношения Хрущева и Кеннеди? С кем было легче работать Хрущеву – с Эйзенхауэром, с которым он много общался осенью 1959 г. при посещении Америки, или с Кеннеди, которого он, может быть, где-то недооценил, считая слишком молодым и неопытным? М.П. Лично у меня полное ощущение и из документов это тоже видно, что ему все-таки было проще общаться с Эйзенхауэром – и возраст примерно один, и оба воевали, могли обмениваться воспоминаниями. Да, Кеннеди тоже воевал, но, конечно, в другом качестве. И поэтому у Хрущева и Эйзенхауэра находилось больше общих тем для разговоров, они даже и о внуках говорили. А Кеннеди Хрущев действительно недооценил, подумал, что вот пришел молодой мальчишка, которого он как опытный политик может легко, как говорится, задавить. Это проявляется и в документах, и в его выступлениях. И он был даже как-то немножко обескуражен, когда увидел, что этот мальчишка проявляет упорство, твердость. Но при этом я, конечно, совершенно не думаю о какой бы то ни было советской причастности к устранению Кеннеди. Это глупость полнейшая, тем более что фактически после того, как разрешился Кубинский кризис, у нас с американцами наладились более-менее нормальные отношения, и мы как раз в том же 1963 г., летом, подписали с англичанами и с американцами договор очень важный о прекращении испытаний ядерного оружия в трех средах. Китайцы, кстати говоря, решили, что этот договор направлен прежде всего против них, потому что им не дают доделать собственную атомную бомбу, всё это повлияло и на ухудшение наших отношений с Китаем. Но, как бы то ни было, и Хрущев, и Кеннеди пошли на то, чтобы договор был подписан. А.С. Так что отстранение Кеннеди было для Москвы совершенно несвоевременным М.П. Абсолютно. Москве это совершенно не нужно было. Тем более что во всех документах, которые приходили и ложились на стол Хрущеву, прослеживается мысль, что Кеннеди был для Советского Союза предпочтительнее, чем его вице-президент Л. Джонсон, ставший потом президентом, – ставленник консервативного Юга, с которым гораздо труднее было выстроить отношения. Так и получилось. А.С. Да, и война во Вьетнаме это показала. М.П. Так что устранять в этот момент Кеннеди – это было бы верхом нелепости. А.С. Поговорим теперь о финальном эпизоде в политической биографии Хрущева, о его отстранении. Мы знаем, что в июне 1957 г., проявив не только мастерство аппаратчика, но и политическую волю и смелость, Хрущев сумел предотвратить свое падение, отстранение от власти. А в октябре 1964 г. не сумел. Что случилось с ним за эти годы? Постарел? Утратил к этому времени чувство реальности и почву под ногами, витая в облаках со своими волюнтаристскими прожектами? Или прежде всего дело в утрате поддержки тех, на кого он мог опереться в 1957 г.? М.П. Мне кажется, тут всё вместе. С одной стороны, он действительно уже постарел и стал чувство реальности немножко утрачивать, возомнил, что он, давно сидя наверху, уже всё может, но и поддержу он утратил тоже. Сначала его поддерживали и, в частности, как мы говорили, поддерживал партийный аппарат, а потом партаппарат почувствовал свою силу, власть, люди поняли, что в случае чего их не будут как при Сталине расстреливать – да, могут сместить, но так, что за ними сохранятся и блага, и привилегии, и квартиры, и что в общем они не слишком рискуют. А в свою очередь Хрущев вот этими своими постоянными экспериментами уже всем изрядно надоел, он предлагал то одно, то другое, то третье; разделение парторганизаций, обкомов на промышленные и сельские – это был абсолютный бред. И поэтому они просто захотели более спокойной жизни. Со всеми теми благами и привилегиями, которых они уже добились. И они понимали, что с ними ничего по большому счету не случится. И конечно, всё это вместе сыграло свою роль. А.С. После своего отстранения Хрущев прожил еще 7 лет. Какие в Вашем архиве хранятся документы, отражающие его жизнь после отставки? Как складывались его отношения с властями? Можно ли говорить о том, что переправка мемуаров на Запад стала тем стрессом, который подорвал здоровье Хрущева и ускорил его кончину? В 1964 г. это был достаточно здоровый для своего возраста человек. М.П. Ну, во-первых, первый стресс вызвало само отстранение. Это был для него, конечно, колоссальный стресс и он долго не мог прийти в себя. У нас есть об этом сведения, в свое время мы издали сборник «Никита Хрущев. 1964 год», где об этом достаточно подробно рассказывается. За ним же продолжали следить по линии КГБ, чтобы никто из зарубежных корреспондентов к нему не приезжал, никого не подпускали и т.д. А.С. А тем более ведь некоторые зарубежные коммунистические политики не скрывали своего позитивного мнения о Хрущеве. Янош Кадар, например, не раз фрондировал, давал понять, что он по-прежнему уважает Хрущева, оказывал жесты внимания. Да и некоторые другие деятели в соцстранах, хотя все в разной степени. М.П. Вот- вот, это всё, конечно, было. А то, что переправили его мемуары и опубликовали там, на Западе – это был, конечно, второй очень сильный стресс, тем более что его же ведь вызывали в ЦК, в Комитет партийного контроля и как с ним там разговаривали – грубовато. А.С. Чуть не угрожали М.П. Да, все-таки с бывшим первым лицом государства можно было говорить по-другому. Так что это был тоже, конечно, очень серьезный стресс. Всё это вместе подорвало его здоровье. А.С. Михаил Юрьевич, Вы занимаетесь как историк и архивист эпохой Хрущева долгие десятилетия. Изменился ли в Вашем сознании образ Хрущева по мере углубления в материал, в документы? И если изменился, то в какую сторону? М.П. Я понял, знаете, чем больше я изучаю Хрущева, знакомлюсь с тем, что он делал, что он предпринимал, прихожу к выводу: Хрущев, на мой взгляд, это классический образец правоты знаменитой фразы: кто хочет сделать лучше, у того получается «как всегда». Иными словами, благими намерениями ад вымощен. Он многое хотел сделать как лучше для народа, чтобы было не как при Сталине, но из-за того, что он часто не знал, как это нужно делать, действовал неправильными, негодными методами, вот эти его благие намерения – они оборачивались зачастую плохими последствиями, а в чем-то иногда получалось даже хуже, чем при Сталине, как это ни парадоксальным кажется А.С. В каком-то смысле да. Вот взять, скажем, его церковную политику начала 60-х, сколько он дров там наломал. Вроде бы период оттепели, даже углубление оттепели, а что он творит. М.П. Да- да, хотя казалось после войны, что будет иначе в отношениях с церковью. И так во всем. Вроде хочет с соцстранами вести по-другому отношения, не так, как при Сталине это было, но в то же время именно при нем возникают и углубляются разногласия, которые в результате закончились тем, чем закончились. Опять же, это не значит, что он этого хотел, но то, что происходило, получается, невольно было следствием его политики А.С. И этот неоднозначный образ отражен и в памятнике Эрнста Неизвестного, который стоит на его могиле. М.П. Совершенно верно. А.С. Спасибо Вам за интервью. Прозуменщиков Михаил Юрьевич – кандидат исторических наук, заместитель директора Российского государственного архива новейшей истории.

  • Минц М. М. Рец.: Измозик В. С. Государственный политический контроль за населением советской...

    Минц М. М. Рец.: Измозик В. С. Государственный политический контроль за населением советской России (1917–1928). Санкт-Петербург: СПбГУТ, 2021. 278 с. Рецензируемая монография посвящена механизмам политического контроля в Советской России и СССР в годы Гражданской войны и в период НЭПа. Автор прослеживает эволюцию системы политического контроля, описывает порядок работы соответствующих органов, проводит источниковедческий анализ доступных архивных документов, а также показывает общую картину повседневной жизни и политических настроений в стране по документам политического контроля. Ключевые слова: РСФСР, СССР, внутренняя политика, политическая система, политический контроль, политические настроения, повседневная жизнь, источники. Сведения об авторе: Минц Михаил Михайлович, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института научной информации по общественным наукам РАН. Контактная информация: https://michael-mints.ru. M. Mints Rev.: Izmozik V. S. Gosudarstvennyi politicheskii kontrol’ za naseleniem sovetskoi Rossii (1917–1928) [State political control over the population of Soviet Russia]. Saint Petersburg: SPbGUT, 2021. 278 p. The book under review deals with the mechanisms of political control in the Soviet Russia and the Soviet Union in the years of the Civil War and in the period of the New Economic Policy. The author investigates the evolution of various governmental bodies involved in political control over the population (including party committees, secret police, political bodies at the Red Army etc.), provides a detailed evaluation of the documents of political control as primary sources and an overview of everyday life and of political mood in the country during the period under review based on those documents. Keywords: Soviet Russia, Soviet Union, internal policy, political system, political control, political mood, everyday life, primary sources. About the author: Mints Mikhail (Michael), candidate of historical sciences (Ph. D. in history), senior researcher, Institute of Scientific Information for Social Sciences (INION RAN, Moscow). Contact information: https://michael-mints.ru. Разветвлённая система контроля над населением и его политическими настроениями характерна для любого тоталитарного режима. Не был исключением и Советский Союз, тем более что большевистское руководство изначально ставило перед собой цель вырастить и воспитать человека нового типа, а это по определению предполагало прямое вмешательство во все сферы деятельности граждан вплоть до частной жизни. После распада СССР и начала «архивной революции» документы советского политического контроля стали доступны для историков, по крайней мере частично. Важным шагом в их изучении была книга д‑ра ист. наук Владлена Семёновича Измозика (Санкт-Петербургский государственный университет телекоммуникаций имени профессора М. А. Бонч-Бруевича), первое издание которой вышло в свет ещё в 1995 г.[1] и с тех пор успело стать библиографической редкостью. По настоянию коллег автор подготовил её второе издание, основательно переработанное и дополненное с учётом многочисленных исследований и документальных публикаций, появившихся за последние четверть века. Цель своей работы он определяет как изучение «возникновения и существования политического контроля властей за населением России в первое десятилетие советского государства» (с. 11). Выбранные хронологические рамки (1917–1928 гг.) обусловлены тем, что в период НЭПа большевистский режим ещё не претендовал на столь жёсткое подчинение себе всех сторон жизни общества, как в годы сталинской диктатуры, то есть, по мнению автора, ещё не являлся, строго говоря, тоталитарным. Кроме того, применительно к описываемому периоду ещё можно говорить о возможных альтернативных сценариях развития страны, последние из которых были отвергнуты на рубеже 1920‑х — 1930‑х годов с началом сталинского «великого перелома» (с. 11). Под «политическим контролем» в монографии имеется в виду «система регулярного сбора и анализа информации различными ветвями государственного аппарата о настроениях в обществе, отношении различных его слоёв к действиям властей, о поведении и намерениях экстремистских и антиправительственных групп и организаций» (с. 11). Следует отметить, что в определении данного понятия автор допускает некоторую двусмысленность: предполагается, что политический контроль включает в себя в числе прочих элементов политический сыск и политические репрессии, однако буквально в следующем же предложении политический контроль рассматривается уже как альтернатива репрессиям, как стремление властей по крайней мере частично заменить прямое насилие теми или иными профилактическими мерами и выстроить обратную связь с обществом (с. 11). Отмечается также, что политический контроль позволяет властям не только отслеживать динамику общественных настроений и выявлять среди граждан своих реальных или потенциальных политических противников, но и оказывать обратное воздействие на население, формируя «нужные режиму представления у различных социальных слоёв» (с. 12). При таком определении понятие политического контроля перекрывается с агитацией и пропагандой, однако вопрос о разграничении этих явлений в книге не рассматривается. Сам В. С. Измозик в ходе своей работы стремился проанализировать прежде всего то, как в РСФСР/СССР реализовались основные функции политического контроля — наблюдение за настроениями граждан и борьба с оппозиционными группировками. Монография основана на довольно обширной источниковой базе, включая документы девяти архивов (в основном ГАРФ, РГВА, РГАСПИ и Центрального государственного архива историко-политических документов Санкт-Петербурга, в меньшей степени — ещё трёх региональных архивов, а также отдельные документы из архивов ФСБ). Помимо этого автор анализирует также материалы периодической печати, сочинения Ленина и Сталина, многочисленные документы высших партийных и государственных органов, источники личного происхождения. Структура книги выстроена в общем вполне логично, но, как ни странно это звучит, не вполне удачно оформлена. Первая часть содержит четыре главы, из которых в первой описывается работа царской охранки, а также военной цензуры во время Первой мировой войны. Следующие три главы посвящены политическому контролю в годы Гражданской войны (вторая глава — партийные органы, третья — политический контроль в вооружённых силах, четвёртая — органы ВЧК). Вторая часть из трёх глав охватывает период НЭПа (пятая глава — контроль по линии партийных организаций и государственных учреждений, шестая — деятельность ОГПУ, седьмая — взаимодействие между ОГПУ и партийным руководством). Третья часть воссоздаёт картину настроений в обществе и повседневной жизни советских граждан на основе документов политического контроля. В отличие от первых двух частей она разбита не на главы, а на три ненумерованных раздела, которые не отображаются в оглавлении, хотя по сути являются такими же главами, как и предыдущие семь. Подводя в заключении к книге итоги своего исследования, автор приходит к выводу, что «в 1918–1928 гг. в советской России возникла мощная конспиративная система сбора внутриполитической информации, постоянно вторгавшаяся в частную жизнь граждан и не имевшая никакой законной основы. Она имела своего предшественника в лице тайной политической полиции и органов перлюстрации дореволюционной России и использовала их опыт и кадры» (с. 253). Основными каналами сбора сведений являлись партийные организации и органы ВЧК — ОГПУ (в период Гражданской войны — также армейские структуры). В числе прочих методов активно применялись перлюстрация писем и вербовка информаторов — практики, унаследованные от дореволюционной эпохи. Важнейшим отличием этой системы от соответствующих служб, действующих в демократических странах, являлся её чрезвычайный характер: сбор информации был тщательно засекречен и не ограничивался никакими правовыми рамками. От царской охранки советский политический контроль отличался прежде всего своим размахом, поскольку большевистское руководство пыталось отслеживать настроения всех общественных групп, не только в городах, но и на селе, тогда как до революции охранные отделения интересовались настроениями лишь отдельных, довольно узких категорий населения. Отчасти такая смена масштаба объяснялась тем, что в условиях подавления свободы слова и независимой общественной активности политический контроль в Советской России и позже в СССР вынужден был выполнять функции, которые в правовом государстве осуществляют свободная пресса, социологические службы и институты гражданского общества. Автор выделяет ряд важных особенностей советской системы политического контроля. Так, с окончанием Гражданской войны секретный сбор сведений о настроениях в обществе не только не был упразднён, но и стал ещё более регулярным и всеобъемлющим — и это при том, что в годы войны «многие большевики, в том числе в верхних эшелонах власти, искренне верили в недолговечность существования ВЧК, обосновывая этим её не конституционность» (с. 252). Более того, с течением времени ОГПУ, как и любая другая крупная бюрократическая структура, всё в большей степени действовала в соответствии со своими собственными корпоративными интересами — отсюда, в частности, стремление преувеличить уровень угрозы правящему режиму, обосновывая тем самым необходимость существования самих «органов». Как замечает автор, «и хотя безусловным руководителем системы политического контроля и сыска выступал ЦК РКП(б) — ВКП(б), положение ОГПУ в этой системе превращало постепенно данное учреждение в „хвост, который вертит собакой“» (с. 253). Поскольку партийное руководство стремилось контролировать практически все основные сферы жизни общества вплоть до поведения граждан в быту, сохранившиеся материалы политического контроля представляют собой ценнейший источник сведений о повседневной жизни и массовых настроениях в изучаемый период. Вместе с тем автор отмечает, что использовать такие материалы следует с большой осторожностью, поскольку сам характер советского политического контроля зачастую приводил к заметным искажениям собираемой информации. Если партийные структуры, как правило, стремились приукрасить ситуацию на местах, то органы ОГПУ в своих донесениях, напротив, делали акцент прежде всего на негативных явлениях. На оценках поступающих первичных данных сильно сказывались классовые предубеждения; кроме того, в системе политического контроля практически отсутствовала серьёзная аналитическая работа, так что в итоговых сводках единичные факты нередко выдавались за тенденцию. При этом политические решения принимались с учётом поступающей информации, тогда как составители всевозможных сводок и обзоров, в свою очередь, подгоняли свои выводы под предполагаемые представления вышестоящего руководства. Как следствие, большевистские лидеры всё в большей степени действовали в виртуальной реальности, которая могла сколь угодно сильно расходиться с объективным положением дел. Созданный ими режим тотальной секретности и подозрительности, таким образом, постепенно обернулся против них самих. Наконец, даже с учётом всех этих обстоятельств, доступные на сегодня документы подтверждают, по мнению автора, что в 1920‑е годы, невзирая на успехи НЭПа, «коммунистическое руководство не имело безусловной поддержки большинства населения» (с. 252). Это порождало среди советских «вождей» постоянное чувство угрозы своей власти и стало одной из причин резкого ужесточения политического режима в последующий период. Монография в целом вызывает безусловно благоприятное впечатление, автор проработал значительный объём документального материала, причём довольно подробно и внимательно. Крайне важно, что в тексте книги он не только излагает собранные при этом фактические сведения, но и даёт источниковедческий анализ различных видов и категорий документов политического контроля, тщательно увязанный с историей соответствующих органов и служб на разных отрезках изучаемого периода. Эта информация будет существенным подспорьем для будущих исследователей при работе с источниками подобного рода. Наиболее ценными автор считает материалы, передающие прямую речь советских людей того времени, — например, выдержки из перлюстрированных писем. Книга написана довольно взвешенным языком, в тексте содержатся многочисленные цитаты из использованных источников, что позволяет читателю лучше представить и прочувствовать атмосферу эпохи. Возможные замечания к работе носят скорее технический характер. Помимо отдельных моментов, упомянутых выше, стоит отметить довольно небрежную редактуру и корректуру: в тексте встречаются не только явные опечатки, но и несогласованные предложения. Исследование В.С. Измозика, безусловно, не является исчерпывающим, но он и сам отмечает, что его работа «продолжает, но не закрывает огромную по своим историческим масштабам и крайне важную по своему научному значению тему», требующую дальнейшего изучения (с. 254). С момента выхода в свет первого издания монографии появилось уже немало научных работ, посвящённых советской системе политического контроля, в том числе на материалах отдельных регионов и применительно к отдельным социальным группам; хочется надеяться, что эта работа будет продолжаться и дальше. [1] Измозик B. C. Глаза и уши режима: (Государственный политический контроль за населением советской России в 1918–1928 годах). — Санкт-Петербург: СПбУЭФ, 1995. — 164 с.

  • Тесля А. А. Безвременье: несколько слов о «Глухой поре листопада» Юрия Давыдова

    Тесля А. А. Безвременье: несколько слов о «Глухой поре листопада» Юрия Давыдова Андрей Тесля, к.филос.н., c.н.с. ИГН БФУ им. И. Канта, научный руководитель Центра исследований русской мысли ИГН БФУ им. И. Канта mestr81@gmail.com WITHOUT TIME: A FEW WORDS ABOUT “THE DEAF PORO OF THE LEAFFALL” BY YURI DAVYDOV Andrey Teslya Candidate of Philosophical Sciences, Senior Research Fellow, Scientific Director of the Research Center for Russian Thought, Institute for Humanities, Immanuel Kant Baltic Federal University Address: Chernyshevsky Str., 56, Kaliningrad, Russian Federation 236022 E-mail: mestr81@gmail.com Эссе посвящено одному из наиболее значимых советских романов 1970-х – «Глухая пора листопада» Юрия Давыдова. Этот роман, посвященный последним годам «Народной Воли», далеко выходит за пределы исторической беллетристики – являясь формой художественного осмысления прошлого. Долговечность романа связана с тем обстоятельством, что Давыдов не пытается в косвенной форме говорить о современности посредством материала прошлого, а прошлое бросает разнообразные аллюзии на меняющуюся современность. Ключевые слова: «Народная Воля», народничество, политическая реакция, провокация, террор. The essay is dedicated to one of the most significant Soviet novels of the 1970s - "The Deaf Time of Falling Leaves" by Yuri Davydov. This novel, dedicated to the last years of Narodnaya Volya, goes far beyond the bounds of historical fiction - as a form of artistic comprehension of the past. The longevity of the novel is associated with the fact that Davydov does not try to talk indirectly about modernity through the material of the past, but the past throws various allusions to the changing modernity. Keywords: "Narodnaya Volya", populism (narodnichestvo), political reaction, provocation, terror. Недавно довелось медленно прочесть, в промежутке дел, одну из главных книг 1970-х – «Глухая пора листопада» Давыдова, о 1883 – 1885 гг., последних днях «Народной Воли». «Глухая пора листопада» – книга о закончившемся. Длинный эпилог эпохе. Когда вроде бы прошедшее время – ушло только что, всё и почти все еще здесь, по крайней мере так кажется. И вместе с тем все уже – нет, не осознают, но – ощущают, переживают, что время успело радикально измениться. Осознание – вообще очень сложная тема, оно слоисто, не только постепенно – и не окончательно ни в один момент. Другое дело, что окончательно – для «современников», потом уже речь идет о тех, кто осознает нечто, чему не был современником по крайней мере в астрономическом смысле со-временности. Осознание идет вслед за ощущением – переживанием, чувством, что реальность изменилась – там даже, где сознание говорит, что вроде бы все неизменно – и нет никаких оснований, но вопреки этому переживание говорит другое – и тогда уже остается попытаться осознать, что же именно переменилось. И не только об эпилоге, а о тупике. Стандартная характеристика гласит, что книга – о конце «Народной Воли», о трагедии и грязи провокаторства и двойного шпионства, о том, как подпольное общество и тайная полиция пронизывают друг друга. Все преет, как палые листья поздней сырой осенью. Книга о Дегаеве и Судейкине, о Плеве, вроде бы не противящемся покушению на своего шефа, графа Толстого, и рассчитывающем на удачный для террористов исход и т.д. Но вообще-то об этом, даже говоря лишь формально – лишь первая часть книги, меньше половины. А вся вторая часть – бросающая отсвет на первую, объясняющая ее – это история «после конца», в тупике. При этом тупике для всех – для революционеров – явном, когда они пытаются еще действовать так, как действовали ранее – но то, что удавалось парой лет ранее, теперь ведет лишь от провала к провалу. Ощущения и переживания тупика в смысле невозможности опереться, найти источник силы. Но и тупика власти – у которой нет будущего, в которую не верят ее собственные слуги – не верят в ее принцип, не верят в справедливость, в оправданность своих дел – каждый служит в первую очередь себе самому. И на того, кто бескорыстно верует в эту власть – смотрят с недоумением и подозрением, испытывая самое простое и понятное чувство – непонимание и от этого тревогу, от невозможности определить подлинный мотив – ведь не может же человек на полном серьезе веровать в те истины, которые ею возглашаются, это ведь просто набор слов, о котором договорились, к которому привыкли – или за который держатся, страшась худшего будущего. В книге – поразительный Л. Тихомиров, написанный не только любовно – но и намного лучше, глубже, чем предстает по документам. Впрочем, дневников Тихомирова Давыдов не знал и знать не мог, судил по мемуарам и публицистике – не очень многочисленным – что помогало ему вложить в своего героя то, что он сам хотел – и, кажется, многое от себя. И в итоге Тихомиров оказывается – нет, разумеется, далеким от всякого идеального, но именно близким и понятным героем – принимающим существующий порядок вещей, отрекающийся от своего прошлого – но не предающий своих товарищей, выполняющий всю меру должного – а дальше действующий за себя, так, как считает верным. Верным себе, а не прошлому – тем более прошлому общему, тому, образ которого он сам создавал ранее. «Глухая пора…» – об остановившемся времени, когда нет надежды – той, которая имеет измерение в конкретной жизни, которая может вылиться в действие здесь и сейчас. Благие намерения ни к чему не ведут. Тихомирову готовы в любую минуту поверить, что он предал или готов предать – но не могут поверить, что он действительно убежден в том, что говорит – даруют прощение и определяют под надзор. Честный и умный подполковник охранки сознает, что он едва ли не единственный в своей среде, кому на самом деле важно дело – кто предан монарху, честно служит и пытается как-то учитывать рабочий вопрос еще до того, как он стал проблемой, надеется на «социальную монархию». Лопатин ничего не может с собой поделать, не может жить с самим собой – и кидается в авантюру, чтобы в конце концов погубить вместе с собой множество тех, кто доверился ему. Умный профессор бормочет в итоге благоглупости о единении царя и свободного народа, избавленных от средостения бюрократии. Один переходит от революции к служению престолу, другой – пытается принести благо на своем месте, третий – стремится вернуть революции ее былую чистоту и веру, выздороветь от дегаевщины, четвертый – рисует утопические картины, убеждая в их реальности от обратного, от несостоятельности или неприемлемости альтернатив. Все они бессильны – независимо от того, кто из них прав. Как бессилен и вроде бы единственный герой, вынутый из марксистской схемы, за которым будущее – механик, фабричный рабочий Нил Сизов. Ведь у него самого – не только бессилие, но и стремление сбежать из всего радикального кипения, забыть свое прошлое, зажить тихой жизнью – на обочине истории. Но и у него это не выходит – его затягивает вновь в водоворот общей гибели, он буквально – физически, торопясь, ускоряя ход в толпе – пытается вывернуться, сбежать от истории, которой уже ранее коснулся, теперь – разминуться с ней, но судьба вталкивает его обратно. У «Нила Сизова» есть будущее – как велит сказать марксистский взгляд – как у рабочего класса, но Давыдова интересует конкретный Нил – и у этого Нила нет никакого будущего, нет своего места даже на каторге, где ему некуда примкнуть, ни одна группа арестантов – не его. В безвременье не оказывается не только времени, но и места – ведь оно предполагает обживание, освоение – то есть дление и движение во времени. Там нет возможности уповать на будущее не «вообще», а имеющее свое, конкретно-человеческое измерение – то, которое включено в твою жизнь, как часть ее. И остается выход только в частное – тот побег, который почти удался Нилу, к его Саше и старику-тестю, обходчику жд-путей, в шестидесяти верстах от Москвы, с прочным домом, на каменном основании.

  • Фрумкин К.Г. Великие ученые как объект советской культурной памяти

    Фрумкин К.Г. Великие ученые как объект советской культурной памяти Статья посвящена культу великих ученых как специфическому феномену русской культуры ХХ века. Указывается связь данного явления с биографической литературой, с задачами научной популяризации и политической идеологии. Делаются гипотезы о генезисе данного явления, прослеживается его связь с начавшимся в эпоху ренессанса культом автора и культом писателя. Предполагается связь культа ученого с культом писателя как более ранней формой культа автора. Демонстрируются формы проявления культа великого ученого в советской художественной литературе. Высказывается гипотеза о том, что культ великого ученого органично связан с иерархической и централизованной системой управления в советской науке. Ключевые слова: наука, ученый, гений, талант, великий ученый, популяризация, идеология, автор, культ, писатель, биография, биографическая литература, корифей науки The article is devoted to the cult of great scientists as a specific phenomenon of Russian culture of the twentieth century. The connection of this phenomenon with biographical literature, with the tasks of scientific popularization and political ideology is indicated. Hypotheses are made about the genesis of this phenomenon, its connection with the cult of the author and the cult of the writer, which began in the Renaissance, is traced. It is assumed that the cult of the scientist is connected with the cult of the writer as an earlier form of the cult of the author. The forms of manifestation of the cult of the great scientist in Soviet fiction are demonstrated. It is hypothesized that the cult of the great scientist is organically connected with the hierarchical and centralized management system in Soviet science. Keywords: science, scientist, genius, talent, great scientist, popularization, ideology, author, cult, writer, biography, biographical literature, the luminary of science История науки в контексте советской культуры Культ великих ученых – характерное явление культуры ХХ века. Его возникновение несомненно связано с двумя, бурно развившимися в ХХ веке дискурсами: «историей науки» и, с другой стороны, посвященной ученым биографической литературой. Можно сказать, что великий ученый – это тот, кто остался в истории науки и кому посвящают биографические тексты. Если говорить о формах бытования данных культурных явлений в советской культуре, то тут, прежде всего, нужно подчеркнуть, что история науки и биографические материалы о видных ученых выполняли функцию важной идеологической «скрепы» советского научного сообщества – тут мы видим примерно тот же идеологический механизм, который делал важнейшими нарративами христианства историю церкви и жития святых, а важнейшими нарративами большевизма – историю партии и жизнеописания видных партийцев. Взаимопроникновение между историей науки, самой наукой, ученой средой и тематизирующими науку сегментами популярной культуры было системным и многослойным. Материалы, посвященные истории науки, и биографии ученых были важнейшей составляющей русской научно-популярной литературы и вообще литературы «нонфикшн» на протяжении всего ХХ века. Выпуск этой литературы был отчасти стимулирован тем обстоятельством, что в СССР в рамках государственной идеологии история науки и биографии ученых часто рассматривались, во-первых, как часть атеистической пропаганды (в модусе борьбы свободомыслия с религией и суевериям), а во-вторых, как предыстория формирования «научного», «материалистического» мировоззрения, противостоящего «идеализму». Начиная с конца 1940-х, история отечественной науки стала также частью общей пропаганды национального превосходства СССР и России. И одновременно история науки считалась важной частью популяризации науки в собственно образовательных целях. Кроме того, мы видим, что профессиональные исследователи часто сами посвящали свое время и отдавали свои силы истории науки, и здесь самым ярким примером, несомненно, является геолог В.И. Вернадский, уделявший много времени истории науки и по инициативе которого эта отрасль интеллектуальной истории была институционализирована в рамках советской Академии наук. Немало сил на этом поприще потратил физик и глава Академии наук Сергей Вавилов, написавший биографию Ньютона и занимавшийся реконструкцией биографии первого российского электротехника Василия Петрова – позже результаты этой реконструкции будут беллетризированы Даниилом Граниным в документальной повести «Размышления перед портретом, которого нет». При этом не было четкой грани между трудами по истории науки и воспоминаниями ученых о своих коллегах. Фраза «ученые об ученых» стала устойчивым выражением – так, в частности, в выходящих с начала 1960-х годов сборниках «Пути в незнаемое» была рубрика «Ученые рассказывают о науке и о себе». В художественной литературе в речи персонажей-ученых постоянно встречаются упоминания о различных эпизодах истории науки и, еще чаще, о различных обстоятельствах жизни и творчества великих ученых. Иногда это имело прямо просветительскую функцию. Так, например, первое погружение героини романа Вениамина Каверина «Открытая книга» в мир микробиологии начинается с того, что старый доктор Львовский рассказывает ей, еще ребенку, биографию А. ван Левенгука. Позже, когда героиня становится студентом-медиком, таким же «вводным мифом», услышанным на лекции, для нее становится биография И.М. Сеченова. Но чаще эпизоды из жизни великих вспоминаются, чтобы сравнивать с ними свою жизнь и извлекать из них некую ценную информацию, например, главный герой написанного в 1970-е годы романа Бориса Бондаренко «Пирамида», опасаясь своей научной бесплодности, сравнивает себя с А. Эйнштейном и П. Дираком, при этом вспоминая, что Л.Ландау сказал о Дираке («Дирак – дурак»). Активной разработке, пропаганде и просто частому упоминанию материалов из истории науки способствовало совпадение интересов сразу нескольких значимых общественных сил. Для властей особым образом модифицированная история науки была нужна для обоснования и иллюстрирования некоторых важнейших нарративов правящей идеологии; для системы образования история науки была важным инструментом просвещения и дидактики; и, наконец, для самой ученой среды история науки была одновременно компонентом возникающего сословного мировоззрения и самоописания и, с другой стороны, пропагандистским средством, позволяющим повысить престиж профессии, средством увеличения символического капитала. Таким образом, три этих общественных силы использовали друг друга, выполняя заказы друг друга и побочно добиваясь собственных целей. На фоне этого одним из проявлений активного освоения научных материалов в популярной культуре стал культ великих ученых – тема, достойная отдельного фундаментального исследования. Происхождение феномена Установить точные границы этого явления в истории мировой культуры трудно – поскольку в истории можно найти множество аналогов современного почитания крупных исследователей – античное почитание философов, древнееврейское почитание пророков, почитание мудрецов, магов, духовно просветленных людей и т.д.- все это позволило современным авторам довольно легко вписать имена античных и арабских мудрецов в историю науки. Все это, в свою очередь, является последствием древних и мощных «личностных» ориентаций человеческой культуры, порождавших то обожествление царей и императоров, то христианский культ святых. Культ великого ученого в его современном виде, видимо, стоит рассматривать как производную культа автора, возникшего, прежде всего, в Италии в эпоху Возрождения – как культ поэта, писателя, художника, и затем интенсифицированного и распространенного на всю Европу в эпоху романтизма с присущим ему «культом гения» на рубеже XVIII и XIX веков. Будучи первоначально «младшим изводом» культа поэта, и вообще деятеля искусств, культ ученого стал усиливаться по мере того, как с развертыванием промышленной революции публике становилось все более очевидно значение научных открытий и изобретений для развития цивилизации. Безусловно, важным показателем (и – по системе обратной связи – усилителем) культа личности всегда было создание литературных жизнеописаний. Для формирования новоевропейского культа автора этапными являлись такие литературные памятники как появившаяся в XIV веке биография Данте, написанная Боккаччо, в XVI веке – «Жизнеописания» Вазари, в XVIII веке – «Жизнь поэтов» Самуэля Джонсона. Что особенно важно для нашей темы, биографии «авторов», появившиеся в эпоху Ренессанса – в отличие от политических жизнеописаний той же эпохи – сразу приобрели апологетический, «панегирический» оттенок. Это были биографии-восхваления. Книга Боккаччо о Данте так и называется – «Малый трактат в похвалу Данте». Что же касается знаменитой книги Вазари, то, как отмечает М.Б. Раренко, в ней впервые сближается жанр жизнеописания и похвального слова [1, 43]. Родившись из апологии (включая «Апологию Сократа»), из похвального слова, биография ученого стала закономерно важнейшим литературным инструментом «сословной идеологии» научной среды. Усилению культа ученого способствовал ряд социальных обстоятельств, например, формирование в Средние века продолжавшей затем лишь развиваться академической иерархии со своими особыми рангами и званиями, поскольку общественное внимание всегда приковано к иерархическим отношениям и к лицам, находящимся на вершинах иерархий – не важно каких: церковных, военных или преступных. Немаловажно было появление государственных научных и учебных заведений, что открыло ученым доступ к чинам и наградам, предназначавшимся для военных и чиновников. Наверное, в формировании культа ученого сыграло свою роль и развитие патентной системы, которая, во-первых, привязывала определенное открытие к имени его автора и, во-вторых, создавала условия для авторской ренты. Еще одно немаловажное обстоятельство – близость науки к литературе в широком смысле слова, способность науки информировать о своих достижениях «литературным» способом, то есть через публикуемые тексты, смешение роли исследователя с ролью автора текста – смешение, с которым в форме проблемы публикуемости и цитируемости сейчас мучается мировое научное сообщество. Помогала культу ученых и научно-популярная литература, которая имела массу пересечений с биографической. Наконец, еще один источник культа (одновременно его последствие и усилитель) – учреждение для ученых особых наград и, прежде всего, Нобелевской премии. В России культ Ломоносова являлся примером уникального и беспрецедентного культа ученого, возникшего чрезвычайно рано и долгое время не имевшего соперников и аналогов на русской почве. Биографические материалы о нем стали собираться и издаваться уже в XVIII столетии. «Ломоносов – это величайшая заря новой русской культуры» [2, 4] - пишет в 1946 году Сергей Вавилов, не только ученый, но и энтузиаст научной популяризации и биографических изысканий. Однако, возникает большой вопрос, сформировался ли культ Ломоносова так рано, если бы он был только ученым, а не создал бы еще себе и видное имя в истории русской поэзии. Ни в России, ни за рубежом в это время мы не видим большого, регулярного интереса к жизнеописаниям ученых, в то время как уже в 1772 году Н.И.Новиков издает «Опыт исторического словаря о российских писателях». Возможно, именно авторитет Ломоносова как поэта, теоретика поэзии и этапного автора в истории литературы, стал тем «локомотивом», который обеспечил славу и его научным заслугам. По всей видимости, условия для возникновения полноценного культа ученых в России возникли только к концу XIX века, когда стало очевидно, что Россия располагает исследователями, сопоставимыми по уровню с европейскими. С 1886 по 1904 издается «Критико-биографический словарь русских писателей и ученых» под редакцией С.А. Венгерова, таким образом, впервые слово «ученый» попадает в заголовок биографической серии – хотя, заметим, пока еще вслед за писателем как более приоритетным объектом и более закономерным героем биографического жанра. Первое известное реалистическое литературное произведение об ученых в русской литературе – «Скучная история» Чехова – начинается с рассказа о наградах и славе главного героя, в том числе и о его европейской славе, и, заметим, оно выходит в 1889 году – то есть, практически одновременно с началом издания «Словаря» Венгерова. И тогда же, в 1890 году начинает выходить «павленковская» серия «Жизни замечательных людей», в которой, наряду с прочим, появляются и пока еще не очень многочисленные книги об ученых: Дарвине, Кювье, Фарадее. Русская наука представлена, конечно же, именем Ломоносова (1892) – и еще астронома В.Струве (1893). Таким образом, рубеж 1880-1890-х годов можно считать рождением русской биографической литературы об ученых – и, говоря шире, запуском культа ученого в русской культуре. В ХХ веке количество биографических изданий будет расти, качественный же скачок произойдет в конце 1950-х годов, когда при Академии наук будет учреждена книжная серия «Научно-биографическая литература», в рамках которой с 1959 по 1998 год выйдет 550 книг. Тут стоит обратить внимание на чисто сословный характер данного издательского проекта: серия издается ученым объединением, она посвящена ученым и среди ее авторов множество профессиональных ученых. Не будет большой ошибкой сказать, что наряду с собственно научными и просветительскими задачами, эта книжная серия выполняла функцию самолюбования и самопрославления ученого сословия. Биография была точкой соприкосновения мира науки и мира литературы, причем сразу в нескольких аспектах: поскольку биография была собственно литературным жанром, поскольку авторами биографии часто бывали профессиональные литераторы и поскольку сами писатели были куда более традиционными и частыми героями биографических книг: способностью к самопрославлению писательское сословие всегда превосходило ученое. В этой связи стоит отметить любопытный феномен русской культуры первой половины ХХ века: институциональное сближение науки и художественной литературы. Начало этому процессу было положено, видимо, в 1899 году, когда в Академии наук появился "Разряд изящной словесности". Наиболее выдающихся писателей избирали членами Академии наук: до революции - Льва Толстого и Чехова, после – Алексея Толстого и Сергеева-Ценского. В первые годы революции писателей «подключали» к системе академических пайков, предназначенных для обеспечения ученых в рамках Комиссии по улучшению быта ученых (ЦЕКУБУ). И, кроме того, существовали исследовательские общества, объединявшие писателей с представителями академической общественности: до революции – Религиозно-философское общество, после – ОПОЯЗ и ВОЛЬФИЛА. Великий ученый как социальная роль В раннее советское время появились две очень специфических причины усиливать культ ученых. Во-первых, руководителям большевистской партии приходилось оправдываться перед собственными однопартийцами, почему они платят так много представителям научно-технической элиты и создают для них особые материальные условия. Эта коллизия сатирически изображается в «Собачьем сердце» Булгакова, где крупный партийный деятель и пациент профессора Преображенского защищает его от уплотнения. Но и в материалах съезда РКП(б) 1919 года можно найти оправдания – почему спецам приходится «переплачивать». В свою очередь, А.М. Горький, добивавшийся и добившийся к 1920 году создания системы академических пайков, вложил в прославление ученых всю силу своего публицистического темперамента. Вторая причина заключалась в том, что на фоне негативного отношения большинства ученых к большевистскому режиму последний был вынужден «носиться» с теми, кто был к нему достаточно лоялен, и пытался переманить на свою сторону наиболее выдающихся из тех, кто не был прямым врагом. Примером последнего является судьба академика И.П. Павлова, получившего исключительные по советским меркам условия работы для себя и своих сотрудников. Примером первого стали взаимоотношения советской власти с К.А. Тимирязевым, ставшим культовой фигурой после своей смерти в 1920 году – в 1923 году ему ставят памятник на Тверском бульваре, в 1936 году о нем снимают вполне апологетический фильм «Депутат Балтики». По мнению Е.А.Долговой, «именно с “Депутата Балтики” началось успешное тиражирование образа ученого-гиганта, “ученого-диктатора”, представителя научной элиты, чей научный, а часто и моральный авторитет был одинаково необходим и властям, и интеллигенции» [3, 318]. Возможно, в кино это действительно так, но в художественной литературе изображение ученых-гигантов, агиографически изображаемых, но обладающих также и формальным признанием, началось с начала 1930 годов – и мы видим великого электротехника Скутаревского в одноименном романе Леонида Леонова и великого историка Бауэра в «Исполнении желаний» Вениамина Каверина. Еще М.Е. Салтыков-Щедрин в «Господах ташкентцах» говорил, что табель о рангах является важнейшей составляющей русской ментальности, единственным «прочным» заимствованием у Запада. В 1930-е годы культура СССР вообще сильно иерархизировалась, стала фокусироваться на «вождях» во всех сферах деятельности. Культ личности не кончался Сталиным или, говоря иначе, Сталин не был единственным действующим лицом того театра, который мы сегодня называем «культом личности». Он был только первым в целой иерархии вождей – пусть даже эти вожди, по слову Мандельштама, становились все более «тонкошеими». Впрочем, последнее замечание относится только к живым вождям, а культ мертвых – Ленина, Горького, Кирова – мог только возрастать. Кстати сказать, не только мертвых, ведь города и организации в это время называли и в честь живых людей, и один из самых крупных городов России назвали «Горьким» еще при жизни писателя – в этом плане культовый (в буквальном и точном смысле слова) писатель даже обогнал Ленина, удостоившегося такой чести лишь после смерти. Наука не могла оставаться в стороне, и как пишет историк советской науки Н.Л. Кременцов, в это время происходила «фетишизация научных авторитетов», возникло понятие «корифей науки», шли поиски «культурного героя» – причем «культурный герой» обычно выбирался из числа умерших ученых. За теми из авторитетов, кто был еще жив, как академик Иван Павлов, ученики записывали каждое слово – итогом стало появление 6 томов «Павловских сред» [4, 2]. К середине 30-х в каждой отрасли науки появилось по несколько утвержденных имен «отцов-основателей» [5, 50-51]. Согласно данным сервиса Books Ngram Viewer, всплеск использования выражения «корифей науки» в письменных русскоязычных источниках приходится на конец 1940- начало 1950-х годов, когда власти начали интенсифицировать культ национальной науки, инициировали создание фильмов и книг о крупных российских ученых. Правда, само выражение «корифей науки» чаще применялось к идеологам марксизма – Марксу, Энгельсу, Ленину и Сталину. Но культы этих «пророков коммунизма» во многом были хотя и сильно интенсифицированными, но производными явлениями культа великих людей, характерного для западной культуры – и стереотипная роль великих ученых была присвоена вождями коммунизма в готовом виде. Поскольку в культуре существовало представление о великом ученом, причем представление, бытовавшее и успешно функционировавшее независимо от способности публики вникать в тонкости научных достижений, то присвоение этой роли было простым делом: идеологам оставалось только вписать нужное имя. И эту операцию можно было проделать не только с вождями и основателями марксизма, но и, скажем, с академиком Павловым или с Трофимом Лысенко. Крамов, главный антагонист романа Каверина «Открытая книга» как раз имитирует роль великого ученого и главы школы – все журналы полны упоминаний о нем как о главе школы, хотя реальных научных достижений у него нет. Тем самым обнажается тот факт, «что великий глава научной школы» – это во многом не производная таланта и заслуг, а некая социальная роль, которую можно занять, как занимают должность, и так же, как журналы того времени полны заявлений о «мичуринской биологии» и об «учении Павлова» – по образцу этого могла появиться и «школа Крамова», для чего от Крамова потребовались не столько интеллектуальные, сколько организационные усилия. «Тот самый великий ученый» Художественная литература добросовестно отразила культ «корифеев науки», и, судя по ней, он не завершился и после того, как в политике элементы культа личности если не исчезли, то заметно ослабли. Героев наукоориентированной прозы, когда они встречаются со своим кумиром, великим ученым, охватывает почти религиозный восторг – вполне, впрочем, объяснимый тем, что слава этого ученого с помощью различных «медиа» – от учебников до портретов в университетских аудиториях – бежит впереди самой персоны. Часто для описания отношения героя к своему кумиру используется выражение «тот самый». «Все-таки очень трудно поверить, что это и есть тот самый Бауэр, историк, член Академии наук, который написал все свои толстые книги и портрет которого висел в университетской библиотеке», – так характеризуются чувства героя в каверинском «Исполнении желаний». В «Иду на грозу» Даниила Гранина появляется прямо парарелигиозная терминология: «Почему никто не видит сияющего нимба вокруг головы Дана? Люди должны расступаться и кланяться. Среди нас идет гений, человечество получило от него куда больше, чем от всех этих кинодеятелей, вместе взятых». И даже к 70-м годам, как мы узнаем из «Золотой нашей железки» Василия Аксенова, религиозный пыл энтузиастов не остыл: «Как?! – вскричали юноши. – Вы Великий-Салазкин? – Это через черточку, – пояснил великий старик лукаво. – Вот именно через черточку! ВЫ ТОТ САМЫЙ, КОТОРЫЙ!.. Да ведь мы вас еще в школе проходили! Да ведь ваших трудов в Публичке полный стеллаж, да еще и переводы на всех живых языках! Да ведь вы один из тех, что служить заставили людям мирный атом! Значит, вас рассекретили? Вы! Вы! Особенно волновался Павел. – Я читал ваши труды, я преклоняюсь перед вашей титанической... – Кончай. Але, кончай, – сконфузился Великий-Салазкин». Вот еще один пример «декларации восхищения» – из романа Михаила Колесникова «Атомград»: «Институтские дрязги, наши научные потуги – все кажется мелкой возней рядом с академиком Золотовым. Он стоит на пороге величайшего открытия за всю историю человеческого общества: он почти решил проблему управления термоядерными реакциями. Правда, пока в лабораторных условиях. Но ученым всего мира и этого достаточно, чтобы видеть в Золотове крупнейшего ученого века. Его интеллектуальная мощь не поддается учету. Природа словно сконцентрировала на нем все свои усилия, чтобы создать совершенный мозг, способный оплодотворять день за днем науку небывалыми идеями, дерзко ломать, казалось бы, навсегда установившиеся представления в физике. Даже великолепный Подымахов возле Золотова кажется лишь подмастерьем, чернорабочим. Природа, добиваясь совершенства, наградила Золотова необыкновенными организаторскими способностями. Это он заводит огромный механизм нашей многоотраслевой науки, следит, чтобы механизм работал бесперебойно… Они, гении, ходят среди нас, они вынуждены приспосабливаться к нашим большим и маленьким слабостям, стараться во всем походить на нас. (О черт! Оказывается, в приличном обществе положено ходить в носках. А, что такое – приличное общество?) А наедине они остаются со своим холодным сверкающим умом…». У литературного культа великих ученых, в том восхищении, которое проявляют и высказывают рядовые ученые, персонажи наукоориентированной прозы, есть несколько аспектов. Есть интеллектуальный аспект, когда подчеркивается гениальность кумира, как это мы видим в приведенной выше цитате из «Атомграда», есть «медийный» аспект, когда восхищает тот факт, что имя и портрет этого человека уже можно было видеть на разных «носителях информации», начиная с учебников. И есть еще культурно-исторический аспект культа – когда великие ученые видятся как бы сошедшими со страниц истории науки, где они обитали вместе с другими олимпийцами, где были друзьями других хрестоматийных великих, чьи имена известны из учебников. О герое «Скучной истории» Чехова говорится: «По крайней мере за последние 25—30 лет в России нет и не было такого знаменитого ученого, с которым он не был бы коротко знаком». Другой пример – в «Искателях» Гранина: «Со школьной скамьи образ этого человека сопровождал Андрея. И в общих курсах электротехники, и в газетных статьях, и в толстых научных журналах он читал о нем и о его работах. Переходя с курса на курс и потом, в аспирантуре, Андрей изучал его труды, всякий раз открывая для себя новое. Человек этот при жизни стал легендой. Круг его интересов охватывал всю электротехнику. Это был один из последних представителей старой гвардии электротехников, знавших Доливо-Добровольского, Попова, один из создателей плана ГОЭЛРО. От тех далеких лет, когда вся электротехника, вместе с радио и телефонией, умещалась в одном курсе лекций, он сохранил хозяйское чувство ко всему новому, что рождалось на его глазах. Уже давно радиотехника выделилась в специальную науку, разветвилась на десятки новых отраслей, уже специалисты по трансформаторам не могли оставаться универсалами и занимались либо малыми, либо большими трансформаторами, а Тимофей Ефимович, озабоченно постукивая своей знаменитой палкой, шагал из одного раздела в другой, уверенно распоряжаясь своими необъятными владениями. За, что бы он ни брался, в какой бы области ни работал, он щедро давал смелые идеи, над которыми трудились и будут еще трудиться целые коллективы. Из тех, кто сегодня сидел в зале, многие были либо его учениками, либо учениками его учеников». Опять в «Атомграде» – применительно уже к выступающему на международном конгрессе немецкому ученому: «Мускулы лица неподвижны. Ученый стар, очень стар. С началами теории относительности я знакомился по его книгам. И не только я – большинство сидящих в зале. Он дружил с Эйнштейном, близко знал Минковского, Гильберта, Клейна. Этот человек, собственно, уже принадлежит вечности. И странно, что он, живой и еще полный скрытой энергии, находится среди нас, представителей иного поколения.» В «Золотой нашей железке» Аксенова экзотический автомобиль академика, который сам мог бы быть объектом восхищения со стороны любителей автомобилей, служит еще и каналом его связи с миром исторических личностей: «Этот “Кадиллак” выпуска 1930 года со множеством мягких, но уже замшелых кресел, с подножками и запасным колесом на переднем левом крыле, веером серебряных рожков на капоте был одной из легенд города Пихты. Говорили, например, что кар подарен Великому-Салазкину самим Эрнестом Резерфордом, но скептики решительно возражали и категорически утверждали, что Резерфорд не мог подарить В-С такой большой автомобиль иначе, как сложившись с Бором. На пару с Нильсом Бором они подарили “Кадиллак” Великому-Салазкину, так утверждали скептики». В романе Бориса Никольского «Жду и надеюсь» упоминается, что великий ученый академик Левандовский – вымышленное лицо, персонаж романа – состоял в переписке с Ухтомским – подлинное лицо, известный физиолог. Еще один аспект культа великих ученых можно было бы назвать «ренессансным» – в том смысле, что часто крупных ученых изображают, как титанов Возрождения, т.е. обладателями многих способностей и талантов помимо собственно научного. Таков изображаемый в повести И.Грековой «На испытаниях» генерал Сиверс – его прообразом, по-видимому, был муж писательницы, специалист по артиллерии и сооснователь существовавшей в сталинское время Академии артиллерийский наук генерал-майор Дмитрий Вентцель. Сиверс – представитель дворянского рода, обладатель совершенно не характерной для окружавших его советских военных (в том числе военных инженеров) эрудиции, знаток языков, утомлявший и шокировавший окружающих своей эрудицией и чопорностью – иногда не вполне уместной («мало у нас с космополитизмом борются» – говорят офицеры). Своеобразное обобщение образа великого ученого – образ, сконцентрированный до пародийности, как это бывает в бездарных литературных произведениях – можно увидеть в позднем научно-фантастическом романе Александра Казанцева «Купол надежды», главный герой которого – академик Анисимов – не просто выдающийся ученый (в тексте его называют «великим стратегом науки» и «обитателем научного Олимпа»), лично знакомый с академиком Йоффе, но еще и пишет стихи, лепит скульптуры, несмотря на преклонный возраст виртуозно катается на горных лыжах, по ходу дела соблазняет прекрасную героиню, которая бросает ради него мужа – но не решается подойти близко, потому, что он «во всем выше меня», заодно он открывает человечеству путь в будущее и сам руководит строительством подледного города в Антарктиде. Между культурой и властью За кулисами этой восхищенной риторики остается административная власть, которой великие ученые, как правило, обладают, но вообще они обладают слишком многим, они заполняют собой окружающее пространство, ставя всех в зависимость от себя. Последнее хорошо видно во всех цитированных выше произведениях, но, пожалуй, самую яркую иллюстрацию этого феномена – феномена, который можно было бы охарактеризовать как сюжетное последствие культа великих ученых – мы можем увидеть в фильме «Все остается людям» (реж. Г.Натансон, 1963, по мотивам одноименной пьесы Самуила Алешина). Главный герой фильма и пьесы, академик Федор Дронов является центром того мира, в котором живут персонажи, они зависят от него во всех отношениях—организационном, психологическом, духовном, моральном и интеллектуальном. Как депутат Верховного совета он решает коммунальные проблемы своих избирателей, ставит на место бюрократов, оставляет квартиру тем, кого из нее выселяют. Он возносит своего помощника Морозова на место директора НИИ (которое сам оставляет), но затем с него изгоняет; своего лучшего ученика Вязьмина он сначала «одалживает» гениальной идеей, а затем спасает от самоубийства – однако, в итоге Вязьмин все-таки кончает с собой, поскольку его невеста влюбляется в Дронова – и, кажется, не только, она. Все персонажи влюбляются в Дронова, все заботятся о его здоровье. Он буквально является «центром вселенной», превращая других людей в планеты, которые вращаются вокруг него как звезды. Нормативное отношение «простого человека» к гению, рядом с которым обыкновенный человек должен чувствовать себя ничтожным, хорошо иллюстрируется фрагментом из романа Бориса Никольского «Формула памяти», в котором отец и дочь беседуют о директоре института, куда дочь устраивается работать: «— Ну, что я говорил! – торжествующе восклицает отец Леночки Вартанян, появляясь из соседней комнаты с большим томом энциклопедии в руках. – Я же говорил: не может быть, чтобы его здесь не было, а ты спорила!.. Вот, пожалуйста, можешь убедиться: “Архипов Иван Дмитриевич, известный советский ученый, академик, автор многих работ в области психологии, экспериментальной медицины и биологии. Особенно значителен вклад Архипова в изучение механизма памяти…” Ну, что я говорил, а? – отец Леночки торжествует свою маленькую победу и радуется так, будто отыскал на страницах энциклопедии упоминание о своем близком родственнике. Леночку же, честно говоря, только тяготит и даже страшит такая известность директора института, в котором ей предстоит работать. Она бы предпочла, чтобы он был и менее известен, и менее знаменит. А то она начинает чувствовать себя совсем ничтожной рядом со столь знаменитым ученым, чье имя уже при жизни запечатлено на страницах энциклопедии. И вообще, как-то не соединяются, не укладываются в ее представлении эти два человека: живой, реальный Иван Дмитриевич Архипов, от которого сейчас во многом зависит ее судьба, и другой Архипов – из энциклопедии, словно бы уже поднявшийся над повседневной, будничной жизнью, словно бы уже перешедший из этой повседневности в недосягаемый, хрестоматийный ряд великих ученых». Культ великих ученых чрезвычайно органично соответствовал важнейшим, отраженным в памятниках наукоориентированной культуры сословным представлениям советского ученого сообщества по меньшей мере по двум причинам. Во-первых, он соответствовал столь характерной для культуры ХХ века антропологии таланта и посредственности, «великий ученый» – он же «гений» – воспринимался как высшая степень таланта, как первая ступень в иерархии талантов, как интенсифицированный талант. Во-вторых, позиция «великого ученого» имела отношение к научной карьере, которая всегда воспринималась в двух измерениях – как карьера в обычном смысле слова, с получением должностей и новых источников дохода, и как увеличение символического капитала. Если членство в Академии наук и директорство в научном институте являлось верхней степенью научной карьеры в обычном смысле слова, то попадание в ряд «великих ученых», тех, кому посвящают биографические книги, и чьи имена произносятся с придыханием, является верхом второй, «невидимой» карьеры, связанной с авторитетом. Во всяком случае, карьера, истолковываемая как конвертация научных заслуг, в идеале должна закончиться попаданием в ряд «великих ученых», качество управления наукой можно легко оценивать, глядя на совпадение результатов карьер обоих типов – то есть, условно говоря, по тому, в какой степени Академия наук состоит из «признанных гениев». Таким образом, культ великого ученого в СССР образовался на пересечении действия целого ряда разнородных, но усиливающих друг друга культурных факторов, и в итоге данный культ оказался симптомом скрытого представления об идеальной системе управления наукой, в которой гений – то есть носитель максимальных научных способностей - одновременно обладает авторитетом, медийной известностью и административной властью, а его жизнь воплощается в биографических литературных текстах, имеющих одновременно воспитательное, научно-популярное, историко-научное и «агиографическое» значение. ЛИТЕРАТУРА Раренко М.Б. Биография: Эволюция и гибридизация жанра: Аналитический обзор. – М.: РАН. ИНИОН. Центр гуманит. науч.-информ. исслед. Отд. Языкознания. 2017 Вавилов С.И Советская наука на службе родине. – М.: Издательство Академии наук СССР, 1946 Долгова Е.А. Рождение советской науки: ученые в 1920 – 1930-е гг. – М.: РГГУ Кременцов Н.Л. Александров Д.А. Опыт путеводителя по неизведанной земле // Вопросы истории естествознания и техники.1989 № 4 Krementsov N.L. Stalinist Science. Princeton: Princeton University Press, 1997

  • Морозов Н.Н. Балканы реальные и воображаемые. Заметки о регионе и особенностях его восприятия...

    Морозов Н.Н. Балканы реальные и воображаемые. Заметки о регионе и особенностях его восприятия в контексте новейшей истории (по страницам современной эссеистики и научной литературы) The Balkans real and imaginary. Notes on the region and the peculiarities of its perception in the context of recent history (through the pages of modern essay and academic literature) В обзоре предпринята попытка на основе анализа большого материала (не только научных публикаций, но в значительной мере эссеистики) оценить образ Балкан как в западном восприятии, так и в восприятии самих народов региона. Автор показывает, какие ассоциации вызывают само понятие «Балканы» и связанные с ним коннотации в исторической памяти балканских и небалканских народов, и как реальные Балканы соотносятся с Балканами воображаемыми, т.е. со своим сконструированным образом. The review attempts to assess the image of the Balkans both in Western perception and in the perception of the peoples of the region themselves, based on an analysis of a large amount of material (not only academic publications, but largely essays). The author shows what associations the very concept of "Balkans" and the connotations associated with it evoke in the historical memory of the Balkan and non-Balkan peoples, and how the real Balkans relate to the imaginary Balkans, i.e. with its own constructed image. Ключевые слова: Балканы, историческая память, региональная память, балканский миф, Юго-Восточная Европа в системе международных отношений. Key words: Balkans, historical memory, regional memory, Balkan myth, South-Eastern Europe in the system of international relations. Плохая репутация Балкан У Балканского региона традиционно плохая репутация – «пороховая бочка», «мягкое подбрюшье», «задворки Европы». Балканы это – около десятка стран с неустойчивыми, непрерывно менявшимися на протяжении истории границами и отсталой по европейским меркам экономикой. Они населены народами различных языков и религий, которые постоянно вели между собой варварские, кровожадные войны. Время от времени балканские страны заключали между собой договоры, которые никогда не приводили к примирениям. Известна крылатая фраза «железного канцлера» Отто фон Бисмарка, который заявил в 1876 году в германском парламенте, что Балканы «не стоят волоска из головы померанского гренадера». «На Западе широко распространено мнение, согласно которому Балканы это – токсин, угрожающий здоровью Европы», – констатирует британский журналист Миша Гленни (Misha Glenny, Balcanii. Naţionalism, război și Marile Puteri 1804–2012, Bucureşti, Trei, 2020). Он приводит слова одного из турецких государственных деятелей, великого визиря Мехмеда Эмина Али-паши (1815-1871): «В Оттоманской империи живут 12-14 народов, и, к сожалению, из-за религиозной и этнической ненависти, которая разделяет, в первую очередь, христианское население, ни один из этих народов не хочет в реальности идти на справедливые и, впрочем, необходимые уступки». Гленни далее ссылается на утверждения о том, что «традиции враждебности были столь сильны и столь сильно укоренены на Балканах, что отпечатались в генетическом коде жителей региона». «Балканские народы, – продолжает он, – находились, в лучшем случае, лишь одной ногой в цивилизованной Европе, они прошли иной путь развития, на котором кровопролитие и месть были предпочитаемыми формами политической деятельности». «Агрессивный характер политических споров, идея, что политические оппоненты обязательно – враги, все это осталось отпечатанным в политических нравах балканских стран», – замечает, в свою очередь, французский ученый Поль Гард (Paul Garde, Les Balkans, héritages et évolutions, Paris, Flammarion, 2010). «В результате исторического опыта неистовый национализм стал в балканских странах чертой как внутренней культурной жизни, так и внешнеполитического поведения, – считает американский профессор Роберт Ли Вольф (Robert Lee Wolff, The Balkans in our time, New York, Norton, 1978). <…> Ни у одной из них не было достаточной передышки, чтобы развить собственные прочные традиции демократического правления». «Термин “балканизация” <…> стал синонимом возвращения к трайбализму, примитивизму, варварству», напоминает американо-болгарская исследовательница, ученый с мировым именем Мария Тодорова (Maria Todorova, Balcanii şi balcanismul, Bucureşti, Humanitas, 2000). Суть дела в том, «что жители Балкан не хотят подчиняться стандартам поведения, которые считаются нормой в цивилизованном мире». Балканизм как детонатор кризисов, пишет румынский эссеист Александру Палеологу, это «идея, которая ужасает Запад»: все сразу «вспоминают историю покушения в Сараево, которое привело к Первой мировой войне». И в более широком плане «Балканы воспринимаются как недостаточно европейский регион, как Европа второго сорта, если не хуже, отуреченная, смешанная со всякого рода левантинскими ферментами, мир, который не предоставляет гарантий, на который нельзя положиться в отношении ни стабильности, ни обязательств»[1]. Демонический образ Балкан нашел отражение и в художественной литературе. Это – край, «где в жизни нет ни капли мягкости и сколько-нибудь утонченной цивилизации, где жизнь бедна, бесплодна и сурова», – сетовал югославский (сербско-боснийский) писатель лауреат Нобелевской премии Иво Андрич. «Здесь на Балканах собачьей вони в земле по локоть, а человеческой крови – лишь на пядь», – усугублял негативы в восприятии региона другой писатель с мировым именем, серб Милорад Павич. Известный шотландский беллетрист Брэм Стокер в свою очередь утверждал, что регион находится «в центре всех вихрей воображения», где «собираются все известные в мире суеверия». Правда, автор бессмертного «Дракулы» имел в виду не Балканы, а Карпаты, но это не так важно, поскольку тот же Бисмарк в 1878 году на Берлинском конгрессе назвал регион «местом, о котором до этой войны [т.е. русско-турецкой войны 1877-1878 гг. – Н.М.] никто не слышал». «Балканы это – опера-буфф, написанная кровью», – резюмировала британская исследовательница Албании Мери Эдит Дарем (1863-1944), которую в этой стране называли «королевой горцев». Злосчастное наследство У всего должны быть причины, корни, истоки. Кому или чему обязаны Балканы своей экономической отсталостью и традициями вражды? Экономический аспект осветил уже упомянутый Вольф. Балканские страны это – бедные крестьянские страны, пишет он. «Бедность балканского крестьянина проистекает отчасти из следующих факторов: неплодородная земля, преобладание мелких или раздробленных участков, нехватка техники и инструментов, неудовлетворительная инфраструктура, недостаточный капитал, предпочтение, отдаваемое зерновым культурам в ущерб товарным и кормовым, – объясняет американский профессор. – Эти предпосылки привели к слабой покупательной способности и низкому стандарту жизни». По мнению Вольфа, «все эти явления были симптомами большой центральной проблемы: слишком много людей жило на земле, которая производила слишком мало. Это была проблема перенаселенности». Что касается формирования морально-психологического климата на Балканах, который привел к их превращению в «пороховую бочку», то корни очевидным образом уходят во времена Византийской и Оттоманской империй. «Два ключевых исторических наследия придали форму полуострову на юго-востоке Европы, – пишет Тодорова. – Первое это – византийское тысячелетие <…>. Второе это – полтысячелетия оттоманского владычества <…>. Оттоманский элемент, или воспринимаемый как таковой, породил, прежде всего, эти стереотипы». «Главным образом, из-за продолжительной принадлежности Оттоманской империи Балканы обременены историческим наследием нестабильности и экономической отсталости», – отмечает и Гард. «Долгие века господства Византийской империи и ее наследника – Оттоманской империи сформировали многочисленные характерные черты балканских стран», – утверждает Вольф, добавляя, что «западники или латиняне не любят византийских греков, которых считают женственными и вероломными, тогда как греки, в свою очередь, считают латинян дикими, ненадежными и склонными к насилию». Что все же означает, по сути, «византийский» или «оттоманский»? «90% из нас, когда говорит “византийский”, “византийские нравы” или “левантийский менталитет”, автоматически подразумевают безответственное эпикурейство, двуличное коварство, повсеместную меркантильность, моральное убожество и даже мизофилию (сексуальные отклонения – Н.М.), – пишет румынский литературный критик Дан Константин Михэилеску, отмечающий презрительное отношение к «византийской политике», которая воспринимается «как явное политиканство, то есть лицемерие, предательство и т.п.» «Фантастическая коррупция оттоманской и фанариотской[2] администрации привела к твердой убежденности, что все продается, – отмечал, в свою очередь, Вольф. –- Неудивительно, что ”менталитет бакшиша” сохраняется. <…> Социальная ответственность – noblesse oblige – не расцвела в сердцах коренных румынских бояр, или обращенных боснийских аристократов, или албанских беев. По отношению к нижестоящим они были безжалостными угнетателями». Многие черты балканских народов объясняются этими социально-экономическими условиями, которые своеобразным образом преломились в их психологии. «Преследования [властей] породили традицию нарушения закона, превратив разбойника в героя», – отмечает Вольф. «Государство воспринималось как хищник, а противостоявшие ему мятежники – славянские гайдуки или греческие клепты – вызывали восхищение, прославлялись в народных песнях, – замечает в той же связи Гард. – Сегодняшний феномен нелегальной торговли, преступности, коррупции и негражданского поведения [на Балканах] отчасти связан с этим прошлым. Он менее характерен для пребалканских [т.е. примыкающих к Балканам] регионов, которые были подчинены Габсбургам». «Среди крестьян [исторический] опыт породил глубоко укоренившееся недоверие к властям, – продолжает Вольф. – Правительство для них означало сборщиков налогов, солдат, расквартированных в их домах и насильничавших над ними и их семьями, злых чиновников, отнимавших урожаи». При этом, отмечает он, в городах бытовал «миф о счастливой и беззаботной жизни крестьян, которые танцевали в живописных костюмах и приподнимали свои шляпы, когда начальники проходили мимо, были довольны, что им можно не заботиться о сложных мировых проблемах, и с трогательной преданностью рассказывали заезжим иностранцам о мудрости своего великодушного правительства». Балканы и Румыния На Балканах все неопределенно, расплывчато и зыбко – принципы и нормы, законы и порядки, характеры и темпераменты, отметил в одном из выступлений ведущий российский исследователь-югославист Леонид Гибианский. Неопределенны, например, границы, причем не только балканских стран, но и Балкан в целом. Так, если северной границей полуострова считать Дунай, то Румыния, где пишутся эти строки, не балканская страна. Тем не менее многие авторы включают ее в свои монографии по балканской тематике, в частности, по той простой причине, что Балканские горы геологически являются продолжением Карпатских. Ну, а руководитель австрийской дипломатии после Венского конгресса Клеменс Меттерних вообще, согласно известной легенде, утверждал, будто Балканы начинаются с Реннвег – улицы в Вене, которая ведет на юго-восток… «Исторические соображения, – пишет Гард, – побуждают нас присоединить к Балканам земли, лежащие к северу [от Дуная], которые можно было бы назвать “пребалканскими”, чьи широкие долины и узкие горы географически являются продолжением европейского рельефа». Столп румынской историографии Николае Йорга, 150-летие со дня рождения которого отмечается, кстати, в этом году, в 1930 году в лекции в Кливленде разъяснял, что Румыния не является балканским государством. Десятилетием позже, однако, в лекции «Что такое Юго-Восточная Европа», как будто акцентируя относительность географических границ, он уточнял, что «страна принадлежит не месту, где находится, а цели, на которую смотрит». «Хотя Румыния географически относится к Балканскому полуострову лишь своей областью Добруджа, она принадлежит балканскому миру или миру Юго-Восточной Европы в силу исторических связей и единой судьбы с другими народами региона, – утверждает византинист и балканист Николае-Щербан Танашока, долгие годы возглавлявший бухарестский академический Институт исследований Юго-Восточной Европы. <…> – Миротворческая и цивилизующая балканская функция Румынии была признана в прошлом дипломатическими кругами как одна из важнейших международных функций румынского государства». И сегодня многие румыны очевидно не отделяют себя от балканских народов. Вот, например, слова одного из шлягеров популярной румынской рок-группы «Холограф», который так и называется: «Я балканец»: «Я потерян безвозвратно, я балканец. Я не завершаю то, что начал, я балканец. И я тону великолепней, чем “Титаник”. Я несерьезен, но это ничего, - ведь я балканец. У меня кровь кипит в жилах, я балканец. Я очень сильно обижаюсь, но у меня быстро проходит. Я непримирим, но и миролюбив. Я лживый политик и совсем не люблю работать. У меня вулканический темперамент, – ведь я балканец». «Балканский» как бранное слово Наряду с прилагательными «византийский» и «оттоманский», негативное значение с конца XIX века приобрел, соответственно, и эпитет «балканский». Так, в Словаре румынского языка 1913 года в статье «Балканский» указывается: «Касающийся более отсталого состояния культуры народов Балкан – отсталый, примитивный, нецивилизованный». «Термин “балканский” получил уничижительные коннотации, которых прежде не было, – отмечает Танашока. – Важнейшая из них касается определенных форм экстремистского национализма и политической агрессивности, проявившихся в конфликтах, которыми сопровождался “выход из неделимости” наследников Оттоманской империи, современных национальных государств Балканского полуострова». «Если говорят, что у кого-то балканский менталитет, – пишет в той же связи Гленни, – то это значит, что этот человек расположен обманывать, преувеличивать, и ему не стоит доверять». При этом, что характерно, эти балканские пороки не всегда есть желание проецировать на себя: «забавно констатировать, что подлинные балканцы – сербы и болгары – называют “валашскими” пороки, которые румыны приписывают балканизму: двуличность, трусость, лень, лицемерие, раболепство, продажность, жуликоватость», – замечает Танашока. А. Палеологу (и отнюдь не только он) отмечал существование «достаточно четкого различия между румынами Трансильвании и старого королевства (Молдовы и Валахии)», то есть «румынами с Балкан» и «румынами из габсбургской Центральной Европы», в соответствии с пресловутой «линией Хантингтона». «Первые воспринимают других как левантийских, фривольных и ненадежных[3], – писал он. – В свою очередь, жители королевства считали, что трансильванцы отличаются имперской спесью, они слегка негибкие и напыщенные, слегка казенные и высокопарные, лишенные, во всяком случае, чувства относительности и юмора, плодовитой двусмысленности, которой характеризовался балканский мир старого королевства. <…> С тех пор осталась идея, что, к сожалению, мы – балканцы, и должны излечиться, или хотя бы скрывать этот порок». Вольф с характерной непринужденностью приводит в своей вышеупомянутой монографии любопытные описания национальных характеров балканских народов. Так, «румыны хитры и ловки: крестьяне демонстрируют значительную способность <…> уклоняться от нежелательных налогов. Городские интеллигенты показывают значительные способности во всех областях науки. В то же время румыны как будто ленивее, чем другие балканские народы: большая часть коммерческого и значительная часть индустриального развития в Румынии были в прошлом инициированы и поддержаны немцами, евреями, греками и армянами, но особенно евреями. Политически самой знаменитой чертой румын была коррупция, которая всегда мучила страну. <…> Контракты на строительство дорог, мостов, железных дорог и административных зданий традиционно приносили очень большие взятки в карманы счастливых подрядчиков и их политических друзей, которые устроили для них это дело, так что зачастую соответствующие работы попросту никогда не проводились, а деньги испарялись. Паспорта, лицензии, любые документы открыто и незаконно продавались в госучреждениях; по сути, с достаточными деньгами и знакомствами в стране не было ничего, что нельзя было бы купить». Вместе с тем, по наблюдению того же американского исследователя, «румын характеризует веселость и обаяние, природная обходительность и гостеприимство, которые нравятся большинству приезжих. Румыны зачастую фривольны: даже самые серьезные вопросы служат поводом для шуток». Хотя существует и мнение, что они «менее склонны к насилию, чем другие балканские народы», это, видимо, не так, поскольку «все же в предвоенные годы в Румынии стали обычными политические убийства <…>, а во время вторжения в Россию румыны совершали страшные жестокости». Вольф называет именно коррупцию «главной социальной проблемой современной Румынии». По его словам, «Румыния была единственной из рассматриваемых стран (Румыния, Югославия, Болгария и Албания – Н.М.), где при коммунистическом режиме сложилась привилегированная правящая группа – немногочисленная, но присвоившая богатство и власть, полностью коррумпированная и совершенно равнодушная к благосостоянию масс населения. Члены этого класса обладали иногда блестящими способностями, но часто были циничными, стремились, главным образом, удовлетворить свои собственные удовольствия. Эту социальную систему Румыния унаследовала от турецкого прошлого и бывших греческих правителей: национальный исторический опыт привел к появлению этой небольшой группы на одном конце социальной шкалы и миллионов нищих крестьян – на другом, с малоимущими румынами между ними». «Сербы и, может быть, хорваты, но особенно сербы, впечатляют иностранцев своей переменчивостью, возбудимостью, живостью, склонностью к насилию, – полагает тот же автор. – Они относятся с глубокой подозрительностью к намерениям друг друга, но нередко обладают весьма достойной и благородной внешностью». «Болгары выглядят намного скромнее, – продолжает он. – Это выносливый, бережливый, энергичный, молчаливый народ, часто суровый, упорный, устойчивый. <…> Хотя болгар трудно разозлить, однако их нелегко успокоить, если они все же выйдут из себя, и их политическая история полна страшных жестокостей. Они столь же смертельно серьезны, сколь легкомысленны румыны, и часто доводили свою страсть до крайности, особенно в вопросах кровной политической мести». Описывая албанское общество, Вольф отмечает, что «низкая ценность человеческой жизни <…>, жалкое положение женщин, пренебрежение детьми, – все это отталкивало людей, воспитанных в более западных, менее примитивных правилах. Однако это были лишь менее привлекательные черты людей, которые жили еще в героической эпохе, утопали в нищете и были поражены болезнями. <…> Конечно, в этом обществе были и более привлекательные стороны: безупречное, открытое, щедрое гостеприимство и готовность сделать все возможное для удобства гостя». «Албанские храбрость и гостеприимство могли бы стать замечательной основой для развития здоровой страны в мире, который не был бы столь хищным, – трезво замечает он же. – Такой мир, однако никогда не существовал, и у албанцев никогда не было шанса». Примечательно, что гостеприимство и вообще добросердечие присущи, с точки зрения многих представителей западных стран, скорее примитивным, «нецивилизованным» народам. Автору этих строк довелось однажды на официальном обеде в Румынии сидеть рядом с американцем, который после третьего или четвертого блюда отодвинул тарелку и презрительно сказал: «Так [обильно] угощают только в бедных странах». Балканы и Россия В России существовало неоднозначное мнение о Балканах. «Проницательный русский посол в Константинополе [граф Николай] Игнатьев предсказал, что после того, как завершится борьба с турками, христианские народы будут воевать друг с другом», – отмечает Гленни. Довольно прозорливо о странах региона высказался в «Дневнике писателя» (1877) Федор Достоевский: «По внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому, – не будет у России… таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, как только Россия их освободит, а Европа согласится признать их освобожденными! <…> Начнут же они, по освобождении, свою новую жизнь, повторяю, именно с того, что выпросят себе у Европы, Англии и Германии, например, ручательство и покровительство их свободе, и хоть в концерте европейских держав будет и Россия, но они именно в защиту от России это и сделают. Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшей благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта» (Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в 15 томах. СПб.: Наука, 1995. Т. 14. С. 352—358). Возможны ли национальные государства на Балканах? Созданию «дурной репутации» Балкан способствовал не только субъективный фактор (национальный характер), но и объективное историческое развитие, которые вместе сформировали Балканы такими, какими они известны сегодня. Можно представить себе неумолимый, как замкнутый круг, механизм: психологические черты лидеров балканских народов вели к определенным военно-политическим решениям, а происходившие в результате события, в свою очередь, укрепляли и развивали эти психологические черты. «На пороге XIX века оттоманские и австрийские Балканы были мозаикой населений различных языков и религий, соседствовавших на одних и тех же территориях, – справедливо отмечает Гард. – <…> Нигде не было непрерывных линий, отделяющих одно население от другого». «Начиная с 1878 года и особенно с 1912 года [начало первой балканской войны – Н.М.], балканские страны постоянно увеличивались в размерах до тех пор, пока не стали соседствовать друг с другом, и соперничество между ними стало, по крайней мере, таким же острым, как их конфликт с прежним угнетателем». Всё дело в том, что «освободительные проекты каждого из этих народов <…> являются несовместимыми, – справедливо пишет французский ученый. – Каждый предъявляет права на возможно большую территорию, опираясь на исторический период по своему выбору: это Великая идея греков, это проекты Великой Сербии, Румынии, Хорватии, Болгарии. Было подсчитано, что, если каждое государство получило бы территории, которые требовало, Балканы должны были бы занимать вдвое большую площадь, чем в реальности. Из 29 нынешних балканских границ по крайней мере 25 могли стать источником конфликта». Вообще «проект государства-нации предусматривает, что все члены этой нации (этнического типа) должны быть объединены в одном государстве, а некоторые также хотят, чтобы в этом государстве больше не было и чужих. Между тем, этот фантазм “этнически чистого” населения, – по справедливому замечанию французского ученого, – противоречит наследству империй, которые были по своей природе неоднородными, терпимыми». Естественной тенденцией в развитии этих государств, однако, было непрерывное стремление к однородности и постоянное применение жестоких методов, которые привели к тому, что называется «этнической чисткой». Истоки межэтнических конфликтов пытаются, конечно, осмыслить и ученые самих стран Юго-Восточной Европы. Румын Танашока, увязывая их, впрочем, и с западными влияниями, отмечает, что «строгое применение выработанной на Западе модели национального государства в балканской среде с ее столь сложной и разнообразной этнической структурой, космополитическими традициями было революционной инновацией, которая вызвала беспрецедентное обострение этнических конфликтов. Стремясь обеспечить себе как можно большую часть оттоманского наследства, пытаясь в то же время легитимизировать свои территориальные претензии в терминах современной национальной идеологии, молодые балканские государства принялись выравнивать этническое содержание этих государств путем насильственной денационализации, занижения статистики о меньшинствах, прибегали к террористическим акциям и историческим фальсификациям, воевали друг с другом». Бегство с Балкан Из-за дурной репутации региона возник феномен своеобразного «бегства с Балкан»: многие не желают, чтобы их страны называли «балканскими», а предпочитают числиться, например, в Центральной Европе. Или прибегают к своеобразному эвфемизму, называя регион Юго-Восточной Европой[4]. Особенно этот феномен проявился после падения коммунизма в Восточной Европе, когда многочисленные обретшие вдруг свободу страны стали отчаянно искать себе место попрестижнее на геополитической карте континента. «Румыния не является и никогда не была <…> балканским государством, – гремел, например, в газете «Cotidianul» публицист Андрей Кэпушану. – Румыния всегда была страной в историческом центрально-европейском пространстве». Танашока объяснял «аллергию румынской интеллигенции к балканизму» историческими причинами, в частности, «болезненными воспоминаниями о репрессивном режиме турко-фанариотского господства и стремлением быстрее возвратиться в цивилизованное сообщество христианской Европы». Как понимать это сообщество и какое место должна занять в нем Румыния, пытается разобраться политолог Алина Мунджиу-Пиппиди, которая писала в 1995 году в корреспонденции из США, что «в настоящее время существуют три Европы, и судьба Румынии зависит от того, в какой из них она останется». Это - Западная Европа, Центральная Европа (Чехия, Словакия, Венгрия, Польша) и «европейский ад, темная часть континента». «Если первые две Европы это – проекты, то Балканы кажутся, на первый взгляд, урной для неудачных проектов», – довольно цинично резюмировала она. Конечно же, у этих споров всегда была политическая подкладка. Так, академик Рэзван Теодореску (кстати, один из многолетних руководителей Международной ассоциации по изучению Юго-Восточной Европы) уточнял, что корни «фантасмагорической» концепции о принадлежности Румынии Центральной Европе «находятся в решении США эффектно отметить исчезновение с карты реальности, которая, как они считали, является исключительным результатом Ялты» (т.е. раздела Европы на сферы влияния Черчиллем, Рузвельтом и Сталиным на конференции в Ялте в феврале 1945 года – Н.М.). Показательны слова всем известного Збигнева Бжезинского: «Сегодня Восточная Европа вновь стала Центральной Европой» – американский политик указывал, что с исчезновением советской империи бывшие страны-сателлиты вернулись в то пространство, где они «были пленниками более старого межвоенного раздела». Развивая эту тему, Теодореску замечает, что после 1989 года американцы переосмыслили термин «Центральная Европа», теперь обозначающий для них все страны, которые долгие годы зависели от Москвы. «Так в результате алхимии, которая не превышает интеллектуального уровня лицеиста, вместо бывшей коммунистической Европы – “Европы от Бреста до Бухареста” – родился геополитический овцебык, которого и в ЕС называют “странами Центральной Европы”, включающий 15 государств <…>, хотя между ними нет ни традиционных, ни будущих связей». По определению самого румынского академика, «Румыния – страна Восточной Европы, точнее, того континентального подразделения, которое называется европейским Юго-Востоком». Балканы все же лучше, чем их репутация В реальной жизни не бывает «хороших парней» и «плохих парней». Поэтому ряд исследователей и наблюдателей вполне допускает, что Балканы лучше, чем их репутация. Одни подчеркивают яркий балканский колорит, другие делают упор на спасательную функцию «балканизма», которая позволила народам полуострова выжить в неблагоприятных исторических условиях. «Вообще мы, румыны, не балканский народ, по той простой причине, что находимся к северу от Дуная, – писал Палеологу. – Но, к счастью, у нас есть много сильных и старых балканских влияний, которые дают [нам] всю соль и весь перец, тонкость, живость и всю эту изумительную силу интеллектуального метаболизма». Эссеист выделяет «балканскую линию» в румынской литературе – Антон Панн, Николае Филимон, Ион Гика, Караджале-отец (Ион Лука), Караджале-сын (Матею), Тудор Аргези, Ион Барбу. Затем – Панаит Истрати, Эуджен Барбу, Фэнуш Нягу и другие. «Это чрезвычайно плодовитая, богатая, с живыми и пряными пигментами линия, – подчеркивает Палеологу. – Будет жаль, если мы откажемся от нее или не сумеем принять ее как нашу». В другом месте эссеист развивает эти мысли: «В нашем валашском менталитете есть определенный балканский перец, аромат и релятивизация поведения с этической точки зрения, которая не доходит, однако, до аморальности, а лишь до определенного цинизма. Караджале был циником, но его цинизм был сократической позицией. Балканский цинизм это – необычайно живой и стимулирующий фермент в нашей культуре. Между тем, многие с совершенно неуместным морализаторским пафосом отвергают этот потешный подход, ернический и циничный дух и снятие путем релятивизации исторических несчастий и катастроф. По моему мнению, мы должны сохранять ясность мысли и хороший вкус, ценить то, что является триумфом мудрости и артистизма. Хлесткая и сочная реплика придают литературе и обществу неповторимую и очень ценную ноту». Палеологу пытается определиться и с прародиной румын: «Мы забываем, например, о том, что румынская территория в XI-XII века называлась Кумания и что мы, несомненно, потомки куман (а еще дальше – печенегов), – отмечает он в заключение. – В этом нет никакого стыда, как нет никакого стыда и в том, чтобы сегодня называться балканцами, даже если, строго говоря, мы таковыми не являемся». С другой стороны, литературный критик Александру Джордже явно не приветствует «балканскую линию» в румынской литературе. «Открытое утверждение балканизма и его агрессивное провозглашение в духе кичливого афиширования убожества совершили писатели, и этот флаг до недавнего времени несли Эуджен Барбу, Марин Сореску и Фэнуш Нягу, – писал он. – Благодаря их художественному успеху, румын показан как аморальный и насмешливый, смышленый и вульгарный зубоскал и кутила». Иначе смотрит на балканские традиции культуролог Виктор Нойманн, который находит положительные стороны и в особом стиле балканской дипломатии: «Мы находим балканскую креативность (…) и в дипломатии, где заметно определенное положительное вероломство, которое позволило нации выжить, вопреки турецкому, русскому или австро-венгерскому господству». Со своей стороны автор трехтомного труда «Румынский литературный балканизм» профессор Мирча Муту попытался дать полное и сбалансированное определение балканизма – «политическая и этническая реальность, порождающая военные конфликты» и «ощущение неустойчивого равновесия». «С точки зрения ментальности, это коллективная драма, сопровождаемая ее пародийной изнанкой – составной частью <…> необходимой философии выживания». И наконец, это «форма, прежде всего, внутренней свободы в условиях автократического режима». Скромное очарование Балкан Причудливым образом, балканский регион притягивает и представителей «цивилизованного» мира, по крайней мере, некоторых из них. Не исключено, что такие европейцы и американцы должны обладать особой чувствительностью к «скромному очарованию» Балкан, или просто-напросто быть неудачниками в прежней жизни. Так или иначе, в литературе и в жизни можно найти немало примеров осевших в балканских странах выходцев с Запада, которые нашли себя именно здесь. Упрощая, их можно разделить на две основные категории: романтики, ценящие первозданность балканской природы и нравов, и аферисты, колесящие по балканским странам то ли в поисках легкой наживы, то ли скрываясь от правосудия. Уже упоминавшаяся Мери Эдит Дарем утверждала, что регулярно приезжает на Балканы, чтобы «забыть на время об убогой жизни дома». В 1907 году на Балканы отправился американский историк и писатель Артур Дуглас Хоуден Смит. В Болгарии он присоединился к македонскому тайному революционному обществу, которое в литературе нередко называют террористической организацией (Внутренняя македонская революционная организация – IMRO), и потом рассказал о своих приключениях в книге «Сражаясь с турками на Балканах». «Для тех, кто там не был, Балканы это – край полный тайны; для тех, кто их знает, они становятся еще более таинственными, – писал он. – <…> Интриги, заговор, тайна, храбрость, подвиги – все, что составляет душу настоящего рыцарского романа, сегодня это – Балканы». В целом Восток, частью которого являются Балканы, пишет М. Тодорова, «представлял для Запада экзотический и воображаемый край, обитель легенд, сказок и чудес; в нем воплотились желанные и предлагаемые устремления, противоположные светскому и прозаичному Западу». Балканы, резюмирует она, стали «эскапистской мечтой богатых и романтичных консерваторов». Для некоторых жителей «цивилизованного мира», однако, балканские страны это – европейские банановые республики. Расслабленная атмосфера вседозволенности из фильмов Кустурицы и мелодий Бреговича, как будто, позволяет высвободить тайные порывы, которые в других местах континента обузданы законом или моралью. Многие приезжают на Балканы, мечтая об острых ощущениях и запрещенных удовольствиях, к которым у себя дома не осмеливаются даже приблизиться. Ведь отсталых и бедных людей, по крайней мере, теоретически, можно заставить удовлетворить самые необычные свои прихоти! Вот почему на Балканах столь велика и сегодня концентрация заезжих мафиози и жуликов, авантюристов и педофилов, всевозможных любителей эстетики безобразного и культуры трэша, адептов прелестей дикости и сладострастия грязи. Респектабельные же и осторожные иностранцы предпочитают проводить отпуск в чистеньких Будапеште или Праге. «Наряду с “восточной жестокостью”, в ориенталистских описаниях и изображениях был и другой, весьма привлекательный компонент – страсть», – пишет далее Тодорова, которая приводит цитату из работы турецких историков: «Сцены с гаремами, банями и рынками рабов стали для многих западных художников предлогом, при помощи которого они могли удовлетворить болезненный интерес покупателей к эротическим темам. <…> Такие картины, естественно, представлялись европейцам в “документальном” виде, и с их помощью художники-ориенталисты могли удовлетворить спрос и в то же время освободиться от любой моральной ответственности, утверждая, что это были сцены из жизни языческого общества с другими моральными ценностями» (Семра Германер и Зейнеб Инанкур, «Ориентализм и Турция»). Так, получила широкую известность серия из двенадцати литографий «Balkangreuel» («Балканский ужас»), изображающих турецких солдат, которые насилуют и убивают женщин. Литографии выполнены австрийским книжным иллюстратором Готтфридом Зибеном и впервые опубликованы в 1909 году под псевдонимом Арчибальд Смит тиражом 550 экземпляров издательством Privatdruck der Gesellschaft Österreichischer Bibliophilen («Частное издательство Общества австрийских библиофилов»). Вмешательство великих держав Нередко можно услышать, что Балканы это – мутная вода, где ловят рыбу все, кому не лень. На Балканах может произойти все, что угодно, и поэтому их легко использовать для всяких темных игр, они просто предназначены для этого. Если хочешь что-то замутить, брось туда камень… Непроходимое болото, гиблый омут, черная дыра. Реального решения у многих балканских проблем просто нет. Балканы это – задача без решения. Это – оселок для взаимного прощупывания великих держав, для обкатывания новых концепций, вроде гуманитарного вмешательства, ну и для продавливания геополитического влияния, зачастую не очень чистоплотными методами. Все здесь настолько запутано и противоречиво, что конечный результат любой комбинации никогда нельзя предвидеть и не стоит планировать – всегда возникнет какая-нибудь неожиданность… Такой или примерно такой образ Балкан возник не вчера и не позавчера, таковы Балканы в представлении не только кокетничающих с историей обывателей, но и матерых политиков, реально участвующих в переустройстве мира. Существует вопрос об ответственности за неудачную судьбу и дурную репутацию Балкан. Было предпринято немало попыток найти виноватого, возложить вину на другого. Однозначного ответа на этот вопрос, однако, нет. «Балканские страны – продукты распада Оттоманской империи в Европе и международной дипломатии, решившей заняться их развитием, – пишет Вольф. – <…> Они были неоднократно вовлечены в соперничество между европейскими великими державами и пережили различные формы и степени вмешательства в их внутренние дела». Балканские страны это – «театр соперничества великих держав», – вторит ему Гард. «Позади каждой балканской пешки [находился] один или несколько европейских игроков». Гленни, в свою очередь, говорит о «модели, согласно которой политическая ориентация балканских стран определялась в отдаленных столицах великих держав». «В соответствии с этой моделью великие державы энергично вторгались в регион, либо инициируя, либо подстрекая к насилию, после чего уходили, умывая руки, от любой ответственности за последствия первоначального вмешательства», – пишет он. Согласно Гленни, было три основных вмешательства великих держав на Балканах – Берлинский конгресс 1878 года, когда европейские дипломаты «выстроили на Балканском полуострове систему соперничающих союзов»; ультиматум, который Австро-Венгрия предъявила Сербии в 1914 году; и третье вмешательство, начавшееся нападением Италии на Грецию в 1940 году и завершившееся установлением просоветских режимов в Болгарии и Румынии и прозападной администрации в Греции. «Великие державы поддерживали расширение национальных государств повсюду [на Балканах], где это отвечало их интересам, игнорируя в ходе этого процесса противоречивые национальные устремления, – утверждает автор. – <…> После Берлинского конгресса место сотрудничества [между великими державами] заняло состязание, гармонию заменили разногласия. Народы Балкан заплатили за эту перемену жестокую цену». Ведь «единственным постоянным принципом империалистической картографии было продвижение интересов великих держав, – констатирует Гленни. – Бисмарку никогда не приходило в голову, что другие этнические или религиозные группы могли иметь законные права или устремления». А. Палеологу также пишет об «империалистических тенденциях некоторых великих держав, которые притворялись, будто сражаются за освобождение угнетенных народов, но в реальности преследовали цель раздела полуострова на зоны влияния, подобно концессиям на цветных континентах». «Особенно Россия и Австрия проявляли почти с самого начала огромный аннексионистский аппетит, – считает он. – Одна хотела Дунай, проливы и Константинополь, другая – Салоники и эгейское побережье». Вместе с тем, невозможно отрицать, что немалая часть ответственности за злосчастную судьбу региона лежит, конечно, и на самих балканских странах. На протяжении веков они пытались найти мощного покровителя, чтобы использовать его против соседей, а великие державы, благодаря этому, успешно натравливали балканские страны друг на друга. «В Берлине великие державы связали свои империалистические интересы с устремлениями поднимающихся балканских государств, – формулирует Гленни. – <…> Новые элиты с периферии Балкан выучили урок, который был им преподан на конгрессе: укрепить и расширить свое государство лучше всего можно при поддержке мощного спонсора, а не в сотрудничестве с соседними государствами». Впрочем, история свидетельствует, что так было не только на Балканах… Двуличие великих держав На Западе несчастья Балкан редко воспринимаются как результат внешнего вмешательства. «Напротив, – пишет Гленни, – виновными считаются сами балканские государства, рассматриваемые как некие правонарушители, которые вынуждают иностранные державы к вмешательству в безнадежные местные конфликты без особого желания с их стороны». «Об этом воображаемом Балканском полуострове – мире, в котором люди мотивируются не рациональными соображениями, а таинственной природной кровожадностью, великие державы напоминают всякий раз, когда пытаются отказаться от ответственности за экономические и политические трудности этого региона из-за внешних вмешательств», – отмечает автор. В подтверждение вывода о больной коллективной психологии балканских народов обычно ссылались на необычайную жестокость первой и второй балканских войн 1912-1913 годов, а также на убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда 28 июня 1914 года. В 1914 году Международный фонд Карнеги за мир опубликовал доклад международной комиссии о причинах и ходе двух балканских войн. В 1993 году фонд переиздал этот документ, снабдив его введением маститого дипломата Джорджа Кеннана, который утверждал, что главным мотивом этих войн был «агрессивный национализм». Этот национализм, писал он, «связан с более глубокими чертами характера, унаследованными, вероятно, из далекого трайбалистского (т.е. кланового – Н.М.) общества. <…> И таким же он остается и сегодня». «Мы боремся с тем печальным фактом, – продолжал Кеннан, – что события древних времен, не только турецкого владычества, а некоторые еще более ранние, привели к развитию на южных границах европейского континента ростков неевропейской цивилизации, которая до сегодняшнего дня сохраняет свои характеристики». Отвечая же на вопрос: «Что делать?», Кеннан утверждал, что никто не желает заниматься «обезумевшим балканским регионом, укрощением его взбесившихся народов», пока они не успокоятся и «не начнут смотреть на свои собственные проблемы более упорядоченным образом». Эти суждения проиллюстрированы в докладе комиссии Карнеги, распространявшемся в Греции красочным постером, изображающим греческого эвзона, который держит обеими руками еще живого болгарского солдата и впивается зубами в лицо своей жертвы, как хищный зверь. Гравюра называется «Bulgarophagos» («Пожиратель болгар») и должна была продемонстрировать, как далеко могла зайти взаимная ненависть между балканскими народами. М. Тодорова называет такой подход «американской версией европейской аристократической парадигмы <…>, которая отражает эволюционистскую веру в превосходство систематизированной цивилизации над варварством, архаическими наклонностями, отсталостью, мелочными ссорами, мятежным и непредсказуемым поведением, другими словами, – “трайбализмом”. Само использование слова “трайбл”, – пишет она, – ставит Балканы на нижнюю ступень цивилизации, где находятся, в первую очередь, африканцы, к которым оно обычно применяется». О воображаемом Бросается в глаза, что во многих текстах о Балканах нередко встречается слово «воображаемый». Другими словами, существует разница между Балканами реальными и Балканами воображаемыми, а также имеется удобный ярлык «балканский», который навешивается при необходимости «опустить» ту или иную страну региона. «Концепция балканизма сведена к измерению культурного/литературного воображаемого», – отмечал, например, М. Муту. Полезными для понимания этого обстоятельства оказываются наработки ученых последнего поколения французской школы «Анналов» в области такого подразделения истории ментальностей, как история воображаемого. «Мы живем в конкретном мире, а также в нашем собственном мире представлений, проекций и иллюзий, – пишет приверженец этого направления, румынский историк Лучиан Бойя в книге “За историю воображаемого”. – Воображаемое, в конце концов, говорит о человеке больше, чем традиционная история реальных фактов. В определенном смысле оно более реально, чем реальность. Действительно важные вещи находятся в нашем уме и в нашей душе». Далее ученый отмечает, что интерпретации исторических событий являются «относительно автономными конструкциями по отношению к прошлому, которое они трактуют, и, с другой стороны, они зависят от структур воображаемого и воздействия идеологий». «История это – интеллектуальная конструкция, а не объективная данность», – заключает он. Возможно, это – релятивистский в сугубо научной перспективе подход, но зато весьма удобный с точки зрения практической политики в эпоху fake-news и post-truth, когда значение настоящей реальности стремительно падает. Злоупотребляя этим подходом, армия западных политтехнологов сознательно разрабатывает нужную интерпретацию реальности, которая навязывается обществу мощнейшей пропагандистской машиной в определенных интересах. Эта искусственная картина мира должна побудить людей занимать определенную позицию и совершать определенные поступки в настоящей реальности (например, выходить на митинги, голосовать и т.п.) Корыстная демонизация Многие исследователи дают понять, что демонический образ Балкан не сложился исторически и спонтанно в результате определенных событий, а конструируется искусственно и сознательно с целью сыграть на слабостях уязвимого младшего партнера, превратив его путем давления и манипуляции в инструмент осуществления собственных интересов, а по сути, – в колонию. На Балканах живут 60 млн. человек, формирующих в массе своей невежественный, бедный и больной народ, для которого Европа уже планирует «сферы влияния», писал еще в 1945 году известный афроамериканский общественный деятель, историк и писатель Уильям Эдуард Беркхардт Дюбуа (1868-1963)[5]. Демонизация Балкан принимает иной раз причудливые, поистине гротескные формы. «С бессмыслицами дошли до того, что утверждали, будто Гитлер заимствовал свои человеконенавистнические идеи у славянской диаспоры на окраинах Вены», – писал Нойманн. Автор имел в виду книгу «Призраки Балкан» американского журналиста Роберта Каплана, который утверждал: «Нацизм, к примеру, может претендовать на балканские корни. В венских ночлежках, этом рассаднике этнических обид, близких южному славянскому миру, Гитлер учился столь заразительной ненависти». Трудно не предположить, что подобные перлы представляют собой, по сути, усилия по достижению ясной, хотя и незаявленной цели – по формированию крайне негативного образа Балкан. «Высокий чиновник Пентагона открыто сказал нам, – пишет в корреспонденции из США Мунджиу-Пиппиди, – что Вашингтон оставляет балканские проблемы на усмотрение Англии и Франции, которые считаются экспертами по этому региону, и что, по мнению этих стран, это – проклятый регион, где ничего нельзя поделать, а можно только попытаться помешать распространению балканизма на Европу, ограничить негативные феномены (геноцид, гражданские беспорядки, межэтнический конфликты), словом, – удержать Балканы на Балканах». Неприглядный образ Балкан – «больше, чем стереотип», утверждает М. Тодорова. Негативное клише Балкан, в целом сформировавшееся в период Первой мировой войны, на протяжении последующих десятилетий воспроизводилось без каких-либо изменений и сегодня функционирует как нагруженное определенным смыслом понятие. Балканы, принадлежащие Европе географически, с культурной точки зрения представляются как «Другой», пишет она. Они оказались способны впитать в себя многочисленные европейские комплексы, не имеющие отношения к самим Балканам. «Балканизм стал удобным средством для эмоциональной разгрузки, избавляя Запад от обвинений в расизме, колониализме, европоцентризме и христианской нетерпимости по отношению к исламу», – отмечает далее Тодорова. Таким образом, Балканы служили своего рода «хранителем европейских отрицательных черт, в противовес которым был выстроен позитивный и самодовольный образ “европейца” и “Запада”. <…> Балканы остались в рабстве у Европы, ее alter ego, ее внутренней нецивилизованной темной частью». Проще говоря, далеко не идеальные, конечно, Балканы стали для цивилизованной Европы выгребной ямой, в которую она сливает все дурное, что в себе находит. Фигурально, конечно, выражаясь… Современное вмешательство Некоторые комментаторы, отмечает Тодорова, интерпретировали высказывания о неевропейском характере Балкан как основание для политики невмешательства Запада в дела региона. Однако это невмешательство, замечает она, весьма «проблематично». Так, Запад «не был ни сдержан, ни равнодушен, ни пассивен» по отношению к войне в Югославии. Финальное вмешательство Запада в Югославии имело «практические мотивы», подчеркивает Тодорова. «В основе многих из этих мотивов, – пишет она, – лежали внебалканские соображения: ареал влияния и будущее НАТО, роль США как глобальной военной сверхдержавы, особенно их стратегические интересы в европейских делах и т.д.». «Если примеры из старины и служат чему-либо, – добавляет автор, – то, вероятно, самым ярким из них является поведение богов во время Троянской войны, когда, склоняя чашу весов то на одну, то на другую сторону, они преследовали собственные цели, не притворяясь, будто делают что-то для людей. Но это все же были боги!» Лидеры НАТО претендовали на то, что первое военное одностороннее «выездное» вмешательство альянса в Югославии было «моральной акцией, мотивированной не стратегическими или экономическими интересами членов, а защитой гуманитарных ценностей», пишет Гленни. Он указывает, что в этой войне Сербия основывалась на традиционной концепции суверенитета, тогда как НАТО действовало на основе новой теории, согласно которой «соображений гуманитарного порядка достаточно, чтобы оправдать войну». Гард отмечает, что в ходе конфликта в Боснии возникла редкая ситуация: «сложился достаточно общий консенсус внешних держав под единой гегемонией – США, чтобы навязать Балканам арбитраж, основанный более или менее правдоподобным образом на принципах, которые едва ли можно было оспаривать». «Создается достаточно ясная картина, – делал вывод после подписания в 1995 году Дейтонского соглашения, положившего конец войне в Боснии, российский ученый, тогдашний директор Института славяноведения и балканистики РАН Владимир Волков. – Балканы превращаются в плацдарм НАТО в Европе за пределами границ военной ответственности этого альянса». Далее автор резюмировал: «Дейтонское соглашение все более приобретает характер операции прикрытия для оправдания постоянного пребывания войск НАТО на Балканах». Двойные стандарты Примечательно, что многие ученые из балканских стран скептически относятся к тому, что пишут о Балканах в странах Запада. Это объясняется, главным образом, тем, что труды западных авторов, за редким исключением, несут отпечаток интересов той или иной державы на Балканах, что влияет на их оценки, интерпретации и выводы. Западные авторы открыто или исподволь используют клише, с которыми не согласны их балканские коллеги, исходят из довольно сомнительной предпосылки о доброй воле и цивилизующей миссии западных держав на Балканах, в их работах нередко проскальзывает покровительственно-снисходительный тон. Так, и американец Вольф очевидным образом трактует Балканы с позиции «старшего брата». «В мире, где великие державы построили эффективный механизм сохранения мира, – назидательно указывает он, – югославы, румыны, болгары и албанцы имели достаточно времени, чтобы забыть о соперничестве, подготовиться к встрече с индустриализованным западным обществом, заимствовать у богатых стран средства, чтобы повысить собственные стандарты жизни, не теряя ценностей своих богатых культур». Примерно в том же ключе, правда, с более теплым, патерналистским оттенком написана книга француза Гарда. «Путь к миру и процветанию, выбранный теми, кто вмешивался [в ситуацию на Балканах] извне, в принципе хорош: пытаться погасить ссоры путем интеграции всех стран полуострова в ЕС, предложив им тот же путь, который привел полвека назад к франко-германскому примирению», – пишет он. На этом фоне выделяется, на наш взгляд, беспристрастностью мнение российского балканиста Л. Гибианского: «На Балканах нет правых и виноватых, а есть безвыходная ситуация, когда отдельные клочки земли оспариваются различными странами на протяжении столетий, – отмечает он. – С точки зрения России, учитывая ее огромное пространство, это – пустое, и мы относимся к этому спокойно». Очень богата чрезвычайно интересными нюансами монография М. Тодоровой, очевидно потому, что эта исследовательница, благодаря ее болгарским корням и по ее собственным словам, «находится одновременно и внутри, и вне предмета исследования». Румынские ученые, как правило, не выходят за рамки политкорректности. «Считаю, что будущее этой части мира [Балкан] зависит, в первую очередь, от глобальных политических интересов, от целей и стратегий великих держав, – писал румын Танашока. – [Поэтому] балканская солидарность должна поддерживаться как прелюдия, а не альтернатива евроатлантической интеграции». Морозов Николай Николаевич (Бухарест) – кандидат филологических наук. Культуролог, публицист, переводчик, эксперт-балканист. morozovvv1952@mail.ru [1] Цитаты из произведений художественной литературы, журнальной эссеистики, публицистики, интервью приводятся в версии на сайте без ссылки на печатный источник (Прим. редакции). [2] Фанариоты – греки из стамбульского квартала Фанар, которые в 1711-1821 годы назначались султаном правителями Молдовы и Валахии – Н.М. [3] Левант – в узком смысле Сирия, Ливан, Палестина; но в Толковом словаре румынского языка, в частности, прилагательному левантийский дается и такое значение: нечестный, лицемерный, интриган. [4] Впрочем, эта позиция характерна не только для ученых самих балканских стран. Показательно, что международная ассоциация балканистов, периодически проводящая свои представительные конгрессы, называется Международной ассоциацией по изучению Юго-Восточной Европы. Отчасти это тоже может быть связано с дурной репутацией Балкан, оставляющей свой отпечаток на всех связанных с Балканами коннотациях (прим. отв. редактора ИЭ). [5] Об уровне знания им европейской географии наглядно говорит причисление им к Балканам Венгрии наряду с Румынией, Болгарией, Югославией, Албанией и Грецией.

bottom of page