top of page

Результаты поиска

Поиск по этому сайту

Найдено 989 результатов с пустым поисковым запросом

  • Задорожнюк Э.Г. Сербия: полутораста лет истории и особые пути развития. Размышления над книгой...

    Задорожнюк Э.Г. Сербия: полутораста лет истории и особые пути развития. Размышления над книгой К.В. Никифорова «От Сербии до Сербии. В поисках модернизации. Конец XIX-начало XXI в.» М.: Индрик, 2021. 280 с. Рецензируется книга ведущего отечественного историка-югослависта, посвященная особенностям модернизации Сербии в конце XIX – начале XXI в., в том числе в рамках югославских проектов. Ключевые слова: Сербия, королевская Югославия, титовская Югославия, модернизация, вестернизация, постъюгославское пространство, балканский вектор современной западной политики Zadorozhnyuk Serbia: 150 years of history and special ways of development (Reflections on the book by K.V. Nikiforov) The book of the leading Russian expert on Yugoslavian history is reviewed which touches the peculiarities of Serbia's modernization in the late 19th - early 21st centuries, including within the framework of Yugoslav projects. Key words: Serbia, Royal Yugoslavia, titoist Yugoslavia, modernization, Westernization, post-Yugoslavian space, Balkan vector of modern Western politics. История Сербии – предмет сложнейший не только для познания, но и для разностороннего оценивания, причем в ракурсе самых разных подходов. Новый труд ведущего отечественного ученого-слависта К. В. Никифорова – и об этом. Автору приходится показывать, сколь непростыми были решения сербских (и шире – югославских) политиков, пути их реализации, каким трагизмом наполнялись судьбы народа (народов) этой страны. Название книги могло бы вызвать вопросы, если бы исследуемая К.В. Никифоровым история не была столь уникальной. Начальный ее рубеж – 1878 г., завершающий – год 2020; прошедшим в этом году парламентским выборам дана взвешенно-вдумчивая оценка как возможному переходу «от полуторапартийной системы к однопартийной» (с. 263). В определенных временных интервалах в книге дается и история Сербии в составе двух Югославий: с 1918 по 1991 и с 1991 по 2006 гг. Итак, от Сербии до Сербии, от 1878 г. и до 2006 г., времени раздела с Черногорией и далее еще 15 лет. Нельзя забывать, что эта почти полуторавековая история наполнена событиями международного, а иногда и глобального значения. Нужно, к примеру, вспомнить: именно Сербия стала приютом для немалой части русской эмиграции. Что касается периода Второй мировой войны, то, по мнению некоторых аналитиков, именно непримиримая антифашистская позиция Сербии весной 1941 г. повлияла и на позицию Советского Союза в смысле готовности к войне с нацистской Германией. А если обратиться уже к послевоенной истории, сколько бы ни было сомнений и даже насмешек по поводу самоуправляемого югославского социализма, какие-то его элементы сохранились, более того, развиваются сегодня с опорой на сетевые структуры. Как бы не критиковали титоизм, вряд ли стоит забывать, что именно Югославия, и в том числе сербская часть ее политической элиты, выступила инициатором авторитетнейшего Движения неприсоединения, контуры которого можно отыскать во внешней политике Сербии и сегодня. Остается добавить: не следовало ли глубже осмыслить опыт этого Движения – своеобразной матрицы многополярного мира и оценить роль Югославии и Сербии именно в данном ракурсе? Углубленное прочтение книги настраивает и на эту мысль, а отмечаемый в ней многовекторный курс Сербии хотя бы отдаленно, но все же напоминает указанное Движение, которое принесло в свое время высокий авторитет титовской Югославии (положительно оцениваемый и самим автором во многих частях его труда). В целом у автора прослеживается, можно сказать, бережное отношение и к стране, истории которой посвящена рецензируемая книга, и к ее народу, и к определенным ее лидерам. Вопреки некоторым тенденциозным измышлениям, имеющим хождение в литературе, он доказывает уникальность истории государства, опираясь по-своему на нравственную максиму, которая была изложена в поэме «Возмездие» А. Блока: «Меж волей царской и народной / они испытывали боль / нередко от обеих воль. / Все это может показаться / смешным и устарелым нам. / Но, право, может только хам / над жизнью русской издеваться / Она всегда меж двух огней». (В свое время украинский политик и писатель В.К. Винниченко горестно констатировал, что историю Украины, самостийность которой он страстно защищал, а подлинную ее самостоятельность надо защищать и сегодня – нельзя читать без успокоительного брома. Нелегко спокойно излагать также историю Сербии и сербов, что как раз демонстрирует автор – при всем соблюдении стандартов академического исследования). Первая половина книги посвящена проблемам историографии. Есть основания предполагать, что автор сознательно избрал эту установку. Дело в том, что история Сербии изложена в фундаментальных трудах достаточно подробно, включая авторские труды К. Никифорова или же выходившие под его редакцией книги[1]. И необходимо более глубоко именно историографически ее переосмысливать, избегая двух установок: выспренности, присущей одному ряду сербских историков, и самоуничижения – ряду другому (в какой-то мере это относится и к отечественным, и к зарубежным исследователям). Автор скрупулезно проанализировал эти две тенденции, в частности, приводя разные оценки удававшихся или не удававшихся попыток сербской модернизации. Ни один специалист по стране и региону не пройдет мимо входящих в данную часть глав, а для аспирантов и студентов они – прекрасный мастер-класс историографического анализа, еще раз мотивируя удачный выбор названия всего труда – «от Сербии до Сербии», поскольку именно при таком взгляде на национальную историю выявляются инвариантные особенности этой уникальной страны и ее народа. Что касается первой установки, то Сербии приписывается миссия некой сакральной жертвы по спасению православия, социализма, славянской идентичности и др. – в чем-то похожую на комплекс жертвы у Польши. Что касается второй – некоторые сербские исторические деятели, да и сегодняшние политики, апеллируют к своему видению прошлого, порой выставляя себя приверженцами ценностей демократии святее спикеров британского парламента. Оценивая позиции носителей обеих названных установок, не обойтись без полемики. О том, что Сербия – страна с предельно сложной историей, говорить не приходится, но история эта резко усложнялась в ходе трансформационных процессов. Надо сказать, что именно столкновение двух отмеченных «святостей», в частности, приводит к такому парадоксальному утверждению, выводимому из рассуждений писателя Д. Чосича: как и Россия, Сербия проиграла свой ХХ век (с. 7). Правомерен, как представляется, вопрос: к чему же сводятся эти проигрыши? Начнем с России. К Октябрьской революции? А не пользуемся ли мы до сих пор некоторыми ее плодами? К победе над нацистской Германией? Но ее плодами, бесспорно, пользуются многие народы мира. К выходу в Космос? Но этим пользуется уже все человечество. В чем-то похожие вопросы возникают и в отношении Сербии. Ведь именно она служила детонатором разрушений империй в ходе Первой мировой войны и последующего переустройства Европы, независимо от того, как оценивать сегодня эти процессы. Как раз именно Сербия, в отличие от ориентированных только на Запад Хорватии и Словении, однозначно не приняла нацизм. Впрочем, и Движение неприсоединения – тот феномен общемирового значения, который оправдывает в самом широком смысле сербскую историю именно как «выигранную». Надо сказать, что не только данный парадокс, выводимый из рецепции работ сербских авторов, ориентирует на полемику. Поводом к ней является и вся книга, в чем можно видеть ее несомненное достоинство. Историография по матрице К.В. Никифорова побуждает постоянно размышлять о современных государствах – бывших республиках Югославии и особенно о Сербии, единственной понесшей территориальные потери. Ибо забывать о непростой истории народа, поставившего неожиданно мощную преграду давлению нацистской Германии, нельзя. Особенно в год 80-летия ее нападения на СССР. Однако и ряд других событий сербского прошлого ярко отсвечивают в событиях текущей ее истории. Вспомним не прекращающиеся насильственные смерти сербских лидеров высокого ранга, причем самой различной политической направленности. В их числе З. Джинджич (1952-2001), резко повернувший руль истории страны в направлении Запада; этот классический политик-возмутитель создал оппозиционные структуры и на поднятой ими волне занял высокие посты. Так, в 1996 г. он стал мэром Белграда, а в 2001 г. его карьера достигла высшего пика, но 12 марта 2003 г. его застрелили, что явилось неожиданным (а для кого-то может быть и ожидаемым) итогом управляемого хаоса. Медленная, но не менее ужасная смерть настигла в тюрьме С. Милошевича, который так и не признал вердикта Гаагского трибунала. Можно вспомнить и другие трагические события подобного рода. Но вот что примечательно: многие мотивы и следствия этих трагедий выводятся автором из мартиролога сербских политических деятелей конца XIX века. Автор проницательно замечает, что Джинджича убили ровно через 100 лет после убийства сербского короля Александра Обреновича и его супруги (с. 259). И между этими годами Карагеоргиевичи уничтожали Обреновичей, а Обреновичи – Карагеоргиевичей. Вот и получается, что в свете всей сербской истории многие неожиданности можно считать вполне ожидаемыми. В книге произведено тщательное анатомирование феномена так называемой бульдозерной революции, которая, по обоснованному утверждению автора, завершила революционные процессы в Сербии, начавшиеся еще в конце 1980-х годов (закончила одни, чтобы начать другие). Она проходила в основном в Белграде и получила свое наименование, поскольку при штурме здания телевидения использовали бульдозер. Автор, как нам кажется, небезосновательно проводит мысль о том, что как раз эта революция, образно говоря, зачистила площадку для посадки разного рода «цветов», «семена» которых прорастали в других странах Европы и всего мира. Этот процесс проращивания купируется по-разному. Еще в одной не столь отдаленной славянской Чехии они были и прошли. Даже две демонстрации в июле и ноябре 2019 года с более чем 250 тыс. участников так и не поколебали позиции тандема (президент М. Земан и премьер-министр А. Бабиш). Правда, хотя и прошли, но еще не окончательно, о чем свидетельствуют события последних месяцев: явно русофобские акции второго так и не спасли его от новых нападок, а первый очередной раз подводится под угрозу импичмента всего лишь за попытку более тщательного расследования инцидента почти 7-летней давности – взрыва на складе боеприпасов. Во Франции перманентное противостояние «желтых жилетов» и правительства продолжается длительное время без определенного видимого исхода (если не считать недавней пощечины президенту солидной страны). Совершенно неожиданно эти «семена» вдруг проросли в США в связи с предвыборными баталиями республиканцев и демократов. Скончавшийся в 2018 г. Дж. Шарп вряд ли ожидал, что его методички, а точнее – дадзыбао – пригодятся и американцам. Заметим, что выстраивавшие такую конструкцию для «дикой Сербии» американские политики сами столкнулись с ее наличием у себя. И узнали, какова цена управляемого хаоса – по русской пословице: как аукнется, так и откликнется... Чем в этом плане важна и ценна рецензируемая книга? Тем, что автор проследил процесс возникновения вышеупомянутого явления с учетом того метода, который условно можно назвать чистым экспериментом. Он сводится к тому, что то или иное изменение проводится любой ценой без учета предшествующих обстоятельств и наступающих последствий, а точнее, при их игнорировании; вмешательства же внешних сил осуществляются, как говорится, вчистую. Особо примечательно отслеживание Никифоровым траекторий уступок в ходе указанных экспериментов. На какие бы компромиссы власти Сербии не шли во имя «возвращения в Европу», реальной помощи стране оказывалось мало, а сербская государственность меж тем все больше и больше сжималась. Не удалось наладить полноправных отношений с Республикой Сербской, отпало Косово, произошло рассоединение Сербии и Черногории. Неужели осталось ждать своеобразного ирредентизма Воеводины? И когда автор пишет, что «трансформация в Сербии до конца не завершена» (с. 218), его тревогу нельзя не разделять. Еще один «чистый» эксперимент – линия на удушающее вытеснение лидеров национально ориентированных государств – тоже достаточно четко проведен в Югославии/Сербии. Разве не чистый эксперимент – перекачка энергии поддержки со стороны Запада полевому командиру Х. Тачи, ставшему видным (причем своими преступными деяниями) политиком за счет стигматизации и даже сатанизации С. Милошевича? Итог – четверть миллиона сербов из Косовского края, которых был вынужден принять называемый преступником Милошевич (по приведенным в книге данным, семимиллионная Сербия приютила 830 тыс. беженцев, в том числе из Косово – 236 тыс. (с. 198-199)). Стоит ли удивляться, что ее народ от этого отнюдь не богатеет, о чем не без злорадства напоминают и некоторые западные аналитики и даже вроде бы неэмоциональные статистики... Ход событий при осуществлении указанного эксперимента резко ускорился под несанкционированным ООН воздействием Запада, и, в частности, сил военно-политического блока НАТО. Бомбардировки весной 1999 г., поражение Милошевича на выборах 2000 г., «бульдозерная революция» и его арест 1 апреля 2001 г. – с последующей выдачей Гаагскому трибуналу (с. 195-196). Вряд ли стоит выделять итоги данного «чистого» эксперимента – они были видны невооруженным глазом с начала его проведения. Но стоит напомнить, что лишь в 2017 г. Х. Тачи подвергся обвинениям все того же Гаагского трибунала и только в начале ноября 2020 г. его взяли под стражу. Остается добавить: нет-нет, да звучат голоса, что длящийся и до сегодняшнего времени процесс над ним трактуется как «ловушка» со стороны России и Сербии… В целом Сербия репрезентуется как своеобразная лаборатория упомянутых и других «чистых» экспериментов, прослеживаемых в книге. Поэтому, по убеждению автора, и возможности маневра на внутри- и внешнеполитических направлениях весьма ограничены. Особенно связанных с такими факторами, как стремление Сербии любой ценой войти в ЕС (игнорируя такие феномены, как уже состоявшийся брэкзит и время от времени возникающие другие «экзиты»). Но когда такие квазиэволюционные ступеньки вниз являются безальтернативными, возникают революции с потрясениями, правомерно заключает автор. Проводя исторические параллели, автор вспоминает тот отпор, который давала, в первую очередь, сербская элита в составе Югославий трем процессам фальшмодернизации – под знаками фашизации, советизации и натоизации страны (с. 133). Навязываемые модернизационные проекты считались их носителями «лучшими», они находили изощренную (иногда до причудливости) поддержку у многих политических деятелей других республик Югославии, но, как утверждает, приводя доказательства, автор, ее сербское население и репрезентующие его политические акторы довольно активно им сопротивлялись. Выдвинув весной 1941 г. лозунг «Лучше война, чем пакт» и заполучив в ответ оккупацию Сербии; не приняв советского варианта модернизации и проработав свой собственный, не во всем удавшийся проект с опорой на самоуправление; наконец, выступив против вмешательства НАТО в дела Югославии. «Особость» любого пути каждой страны – вопрос чрезвычайно серьезный. Перипетии его обсуждения в главах о трансформационной революции «по-сербски» и о постсоциалистических ее преобразованиях освещены, можно сказать, с пристрастной корректностью. Данную оценочную формулу нельзя воспринимать всего лишь как оксюморон: если использовать разделение известного отечественного мыслителя XIX века Н.К. Михайловского в отношении «правды-истины» и «правды-справедливости», то они применимы и к титовской Югославии, и к постсоциалистической Сербии. Об этом пути споры ведутся и сегодня, автор книги – их активный участник, по своему трактуя феномен «югославской привлекательности для внешнего мира» (с. 123) – со столь трагическим ее последствием, особенно для Сербии. Крайне интересны в книге, можно сказать, абрисы политических портретов сербских лидеров, в первую очередь, уже ушедших из жизни (С. Милошевич, З. Джинджич), а также М. Йовановича, В. Коштуницы и нынешнего лидера А. Вучича. Если просмотреть в этом ракурсе книгу через призму именного указателя, многое можно уяснить в общем типе политического лидера страны в целом. Мы все же рассмотрим портрет лидера черногорского – несменяемого уже более 30 лет – М. Джукановича, можно сказать, идеального проевропейца. Премьер-министр (1991-1998), президент (1998-2002), снова премьер-министр (2003-2006, 2008-2010, 2012-2018) и снова президент (с 2018) – непотопляемый политик, стремящийся утопить российско-черногорские отношения. К.В. Никифоров метко характеризует его политику как отход не только от плюрализма, но и от «полуторапартийности» (с. 266, 268). И все это осуществляется через игнорирование воли большей части народа. Хорошая проекция для возможного лидера «супердемократической» Сербии. Этакий диктатор, но при этом облагороженный, ибо активно работал в западных интересах, вот и свою страну ввел в НАТО в 2017 г. Автор считает позитивом, что такие политики не доминируют, по крайней мере, на длительные сроки, в Сербии, и с этим хочется согласиться. Распад Югославии, в конечном итоге которого «счастливо» образовалась самостоятельная Сербия, 10 лет сопровождался войнами, ход которых детально изложен в книге. Это 10-дневные столкновения в Словении в июле 1991 г., гражданские войны в Хорватии (1991-1995), в Боснии и Герцеговине (1992-1995), 78 дней агрессии НАТО против Сербии в 1999 г., столкновения с албанскими сепаратистами в Прешовской долине Сербии (1999-2001) и Македонии (январь-август 2001). Не упомянутой можно считать Черногорию, но и ее бомбили войска НАТО в 1999 г. Первая фаза горячих столкновений проходила в основном по границам этносов, но трансформационные революции наблюдались уже внутри стран – и первая из них прошла в октябре 2000 г. в Белграде. Эта революция манифестировала для Сербии безальтернативность вхождения в ЕС, и она длится перманентно. Парадокс в том, что для такого вхождения необходимо как раз эволюционное развитие. Но эволюция по-западному оборачивается потерей территорий (Косово), депопуляцией, даже несмотря на то, что в страну прибывали сотни тысяч сербов из других регионов бывшей Югославии, приводила к экономическим санкциям. «Путь в Европу» оказывается тернистым и предельно узким. «Ограниченность маневра, – пишет автор, – связана и с желанием сербского руководства во что бы то ни стало, любыми путями вступить в Европейский союз. Тем самым маневра у него тем более не остается. Однако при невозможности нормального эволюционного развития всегда резко увеличивается шанс революционных потрясений» (с. 170). И 27-29 октября 2006 г. на всенародном референдуме была принята первая Конституция Сербии, уже только Сербии. В этом же году в Гаагской тюрьме умер С. Милошевич. Казалось бы, победа демократии безвозвратна. Но начинается борьба уже между демократами, и поначалу «широкая демократическая коалиция» (с. 201), сформированная по итогам выборов января 2001 г. – прямо или косвенно, гласно или негласно, эволюционно или революционно – сжимается. Одни за другими шли внеочередные выборы, менялись премьеры и лидеры партий – пока на лидирующие позиции не вышла в 2016 г. Сербская прогрессивная партия, возглавляемая нынешним лидером страны А. Вучичем. Он сохранил пост премьер-министра, а по результатам выборов 2017 г. стал президентом страны. Июньские выборы 2020 г. привели к тому, что партия А. Вучича завоевала 188 мест из 250 (с. 215). Но уже 7 июля в Белграде произошли столкновения демонстрантов с полицией. Хорошо, правда, что протесты в Белграде не достигают уровня цунами или даже бури. Все же прогноз автора по результатам и этих – очередных – выборов мало утешителен, несмотря на краткосрочные успехи партии власти. В чем их причина? По оценке автора, в том, что система управления страной – полупрезидентская (с. 230); в ней же многопартийность сводится к полуторапартийности, а в дальнейшем может свестись к однопартийной гегемонии (с. 231). И вот итоговая констатация: «Выборы есть, а реальная демократия отсутствует» (с. 232). В заключение нужно еще раз подчеркнуть, что «особостью пути» характеризуется и вся история Сербии рассматриваемого периода. Автору удалось показать, и даже доказать, что без учета всех изгибов и переломов в ее судьбе уяснить место этой страны на Балканах, в Европе и мире невозможно. И особо затруднительно оценить ее роль в процессах так и не заканчивающихся восточноевропейских трансформаций. Задорожнюк Элла Григорьевна – доктор исторических наук, зав. отделом Института славяноведения РАН elzador46@mail.ru About the author: Zadorozhnyuk Ella Grigorievna - Doctor of Historical Sciences, chief of the department, Institute of Slavic Studies, RAS. Contact information: elzador46@mail.ru [1] Никифоров К.В. Сербия в середине XIX в.: (начало деятельности по объединению сербских земель). М., 1995 (переведена на сербский язык); он же. Между Кремлем и Республикой Сербской. (Боснийский кризис: завершающий этап). М., 1999 (переведена на сербский язык); он же. Самопровозглашенные государства на территории бывшей Югославии. М., 2005; он же. Сербия на Балканах. ХХ век. М., 2012 (переведена на сербской язык); он же. «Начертание» Илии Гарашанина и внешняя политика Сербии в 1842-1853 гг. М., 2015 (переведена на сербский язык); Югославия в XX веке: Очерк политической истории. М., 2011; Между Москвой и Брюсселем. М., 2016; Европа. Евразия. XXI век начинается. Отв. ред. К.В. Никифоров. М., 2018; Очерки политической истории стран Центральной и Юго-Восточной Европы. Конец XX- начало XXI в. Отв. ред. К. В. Никифоров. М.; СПб.: Нестор-История, 2020 (Серия: Центральная и Юго-Восточная Европа в XX–XXI вв.: исследования и документы. Вып. 1); Трансформационные революции в странах Центральной и Юго-Восточной Европы. 1989-2019 гг. 30 лет спустя. Отв. ред. К.В. Никифоров. М.; СПб.: Нестор-История, 2021 (Серия: Центральная и Юго-Восточная Европа в XX–XXI вв.: исследования и документы. Вып. 2) и многие другие.

  • Вебер М.И. К Вопросу об отправной точке одиссеи отряда корнета Б.К. Фортунатова

    Вебер М.И. К Вопросу об отправной точке одиссеи отряда корнета Б.К. Фортунатова В статье опровергается распространившееся в научной литературе представление о том, что отправной точкой для одиссеи отряда Бориса Фортунатова, дезертировавшего из колчаковской армии, послужил город Березов Тобольской губернии. В научный оборот вводятся достоверные сведения о том, откуда на самом деле начался этот поход, а также о составе и численности отряда Фортунатова. Ключевые слова: Гражданская война, Восточный фронт, Комуч, эсеры, Каппель. RETURNING TO THE QUESTION OF THE STARTING POINT OF ODYSSEY OF CORNET B.K. FORTUNATOV’S SQUADRON The article refutes the idea that has spread in academic literature that the starting point for odyssey of the squadron of Boris Fortunatov, who deserted from the army of Admiral Kolchak, was the city of Berezov in Tobolsk province. The article presents reliable information about where this campaign actually began, as well as about the structure and number of Fortunatov’s squadron. Key words: Russian Civil war, Eastern front, Komuch, socialist-revolutionaries, Kappel. «Он шел на Одессу, а вышел к Херсону…» Эсер Борис Константинович Фортунатов (1886 - 1936), депутат Учредительного собрания от Самарской губернии, член Комуча – один из ярких, но сравнительно малоизвестных широкой публике политических и военных деятелей Гражданской войны в России. Волею судеб Борису Фортунатову довелось повоевать в рядах Народной армии Комуча, Западной армии Колчака, а на излете Гражданской войны он даже командовал полком Красной армии во время похода на Варшаву. В августе 1919 г. Б.К. Фортунатов, к тому моменту полностью разочаровавшийся в правительстве Колчака, во главе большого отряда дезертировал из колчаковской армии – это стало отправной точкой долгого и опасного путешествия, закончившегося на берегу Каспийского моря и приведшего, в конце концов, к переходу Фортунатова из антибольшевистского лагеря в стан красных. Вне всякого сомнения, эта одиссея стала одним из ключевых и уж точно одним из самых запоминающихся эпизодов биографии Бориса Фортунатова. Между тем, в научной литературе распространилось ошибочное представление об отправной точке этой одиссеи. Исследователь С.С. Балмасов в своем очерке о кавалерийских частях 1-го Волжского армейского корпуса В.О. Каппеля ввел в научный оборот дневник офицера из отряда Б.К. Фортунатова[1], в котором упоминалось, что их отряд выступил в поход из населенного пункта Березов. Балмасов идентифицировал этот населенный пункт как город Березов – административный центр одноименного уезда Тобольской губернии (ныне – поселок городского типа в Ханты-Мансийском автономном округе) (Балмасов 2003: 505). На основании этого Балмасов сделал вывод, что отряд корнета Фортунатова «прошел более трех тысяч километров, чтобы попасть на территорию Уральского казачьего войска» (Там же: 523-524). Биограф Фортунатова историк Я.В. Леонтьев в более ранней своей работе о нем писал, что отряд Фортунатова дезертировал из колчаковской армии в районе города Кустаная (Леонтьев 2006: 77). Однако, затем, под влиянием очерка С.С. Балмасова, изменил свою точку зрения и тоже стал писать, что Фортунатов и его сторонники покинули ряды колчаковской армии в городе Березове – знаменитом месте ссылки фаворита Петра Великого князя А.Д. Меншикова (Леонтьев 2018: 767-768). Однако версия о том, что одиссея отряда Фортунатова началась в городе Березове, на севере Тобольской губернии, противоречит элементарному здравому смыслу. Дело в том, что Отдельный Волжский конно-егерский дивизион Б.К. Фортунатова входил в состав 1-го Волжского армейского корпуса (в конце мая 1919 г. реорганизованного в Волжскую группу войск). Волжская группа войск оперировала на крайнем левом фланге 3-й армии Колчака, а город Березов находился на крайнем правом фланге 1-й армии – фактически, волжане Каппеля и Березов находились на противоположных краях Восточного фронта. Если бы Фортунатов и его соратники дезертировали в городе Березове Тобольской губернии, то им пришлось бы, двигаясь на юг, пересечь пути отступления частей сперва всей 1-й и 2-й (ранее составлявших единую Сибирскую) армий, затем всей 3-й (бывшей Западной) армии. Естественно, это быстро закончилось бы окружением и поимкой беглецов. Да они и сами не рискнули бы дезертировать при таких условиях. Так где же тогда началась одиссея отряда корнета Фортунатова? В 2019 г. автор данных строк опубликовал сборник документов колчаковской контрразведки (Фронт и тыл… 2019). В одном из документов сборника можно найти исчерпывающий ответ на этот вопрос. Интересующие нас сведения содержатся в информационной сводке Контрразведывательного отделения штаба 3-й армии о настроении войск за период с 15 по 31 августа 1919 г.: «В связи с продолжающимся отходом вера в конечный успех Народной армии значительно пала. Наиболее ярким примером, характеризующим упадок этой веры, является самовольный уход конно-егерского дивизиона с корнетом Фортунатовым и присоединившимися к нему драгунами и солдатами других частей, всего около 600 человек с 16 офицерами и казначеем, военным чиновником Раевским. (Конных из дивизиона – 150, пеших – 300, драгунского полка – около 200, офицеров дивизиона – 7 и драгунского полка – 9). Ушедшими “фортунатовцами” увезено 3 пулемета дивизиона и 9 пулеметов драгунского полка, 150 шт. запасных винтовок, 250 седел, почти все обмундирование, белье и офицерские вещи даже не ушедших офицеров дивизиона и около 450 000 руб. денег Драгунского полка. Отряд ушел от с. Куртамыш в ночь на 12-е августа и около 20 августа находился в районе озер Кулукуль, Танды и зимовок к юго-востоку от ст. Звериноголовской. Почти все ушедшие – добровольцы Поволжья. Уход вызван нашими неудачами и изменой солдат-сибиряков. Целью его является пробиться в Южную армию, а оттуда – в армию генерала Деникина» (Фронт и тыл… 2019: 52). Таким образом, место, откуда начался поход отряда корнета Фортунатова – это район села Куртамыш Челябинского уезда Оренбургской губернии (ныне – город Куртамыш – административный центр одноименного района Курганской области). Из процитированного документа можно также получить достоверные сведения о составе отряда. Во-первых, с Фортунатовым из рядов колчаковской армии дезертировал не только подчиненный ему Отдельный Волжский конно-егерский дивизион, но и большая часть Волжского драгунского полка Отдельной Волжской кавалерийской бригады, причем драгуны прихватили с собой полковую кассу и запасы оружия и военного снаряжения из полкового обоза. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что с уходом отряда Фортунатова Волжская группа войск лишилась лучшей части своей кавалерии. Однако дезертирство корнета Фортунатова и его соратников затронуло не только конные части, но и пехоту Волжской группы войск. По данным колчаковской контрразведки, в 1-м Волжском полку 1-й Самарской стрелковой дивизии после ухода отряда Фортунатова «Настроение ухудшилось. Дисциплина внешняя почти отсутствует, да и внутренняя слабовата; командный состав не обращает на это должного внимания. Многие симпатизируют “фортунатовщине” и, если бы полк был извещен о времени ухода Фортунатовского отряда, то многие последовали бы за ним. Всего ушли из полка 20 человек. Случаи перехода к красным часты. Как боевая единица по своей малочисленности и отсутствию дисциплины полк малоценен» (Там же: 52-53). Отразился уход отряда Фортунатова и на 3-й Симбирской стрелковой дивизии Волжской группы войск, в которой, по данным колчаковских контрразведчиков, было «много сочувствующих Фортунатову и часть людей ушла с ним. Как боевая единица дивизия, благодаря своей малочисленности и сильному утомлению, не является крупной величиной. 3-й Симбирский отдельный конный дивизион, многие из солдат которого ушли с Фортунатовым, находится в периоде формирования» (Там же: 54). Фактически, для восстановления боеспособности этого конного дивизиона в него пришлось вливать не только пополнение из новобранцев, но и обученных солдат из других частей. В информационной сводке Контрразведывательного отделения штаба 3-й армии о настроении войск за период с 15 по 30 октября 1919 г. отмечалось, что в конном дивизионе 3-й Симбирской стрелковой дивизии «Около 100 всадников. Один эскадрон сформирован из остатков солдат после ухода Фортунатова и из переведенных из 22[-го Златоустовского] полка, другой – из башкир Уфимской губернии» (Там же: 116-117). Стоит отметить, что данные колчаковской контрразведки о составе отряда Фортунатова подтверждаются и другими источниками. В донесении начальника штаба Волжской группы войск 3-й армии полковника С.Н. Барышникова № 627/б от 19 августа 1919 г. сообщалось, что под руководством корнета Фортунатова из состава Волжской группы ушли «полностью конно-егерский дивизион, 60 солдат конного дивизиона [3-й] Симбирской дивизии с 1 пулеметом и частью обоза, 24 человека 1[-й] батареи Симбирского артдивизиона, 1-й эскадрон, пулеметная команда и лучшая часть драгунского полка, всего до 450 солдат, из них 85% конные, 7 пулеметов и до 50 повозок» (РГВА: Л. 300). Дезертирство настолько большой и хорошо организованной группы добровольцев вызвало немалый переполох в верхах колчаковской армии. Колчаковские генералы лихорадочно пытались вернуть ушедших с Фортунатовым бойцов обратно в строй. Так, 18 августа 1919 г. командующий Волжской группой войск генерал-майор В.О. Каппель обратился к своему непосредственному начальнику, командующему 3-й армией генерал-майору К.В. Сахарову, с просьбой о поимке беглецов при содействии частей соседней Южной армии: «Прошу Вашего распоряжения о задержании и разоружении в районе Южной армии партизанского отряда корнета Фортунатова, самовольно ушедшего из состава Волжской группы. Всех задержанных прошу направить со всем их военным имуществом во вверенную мне группу. Представленное при № 592/б с нарочным поручиком Братко в копии письмо ген[ерал-]майора Перхурова корнету Фортунатову указывает на важность их совместного движения на юг. № 31/с» (РГВА: Л. 299). Однако, все было тщетно. Оценивая значение этого инцидента для дальнейшего хода военной кампании, можно согласиться с мнением исследователя С.С. Балмасова, отметившего, что уход отряда корнета Фортунатова, состоявшего из закаленных в боях добровольцев, резко ослабил Волжскую группу войск В.О. Каппеля и стал одной из основных причин «того, почему Волжский корпус в значительной степени утратил свою боеспособность еще накануне проведения Тобольской наступательной операции и не смог проявить себя также ярко, как в 1918 г.» (Балмасов 2003: 524). Подводя итоги, можно с уверенностью утверждать, что корнет Борис Фортунатов, его Отдельный Волжский конно-егерский дивизион и примкнувшие к ним многочисленные добровольцы Волжской группы войск дезертировали из рядов колчаковской армии не из города Березов Березовского уезда Тобольской губернии, а из района села Куртамыш Челябинского уезда Оренбургской губернии. Тогда что же за Березов упомянут в дневнике офицера отряда Б.К. Фортунатова? Думаю, что речь идет о селе Березово, расположенном в Челябинском уезде Оренбургской губернии (ныне – в Куртамышском районе Курганской области). Оно находится в 24 км к юго-востоку от Куртамыша, о котором идет речь в процитированной выше информационной сводке Контрразведывательного отделения штаба 3-й армии за 15-31 августа 1919 г. По данным земской статистики, в 1916 г. в этом селе было 262 двора и проживало 1 290 жителей (Список… 1916: 13). В селе имелась православная церковь, часовня, церковно-приходская школа и фельдшерский пункт, а также 4 торговых лавки (Там же). Южнее и юго-восточнее села Березово находятся села Прорывное и Боровское, следуя через которые отряд корнета Фортунатова и вышел к уездному городу Кустанай. Впереди их ждал тяжелейший переход через степи – их одиссея началась. ИСТОЧНИКИ И МАТЕРИАЛЫ РГВА – РГВА. Ф. 39500. Оп. 1. Д. 32. Список… 1916 – Список населенных мест Челябинского уезда. Челябинск: издание Уездного земства, 1916. 215 с. Фронт и тыл… 2019 – Фронт и тыл колчаковской армии в документах разведки и контрразведки (июнь 1919 – март 1920 г.). Сборник документов / Сост. М.И. Вебер. Екатеринбург: УрО РАН, 2019. 272 с. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Балмасов 2003 – Балмасов С.С. Боевой путь конных подразделений отдельной Волжской кавалерийской бригады и отдельного Волжского конно-егерского дивизиона корпуса генерала В.О. Каппеля // Каппель и каппелевцы. М.: Посев, 2003. С. 448-528. Леонтьев 2006 – Леонтьев Я.В. Фартовый корнет Фортунатов // Родина. 2006. № 7. С. 75-78. Леонтьев 2018 – Леонтьев Я.В. Борис Фортунатов. Красные флаги белого партизана // Красные. М.: Молодая гвардия, 2018. С. 734-789. REFERENCES Balmasov S.S. Boevoj put' konnyh podrazdelenij otdel'noj Volzhskoj kavalerijskoj brigady i otdel'nogo Volzhskogo konno-egerskogo diviziona korpusa generala V.O. Kappelya. Kappel' i kappelevcy. M., 2003, p. 448-528. Front i tyl kolchakovskoj armii v dokumentah razvedki i kontrrazvedki (iyun' 1919 – mart 1920 g.). Sbornik dokumentov / Edited by M.I. Weber. Ekaterinburg, 2019. Leont'ev Ya.V. Fartovyj kornet Fortunatov. Rodina. 2006, no 7, p. 75-78. Leont'ev Ya.V. Boris Fortunatov. Krasnye flagi belogo partizana. Krasnye. M., 2018, p. 734-789. Сведения об авторе: Вебер Михаил Игоревич, к.и.н., старший научный сотрудник Института истории и археологии УрО РАН (Екатеринбург). Контактная информация: mikeveber@mail.ru About the author: Mikhail I. Weber, PhD in History, Senior Research Fellow, Institute of History and Archeology, Ural Branch of the Russian Academy of Sciences (Ekaterinburg). Contact information: mikeveber@mail.ru [1] По мнению историка Я.В. Леонтьева,это дневник самого Б.К. Фортунатова.

  • Венгерский историк Аттила Колонтари о предыстории и конкретных обстоятельствах вступления Венгрии...

    Венгерский историк Аттила Колонтари о предыстории и конкретных обстоятельствах вступления Венгрии в войну с СССР в июне 1941 г. Инцидент с бомбардировкой 26 июня 1941 г. города Кашша (Кошице), ответственность за которую была возложена на советскую авиацию, дал повод для вступления хортистской Венгрии в войну с СССР, имевшего для страны роковые последствия. В предновогодние дни 1944 г. после расстрела советских парламентеров началась многодневная и кровопролитная осада Красной Армией Будапешта, где была дислоцирована крупная группировка вермахта. Операция продолжалась до 13 февраля 1945 г. Освобождение Венгрии стоило жизни 140 тыс. советских военнослужащих. Тема беседы – обстоятельства вступления Венгрии в войну с СССР в июне 1941 г. Собеседник ИЭ – один из ведущих венгерских специалистов по истории своей страны в рассматриваемый период, Аттила Колонтари. Беседу вёл А.Стыкалин Ключевые слова: Венгрия, Вторая мировая война, нападение Германии на СССР, Хорти, советско-венгерские отношения, венгерская армия на восточном фронте. Hungarian historian Attila Kolontári on the background and specific circumstances of Hungary’s entry into the war with the USSR in June 1941. The incident with the bombing on June 26, 1941 of the city of Kassa (Košice), the responsibility for which was assigned to the Soviet aviation, gave rise to the entry of Horthy Hungary into the war with the USSR, which was of fatal consequences for the country. Key words: Hungary, World War II, Germany’s attack on the USSR, Horthy, Soviet-Hungarian relations, the Hungarian Army on the Eastern front. - Аттила, начнем с того, что отношения Венгрии и СССР, с лета 1940 и до конца марта 41 гг. довольно корректные, испортились с подключением Венгрии в начале апреля 1941 г. к антиюгославской кампании вермахта. Сохранялся ли еще после этого шанс избежать вступления Венгрии в войну на стороне Германии? Действительно, если мы рассматриваем весь межвоенный период советско-венгерских отношений, то упомянутые месяцы, несомненно, были наиболее интенсивными в плане двусторонних контактов. За относительно короткий промежуток времени стороны довольно быстро нашли решения тех вопросов, которые долгие годы оставались открытыми или были предметом разногласий между Москвой и Будапештом. Так, 3 сентября 1940 г. в Москве было подписано торговое и платежное соглашение, предусматривавшее товарообмен между двумя странами в размере 3,7 миллионов долларов США.В феврале 1941 г. были заключены соглашения о восстановлении почтовой и телеграфной связи и о железнодорожном сообщении. Но в этом ряду можно упомянуть также первое и единственное за весь межвоенный период участие СССР на Будапештской международной ярмарке в мае 1941 г. Об активизации советско-венгерских двухсторонних отношений свидетельствует и тот факт, что, в отличиe от 1930-х годов, стороны полностью укомплектовали штат своих миссий, были назначены военные атташе, торговые представители, советники, секретари, представители телеграфных агентств. В октябре 1940 г. состав венгерского посольства в Москве насчитывал 22 сотрудника, советское же полпредство в Венгрии –18 (судя по документам НКИД, на 1941 год планировалось дальнейшее серьезное расширение состава миссии – до 27 лиц, плюс 6 сотрудников торгового представительства). В октябре 1940 г. венгерское правительство условно освободило лидера венгерских коммунистов, члена Исполкома Коминтерна Матьяша Ракоши из тюрьмы и разрешило ему выезд в СССР. Напомним читателям, что Ракоши был откомандирован в Венгрию нелегально с целью организации подпольного коммунистического движения. В сентябре 1925 г. он был арестован и осужден, сначала на 8 с половиной лет, потом,по истечении этого срока, на пожизненное тюремное заключение. Советский Союз в течение долгих лет добивался его освобождения. Но Москва должна была действовать осторожно, окольными путями (через родственников или адвокатов Ракоши, а также через английских парламентариев). Непосредственное обращение советского правительства к венгерскому могло бы быть расценено как вмешательство во внутренние дела Венгрии и стало бы признанием того факта, что за деятельностью венгерских коммунистов стоит Москва. И вот через посредников до сведения венгерского правительства было доведено, что взамен за освобожденного Ракоши советская сторона готова возвратить Венгрии знамёна венгерской армии времен революции и антигабсбургской национально-освободительной войны 1848–1849 гг., ставшие трофеями армии фельдмаршала И. Паскевича вследствие капитуляции венгерских войск перед русскими в августе 1849 г. Предложение долгие годы оставалось без ответа, но осенью 1940 г. «сделка» была заключена. Хотя официально и публично эти два вопроса никогда не связывали друг с другом, но из архивных документов становится ясно, что за кулисами речь шла именно об обмене Ракоши на знамёна. В конце октября 1940 г. Ракоши был выпущен из тюрьмы и получил возможность выезда в СССР, так что 7 ноября он уже смог принять непосредственное участие в торжествах по случаю очередной годовщины октябрьской революции. Через несколько месяцев, в марте 1941 г. Советский Союз возвратил венгерские революционные знамёна. Торжественные церемонии, связанные с передачей знамен, состоялись сначала в Москве, а потом в Будапеште, причем с советской стороны детали были одобрены на уровне Политбюро ЦК ВКП(б)). В торжественных речах, в письмах благодарности венгерской стороны не раз звучали выражения «добрососедские», порой даже «дружественные» применительно к отношениям между двумя странами и народами. Возвращение знамён было интерпретировано как проявление доброй воли СССР в отношении Венгрии. Подобное сближение между Москвой и Будапештом с лета 1940 г. произошло на основе общности интересов, а именно территориальных претензий обеих стран к соседней Румынии. В Венгрии вручение в июне 1940 г. официальному Бухаресту советского ультиматума с требованием передачи СССР Бессарабии и Северной Буковины было встречено восторженно, а тем более это можно сказать про слова В. Молотова венгерскому посланнику о том, что претензии Венгрии к Румынии имеют под собой определенные основания. Многим казалось, что настало время для совместных действий против Бухареста. Однако тщательный анализ архивных документов приводит нас к выводу, что это было не совсем так. Во-первых, в Москве не планировали вовлечения Венгрии в качестве стратегического партнера в решении «бессарабского вопроса», с которым в Будапеште (но не в Москве) тесно увязывали «трансильванский вопрос». Советское руководство ни до, ни после передачи 26 июня ультиматума не согласовывало свои действия с Венгрией, оно довольствовалось лишь некоторыми демонстративными жестами дружелюбия в сторону Будапешта, поддержавшего советскую акцию: вышеупомянутые слова Молотова, назначение военного атташе в венгерскую столицу, более тесные, нежели было принято ранее, контакты полпреда Николая Шаронова с графом Иштваном Чаки, венгерским министром иностранных дел, в дни «бессарабского кризиса». Однако все эти жесты были достаточны для того, чтобы породить слухи о советско–венгерском военном союзе против Румынии, что не на шутку встревожило Бухарест. Летом 1940 г., после быстрого успеха немецких войск на западном театре военных действий (а Франция, как известно, капитулировала всего за 4 дня до предъявления советского ультиматума Румынии), Москве, несомненно, было на руку усиление напряженности в отношениях между двумя союзницами Германии в тылу Третьего рейха. Но так как, за исключением Бессарабии, территории обеих стран входили в сферу интересов Берлина, советскому руководству здесь надо было проявить большую осторожность. Судя по архивным документам, именно венгерское руководство стремилось к более тесному сотрудничеству с Москвой на «антирумынской основе» и хотело заучиться поддержкой СССР в конфликте. Йожеф Криштофи, венгерский посланник, согласно полученным инструкциям в начале июля 1940 г. передал Молотову венгерские пожелания по этому поводу. Венгрия просила, чтобы советская сторона не уменьшила концентрацию войск и степень их боевой готовности на новой границе с Румынией, и чтобы в советской прессе были опубликованы дружественные в отношении Венгрии статьи, признающие справедливость венгерских территориальных требований. Венгрия также выразила свое желание покупать у СССР бомбардировщики и истребители (в других источниках фигурируют еще и танки). Москва ни одну из этих просьб не могла выполнить без риска обострения отношений с Германией. Однако разговоры о возможных совместных действиях против Румынии продолжались, главным образом, по венгерской инициативе, и после Второго венского арбитража 30 августа 1940 г., когда волею Германии и Италии Северная Трансильвания была отдана Венгрии. Наиболее ярким примером этому служит, наверно, встреча советского полпреда Н. Шаронова с «серым кардиналом» венгерской политики, очень влиятельным бывшим премьер-министром графом Иштваном Бетленом, имевшая место 9 сентября 1940 г. Бетлен пригласил Шаронова к себе на завтрак и в доверительной беседе затрагивал довольно щекотливые вопросы. Высказавшись о недовольстве венгерского общественного мнения решением Второго венского арбитража (ведь ждали не искусственного расчленения Трансильвании на две части, а ее максимально возможного перехода под венгерский контроль), он развил мысль о том, что чрезмерное усиление Германии в этом регионе (превращение Румынии в «немецкую колонию», а Венгрию в «проход к ней») не в интересах ни Венгрии, ни СССР. Венгрия, – добавил он, – должна сохранить хорошие отношения с СССР, как с великой державой, которая одна только способна уравновесить германское давление на Будапешт. Для Шаронова такая постановка вопроса была несколько неожиданной, и при отсутствии четких инструкций из Москвы он уклонился от более глубокого обсуждения соображений Бетлена. Он высказал лишь одно возражение, заметив, – и в его словах была определенная доля правды, – что значительные политические и общественные круги в Венгрии относятся дружественно к Германии и в СССР готовы видеть угрозу для страны. Кроме этого, Шаронов намекнул на тесные и достаточно хорошие советско-германские отношения и на то, что между Москвой и Берлином существует соглашение о консультациях по внешнеполитическим вопросам. Как бы то ни было, нам не стоит переоценивать отдельные проявления намерений венгерской элиты ориентироваться на Советский Союз. Ведь наряду с ними ни в недрах дипломатии, ни на страницах прессы не было недостатка в таких заявлениях, согласно которым единственной страной, угрожавшей безопасности Венгрии, был СССР. Речь шла не только о большевистской угрозе, но и об опасениях скрытых советских территориальных претензий на возвращенный к этому времени Венгрией регион, который принадлежал ей до 1920 г. и по-венгерски называется Карпаталья (т.е. Подкарпатская Русь или Закарпатская Украина).Сама вышеизложенная концепция Бетлена, хотя по целому ряду причин была нереальна, все же свидетельствует о том, что антинацистски, англофильски настроенные политические круги Венгрии искали внешнеполитические альтернативы в условиях всё возраставшего давления со стороны Германии. Советско-венгерские отношения действительно стали ухудшаться после присоединения Венгрии к кампании вермахта против Югославии в начале апреля 1941 г. Интереса ради, здесь необходимо отметить, что Венгрия свое участие в кампании против соседнего государства обосновывала теми же аргументами, которыми оперировало и советское руководство в сентябре 1939 г. при вводе своих войск на территорию Польши: распад государства и возникновение вакуума власти в результате военных действий Германии, необходимость защиты своих этнических собратьев, возвращение ранее отторгнутых от страны территорий. В советской столице А. Вышинский в качестве первого зама наркома иностранных дел в довольно острой форме выразил недовольство правительства СССР венгерскому посланнику Й. Криштофи по поводу акции Венгрии против Югославии. Он не проявлял никакой готовности принимать венгерскую аргументацию и решительно отвергнул любую параллель между событиями сентября 1939 г. и апреля 1941 г. Москва не ограничила свои действия устным демаршем Вышинского, НКИД отозвал полпреда Шаронова домой для консультаций. Одновременное отсутствие советского полпреда и военного атташе в Будапеште породило слухи, что СССР готовится к разрыву дипломатических отношений с Венгрией. Однако дело до этого не дошло, Шаронов в Москве на встрече со своим венгерским коллегой, Криштофи, от имени своего ведомства заявил, что разногласия по югославскому вопросу впредь не повлияют на желание СССР поддерживать с Венгрией добрососедские отношения (Криштофи при этом констатировал, что в решении повседневных, текущих вопросов советская сторона проявляет меньше благоволения в отношении Венгрии, чем это было до югославского кризиса). Но даже после некоторого ухудшения и охлаждения советско-венгерских отношений участие Венгрии в войне против СССР на стороне Германии не было предрешено. Немецкое военное и политическое руководство не посвятило венгров в свои планы, а план операции «Барбаросса» не предусматривал активного участия венгерских войск в военных действиях. Первые слухи о готовящемся нападении на СССР стали поступать из Берлина от венгерского посланника Дэме Стояи с апреля 1941 г.– сначала в смутной, неопределенной, а потом во всё более решительной форме. Венгерское руководство оказалось перед необходимостью определить свою позицию на случай крупномасштабного военного столкновения между Германией и СССР. Мнение политического и военного руководства разошлось в оценке ситуации. - Существовали ли в элите режима Хорти и в правительстве разногласия в вопросе о вступлении в войну с СССР? Была ли, условно говоря, «партия войны», а с другой стороны, и более умеренная партия? Были ли силы, даже после 22 июня (нападения Германии) пытавшиеся воспрепятствовать подключению Венгрии к войне с СССР? При ответе на эти вопросы нам необходимо учесть несколько факторов, определивших венгерскую внешнеполитическую и военную доктрину. Поражение в первой мировой войне, а потом распад (точнее, расчленение) страны в результате Трианонского мирного договора 1920 г. шокировали венгерскую общественность и политическую элиту. Вследствие договора Венгрия была лишена 2/3 своей территории, 57% населения, среди них было 3,2 миллиона этнических венгров (примерно каждый третий венгр оказался под властью чужого государства). С того времени идея пересмотра договора, стремление к ревизии границ представляли собой «альфу и омегу» венгерской внешней политики. Важнейшие уроки, извлеченные из опыта Первой мировой войны, заключались в том, что Венгрия не должна участвовать в будущих военных конфликтах в чужих интересах, что необходимо сохранить вооруженные силы в боеспособном состоянии до конца войны, и что венгерская армия может быть применена только с целью возвращения отторгнутых от Венгрии в результате Трианона территорий. Согласно этим представлениям, во внешней политике старались сохранить свободу действий и не связывать себя окончательно и бесповоротно ни с одной из группировок великих держав, чтобы не попасть в такое же положение, как это случилось после Первой мировой войны. Но начиная с 1938–1939 гг., когда стало ясным, что бывшие страны-победительницы, Франция и Великобритания, уже не в силахсохранить свое прежнее влияние в этом регионе, и настоящим хозяином положения в Центральной Европе становилась гитлеровская Германия, выполнение подобной задачи было все труднее и труднее для руководителей венгерской внешней политики. Ситуация еще сильнее усугублялась в силу того, что частичные успехи в ревизии границ (первый венский арбитраж в 1938 г., вернувший Венгрии прежде всего Южную Словакию; захват региона Карпаталья, т.е. нынешней Закарпатской Украины, в 1939 г. и второй венский арбитраж 1940 г., вернувший Северную Трансильванию)были достигнуты с помощью Германии, за что Берлин каждый раз предъявил свой счет венграм (признание особых прав за немецким национальным меньшинством в Венгрии; присоединение к Антикоминтерновскому, а потом и к Тройственному пактам). Здесь необходимо упомянуть, что как довольно широкие круги венгерского общества, так и многие политические деятели, военные руководители находились под влиянием военных и политических успехов Германии в установлении «Нового европейского порядка». Одни встретили это с восторгом и удовлетворением, другие – с опасением. Наиболее дальновидные политики, как премьер-министр граф Пал Телеки или вышеупомянутый Иштван Бетлен, не верили в окончательную победу гитлеровской Германиив долгосрочной перспективе. Они старались не допустить полного разрыва с Англией и, насколько это было возможно, заручиться поддержкой с ее стороны венгерских ревизионистских требований. До весны 1941 года венгерское правительство довольно успешно балансировало между Берлином и Лондоном. В сентябре 1938 г., в дни «чехословацкого кризиса» Венгрия отклонила предложение Берлина напасть первой на Чехословакию, чтобы потом немцы могли вмешаться в события под видом «наведения порядка» (Гитлер взамен обещал Венгрии всю Словакию и Закарпатье, то есть все потерянные в Трианоне в пользу Чехословакии территории). Еще более решительной была позиция Венгрии в польском вопросе. Телеки уже заранее довел до сведения немцев, что Венгрия по моральным соображениям, исходя из «исторической дружбы», связывающей два народа, ни в какой форме в антипольской кампании Германии участвовать не может. Когда уже после начала военных действий, в сентябре немцы просили разрешения на перевозку по венгерской железной дороге своих войск, предназначенных для военной операции против польских сил, они получили резкий отказ. Венгрия также открыла свои границы перед польскими беженцами. Десятки тысяч беженцев нашли пристанище в Венгрии или могли перебраться через Венгрию в западные страны (чтобы потом присоединиться к движению сопротивления). В Будапеште и в Унгваре (Ужгород) до июля 1940 г. работали польское посольство и консульство (уже эмигрантского польского правительства). Этим Телеки хотел продемонстрировать западным державам самостоятельность и независимость от Третьего рейха внешней политики Венгрии. С другой стороны, в письмах к Гитлеру Телеки неоднократно выражал лояльность Венгрии к державам оси, в июне 1940 г. приветствовал победу Германии над Францией. Этот курс правительства графа П. Телеки получил название «политика вооруженного нейтралитета», что на самом деле означало балансирование между двумя группировками противоборствующих великих держав. Несмотря на несомненные частичные успехи, в апреле 1941 г. с присоединением Венгрии к кампании против Югославии, стало очевидным, что этот курс не оправдал себя: страна была загнана в тупик. Констатировав крах своей политики и осознав губительные последствия односторонней немецкой ориентации для страны, П. Телеки покончил с собой. Его преемником во главе правительства стал министр иностранных дел Ласло Бардоши, который был способным, талантливым дипломатом, но не был государственным деятелем такого масштаба, который требовался для того, чтобы встать во главе страны в столь сложные времена. Это наглядно выяснилось именно в вопросе войны против СССР. В начале мая 1941 г. начальник венгерского генштаба Хенрик Верт составил меморандум на имя премьер-министра, в котором сообщил о том, что немцы в ближайшем будущем приступят к «решению русского вопроса». В этой ситуации, – продолжал Верт,­ – Венгрия доджна идти однозначно с Германией. Со своей стороны, он настаивал на заключении гарантийного пакта взаимопомощи с Берлином и на безоговорочном увязывании политики безопасности Венгрии с Третьим рейхом. В своем ответе Бардоши указал на неосуществимость предложений Верта: немцы до сих пор не считали нужным посвятить венгров в свои планы относительно СССР, поэтому если венгры возьмут на себя инициативу в этом вопросе, они могут получить отказ из Берлина, что, несомненно, вызвало бы неудобства. Плюс к этому советское руководство может узнать о предпринятых Венгрией шагах, что также способно привести к нежелательным последствиям. В конце ответа Бардоши подчеркнул, что политическую ответственность в этом вопросе несет исключительно венгерское королевское правительство. С этого момента начался конфликт премьер-министра и начальника генштаба, закончившийся поражением первого из них. Верт после этого еще более решительно стал проводить свою самостоятельную политику, выстроив за спиной правительства собственные каналы сношений с командованием Вермахта. 14 июня Верт в новом меморандуме еще более решительным тоном потребовал участия венгерских войск в войне против СССР на стороне Германии. Он приводил целый ряд идеологических, политических, стратегических соображений в обоснование своей позиции. Для большей убедительности он добавил, что война начнется в ближайшие 10 дней, поэтому венгерское военное руководство уже сейчас должно предпринять соответствующие меры с целью мобилизации войск. В отличие от первого этот меморандум стал уже предметом обсуждения на экстренном заседании Совета министров. Правительство также, как и премьер-министр несколькими неделями раньше, отклонило предложения Верта – как о добровольном присоединении к «антибольшевистскому походу», так и относительно мобилизации венгерских войск. Ласло Бардоши на заседании указал на явные противоречия в аргументации Верта: с одной стороны, генерал утверждал, что быстрая победа немецкой армии не подлежит никакому сомнению и мобилизованные венгерские солдаты к началу уборки урожая уже могут вернуться домой; с другой же стороны, он настаивал на необходимости всё же начать мобилизацию, указывая на длинный, 30-дневный срок данного процесса – из чего выходило, что венгерская армия не в состоянии провести мобилизацию до жатвы, т.е. к моменту, когда – по словам того же Верта – солдаты уже опять могут быть дома. В предвоенные дни Бардоши – как об этом свидетельствуют источники – старался избежать вовлечения Венгрии в войну против СССР. Так, 15 июня он дал подробные инструкции венгерскому посланнику в Берлине Д.Стояи. Последний был ярым сторонником Третьего рейха, покойный премьер-министр Пал Телеки однажды назвал его прямо в лицо нацистом, о нем говорили, что он скорее представляет интересы Германии в Венгрии, нежели венгерские интересы в Берлине. Бардоши строго предостерегал посланника от непродуманных шагов. Согласно инструкциям, если немцы поднимут вопрос о венгерском участии в войне против СССР, Стояи должен был подчеркивать трудности, говорить о том, что венгерские железные дороги перегружены немецкими перевозками, и что мобилизация угрожает бесперебойной уборке зерна, а это, несомненно, не в интересах Германии. Кроме этого, Бардоши обратил внимание на то обстоятельство, что венгерское правительство не получало из Берлина никакого официального призыва или запроса относительно присоединения к кампании против СССР, и в отсутствии такового оно не может принять необходимое решение. В ходе бесед с официальными лицами Германии Стояи, согласно указаниям, должен был ограничиться исключительно осведомлением и воздержаться от любых предложений относительно участия Венгрии в войне. В эти дни ни Верт, ни Стояи не воздерживались от прямой лжи, чтобы добиться своего. Последний, к примеру, явно солгал, утверждая, что Гитлер собирается передать всю Южную Трансильванию Венгрии, нужен только повод, а им станут новые заслуги Венгрии, выступившей на стороне Германии. Неудивительно, что Бардоши был весьма раздражен наглым поведением Верта и Стояи, и к разногласиям прибавилась и личная неприязнь между ними. После нападения Германии на Советский Союз 22 июня события развивались с неимоверной быстротой. Уже 23 июня венгерское правительство на экстренном заседании приняло решение о разрыве дипломатических отношений с СССР. Один только министр внутренних дел, опытный и старый политик, Ференц Керестеш-Фишер предостерегал от чрезмерной торопливости в этом вопросе, но со своим мнением он остался в одиночестве. Бардоши заявил, что необходимость этого шага вытекает из Тройственного пакта (союз Германии, Италии и Японии), к которому Венгрия присоединилась в ноябре 1940 г. (Это было не совсем так. Статья 5 гласила, что договор не затрагиваетполитического курса во взаимоотношениях между участниками пакта и Советским Союзом.) После принятого решения Бардоши, который с этого момента все больше и больше терял свою прежнюю решимость противостоять «партии войны» и стал плыть по течению, предпринял еще одну, слабую попытку удержать страну от катастрофы. Когда он информировал О. фон Эрдсмандорфа, посла Третьего рейха в Будапеште, о разрыве дипломатических отношений с СССР, он неуверенно добавил, что на заседании правительства было озвучено соображение, не стоит ли сохранить венгерское посольство в Москве, чтобы через него проводить разведывательную деятельность в пользу Германии. Но после ответа Эрдсмандорфа, что в этом нет никакой надобности, он не стал настаивать на своем предложении. Ликвидация диппредставительств в обеих столицах произошла более или менее в соответствии с международным правом. После разрыва отношений с обеих сторон началась подготовка к эвакуации дипломатических миссий. Венгрия передала представление своих интересов в Москве Болгарии, а СССР в Будапеште – Швеции. Персонал обоих представительств был интернирован и в середине июля на территории нейтральной Турции по списку обменяли сотрудников бывших венгерского и советского представительств. Еще до разрыва отношений, 23 июня, в Москве народный комиссар иностранных дел В.М. Молотов принял венгерского посланника Йожефа Криштофи. Он хотел выяснить позицию Венгрии в начавшейся войне. Со своей стороны, он заметил, что СССР не имеет никаких спорных вопросов или претензий к Венгрии и в свое время не возражал «по поводу осуществленного за счет Румынии увеличения территории Венгрии». Здесь советский и венгерский документы о встрече немного расходятся по содержанию. В телеграмме Криштофив Будапешт к этой части еще приписаны слова: «и в этом отношении и впредь не будет возражать», тогда как в советской записи слова Молотова относятся только к прошлому. (Как бы то ни было, Молотов из тактических соображений умолчал о том, что все остальные достижения Венгрии в деле ревизии трианонских границ встретили острое возражение Москвы, а Закарпатье фигурировало среди – пока еще скрытых – территориальных требованийСССР.) Криштофи в свою очередь подчеркнул, что он не может дать полноценного ответа на вопрос Молотова, так как он уже 48 часов не имеет никакой связи с Будапештом и не располагает официальной инструкцией от своего правительства. Он приветствовал слова Молотова как выражение доброй воли СССР к Венгрии. В качестве частного мнения он прибавил, что, судя по газетным статьям и радиосообщениям, «нельзя предполагать, что венгерское правительство имеет враждебные намерения по отношению к Советскому Союзу в связи с войной». (Посланник не знал, что в Будапеште уже было принято решение о разрыве дипломатических отношений). Телеграмма Криштофи уже 24 или 25 числа была на столе премьер-министра Бардоши, однако он не счел нужным информировать об этом ни членов своего правительства, ни главу государства Миклоша Хорти, на вопросы Криштофи не было дано никакого ответа. Глава правительства тем самым взял на себя тяжелую политическую ответственность за дальнейшие события. Что касается позиции Миклоша Хорти, – а она, несомненно, была решающим фактором в этом вопросе, – то мы можем констатировать следующее. Антибольшевизм занимал ключевое место в мышлении Хорти, коммунистическую идеологию и систему он считал злейшим врагом европейской цивилизации. Но в то же время он не был и сторонником нацистов и не питал большой симпатии к Гитлеру. С одной стороны, на него произвели впечатление успехи немецкой армии, а с другой стороны, как моряк и человек военный, он был уверен, что победа Германии не является окончательной: морские державы, Великобритания и США, еще скажут свое слово. Все эти факторы мы должны принять во внимание, если хотим понять его поведение в июньские дни. Утром 22-го июня у правителя явился Эрдсмандорф и передал ему письмо Гитлера. По словам немецкого дипломата, Хорти принял с восторгом весть о нападении Германии на СССР, поздравил Гитлера и заявил, что он уже 22 года ждал этого дня. Однако при этом ни словом не упомянул об участии Венгрии «в крестовом походе против большевизма». Более того, он в эти роковые дни уехал из Будапешта в свое родовое имение в Кендереш. Туда прибыли 23-го июня начальник генерального штаба Хенрик Верт и министр обороны Карой Барта, чтобы убедить его в необходимости присоединения Венгрии к германской акции. К упомянутым раньше своим аргументам они прибавили еще один: в армии сейчас настроение таково, что трудно ее удержать, – намекнув тем самым на возможность военного переворота в случае отказа. Но Хорти отклонил их предложения, заметив, что он не видит, какие венгерские интересы могли бы продиктовать вступление Венгрии в войну против СССР. При этом в мышлении Хорти была очень тонка грань между теми соображениями, что Венгрия как маленькая страна не должна участвовать в конфликте великих держав, а с другой стороны, его убеждениями (человека, который уже двадцать лет не уставал напоминать об угрозах, исходящих от советского строя) в том, что он не может бездействовать во время «крестового похода против большевизма». Бомбежка г. Кашши 26 июня стала именно тем толчком, который перевесил чашу весов в сторону второго сценария. После этого инцидента и Хорти, и Бардоши уже полностью сдали свои прежние, достаточно сдержанные позиции и больше уже не препятствовали вступлению Венгрии в войну против СССР, причем сам Бардоши принял активное участие в подготовке связанных с этим решений. Об этом мы скажем ниже. - в какой мере венгерская армия уже в мае - июне готовилась к кампании против СССР или реальная подготовка началась только с объявлением войны? Что касается военных планов и подготовки СССР и Венгрии к войне накануне 22 июня 1941 г., то на основе источников мы можем констатировать следующее. Несмотря на относительно хорошие двусторонние отношения в 1940–1941 гг., военные руководства обеих стран рассматривали друг друга в качестве потенциальных противников в будущей войне. В агентурных сводках советских разведывательных служб и в документах советского военного планирования Венгрия неизменно фигурировала среди союзниц Третьего рейха, территория и инфраструктурная сеть которых будет служить плацдармом для развертывания немецких сил против СССР. В плане Генштаба РККА о стратегическом развертывании вооруженных сил Советского Союза, датированном мартом 1941 г. – при сильной переоценке реальных данных – отмечается, что Венгрия смогла бы мобилизовать против СССР 20 пехотных дивизий, 2 моторизированные бригады, 850 орудий, 350 танков и 500 боевых самолетов. При военном планировании Венгрия рассматривалась в некоторых вариантах как возможный театр военных действий. Будущий маршал Матвей Захаров, в 1940–1941 помощник начальника Генерального Штаба, а потом начальник штаба Одесского военного округа, в своих мемуарах пишет, что в ходе стратегических игр, проведенных в Генштабе в январе 1941 г., среди прочих вариантов была рассмотрена и возможность нанесения главного удара силами Конно-Механизированной Армии через Карпаты в направлении Венгерской низменности, с целью захвата Будапешта. Подобное развитие военных действий – по мнению автора мемуаров – имело бы то преимущество, что общий фронт противника сразу же раскололся бы на две части и весь правый фланг противника был бы выведен из строя. Однако военное планирование РККА в 1941 г. потом стало развиваться в другом направлении и идея нанесения стратегического удара через Карпатские горы была снята с повестки дня. Венгерский Генштаб, видевший в Советском Союзе угрожавший безопасности Венгрии фактор, исходил из того, что в случае крупномасштабных военных действий между Германией и СССР территория страны будет подвергнута нападению советских воздушных и сухопутных сил. Поэтому с момента установления общей границы с СССР в Карпатах началось и в 1940–1941 шло усиленным темпом строительство военных укреплений (так называемая «линия Арпада»). Венгерское военное руководство – как мы это видели в меморандумах Верта – считало, что в интересах своей собственной безопасности Венгрия должна безоговорочно связать свою политику с Германией. Однако до начала войны мы не можем говорить о сколько-нибудь серьезных приготовлениях венгерской армии к наступательной войне с СССР по той причине, что утвержденный Гитлером вариант плана «Барбаросса» не предусматривал активного участия венгерских войск в кампании против СССР. И хотя немецкое военное командование имело свои собственные каналы к венгерскому генштабу, оно не спешило посвятить венгров в детали немецких планов, что делало затруднительным любое планирование стратегического характера с венгерской стороны. Здесь необходимо отметить, что в вопросе вовлечения Венгрии в кампанию против Советского Союза существовали серьезные разногласия между Гитлером и немецкими генералами. Последние, исходя из чисто военных соображений, считали необходимым вовлечение Венгрии в военные действия, чтобы таким образом снять часть нагрузки с немецких войск. Весной 1941 г. начальник генерального штаба Верховного командования сухопутных войск Франц Гальдер безуспешно пробовал переубедить Гитлера в этом вопросе. 5 февраля на совещании генерального штаба Гитлер якобы заявил, что если бы он вовлек «англофильски настроенных венгров» в осуществление своих планов, англичане в течение 24 часов были бы обо всем осведомлены. Фон Рунштедт, командующий войсками Южной армейской группы, напрасно добивался укрепления своего правого фланга и разрешения ввести в бой части своих сил с венгерской территории. Гитлер каждый раз категорически отказывал своим генералов в удовлетворении их просьб. Гитлер считал венгров болтунами, ненадежными союзниками и весьма низко оценивал боеспособность венгерской армии. Но есть все основания полагать, что главным мотивом для него было опасение, что в случае официального немецкого обращения венгры за свое участие обязательно потребуют дальнейших территориальных компенсаций за счет Румынии (часть или всю территорию Южной Трансильвании), а между тем Румыния в это время была гораздо более важным партнером Германии как поставщик нефти, из-за стратегического положения страны и т.д. В июньские дни венгерские военные руководители стали все больше и больше стали выходить из-под контроля своего правительства. Военное руководство к этому времени превратилось в своего рода государство в государстве. 6-го июня начальник венгерской контрразведки, полковник Иштван Уйсаси позвонил Яношу Вёрнле, заместителю министра иностранных дел, и сообщил ему, что венгерский генштаб начнет рекогносцировку советских территорий, поскольку собирается перебрасывать агентов через границу с целью выявления объектов, предназначенных на случай войны к уничтожению. Вёрнле решительно протестовал против этой затеи, считая ее крайне опасной, он ссылался на риск провала и на то, что, судя по всему, в предстоящем немецко–советском вооруженном конфликте Венгрии не отводится активная роль. Уйсаси на это ответил, что его не интересуют опасения Вёрнле, он имеет указание от Кароя Барта, министра обороны. Так как правительство отклонило предложение Верта о мобилизации венгерской армии, начальник генштаба в рамках своей компетенции стал проводить некоторые мероприятия. В том числе еще до немецкого нападения на СССР началось укомплектование частей дислоцированного на северо-востоке страны VIII-го корпуса в соответствии со штатами военного времени. В недрах оперативного управления венгерского генштаба началась разработка планов приграничных сражений на случай войны с СССР и эти документы были представлены немецкому командованию. Накануне германского нападения на СССР в Венгрию прибыл начальник генерального штаба Верховного командования сухопутных войск Вермахта Франц Гальдер. Он совершил последнюю поездку с целью инспектирования немецких частей, сосредоточенных в Румынии, и на обратном пути домой на 3 часа остановился в Будапеште, чтобы информировать своего венгерского коллегу о положении. Вопреки ожиданиям Верта, на этой встрече так и не было озвучено никакого конкретного пожелания со стороны немецкого командования относительно венгерского участия в войне. Гальдер заявил Верту: было бы хорошо, если Венгрия лучше укрепила бы свою границу c CCCH в Карпатах, но просил теперь уже не предпринимать ничего такого, что могло бы вызвать беспокойство и подозрение с советской стороны. К этому он прибавил, что если от венгров потребуются какие-то конкретные мероприятия, то немцы об этом осведомят начальника венгерского генштаба через генерала Гимера (генерал-майор Курт Гимер вместе со своей группой был прикомандирован к верховному командованию венгерской армии для поддержания связей еще до начала кампании против Югославии). Верт о содержании своих переговоров с немецким генералом информировал премьер-министра Л. Бардоши, который с облегчением принял к сведению, что в грядущей войне в немецких планах Венгрии не отводится активная роль. С наступлением Германии на СССР усиливалось давление военных на политическое руководство Венгрии и еще больше оживились непосредственные контакты между немецким и венгерским командованием. Историю этих контактов мы можем проследить по часам на основе дневника штаба генерала Гимера. Днем 22 июня Курт Гимер информировал руководителей венгерского генштаба о положении дел. На этих встречах венгерские генералы жаловались Гимеру, что Венгрия не может участвовать в войне, так как ни правительство Третьего рейха, ни Главное командование Вермахта до сих пор не выражали никакого пожелания по этому поводу. Верт здесь опять не воздержался от прямой лжи, утверждая, что Хорти уже три раза предлагал участие венгерских войск в войне против СССР. На самом деле такое предложение из уст Хорти ни разу не было озвучено. На этих же переговорах венгерские военные дали немцам подробные сведения о силах, которые в случае необходимости могут быть мобилизованы. Ко второй половине дня прибыл официальный ответ из Берлина, генерал-полковник Альфред Йодль передал Гимеру, что Германия ничего не просит от Венгрии, но будет благодарна за любую добровольную помощь, об отказе Венгрии в ее участии в войне против СССР нет речи. Этот несколько уклончивый ответ ничуть не удовлетворял Хенрика Верта и не был способен к тому, чтобы самим своим содержанием убедить политиков проявить больше решимости в вопросе присоединения Венгрии к войне с СССР. Верт по телефону передал Гальдеру, что главную проблему видит в том, что политическое руководство «не настаивает на наступательных мероприятиях против СССР». К этому он прибавил, что позиция Хорти, как главы государства и верховного главнокомандующего, для него является обязательной. Гимеру Верт в свою очередь сказал, что если письмо Гитлера к Хорти не содержит определенного призыва к присоединению к военной кампании, то политики вряд ли откажутся от своей выжидательной позиции. Сейчас – передал Гальдер Гимеру – всё зависит от того, смогут ли венгерские военные склонить политиков к тому, чтобы они добровольно напрашивались на участие Венгрии в войне против СССР, сами же немцы ни о чем официально просить не собираются, так как они не намерены платить венграм за их участие в войне. В самые первые дни войны Германии против СССР дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Венгерские военные мероприятия ограничивались закрытием советско–венгерской границы, были прерваны железнодорожное сообщение, телеграфная и телефонная связь с СССР. В Мункаче (Мукачево) был создан контрразведывательный пункт, был намечен объект (место) для интернирования возможных беженцев с советской территории. Немецкое командование оценило это таким образом, что генерал Верт не находится на высоте происходящих событий. Будучи осведомлен о попытках немецких и венгерских военных вовлечь Венгрию в войну на стороне Германии премьер-министр и министр иностранных дел по совместительству Ласло Бардоши 24-го июня принял немецкого посла Эрдсмандорфа и сделал попытку по политической линии выяснить позицию Берлина относительно венгерского участия в войне. Он информировал посланника о том, что, со слов Верта, генерал Гимер якобы передал первому, что участие Венгрии в войне против СССР является желательным. Бардоши с некоторым упреком добавил, что вопросы такого характера находятся в компетенции двух правительств, а не генеральных штабов. Если германское имперское правительство действительно считает необходимым участие Венгрии в войне, заметил премьер, пусть оно официально информирует об этом венгерское правительство, с четким указанием, что конкретно ожидается от Венгрии. Со своей стороны, он не преминул обратить внимание германского имперского правительства на катастрофически плохие венгерско–румынские отношения, на постоянные пограничные инциденты и на то, что Венгрия в любое время должна считаться с возможным вторжением румынских войск. Все это в значительной степени затрудняет положение венгерского правительства. Колебание политиков раздражало военных, между штабом Гимера и венгерским генштабом начались переговоры о формировании воинских частей из добровольцев. В этом плане рассчитывали главным образом на этнических немцев, имеющих венгерское подданство. Генерал Курт Гимер просил разрешения из Берлина, чтобы организация и командование этими войсками были возложены именно на него. После бомбежки Кашши, о чем речь пойдет ниже, ситуация коренным образом изменилась. Политическое руководство страны на основе полученной от военных информации не сомневалось в том, что бомбежка была совершена советской стороной. Буквально за несколько часов были приняты роковые для страны решения без тщательного расследования происшедшего. Правитель страны М. Хорти отдал распоряжение относительно применения венгерской армии за границей. 27 июня венгерские самолеты нанесли «ответный удар» по пограничным городам на советской стороне. Для наземной операции были назначены силы VIII-го корпуса и так называемого подвижного корпуса. Они вместе образовали группировку «Карпат» (личный состав в совокупности насчитывал около 90 тысяч, включая и тыловые части), командующим был назначен генерал-лейтенант Ференц Сомбатхеи. Отдельные подразделения начали пограничные сражения уже 28 июня, но войска в целом достигли полной боевой готовности только к 30-му июня. По воспоминаниям очевидцев, Сомбатхеи, когда отдал приказ своим войскам о переходе границы, обратился к окружающим со следующими словами: «Что из этого выйдет, Боже мой, что из этого выйдет? Зачем мы дали себя втянуть в эту глупость? Мы идем к катастрофе, навстречу нашей гибели». Он вовсе не разделял характерный для многих венгерских генералов оптимизм о том, что война будет длиться всего 6 недель (по «более умеренным оценкам», 3 месяца) и окончится с победой Германии и ее союзников. Предназначенные к боевым действиям против СССР корпуса представляли собой самые современные части венгерской армии, но они по всем параметрам (подвижность, степень механизированности, вооружение, огневая мощь, боевой опыт) уступали как и немецким, так и советским корпусам. Все это отразилось на боевом пути и на потерях подвижного корпуса. Венгерское военное руководство уже к сентябрю пришло к выводу, что если они хотят спасти подвижный корпус от полного уничтожения, его надо немедленно отозвать обратно с театра военных действий. Это удалось сделать после длинных переговоров с немцами, последние бригады корпуса возвращались в Венгрию к середине декабря. Взамен за это Венгрия должна была взять на себя более активную роль в обеспечении оккупационного режима на советской территории. Восторг и восхищение, с которыми было встреченo вступление в войну против Советского Союза, быстро (буквально через несколько недель) исчезли и уступили место сомнению и опасениям. В августе 1941 г. – по требованию Бардоши – Хорти освободил от должности начальника генштаба Хенрика Верта, который по- прежнему настаивал на полном и безоговорочном сотрудничестве с немцами. Новым начальником генштаба был назначен генерал-лейтенант (с 1 ноября генерал-полковник) Ференц Сомбатхеи. На него обратил внимание регента его англофильски настроенный сын, Иштван Хорти. Сомбатхеи с самого начала не скрывал свое недовольство Вертом и его политикой. Блицкриг в бесконечных степях России не работает, – писал он в своем меморандуме регенту Хорти, – надо готовиться к длительной и кровопролитной войне, исход которой совершенно непредсказуем. Венгрия не великая держава: вместо бряцания оружием «мы должны идти вдоль стены». Основной задачей на своем посту Сомбатхеи считал сохранение венгерской армии, насколько это было возможно, в целостном состоянии вплоть до конца войны. В этом отношении положение Сомбатхеи было уже намного хуже, чем его предшественника. К этому времени, особенно после неудач под Москвой, немцы открыто стали требовать отправки всех венгерских вооруженных сил на восточный фронт. Сомбатхеи пришлось бороться практически за каждую бригаду, чтобы удержать ее дома. - Остановимся подробнее на истории с бомбардировкой Кашши, поговорим о том, насколько удобным поводом для вступления Венгрии в войну она послужила. А может быть Венгрия вступила бы в войну и без такого повода (иными словами, сгодился бы любой повод)? Поговорим и о том, какие версии существуют сегодня в литературе относительно того, кто бомбил Кашшу, и какой версии отдается предпочтение. А версии, как мы знаем, встречаются разные, включая даже ту, что бомбили румыны с разрешения немцев. Нам необходимо начать с того, что мы даже сегодня не знаем с определенной точностью, чьи самолеты бомбили Кашшу (ныне Кошице в Словакии). Действительно, в исторической литературе, в мемуаристике бытуют разные, порой весьма фантастические версии и комбинации. Мне хотелось бы подчеркнуть, что однозначными, исключающими все сомнения доказательствами в пользу одной или другой из этих версий мы не располагаем. Надо также иметь в виду, что ответ на этот вопрос всегда был политически предопределенным: до 1945 г. нельзя было оспаривать версию о том, что Кашшу бомбили советские самолеты, грубо нарушая международное право, а после 1945 с такой же уверенностью надо было утверждать, что это была гнусная провокация немецкого (гитлеровского) и венгерского (хортистского) военных руководств с целью вовлечения Венгрию в войну. Поэтому очень важно суммировать то, что мы знаем более или менее точно о бомбардировке Кашши. 26-го июня 1941 г. чуть после полудня советские истребители И-16 в венгерском воздушном пространстве, в районе Тисаборкут (ныне Кваси, Украина) совершили налет и открыли огонь по пассажирскому скорому поезду «Кэрэшмезе–Будапешт». В ходе инцидента один человек погиб. В тот же день в 13.07 три бомбардировщика сбросили 29 бомб на город Кашша, одна из них не взорвалась, а 30-ая бомба упала на соседний посёлок, Эницке (она тоже не взорвалась). Вследствие бомбардировки 32 человека погибли, 60 получили тяжелое, 220 легкое ранение. Пострадали две городские казармы, центральное здание почты и 24 жилых дома. Осколки и две невзорвавшиеся бомбы были советского производства. Очевидцы, в том числе и военные специалисты, ни типы самолетов, ни опознавательные знаки определить не смогли, свидетельства на этот счет (как до 1945 г., так и после) весьма смутны и противоречивы. На советской стороне венгерской границы была дислоцирована 12-ая армия под командованием генерал-майора П.Г. Понеделина. Разработанный в мае 1941 г. в штабе Киевского особого военного округа, согласно полученным от Генштаба РККА инструкциям, план прикрытия мобилизации предусматривал в случае начала войны активное действие военно-воздушных сил армии и округа в венгерском воздушном пространстве. Один из пунктов этого известного историкам документа гласит: «Активными действиями авиации завоевать господство в воздухе и ударами по основным группировкам войск нарушить и задержать сосредоточение противника. Глубина действий боевой авиации армии до линии Вранов (Варанно), Ужгород (Унгвар), Мукачево (Мункач), Быстрица (Бестерце), Пашканы». Линия воздушной разведки проходила между городами: Прешов (Эперйеш), Сату-Маре (Сатмар), Клуж (Коложвар) и Пиатра Неамц. Большинство из этих населенных пунктов в июне 1941 г. находилось на территории Венгрии. С началом боевых действий в северо-западной части венгерского воздушного пространства сильно возросло число нарушений госграницы, венгерские истребители не раз были подняты в воздух по тревоге. В большинстве случаев нарушителями были немецкие самолеты, возвращавшиеся обратно после заданий без предварительного предупреждения венгерских ВВС и ПВО. Но истребители дислоцированной в Станиславе (Stanisławów, Stanislau, ныне Ивано-Франковск в Украине) 64-ой истребительной дивизии РККА тоже совершали разведывательные полеты в венгерском воздушном пространстве с целью наблюдения за группировками и передвижением войск на венгерской территории. И хотя существование плана прикрытия мобилизации, нарушение венгерского воздушного пространства советскими самолетами, бомбы и осколки советского производства еще недостаточны для того, чтобы мы однозначно, без всякого сомнения, заявили, что бомбардировка Кашши была совершена советскими самолетами, но они достаточны для того, чтобы считать «советский вариант» одним из наиболее вероятных. В то же время не подлежит никакому сомнению, что советское политическое руководство было явно не заинтересовано в вовлечении новой страны в вооруженный конфликт на стороне противника. Это противоречие некоторые историки стараются снять предположениями, что советские самолеты бомбили Кашшу по ошибке, потому что они с высоты спутали ее с Прешовым (Эперйеш) на словацкой стороне, а Словакия к этому времени уже находилась в состоянии войны с СССР. Другие вообще утверждают, что советские летчики летали по старым картам, где Кашша была указана еще в составе (Чехо)словакии. Что касается возможности немецкой провокации (сторонники этой версии чаше всего говорят о совместной провокации германского и венгерского генштабов), такую возможность тоже нельзя полностью исключать, если мы исходим из классических вопросов «qui prodest? qui bono?» (Кому это выгодно? В чьих интересах?). Действительно, произошедший инцидент, как «казус белли», был как нельзя кстати на руку немецким и венгерским военным, пытавшимся всеми силами вовлечь Венгрию в войну против СССР. Но даже самые ярые проповедники этой версии вынуждены признать, что они никакими конкретными данными не располагают о том, кто, когда и где разработал план провокации, кто подготовил и кто совершил ее. Они удовлетворились ответом, что заговорщики не оставляли за собой документальных следов. Венгерский военный историк Игнац Элведи в одной из своих статей на эту тему проводит параллель между бомбежками Кашши и Фрайбурга – вторая имела место 10 мая 1940 г. Обе акции он считает нацистской провокацией и приходит к выводу, что к моменту бомбежки Кашши немцы уже имели достаточно опыта в организации таких провокаций. Но такая аргументация не выдерживает критики, если строить версии на основе исторических фактов. Ведь Фрайбург, как известно, был разбомблен немецкими самолетами по ошибке, немецкие летчики в ходе навигации потеряли ориентацию и немецкий город Фрайбург приняли за французский Дижон. Здесь ни о какой провокации не могло быть и речи (хотя немецкая пропаганда всемерно старалась скрыть обстоятельства бомбежки, и обвинив французскую авиацию в терракте против мирного германского населения, обещала нанести ответные удары по городам неприятеля). В связи с «немецким сценарием» есть еще один момент, по поводу которого мы можем только сожалеть. В начале 1945 г. Хенрик Верт был арестован советскими органами. Несколько лет назад были опубликованы протоколы допросов Верта с 1945 по 1952 в советском плену. Из этих протоколов становится ясно, что, хотя сотрудники советской госбезопасности детально интересовались отдельными моментами жизни и деятельности Верта, а к некоторым возвращались многократно, но почему-то вопросу о бомбежке Кашши они не уделяли почти никакого внимания. Они приняли к сведению сообщение Верта, что поводом для вступления в войну послужил налет советских бомбардировщиков на Кашшу. При этом лишь упрекали его в том, что он отнёсся безответственно к такому серьезному вопросу, как расследование обстоятельств бомбёжки. Но не настаивали на том, чтобы Верт детально рассказывал об «организации провокации», к которой он якобы был причастен. Момент выяснения обстоятельств был упущен. Что касается других версий, то они имеют под собой еще меньше оснований, они базируются на слухах и спекуляциях типа «кто-то от кого-то что-то якобы слышал, потом передал кому-то другому». «Румынский вариант» является наглядным примером в этом отношении. Эта версия основывается на том, что один румынский офицер (некий полковник Ион Чернояну/Cernoianu) в советском плену якобы сказал одному из венгерских военнопленных (некоему Иштвану Золчаку), что Кашшу бомбили румынские самолеты по приказу Антонеску. Полковник скончался в плену, а венгр после войны попал в Бразилию, откуда он начал распространять эту версию. Также сомнительно, что к бомбёжке Кашши имели отношение те бомбардировщики СБ-2 (АНТ-40), которые в 1937-38 гг. были поставлены из СССР Чехословакии, потом в большинстве своем попали в руки немцев, а часть их была передана Словакии. В этой связи одни говорят о том, что немцы использовали эти самолеты для провокации, другие выдвигают версию, что Кашшу бомбили словацкие летчики, перелетевшие 26-го июня на этих же машинах на советскую сторону. Кроме того, что мы опять-таки не располагаем никакими документами, подтверждающими эти сценарии, следует заметить, что бомбовая нагрузка данных модификаций СБ-2 (600 кг) не позволяла трем самолетам сбросить 30 стокилограммовых бомб. Как бы то ни было, после инцидента роковые для страны решения были приняты буквально за нескольких часов без тщательного расследования случившегося. Решающим фактором в вопросе о вступлении в войну стала позиция правителя страны, адмирала Хорти, которого начальник генштаба Верт и министр обороны Карой Барта информировали сразу же после поступления первых донесений – информировали в том духе, что нападение было совершено, вне всякого сомнения, советскими самолетами. Верт воспользовался инцидентом для того, чтобы перевесить чашу весов в свою пользу и убедить глав государства и правительства (т.е. Хорти и Бардоши) в необходимости присоединения к кампании против СССР. В этом отношении ему было все равно, кто бомбил Кашшу. Венгерское королевское правительство на экстренном заседании пришло к выводу, что вследствие неспровоцированного нападения Венгрия находится в состоянии войны с СССР. Правительство даже не пыталось выяснить ситуацию с Москвой. Хотя к этому времени дипломатические отношения были разорваны, но через болгарскую миссию в Москве или же через находившегося еще в то время в Венгрии полпреда Н. Шаронова можно было бы вступить в контакт с советской стороной и попытаться рассеять недоразумение. Что касается вопроса, состоялось бы вступление Венгрии в войну с СССР на стороне Германии без бомбежки Кашши, сложно сказать. Может быть летом 1941 г. при сильной и решительной политической воле (чего, кстати, как мы видели, не было ни у Бардоши, ни у Хорти) еще можно было бы воспользоваться отсутствием официального обращения со стороны немецкого правительства и на короткое время остаться в стороне от военного конфликта. Но с затягиванием войны, с усилением трудностей немцев на восточном театре военных действий давление со стороны Берлина, несомненно, достигло бы такого уровня, что венгерское политическое руководство не могло бы воспрепятствовать ему. Наглядным примером этому служат переговоры Й. фон Риббентропа, а потом генерал-фельдмаршала В. Кейтеля в Будапеште в январе 1942 г., результатом которых стала отправка на фронт второй венгерской армии. - какую роль в подключении к войне с СССР сыграло желание хортистской элиты, чтобы Венгрия, грубо говоря, "не отстала" от Румынии, которая со 100%-ной вероятностью готовилась начать войну за возвращение Бессарабии, утраченной в 1940 г. Т.е. в Будапеште понимали, что если румыны проявят себя как более надежные и верные союзники Гитлера, это может сказаться на пересмотре не в пользу Венгрии решений второго венского арбитража 1940 г. о передаче Венгрии Северной Трансильвании, и т.д. и т.п. Думается, что желание обеспечивать для себя благоволение и поддержку Германии, заискивать перед Гитлером было решающим фактором для многих из тогдашних элит стран ЦВЕ. Эти круги, представителей которых мы находим не только в Венгрии, но также и в Румынии, в Словакии, в Хорватии и в других странах, считали, что победа Германии не подлежит никакому сомнению и послевоенный европейский порядок будет определен Берлином. Участие в кампании против СССР, или же, словами тогдашней пропаганды, «в крестовом походе против большевизма», многим показалось подходящим средством для достижения своих целей. Одни надеялись на сохранение и расширение полученных в результате территориальных изменений территорий, другие, наоборот, мечтали вернуть себе утраченные земли. Такой ход мышления мы можем четко проследить по архивным документам. В упомянутых выше меморандумах Хенрик Верт выразил опасение, что если Венгрия останется в стороне от конфликта, то она не только лишится возможности вернуть себе потерянные в Трианоне территории, но и поставит под угрозу уже достигнутые результаты политики ревизии. На экстренном заседании Совета министров 26-го июня 1941 г. министр обороны Карой Барта также подчеркивал, что к этому времени одна только Венгрия не участвует в войне, поскольку армии Финляндии, Словакии и Румынии уже присоединились к кампании, Италия, со своей стороны, тоже объявила войну СССР. В августе Верт составил очередной меморандум, в котором требовал более активного участия Венгрии в войне на стороне Германии, потому что только таким образом можно было добиться восстановления тысячелетних, исторических границ венгерского государства. Немцы, конечно, хорошо знали о таких настроениях в элитах стран ЦВЕ и умело играли на них. В январе 1942 года министр иностранных дел Третьего рейха, Й. фон Риббентроп во время его визита в Будапешт, передав просьбу Гитлера об отправке на восточный фронт практически всей венгерской армии, прибавил, что между ревизионистскими устремлениями Венгрии и ее вкладом в антисоветскую кампанию есть прямая, непосредственная связь. Ответ Хорти четко характеризовал настроения близких к регенту кругов после поражения немцев под Москвой. Регент уверял фюрера в готовности Венгрии участвовать в «восточном походе», одновременно развивая мысль о том, что венгерская армия может принести наибольшую пользу Германии, если она останется дома и будет следить за теми силами в соседних государствах, которые втайне надеются на советскую победу и только ждут благоприятного момента, чтобы перейти на сторону СССР и его западных союзников. Румыны – писал Хорти, – врожденная двурушническая нация, словаки и болгары – приверженцы идеи панславизма, тогда как единственный верный союзник Германии – это Венгрия, которая должна иметь свою армию дома, чтобы защищаться от кровожадных соседей. С течением времени Хорти уже глубоко сожалел, что дал так легко вовлечь страну в войну в те роковые июньские дни. Как опытный моряк, он уже в принятой 14 августа 1941 г. Атлантической хартии увидел первый шаг к созданию мощной антигитлеровской коалиции с участием двух крупнейших морских держав, что ставило под сомнение победу Германии в войне. После Сталинграда премьер М. Каллаи с ведома регента прилагал усилия для наведения мостов с западными антинацистскими державами. Как бы то ни было, тогдашнее венгерское политическое руководство по целому ряду причин не смогло справиться с основной исторической задачей: подготовить и вовремя осуществить выход из войны или переход Венгрии на сторону союзников. То, что было решено за несколько часов 26-го июня, невозможно было исправить в течение последующих почти 4-х лет. Аттила Колонтари – доктор истории, старший научный сотрудник Комитета национальной памяти (Венгрия); kolontari@freemail.hu Kolontári Attila – PhD in history, senior research fellow, the Committee of National Remembrance, Hungary; kolontari@freemail.hu

  • Непомнящий А.А. Информативный справочник для штудий в области исторического регионоведения. Рец.:

    Непомнящий А.А. Информативный справочник для штудий в области исторического регионоведения. Рец.: Раздорский А. И. Печатные всеподданнейшие отчеты наместников, генерал-губернаторов, губернаторов и градоначальников Российской империи, 1845–1916: сводный каталог. СПб.: Дмитрий Буланин, 2020. 975 с. Показана источниковедческая и библиографическая ценность для исследователей нового справочного пособия, подготовленного крупным российским библиографом и археографом Алексеем Раздорским. Продемонстрировано значение использования печатных отчетов для дальнейших исторических разысканий. Ключевые слова: А. И. Раздорский, всеподданнейшие отчеты, источниковедение, библиография. Nepomniachshiy А.А. INFORMATIVE GUIDE FOR RESEARCH IN THE FIELD OF HISTORICAL REGIONAL STUDIES. Rev.: Razdorskij A. I. Pechatnye vsepoddannejshie otchety namestnikov, general-gubernatorov, gubernatorov i gradonachal'nikov Rossijskoj imperii, 1845–1916: svodnyj katalog. SPb.: Dmitrij Bulanin, 2020. 984 s. The article shows the source and bibliographic value for researchers of a new reference manual prepared by a leading Russian bibliographer, archaeographer Alexey Razdorsky. On the example of the Crimea, the significance of the reference book for further historical research is demonstrated. Key words: A. I. Razdorsky, the most comprehensive reports, source studies, bibliography. Все больший интерес в связи с расширением тематики исследований, выделения для изучения конкретных сюжетов, вызывают библиографические ресурсы, связанные с историческим регионоведением. За последние десятилетия появились указатели различного уровня и разного охвата материала. Привлечение собранных там обширных данных позволит более объективно и разносторонне освещать актуальные аспекты истории страны и ее регионов (Непомнящий 2019). В этой связи обращение к так называемым «незаезженным» источникам всегда приветствуется. Для краеведческих сюжетов, раскрывающих историю досоветской России, особую важность имеют всеподданнейшие отчеты наместников, генерал-губернаторов, губернаторов и градоначальников. Вот почему подготовленный кандидатом исторических наук, ведущим научным сотрудником, заведующим группой исторической библиографии Российской национальной библиотеки Алексеем Игоревичем Раздорским фундаментальный сводный каталог печатных отчетов сразу вызвал большой интерес в среде специалистов и источниковедов, и библиографов (Раздорский 2020). Ежегодные отчеты генерал-губернаторов, губернаторов и градоначальников в Российской империи составлялись для личного рассмотрения императора. Отсюда и их наименование – всеподданнейшие. Они содержат разнообразную, для сегодняшнего дня – уникальную информацию о всех сторонах жизни конкретных регионов империи, в том числе экономическом развитии, социально-политической ситуации, народонаселении. Названные документы составлялись для внутриведомственного оборота и не подлежали разглашению для широкой аудитории. Документы составлялись по установленной программе (сведения о состоянии сельского хозяйства, промышленности, транспорта, торговли, финансов, медицины, народного образования, населении (национальный, сословный состав, конфессии), антиправительственные выступления, деятельность политических партий). Особенный интерес данных исторических источников состоит в том, что в них четко прослеживается отношение высшей региональной элиты России ко всем процессам, происходившим в общественно-политической и социально-экономической жизни государства. В справочнике А. И. Раздорского объектом библиографического учета и источниковедческого анализа стали печатные версии этих документов, тиражированные в типографском исполнении в центре или на местах с рукописных или машинописных оригиналов. До середины 80-х годов XIX столетия отчеты составлялись в основном в рукописном виде. Так как эти документы носили секретный характер, их публикация изначально не предусматривалась. Вместе с тем, А. И. Раздорским установлено, что в период с конца 40-х до середины 80-х годов XIX века 24 отчета были напечатаны на местах. Всего в рецензируемом сводном каталоге учтен 2301 печатный и 8 гектографированных всеподданнейших отчетов за период с 1845 по 1916 годы по одному наместничеству, 12 генерал-губернаторствам, 74 губерниям, 22 областям, 8 градоначальствам,2 военным губернаторствам и одному обер-полицеймейстерству. Все издания описаны de visu за исключением одного. Сводный каталог состоит из двух частей. В первой – представлены библиографические описания 85 отчетов по Кавказскому наместничеству и 12 генерал-губернаторствам, а во второй части – библиографические описания 2224 отчетов по 107 губерниям, областям, градоначальствам, военным губернаторствам и Варшавскому обер-полицеймейстерству. В приложениях помещены три библиографических списка: перечень хранящихся в РНБ экземпляров печатных отчетов столичных обер-полицеймейстеров Москвы (1831–1847 гг.) и Санкт-Петербурга (1832–1843 гг.); перечень 32 печатных личных отчетов наказных атаманов 9 казачьих войск империи за 1896–1911 годы; перечень печатных отчетов губернаторов Великого княжества Финляндского на шведском языке. Записи про всеподданнейшие отчеты логично сгруппированы в алфавите наместничеств, губерний, областей, градоначальств, военных губернаторств, обер-полицеймейстерств, а внутри каждого раздела – в хронологии. К сожалению, такую же систему автор приложил и к списку сокращений, что затрудняет работу со справочником. Логичнее и удобнее для пользователей аббревиатуры всех учреждений и названий было бы выстроить в алфавите. Автор представил обзор учета данных источников в различных региональных справочниках и пришел к логичному выводу, что печатные отчеты губернаторов и градоначальников в масштабах всей империи до сих пор не являлись объектом отдельного источниковедческого анализа и библиографического учета. На примере библиографии крымоведения можно говорить о полном отсутствии в печатных каталогах информации про данные издания (Непомнящий 2001; Непомнящий 2015). Представляет несомненный интерес источниковедческая характеристика отчетов, представленная автором в предисловии: история появления всеподданнейших отчетов, разработка для этого типа служебных записок особой программы, информация о регулярности подачи отчетов. Прослежены и этапы работы с этими документами руководителей страны – сохранившиеся на полях документов резолюции, замечания и комментарии императора – «высочайшие отметки», выделения им вертикальной линией и подчеркивания – «высочайшие отчерки». Автор привел интересные примеры реакции царя на отдельные сюжеты в текстах отчетов губернаторов и градоначальников. Для Крыма, например, до сих пор актуальна проблема водоснабжения. О проблемах с пресной водой сообщал севастопольский градоначальник И. М. Лавров в 1893 году: «источники, питающие городской водопровод, года от года оскудевают, а местному населению не хватает воды даже для питья и варки пищи» (Раздорский 2020: 25). На полях этого документа государь дал указания по решению вопроса. А читая отчет за следующий год и не найдя там информации о состоянии водоснабжения, вопросил на полях: «Что сделано на счет снабжения города водою?» (Раздорский 2020: 25). Каждая внесенная царем собственноручная отметка рассматривалась в Комитете министров (с 1 ноября 1905 г. – Совете министров). Экземпляр отчета отправлялся в Министерство внутренних дел, где их рассмотрением с 1834 по 1917 годов занимался Совет министра внутренних дел. Отчеты поступали в Центральный статистический комитет и Статистический совет МВД. Благодаря изучению корпуса документов в РГИА автор восстановил возможные пути тиражирования отчетов, что происходило большей частью в Санкт-Петербурге в Государственной типографии. Степень заинтересованности в таких текстах на местах была достаточно высока, несмотря на секретный характер данных документов. Полезной представляется и приведенная автором информация о публикации отчетов губернаторов в более поздние периоды представителями местных ученых архивных, археографических комиссий. Особую ценность представляет информация о местах хранения печатных всеподданнейших отчетов. Наиболее полная коллекция их оригиналов выявлена в РГИА в двух фондах: 1263 (Комитет министров) и 1276 (Совет министров). В данном случае имеются в виду рукописные и машинописные оригиналы отчетов, которые смотрел царь. А печатные копии отчетов можно найти в трех собраниях РГИА. Два собрания в НСБ РГИА и одно в читальном зале РГИА (формально относится также к НСБ РГИА). Ряд отчетов по отдельным регионам хранится в фондах Комитета по устройству Закавказского края (ф. 1268), Комитета по делам Царства Польского (ф. 1270), фондах Департамента общих дел МВД и Канцелярии МВД (ф. 1284, 1282). Автор дает подробную характеристику имеющимся собраниям данных документов в Научно-справочной библиотеке РГИА. Помимо РГИА издания, включенные в сводный каталог, выявлялись А. И. Раздорским в 50 хранилищах 28 городов Российской Федерации, Азербайджана, Армении, Белоруссии, Грузии, Казахстана, Литвы, Узбекистана, Украины и Финляндии. В книге содержится подробная роспись просмотренных дел и выявленных отчетов губернаторов и градоначальников в различных хранилищах и библиотеках названных государств. Книга, безусловно, позволит воспользоваться новым содержательным массивом информации значительному корпусу отечественных и зарубежных исследователей. Перед библиографами и источниковедами теперь определяется новая важная следующая задача – составление сводного каталога рукописных и машинописных всеподданнейших отчетов. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Непомнящий А. А. История и этнография народов Крыма: библиография и архивы (конец XVIII – начало ХХ века). Симферополь: Доля, 2001. 816 с. Непомнящий А. А. История и этнография народов Крыма: библиография и архивы (1921–1945). Симферополь: Антиква, 2015. 936 с. (Серии: «Крым в истории, культуре и экономике России»; «Биобиблиография крымоведения»; вып. 25). Непомнящий А. А. Источники библиографической информации по историческому крымоведению // Библиография и книговедение. 2019. № 4. С. 64–71. Раздорский А. И. Печатные всеподданнейшие отчеты наместников, генерал-губернаторов, губернаторов и градоначальников Российской империи, 1845–1916: сводный каталог. СПб.: Дмитрий Буланин, 2020. 984 с. REFERENCES Nepomnyashchij A. A. Istoriya i etnografiya narodov Kryma: bibliografiya i arhivy (konec XVIII – nachalo HKH veka). Simferopol': Dolya, 2001. 816 s. Nepomnyashchij A. A. Istoriya i etnografiya narodov Kryma: bibliografiya i arhivy (1921–1945). Simferopol': Antikva, 2015. 936 s. (Serii: «Krym v istorii, kul'ture i ekonomike Rossii»; «Biobibliografiya krymovedeniya»; vyp. 25). Nepomnyashchij A. A. Istochniki bibliograficheskoj informacii po istoricheskomu krymovedeniyu // Bibliografiya i knigovedenie. 2019. № 4. S. 64–71. Razdorskij A. I. Pechatnye vsepoddannejshie otchety namestnikov, general-gubernatorov, gubernatorov i gradonachal'nikov Rossijskoj imperii, 1845–1916: svodnyj katalog. SPb.: DmitrijBulanin, 2020. 984 s. Непомнящий Андрей Анатольевич – доктор исторических наук, профессор кафедры археологии и всеобщей истории Крымского федерального университета им. В. И. Вернадского; ведущий научный сотрудник Крымского научного центра Института истории им. Ш. Марджани АН Республики Татарстан (Симферополь); dr.aan@mail.ru About the author: Nepomniachshiy, Andrey A. – Doctor of Sciences in History, Professor, Department of Archeology and World History, V. I. Vernadsky Crimean Federal University: Leading Researcher of the Crimean Scientific Center of the Sh. Marjani Institute of History of the Academy of Sciences of the Republic of Tatarstan (Simferopol). Contact information: dr.aan@mail.ru

  • Вероника Жобер СТО ЛЕТ НАЗАД. Голод в Поволжье

    Вероника Жобер СТО ЛЕТ НАЗАД. Голод в Поволжье В семейной переписке из личного архива профессора Сорбонны русистки Вероники Жобер запечатлены переживания интеллигентной русской семьей событий начала 1920-х годов - массового голода и эпидемий, охвативших не только Поволжье, но и другие российские регионы. Как явствует из писем, положение радикально не изменилось и с введением Новой экономической политики. Ключевые слова: семейная память, голод в России начала 1920-х годов, эпидемии, русская эмиграция на Дальнем Востоке, благотворительность, Новая экономическая политика. Véronique Jobert A Hundred years ago. Hunger in the Volga region Family correspondence from the personal archive of Sorbonne professor specialist in Russian Studies Véronique Jobert captures experience of an intelligent Russian family of the events of the early 1920s – mass famine and epidemics that swept not only the Volga region, but also other Russian regions. As it clear from the letters, the situation has not radically changed with the introduction of the New economic policy. Key words: family memory, famine in Russia in the early 1920s, epidemics, Russian emigration in the Far East, charity, New Economic Policy in Russia. Хлеб стали прятать, но я находила его. Тогда его стали подвешивать на потолок, а я, маленькая, голодная, ходила и смотрела на него снизу. Из воспоминаний внучки Муси. В Самаре жилось голодно и мне было, летом, особенно грустно урезывать Мусю. Из письма Ольги Александровны дочери Кате от 22 марта 1922 г. В очередной раз, в 2021 г., через сто лет после упомянутых событий, обращаюсь к богатому семейному архиву, унаследованному от Наталии Иосифовны Ильиной[1]. Моя бабушка, Екатерина Дмитриевна Ильина, в 1954 г. вернулась репатрианткой из Китая в Москву, к своей старшей дочери Наталии[2], и она привезла с собой семейный архив. Екатерина Дмитриевна хранила все письма матери своей, оригиналы за редкими исключениями сохранились, но она из предосторожности еще в Шанхае отдала их перепечатать. Работая над этим архивом, я обнаружила интересные расхождения между оригиналами и копиями. Прекрасно понимая, куда она едет, Екатерина Дмитриевна велела машинистке пропускать полные имена собственные, точные адреса, иногда даже какие-то слова, порой целые отрывки. Публикуя письма сейчас, интересно отмечать существующие несовпадения между оригиналом и копией. Среди сотен писем моей прабабушки Ольги Александровны Толстой-Воейковой (1858-1936), симбирской дворянки, еще не публиковались самые первые. Они и позволяют нам сейчас понять, как и когда установилась обильная ее переписка с родными, попавшими в эмиграцию в Маньчжурии. Как известно из дневника ее зятя Иосифа Сергеевича Ильина[3], в июне 1918 г. вся семья бежала из родной усадьбы в Самайкине, в Симбирской губернии, в Самару. Осенью 1918 г. семья Ильиных покинула навсегда родные края и двинулась на восток вслед за армией Колчака. Ольга Александровна осталась в Самаре, жила у знакомой и дальней родственницы Варвары Вадимовны Осоргиной[4], в доме, находившемся на Самарской улице, 110. Этот дом, оказывается, сохранился вплоть до 2015 г. И вот нашлось письмо от 3-го мая 1920 года, написанное оттуда и адресованное Ариадне Владимировне Тырковой, видной фигуре эмиграции, известной деятельнице кадетской партии, близкому другу семьи. Ольга Александровна надеялась через нее разыскать след своей дочери Кати. Это письмо примечательно тем, что целые куски текста грубо замараны каким-то жирным черным карандашом. Но, оказывается, нетрудно прочитать весь текст, если положить лист на стекло и осветить его снизу – чернила удивительно хорошо сохранились. Таким образом, наглядно предстает перед глазами работа цензуры. Зачеркнутое здесь приведено курсивом: Самарская 110 20 IV /3 V1920 Дорогая Ариадна Владимировна! Не имея никаких вестей о Кате за эту зиму, в поисках способов прийти с ней в прикосновение, хочу попытать счастье Вас найти. Вы можете легко узнать об Ильиных через Датское консульство или Красный Крест. Катя должна была искать работы в Владивостоке у Генерального консула Андрея Андреевича Кофод[5]. Она всегда была в передовых партиях беженцев, и не думаю, чтобы на этот раз изменила своему обычаю. Хотелось бы ей передать: что семья здорова, все живы, брат Дмитрий женился, а Иван ждет возвращения жены из Сибири. В Самаре страшно тесно, дороговизна растет, но мне посчастливилось с самого начала попасть к знакомой, у которой сохранилось полное хозяйство. Материальной нужды мы еще не испытывали, но многое продавали из более ценного. Спаслось из прошлого очень мало, точно страничка захлопнулась над прожитым. Бесконечно жаль уничтоженных библиотек. Светлым лучом в серине настоящего были счастливая любовь моего Димы, его женитьба в январе, их милый уголок, где забываются превратности судьбы. Близкая дружба с семьей его жены очень скрасила эти года... Мара с мужем и сынишкой 10 лет живет со мной. Иван, явившись в сентябре после неудачи южных групп сибирской армии под Актюбинском, переболел сыпняком благополучно и всей душой принялся за организацию агрономического факультета с опытными полями и пр. при университете. (Павел в Москве голодает, но упорно сидит.) Дмитрий читает в разных заведениях: Университете, Институте народного образования, ассоциациях лекции по минералогии. Катя должна знать его beau-père[6] по зиме 1919 г. Жуковский[7] жил в одной комнате с большим их другом, вероятно они виделись. Нас выручил английский язык. Спрос на уроки большой. Мара получала до 5000 и больше в месяц. Увы, рост продуктов, дров, угля, нельзя сбалансировать никаким заработком. Фунт масла – 1 500 р., сала – 1 000 р. Соль 400 –р., мясо – 300 тыс. Хлеб на базаре – 65-70 фунт. Мука – до 7 000 пуд. Яйца – 500 р. десяток. Мы <нрзб> одежду, проводим дни над заплатами, изощряемся в починке изношенного. Мыло достается с трудом по 400-500 р. ф. Бани закрыты по недостатку топлива, а зимой по той же причине медленно замирало все движение железной дороги. Мара уехала на лето с сыном в деревню в соседство наших краев заготовить к зиме овощей и масла, собирается возделывать огород. The culling of the soul is strong, through all the changes around us, we feel rather like fish out of water here, but there is little to complain of. We work and have not yet hungered, we sleep in our beds and feel moderately warm in the winter. The return of the summer is met with joy. The faded and threadbare coats are put away. One can even dispense with stockings, less mending and less trouble with the fuel. One must be thankful for small mercies![8] Обнимаю и целую Вас крепко. Хотелось бы спросить, как Вы? Но это бесполезный вопрос, стена непроницаема. Будьте здоровы. Ваша О. Воейкова. Это, оказывается, самое первое письмо после революции 1917 г., положившее начало той обширной переписке, которая будет продолжаться до самой смерти Ольги Александровны в октябре 1936 г., с ее близкими родственниками, попавшими в эмиграцию. И как всегда, здесь отмечаются характерные особенности эпистолярного ее таланта. Она дает очень много подробностей о повседневном быте, сообщает о всех своих близких, и прибегает при этом к иностранным языкам, которыми в принципе владеют все ее корреспондентки – с одной стороны, чтобы затруднить работу цензуры, с другой – потому что для нее это было вполне естественно. В конце января 1921 года, после отъезда сына Дмитрия с семьей в Москву, Ольга Александровна оставалась в Самаре с внучкой Мусей, фактически сиротой, так как ее мать давно умерла, а отец, старший сын Ольги Александровны Александр, был на Дальнем Востоке. Шестилетняя девочка сначала ходила в детский сад, но тот закрылся летом, а девочка к тому же заболела коклюшем. В ее письмах к Кате в мае встречаются многократные упоминания о тяжелых жизненных условиях: Мы еще имеем пережженную пшеницу на кофе, и молоко, чай пьем из малины и вишни ‑ сплошь одни суррогаты всего. Мыла вовсе нет. Думали ли мы когда-нибудь о такой жизни? Без газет,без книг, без сахара, муки, мяса, сала, без зубного порошка, зубных щеток, без чулок, обуви, юбок[9]. Мудрая, наученная опытом Ольга Александровна прекрасно понимала, что надвигается страшный голод: Деревня, перед надвигающейся голодовкой, не покупает, а сама выбрасывает все свои излишки. Базар точно пульс жизни города, тьма народа и непрерывное колебание ценностей, по его оборотам можно следить за душевными переживаниями населения, за надеждами и разочарованиями. Забота о хлебе все поглотила – дни идут, дождя нет, хлеба острятся, мука растет головокружительно в цене – подходит к 300 тыс./ пуд. Кварталы ничего не дают. Все озабочены - что бы еще продать, и получить необходимые 300 тыс. на июнь. <...> Здесь зима будет ужасающая. За прошлую зиму выслали из губернии весь хлеб, не оставили даже семян в достаточном количестве. Думали, много хлеба припрятано, и расчитывали на пополнение запасов урожаем. L’homme propose et Dieu dispose[10]. Засуха вмешалась в человеческие расчеты и посмеялась над легкомысленной мечтой[11]. С каждым днем ситуация усугубляется: Я все лето перебивалась с трудом. Муся с коклюшем была на моих руках. Детский сад закрылся, не имея провианта[12]. Надо дрова заготовить, картофель на зиму купить, надо муки припасать. Мука может подняться быстро, сейчас около 200 тыс./ пуд – деревня доедает скудный урожай и пока не покупает в городе, но как только нахлынет голодающая деревня, цены взовьются опять под небеса[13]. Как не вспомнить тут живописные описания внучки Муси о ее походах на базар с бабушкой: Я часто ходила с бабушкой на базар. Помню, как толстые, грязные бабы, приподняв подол, говорили «И что ты, родимая, картошку по тысяче продавать, нешто Бога не боязно?» – а другая, показывая кулак, говорила: «Погодь, погодь, скоро три тысячи стоить будя». И действительно цены поднимались с бешеной быстротой. Ольга Александровна не могла оставаться в Самаре, она стремилась в Москву к сыновьям Павлу и Дмитрию. Удалось уехать только в самом конце сентября, так сложно было достать транспорт, получить нужные разрешения, накопить денег на поездку. Наконец состоялся отъезд, и Ольга Александровна, конечно, опишет все подробно, с присущей ей долей иронии. Пишу в теплушке, еду с Ваней, Наташей[14] и Мусей. Я хотела бы тебе показать наш цыганский табор. В одной половине вагона две кровати, Муся на середине, другая половина занята: коровой в углу, дровами, сеном и пассажирами, меняющимися со станции на станцию. За два фунта хлеба едут от Сызрани до Казани, и также до Пензы. Современный товарообмен нашего советского рая. Едем без настоящей печки, а на дворе ложится снежок. Наши сборы хотя продолжались два месяца, но за недостатком капитала нельзя было обзавестись необходимым, до последней недели самый вагон, с направлением через Москву, был под сомнением. <...>Меняли три раза станцию назначения. Запрещенных зон так много в свободной нашей стране. <...> Ваня получил вагон на Москву, Ростов, Тифлис, но одно – иметь вагон, другое ехать. <...> В Самаре нас держали 5 дней на станции. Погрузились 30 сент, а 1 окт. я уже перешла в вагон спать. Воздуха много, но толку мало. Катали по путям, ждали смазки. Наше упрямство ни к чему не привело. Дали 10 тыс. Ночью ушли, в Батраках[15] новое осложнение. Вагон чуть не угнали в ремонт. За 40 тыс. прибили несколько железных листов на крышу и забили досками дыры. Казанская дорога не приняла нас, основываясь на старом запрещении. Закавказская дорога, доброжелательней чем Сызранско- Вяземская, переправилa наше направление по Павл ветви, и мы проехали в 2-х верстах от Мары, не имея возможности вызвать и повидать их. Василий[16] заведует Репьевской большой мельницей, а Мара интернатом школы в Томышеве. Чтобы выехать из Батраков дали еще 25 тыс. В Сызрани были любезны и не вымогали. Стояли там с 6 утра до 10 вечера.<...> Муся ест страшно много и считает свои порции по Ваниным. Наша долгая канитель сборов довела нас до октября.<...> 9 октября. Воскресенье. Стоим благополучно в Кузнецке. За все это путешествие, за 8 дней, мы, хотя много катались по рельсам, но ехали только две ночи, первую до Батраков, вторую до Кузнецка. Чтобы получить вагон Ване нужно было иметь корову, теперь эта корова требует на 30 тыс. сена каждый день. Пуд сена в Самаре 32 тыс., в Сызр. 26, а дальше опять поднимается. Какими мы жонглируем суммами? Наколотили миллион 400 тыс. перед отьездом, а выехали, все таки, со 160 тыс., которых не хватило до Батраков! В Сызрани Ваня схватил старую шинель, валенки без пяток, мою простыню и полотенца, наторговал на толчке на 135 тыс. Принес сено, хлеб, мясо, купил еще пуд соли для обмена в Москве. Вот как ездят современные путешественники в Сов. России. Всё думали встретить знакомых мужиков из Томышева, Самайкина, или Рокотушки[17]. Ольга Александровна продолжает свое письмо на следующий день, 10-го октября: Мы добрались до Пензы сегодня утром, погода безотрадно сера, снег встретил нас за лесами Кузнецка. Очень красиво ярко золотистые группы берез на фоне свежего, раннего снега.<...>Пенза нам дала печурку для вагона, но это расход в 70 000 тыс. Старая железная печка с тремя коленами труб, в окнах нет стекол и когда дождь или снег, мы едем в абсолютном мраке. Иногда кажется все это сном, вспоминая наш последний выезд с тобой, в окт. 1916 года. Сегодня простояли в Пензе весь день.<...>В настоящую минуту, пока я тебе пишу у лампы, Наташа и Муся спят безмятежно. Ваня рыщет за белым хлебом для жены, а Пенза вся сидит на ржаном. Семеновна - очень достойная мордовка, несущая все обязанности кухарки, скотницы и прислуги. Стирает в тазу их белье у печурки. Кругом вагоны таких беженцев, целыми семьями возвращающихся на родину Гродненскую белорусов. Картинно горят весь день костры на рельсах и все запасаются дровами со станции. Воображаю, какое количество этих дров должно сгорать. Все это тащится без всякого порядка: доски, бревна, целые шпалы, всякий только смотрит, что бы стянуть. Грязьвсюду отчаянная, хотя какие-то попытки чистки есть. Уж очень несуразная публика. Не рассчитываем быть в Москве раньше 16-17 окт. Это будет полмесяца путешествия там, где требовалось сутки и меньше, на лошадях было бы приятнее ехать.<...>Обнимаю. Ваня нашел хлеб для нежного желудка жены за 8000 тыс. фунт. Наша Пестравка удивительно милая скотинка и ведет себя примерно в обществе. Как только Ольга Александровна устроилась в Москве у сына Павла, она стала регулярно писать длинные письма, не только родным, но и самым близким друзьям, выручающим семью Воейковых в это трудное время. Вот что она пишет 18-го декабря 1921 г. Нине Андреевне Кофод, дочери уже упомянутого Андрея Андреевича: Я переехала, с Мусей, из Самары еще в октябре. Там голод слишком тяжело ложится на душу, если мы, фактически, не голодали, а только не доедали, то внешний мир был весь проникнут этой удручающей, гнетущей картиной голодания и смерти, детей бросали на улице, еще летом деревня питалась травой, корой, глиной, всеми возможными корнями и семенами луговой травы, мололи мягкую часть шапки подсолнуха, белую сердцевину. Скот сплошь резали, потому что нельзя было кормить! Уже к осени наши окна в нижнем этаже целый день осаждались вереницей изголодавшихся пришельцев деревни, когда у нас самих всякая корочка на счету. Мы варили один раз в день суп почти без мяса и даже все лето не покупали моркови, луку и репы, слишком разорительных для наших карманов.<...> Здесь мы едим лучше, овощи и картофель дешевле, а Павел всегда счастлив на пайки, получил горох и мясо. Но молока нельзя брать, по 10 000 кружка, и масло, 100 000 фунт, тоже отпугивает. Я варю суп на печурке с одной комфоркой: дрова сыроваты и это длинная и утомительная процедура. Вы себе легко представляете, что жить в одной комнате с Павлом тоже не легко, к тому же, Муся (дочь Александра) без матери. Ребенок суетливый, шумный, трещит весь день и я устаю к вечеру страшно. Хлопочу о помещении ее в Детский Дом или санаторий – но в настоящих условиях продовольствия, даже центра [так в тексте - ИЭ], это затруднительно. <...> Nous sommes devenus si chic, que nous ne comptons que par des centaines de mille et des millions[18]. Москва все покупает и все продает, в воздухе так и стоит звон крутых сделок, но самого необходимого нет. Роговую шпильку надо беречь как зеницу ока - она незаменима. Английские булавки – целый клад. Очень трудно справляться с грязью – мыло безумно дорого, а вода в доме замерзла. Павел ходит в подвал за водой. Мои глаза так плохи, что я не могу рисковать по темным лестницам ходить с ведром или чайником. Я почти слепну. Большое спасибо за иголки, это тоже необходимо. Я бы просила прислать все что можно из детских кашек, овес, кукуруза, сгущенное молоко, пшеничных и других препаратов Mellin's food, Corn flakes, что найдете для Катюши. Шоколад ей покупают, по 90 тыс. полуфунт плитка. Я ужасно боюсь, что к весне положение ухудшится. Спасает Туркестан с своим урожаем, но движенье наших дорог так шатко, что, того и гляди, встанет! Я получаю изредка письма из Харбина и Владивостока. Очень всегда радуют мысли, что хоть они живут по человечески, все у них есть и все дешево. Ильины хорошо зарабатывают. Посылают они сюда посылки и деньги, но еще ничего не дошло. Я получила также письмо Андрея Андреевича с сообщением высылки через Германию 500 тысяч, но и этих не видать. Большое, большое спасибо за все ваши заботы. <...> Ваня с женой уехал на Кавказ. Будет там по Агр<ономическому> отд<елу> Кур <сов> хозяйства или по путям сообщения, где тоже есть сложное агроном<ическое> хозяйство. Ваня меня и довез сюда. Ему дали вагон теплушку. Ехали мы потихоньку, 20 дней от Самары до Москвы. Везли корову, которую Ваня здесь продал за 2 миллиона, но которая стоила прокормом в дороге 30 000 в день. Ваня очень бодро ехал на новые места. Я надеюсь его жизнь там будет счастливой. Самара ему очень надоела. Мара в деревне в доме мужа. Юрка учится в школе 2-ой ступени. Мара учительствует, заведует интернатом. У нее своя корова, огород и даже поле. Увы, засуха погубила посевы и только часть огорода большими трудами удалось спасти. Одной из главных забот Ольги Александровны в это время был уход за внучкой Мусей. В письмах своих она то и дело возвращается к этому вопросу. Вот что она пишет дочери Кате в Харбин в январе 1922 г.: Мусю мне удалось поместить в Детский дом. 23 декабря сдала ее в распределитель, оттуда уже посылают ребят дальше, там она преблагополучно провела неделю, на американском пайке. Рис, какао, две белых булки в день, чай с обилием сахара, кофе. То, что было местного, суп, был довольно плохонький. Накануне нового года ее перевезли в новый дом на газовом заводе, там чисто, светло и тепло, кормят недурно, и ласковые руководительницы. Всего 20 детишек, причем большинство моложе Муси <...> К несчастью, за два дня до Рождества[19] она захватила корь и попала в детскую больницу, где их определенно не кормят. Муся похудела и вытянулась. Хотя я ей три раза привозила хлеба белого и черного и варила кисель из клюквы. Им дают бульон, рис и кисель в минимальных дозах. В будущую субботу после крещенья ее вернут наконец в Детский Дом, чему я буду весьма рада, тем более, что болезнь Муси меня лишает свидания с Алиной и Катюшей. Дима ко мне заезжает, но к ним страшно занести заразу, путешествие к Мусе занимает у меня половину дня. Я должна рано топить и ставить суп, а к 1 часу тушить свою печурку и бежать на трамвай, пересесть на другой и с затратой 14 000, очутиться на другом краю города под самой казанской железной дорогой. Когда мы выезжали из Москвы[20], то всегда стены и башни Покровской общины обращали внимание: громадная каменная ограда с башнями средневекового вида и длинная улица, которую из окон вагона мы столько раз видели, это самая Покровская, по которой я теперь постоянно путешествую и пешком и в трамвае. Возвращаюсь домой около 4 с 1/2, спешно разогреваю мой суп для прихода Павлика со службы. На что мои руки стали похожи от сажи, сала и чистки картофеля, а главное, недостатка воды. Нам подают воду только ночью часа в 3-4 до 7 утра, и вот надо наполнить все сосуды, чайник из нашего лазарета, помнишь? Голубой эмалированный самовар с Мантуровского хутора, банку стеклянную (20 коп.), купленную в магазине за 20 тыс. рубл. Павел лентяй редко встает, а я ложусь в 2 ночи чтобы написать письма, днем, когда моя стряпня, уборка и посуда кончены, голова пуста и ничего не хочется делать. Я теперь озабочена, как бы придумать вариацию нашему меню. Иван писал с Кавказа 25 дек. Они были за 70 верст от Тифлиса три месяца на колесах. Наташа переболела сыпняком в вагоне, к счастью легко. Я пишу Ване по его служебному адресу. Тифлис. Управление Закавказской службы железной дороги. Агрономический отдел. Агроному И.Д.В[21]. Не знаю, получит ли? Наша почта так несуразна, хотя и стоит теперь больших денег. Куда девались все фантазии о даровой жизни – не продержались и года! Школы, почта, трамваи, все теперь на тысячах. Три станции трамвая 12 000, 2 станции 10 тыс. 1 станция - 7000. Чернила бутылка 15 т., бумага почтовая ящик 30 тыс. Калоши мелкие мне Дима купил за 300 000, масло 150 т. фунт. Павлик хотя сожитель неприятный по беспорядку, грязи, халатности его обстановки, но доброты он необычайной, все занят вопросом нашего питания и припас действительно порядочно: муки пуда 3, да еще на службе ему должны дать 72 ф. - еще не выдали паек за декабрь, гороху фунт 8, да бобов столько же, пшеница зерном 20 ф. До весны еще проживем, а там спасители американцы[22] подкормят, как только порты откроются. Мара по району, Маза, Соловчиха, Софьино, Новосп<асское> на 8 волостей заведует снабжением столовых. Я жалею, что ей не выбраться сюда отдохнуть, но по всем ужасам, пережитым теми, кто сюда ехал около Рождества и стоял в жестоких заносах без куска хлеба, стакан кипятку 10 тыс., надо сказать слава Богу, что Мара не двинулась. Лучше зимой не пытаться никуда перебираться. Тиф по всей дороге, везде люди умирают на поезде без помощи и лечения. Многие везли посылочки родственникам к празднику и сами все поели с голода! Я, после сдачи Муси в детский дом, переехала к Диме на неделю и славно отдохнула. Алина готовит точно заправская повариха. Дима меня баловал белым хлебом и маслом. 16-го был пирог с сушеными яблоками еще прошлого лета из Самары[23].<...> А вот письмо от 28 января: Поволжье вымирает. Хлеб везде дорожает с каждым днем. В Москве черный 24 000 ф., а белый сегодня объявлен в булочных 60 000 фунт. Сегодня пуд 240 000. Вот серия нулей, умножающаяся до бесконечности.<...> Ехать через Сибирь зимой немыслимо, рискуешь стоять в заносах без провианта. На праздниках пришел сюда поезд из Оренбурга, с которого сняли в пути 400 трупов. Я в это время ждала Мару, думала, она, быть может, командировку устроит. Ей очень хотелось отдохнуть от ужасов деревенской жизни. Меня интересовали поезда, и когда я узнала, что стакан кипятку по пути стоил 10 000, тиф косил, стояли на разных маленьких станциях без хлеба, ехали от Сызрани 12 дней. Я только успокоилась, получив от Мары два письма от 28 /12 и 1 янв. Выехать, конечно, оказалось невозможным. На нeй лежит снабжение 8 волостей американским провиантом для столовых. К ней с утра собираются комитетчики заведующие за распоряжениями, а на кухне толпа баб с просьбами страшно тормошат ее. В 12 часов она идет в школу и в склад, ездит в Сызрань за новыми продуктами, объезжает столовые в Мазе, Соловчихе, Софьине ( Я знала, что Васильевка не ее района). Приходится ехать чуть не шагом, так обессилили лошади. Часто приходится менять подводчика. В метель чуть не занесло их, лошаденка качалась и ложилась в оглоблях. Что за ужас будет весной, когда пахарю не на чем будет выехать в поле! 6-го февраля Ольга Александровна снова очень подробно пишет Кате о жизненных условиях, в которых оказывались члены ее многочисленной семьи: Пока Муся в больнице, я очень связана, никуда не выхожу, и никого не видаю. Вторник, пятницу и воскресенье тащусь в Сокольники с молоком, белыми сухарями и пр. Каждая поездка не меньше 65 т. Каждый день цены накидываются: молоко было неделю тому назад 18 т., потом 20, а уже стало 22 т. кружка меньше двух стаканов, мясо растет десятками тысяч, сегодня 80, завтра 90 и т.д. Баранина 100 000 т.фунт. Если бы жалованье давали соответственно, а на него накладывает сборы. В январе у Павла удержали 1 300 000 на какой- то "заработный фонд» – половину его жалованья. Каково семейным людям? Дети без обуви, без белья три года, все рвется и ничего не возобновляется, стремительность падения денег еще усилилась после 1-го января.<...> Москва дает впечатление какого-то студенческого бивака; на окне громоздятся кастрюли, сковорода, самовар. Маленький шкапчик с ящиками содержит все что есть наличной посуды и провизии. Вся наша забота вертится вокруг пополнения этих запасов. В известные дни Павел навьючивает свой Rücksack[24], отправляется получать паек. Муку обещают давно, но не дают. Павел должен получить 2 ½ пуда, сегодня дали 4 ф. селедок, это обычно, как только нечего давать, засыпят селедкой, 8 ф. соли, 2 ф. сахара, а муку ждите. Хлеб 24 тыс.фунт, а мне никак не хватает фунта в день. Я стала гораздо больше есть, с тех пор как еда стала дорога. The contrariness of things[25]! Наш суп очень понравился бы дядюшке профессору[26]. Я валю туда овощей сколько помещается в кастрюлю, сухих, сырых, крошу лук, несколько грибков и подбалтываю мукой. Павлик, хотя всегда вздыхает о мясе, но ест охотно такое пюре. Купил вчера картофель, немножко тронутый морозом, мои руки это чувствуют, чернит мерзлый картофель гораздо ядовитее. Мусе, как будто, получше, но посуди о порядках нынешних больниц: в коревой палате оказалась свинка, возвратный тиф, скарлатина, а сосед Муси под большим сомнением, не сыпняк ли? Катал вчера температуру выше 40°. Сестры и сиделки кричат на больных вместо ласки.<...> Кажется, у Муси был колит после кори, что неудивительно при качестве черного хлеба, полный колючей мякины. Ты читала ли объявление американцев о том, что за доллар, внесенный за границей в Миссию, будет выдано, здесь, соответственное количество продуктов, если вы можете связаться с Ара, то лучше всего внести им деньги для передачи нам здесь рисом, сахаром, сгущенным молоком, салом, какао. Для Катюши и Муси это было бы довольно важно. Если Харбин не имеет представителя Миссии, напиши Валентине Николаевне Мусиной-Пушкиной, Флорида, Miami 13 Lodge Room 228. Ты ей можешь и деньги послать. Что-то нет писем от Нины Кофод . <...> Пошел прямой вагон Москва-Рига, билет только 4 мил. Конечно, сравнительно с фунтом бараньего сала 200 000 или маслом 350 000, это пустяк. <...> Мара пишет с вокзала в телячьем вагоне 31 янв., везет 3 вагона продуктов для столовых АРА и никак не дождется, чтобы их прицепили. Давыдовы[27] ей присылали ужин, а утром она обедала в столовой, которой заведует Мария Федоровна Каменская. Кстати, у Мары служат Лидия и Ольга Зеленовы, у них умерли родители, все имущество разворовали во время похорон матери, все сестры служат, а Маня занимается музыкой. Печальные вести об Ушаковых. Алексей Сергеевич умер в Жедрине. Хоронили его на Николу[28]. Говорят, три дня не хватились, что он кончился с голоду и холоду. Сережа перебрался со всем имуществом в Воронеж к семье жены, их в дороге обокрали, все переболели возвратным тифом и Димка, получив менингит, как последствие тифа, остался слабоумным с припадками эпилепсии. Вот уж не повезло! Коли нет в живых, Шура в Житомире, Татуша исчезла абсолютно, а Сережа без Димки будет пол-человеком. Вся душа его была связана с жизнью ребенка. Алексей Сергеевич умер так одиноко, беспомощно, наверное страдал перед смертью. Мара пишет, что в своих объездах по столовым она встречает больше глупости, чем злонамеренности. Описывает сценку в Репьевке, где она, ревизуя столовую, застала священника и милиционера при шашке, вкусно уплетающих из котла рисовую кашу американскую. Мара пожалела, что не было под руками аппарата, чтобы их снять и послать в Ару. Столовые процветают в деревушках, на хуторах, в каждом уголке, но работы по надзору много. У Мары штат служащих, помощник заведующий складом, кладовщик и конторщик. Кормят хорошо. Для отчетности везут книгу, как Мара уверяет, сажень длины. Я всегда страшно рада письмам Мары. Живу под страхом, что и она заразится тифом. Как ни тошно сидеть в телячьем вагоне, но Мара говорит, что и этому отдыху рада от суматохи обычной ее жизни. Мечтают к лету наш сад вернуть, купить лошадь и <..>обработать. Зовут меня. Пугают налоги, их не соразмерят опять с платежной способностью земли, не стоит и приниматься. Из этих писем видно, насколько подробно и колоритно Ольга Александровна умела описывать окружающую жизнь, неприглядный быт начала 1920-х годов. Ей было очень важно, чтобы старший сын Александр и старшая дочь Катя, оказавшиеся оба в эмиграции на Дальнем Востоке, знали о жизни оставшейся на родине семьи. Эти первые письма являются наглядным примером ее исключительного эпистолярного таланта. Они к тому же являются ценным историческим источником, в котором содержится интересная информация об особенностях жизни на стыке военного коммунизма и начала НЭПа, не только в провинции, но и в столице. Воейковы имели родственные связи со многими известными представителями сословия, к которому они принадлежали, они были знакомы с влиятельными иностранцами, сыгравшими важную историческую роль в те годы. Сто лет спустя остается еще написать подробную и правдивую историю голода на Волге, и в частности последующей жизни русских помощников АРА, которых много было и в самой семье, и среди знакомых Воейковых. Подавляющее большинство из них были впоследствии репрессированы, и в силу исторических обстоятельств преданы полному забвению. Но в письмах Ольги Александровны они будут упоминаться еще много раз, ведь ее переписка будет продолжаться до самой ее смерти в октябре 1936 г. Париж, декабрь 2021 г. Вероника Жобер – доктор филологии (славистика), заслуженный профессор факультета славяноведения Сорбонны (Париж) Véronique Jobert – PhD in Filology, Slavic Studies, professeur émérite de l'université Paris –Sorbonne [1] Жобер Вероника. Судьба фамильного архива Воейковых. С. 82-85. Актуальные проблемы теории и истории библиофильства. Материалы VIII Международной научной конференции. Санкт-Петербург 2001. [2] См.: Жобер Вероника. Екатерина Дмитриевна Воейкова-Ильина (1887-1965). Моя бабушка // Историческая экспертиза, № 2/2020. С. 159-174. [3] Скитания русского офицера. Дневник Иосифа Ильина 1914-1920. М.: Книжница : Русский путь, 2016. [4] Осоргина Варвара Вадимовна (1862-1941?), близкий друг Воейковых. Дворянка. Занесена в родословную книгу Самары, Бузулукского уезда. Жила в Самаре. Она приютила Воейковых (и Ильиных) у себя в Самаре летом 1918 г. Сохранился документ, с пропиской Марии Дмитриевны Воейковой по этому адресу, а также письмо Н. А. Башмаковой, посланное Ольге Александровне на этот адрес. В конце лета 1927 г. В. В. была арестована в Самаре. Потом освобождена. Из книги памяти Самарской области: «Арестована 9 апреля 1931 г. Приговорена: тройка при ПП ОГПУ по Средне-Волжскому краю 18 августа 1931 г., обв.: по ст. 58-10 агитация и 58-11. Приговор: 3 года ссылки в Сибири. Реабилитирована в ноябре 1966 г. Куйбышевским облсудом». Я благодарна Сергею Зацаринному за фотографию дома в Самаре. [5] Андрей Андреевич Кофод (1855—1948), настоящее имя Карл Андреас Кофод, обрусевший датчанин. Провел 50 лет в России, работал с П. А. Столыпиным. В 1888—90 гг. работал в Самаре при Дворянском банке, управляющим которого был муж О. А., Дмитрий Иванович Воейков. Был большим другом семьи Воейковых, которые его прозвали «old friend» (старый друг). С 1921 по 1931 год был атташе по сельскохозяйственным делам при датской миссии в СССР. См.: Кофод К.А. 50 лет в России (1878-1920). Пер. с дат. М.: «Права человека», 1997; Кофод Андрей. 50 лет в России. 1878-1920. – СПб.: «Лики России». 2009. [6] Тесть (фр.). [7] Владимир Григорьевич Жуковский (1871 ‑ 1922), был поэтом и переводчиком, а также дипломатом при Николае Втором, в частности консулом в Праге. После революции работал в МИД'е Временного Сибирского правительства. Предлагался С. Д. Сазоновым в качестве министра иностранных дел после ухода Ю.В. Ключникова, однако Совмин его не утвердил в этой должности. В диспуте с И.И. Сукиным показал проамериканизм своего противника, но не смог убедить министров Омского правительства в необходимости ориентации не на США, а на другие страны. Товарищ министра иностранных дел в правительстве Колчака. В августе 1919 г., во время министерского кризиса назначен временно исполняющим обязанности министра иностранных дел правительства Колчака, но вновь заменен Сукиным. Захвачен большевиками, предстал в мае 1920 г. перед большевистским судом в Омске. В июле того же года приговорен к пожизненному заключению, но потом его выпустили, и последние месяцы жизни он жил в Новониколаевске с женой Анной Алексеевной и сыном Гришей. Жуковский скончался 5-го июля в Ново-Николаевске. Это известно из письма Ольги Александровны Толстой-Воейковой от 20 июля 1922 г. [по другим данным, был вновь арестован и умер в Ново-Николаевске в заключении – примечание ИЭ] [8] Все перемены вокруг нас оказывают жестокое насилие над душой, мы чувствуем себя здесь как рыбы, лишенные воды, но нет повода жаловаться. Мы работаем и до сих пор даже не голодали, мы спим в своей кровати и зимой не страдали слишком сильно от холода. Возврат лета был встречен с радостью. Полинялая и изношенная верхняя одежда была отложена. Можно даже обойтись без чулок – меньше штопки и меньше забот с топливом. Надо быть признательным за мелкие радости (англ.). [9] 19 мая 1921 г. [10] Человек предполагает, а Бог располагает (фр.) [11] 27 мая 1921 г. [12] 24 сент.1921 г. [13] 27 сент.1921 г. [14] Первая жена сына Вани. [15] Ныне город Октябрьск, на противоположном берегу Волги, рядом с Сызранью. Там был знаменитый асфальтовый завод братьев Воейковых. [16] Василий Андреевич Денисов (1888-1927) – муж младшей дочери Марии Дмитриевны Воейковой. [17] Деревни бывшего Сызранского уезда Симбирской губернии. [18] Мы уже стали такими шикарными, что считаем только в сотнях тысяч и в миллионах (фр.). [19] По старому стилю 7 января. [20] Когда отправлялись в Симбрискую губернию. [21] Тут следует отметить, что в оригинале адрес перечеркнут карандашом, и его нет в копии. [22] Последние два слова отсутствуют в копии. Речь идет о помощи, оказанной голодающим американским благотворительным обществом АРА. American Relief Administration. [23] Письмо дочери Кате в Харбин от 16/18 января 1922 г. [24] рюкзак [25] Обратный порядок вещей (англ.). [26] Александр Иванович Воейков, известный географ, был вегетарьянцем. [27] Жили в Сызрани. [28] Никола зимний

  • Лущай Ю.В. «Искусство плагиата»

    Лущай Ю.В. «Искусство плагиата» В заметках проводится анализ учебного пособия «Искусство гостеприимства. Русские традиции». (Москва, 2020). В нем обнаруживаются заимствования чужого текста. Ключевые слова: плагиат, учебное пособие, Марко Поло, Древняя Русь. Lushchay Yu.V. «THE ART OF PLAGIARISM» The notes analyze the study guide «The Art of Hospitality. Russian traditions». Borrowings of someone else's text are found in it. Key words: plagiarism, study guide, Marco Polo, Ancient Russia. Существенным является проблема плагиата в диссертациях, статьях, монографиях, учебных пособиях. Однако утаить факт заимствования чужой интеллектуальной собственности становится сложнее. Интернет все больше предоставляет возможность ознакомиться с изначально изданным материалом и его заимствованием. В 2020 г. было издано учебное пособие «Искусство гостеприимства. Русские традиции» (Карабущенко и др. 2020). В авторах значатся трое человек, имеющие научные степени и звания. Рецензии написаны тремя докторами исторических наук, сотрудниками структурных подразделений Российской академии наук. Несмотря на солидность издания, к авторам возникли вопросы. В учебном пособии были обнаружены сноски на две мои статьи (Лущай 2013; Лущай 2015б). Одна из этих работ была издана на украинском языке, но в переводе на русский с ней можно ознакомиться на сайте Academia.edu. Было бы приятно, что мои работы заметили и поместили на них ссылки в эту книгу. Если бы не омрачало почти полное заимствование из моих статей текстов с имеющимися там сносками на другие работы и источники. В издании не отмечается, кто из троих над какой частью работал. Поэтому ответственность лежит на всех авторах, а в особенности на редакторе А.А. Вартумяне. Последний уже попадал в орбиту внимания Диссернета. В книге стоит предупреждение: «Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав». Дабы не подставлять себя, если какую-то часть своих наработок я продолжу использовать в дальнейшем. Обращаю внимание на тот факт, что моя интеллектуальная собственность была незаконно присвоена. Если авторы полагают, что достаточно поставить сноски на мои работы и можно переносить тексты копипастом, то они ошибаются. Тексты не были оформлены в виде цитат, поэтому налицо нарушение авторских прав. Исследователи нередко обращают внимание на мои работы (Игнатович 2017: 13; Козюба 2016: 116; Кудрявцев 2019: 228, 232). Но в своих статьях они самостоятельно проводят анализ имеющихся письменных источников и литературы, в чем-то дополняя мои наработки. В учебном пособии 2020 г. видится иная картина, которая по отношению к моим работам случилась впервые. Долгое время мною разрабатывалась тема иностранных известий о Руси XIII—XV вв. и, в частности, проводилось изучение сведений венецианского дипломата и путешественника Марко Поло (1254—1324) о древнерусском государстве. Я пытался аргументированно доказать, что в этом источнике описывались древнерусские истьба (в дальнейшем преобразовалась в избу) и братчина. На моих текстах в учебном пособии, с небольшими стилистическими изменениями и добавлениями, основаны подразделы «Свидетельства Марко Поло», «Братчина», «Здравица», «Проблема пьянства на Руси» (Карабущенко и др. 2020: 37—40, 44—49). Несколько заимствованных предложений можно найти в еще одном подразделе: «Протестный пир» (Карабущенко и др. 2020: 20—21). Помимо присутствующих в учебном пособии ссылок на две мои статьи (Лущай 2013; Лущай 2015б), сведения брались также из неуказанной в книге работы. Информация о том, что первым упоминанием об обряде здравицы мы обязаны «Славянской хронике» Гельмольда, взята она из неуказанной в учебном пособии третьей статьи (Лущай 2015а: 17). Но тут авторы не стали дословно копировать, а самостоятельно процитировали из «Славянской хроники» Гельмольда. При этом не указав не только меня, но и Т. Петрович. Версия о здравице у Гельмольда принадлежит этой исследовательнице. Нам досталось только общее определение: «историки обнаруживают ранее известие обряда здравицы» (Карабущенко и др. 2020: 44). На примере подраздела «Свидетельства Марко Поло» (Карабущенко и др. 2020: 37—38) можно увидеть, насколько большие куски текста были взяты из чужой работы (Лущай 2013: 59), отмеченные здесь курсивом: «Венецианский путешественник и купец Марко Поло выполнял в 1270—1290-х гг. также ряд дипломатических миссий в Персию, Китай и Индию, находясь на службе у монгольского хана. Его информаторами были торговцы и купцы, с которыми он встречался в дороге. В разделе о Руси из его книги имеются сведения о пирах местного населения. Информация Марко Поло отчасти помогает нам в раскрытии бытовой жизни населения и, в частности, братчины. К его времени существовало два вида коллективного принятия алкогольных напитков населением Руси: 1) пиры: в этом случае пьянки осуществлялись за счет одного человека. Классическим случаем является пир, устроенный киевским князем Владимиром Святославичем в 996 г.; 2) братчина: попойки осуществлялись за счет общины, когда каждый человек давал деньги или продукты на пирушку, т. е. в складчину. Впервые в письменных источниках братчина упоминается в Ипатьевской летописи под 1159 г. Марко Поло сообщает, что население делает отличное пиво, а также были люди, которые держали пиво для продажи. В XIII в. для этого промысла время было еще весьма свободным, так как впоследствии властями было запрещено это делать. Если налог с меда, хмеля, солода взимался на Руси с давних времен (примерно с XI в.), то запрет на приготовление и продажу населением алкогольных напитков фиксируется в письменных источниках с XV в. (у Иосафата Барбаро и Амброджо Контарини). Однако оговаривались случаи, когда можно было варить пиво и другие напитки: для празднования четырех праздников (для каждого региона они могли быть разными), для отправки семейных обрядов — свадеб, поминок, крестин и т. д.» Причем даже начальная часть этого подраздела несущественно отличается от оригинала (Лущай 2013: 58): «Раньше исследователи считали Марко Поло венецианским путешественником и купцом, но в последнее время преобладает мысль, что он был дипломатом и послом в Персию, Китай и Индию, находясь на службе у монгольского хана в 70—90-х гг. XIII в.». Авторы учебного пособия, видимо, посчитали неважными доводы А.Г. Юрченко (Юрченко 2007: 10—12), поэтому продолжают называть Марко Поло путешественником и купцом. Структура учебного пособия хаотична. Можно увидеть деление информации как на конкретные письменные источники (Повесть временных лет, Изборник 1076 года, Моление Даниила Заточника), так и на предметные части (Тризна, Братчина, Здравица). При этом существуют крупные блоки (Княжеский былинный пир, Протестный пир), где рассматриваются группы источников. Странным выглядит существование двух подразделов на одну и ту же тему «Краткая история пьянства на Руси» и «Проблема пьянства на Руси». Первая из них по названию дублируется в 1 и 2 главах. По сноскам и списку литературы имеется несогласованность. Показательно, что работа «Быт русского народа» А.В. Терещенко присутствует в пятой части за 1848 г. и первой части за 1997 г. Тем самым сноска на издание 1848 г. не была проверена, а просто перенесена вместе с текстом. В списке литературы два раза указана статья «Братчина» О.А. Терновской и Н.И. Толстого из «Славянских древностей» (первая кратко, а вторая с полными выходными данными). В одном из этих случаев сноску просто автоматически перенесли из моего текста. Интереснее с работами В.Я. Проппа. В библиографии можно увидеть его книгу «Русский героический эпос» за 1958 и 1999 гг. В тексте учебного пособия три раза ссылаются на издание 1958 г. (один раз ошибочно стоит 1955 г.). И только в одном случае его работа фигурирует за 1999 г., так как сноска вместе с текстом была почти дословно взята из моей статьи (Лущай 2015б: 16), ниже отмечено курсивом: «Былина о Василии Буслаеве (XVII в.) фиксирует существовавшую на Руси традицию избирать старосту для руководства пиром. В былине упоминается староста Викула, который был охотником до сбора солода и варки братчины. В разных вариантах былины встречаются и другие старосты — Николай Зиновьевич, Фома Родионович и др.» (Карабущенко и др. 2020: 20—21). Снова видим, что авторы не потрудились привести всё к одной публикации. Кроме того, в списке литературы пропущена книга этого исследователя «Исторические корни волшебной сказки» 1986 года издания, хотя на нее один раз поставлена сноска. Проанализирована небольшая часть книги, непосредственно связанная с заимствованием текстов и сносок из моих статей. Но и на основе этого можно сделать некоторые выводы. Авторы недобросовестно отнеслись к написанию учебного пособия «Искусство гостеприимства. Русские традиции». Несмотря на проставленные сноски на две мои работы (фактически использовались три), это не является достаточным для перенесения материала почти в неизменном виде из этих статей в указанное издание. Возможно, другие коллеги в этом учебном пособии найдут еще случаи некорректных заимствований или ошибок. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Игнатович 2017 — Игнатович Н.Д. Проблемы изучения феномена «братства» в современной исторической науке // Альманах Свято-Филаретовского православно-христианского института. 2017. Вып. 21. С. 13—22. Карабущенко и др. 2020 — Карабущенко П.Л., Шебзухова Т.А., Вартумян А.А. Искусство гостеприимства. Русские традиции: Учебное пособие для среднего профессионального образования. М., 2020. Козюба 2016 — Козюба В.К. Житло, двір, садиба (за матеріалами давньоруської лексики) // Археологія і давня історія України. 2016. № 3. С. 113—136. Кудрявцев 2019 — Кудрявцев О.Ф. От средневековых описаний Руси к ренессансным: картины русской жизни у Марко Поло и его продолжателя // У истоков и источников: на международных и междисциплинарных путях. Юбилейный сборник в честь Александра Васильевича Назаренко. М., 2019. — С. 218—232. Лущай 2013 — Лущай Ю.В. Братчина на Русі за даними Марка Поло // Збірник наукових праць Харківського національного педагогічного університету ім. Г.С. Сковороди. Серія «Історія та географія». Харків, 2013. Вип. 49. С. 58—63. Лущай 2015а — Лущай Ю.В. Древнерусская братчина по сведениям Марко Поло // Valla. 2015. Т. 1. № 6. С. 13—22. Лущай 2015б — Лущай Ю.В. Лексические заимствования из славянских языков в западноевропейских источниках XIII—XV вв. // Русин. 2015. Вып. 1 (39). 214—228. Петровић 2006 — Петровић Т. Здравица код балканских словена. Београд, 2006. Юрченко 2007 — Юрченко А.Г. Книга Марко Поло: записки путешественника или имперская космография. СПб., 2007. REFERENCES Ignatovich N.D. Problemy` izucheniya fenomena «bratstva» v sovremennoj istoricheskoj nauke // Al`manakh Svyato-Filaretovskogo pravoslavno-khristianskogo instituta. 2017. Vy`p. 21. S. 13—22. Karabushhenko P.L., Shebzukhova T.A., Vartumyan A.A. Iskusstvo gostepriimstva. Russkie tradiczii: Uchebnoe posobie dlya srednego professional`nogo obrazovaniya. M., 2020. Kozyuba V.K. Zhitlo, dvi`r, sadiba (za materi`alami davn`orus`koyi leksiki) // Arkheologi`ya i` davnya i`stori`ya Ukrayini. 2016. № 3. S. 113—136. Kudryavczev O.F. Ot srednevekovy`kh opisanij Rusi k renessansny`m: kartiny` russkoj zhizni u Marko Polo i ego prodolzhatelya // U istokov i istochnikov: na mezhdunarodny`kh i mezhdiscziplinarny`kh putyakh. Yubilejny`j sbornik v chest` Aleksandra Vasil`evicha Nazarenko. M., 2019. — S. 218—232. Lushhaj Yu.V. Bratchina na Rusi` za danimi Marka Polo // Zbi`rnik naukovikh pracz` Kharki`vs`kogo naczi`onal`nogo pedagogi`chnogo uni`versitetu i`m. G.S. Skovorodi. Seri`ya «I`stori`ya ta geografi`ya». Kharki`v, 2013. Vip. 49. S. 58—63. Lushhaj Yu.V. Drevnerusskaya bratchina po svedeniyam Marko Polo // Valla. 2015. T. 1. № 6. S. 13—22. Lushhaj Yu.V. Leksicheskie zaimstvovaniya iz slavyanskikh yazy`kov v zapadnoevropejskikh istochnikakh XIII—XV vv. // Rusin. 2015. Vy`p. 1 (39). 214—228. Petrovic T. Zdravicza kod balkanskikh slovena. Beograd, 2006. Yurchenko A.G. Kniga Marko Polo: zapiski puteshestvennika ili imperskaya kosmografiya. SPb., 2007. Сведения об авторе: Юрий Владимирович Лущай, историк, автор работ по древнерусской истории (Харьков, Украина). Контактная информация: luszczaj@ukr.net About the author: Yuriy V. Lushchay, historian on Old Russian history (Kharkov, Ukraine). Contact information: luszczaj@ukr.net

  • Ноябрь 2021. ХРОНИКА ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ

    1) НОВОСТИ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ 1 ноября. День судебного пристава. 4 ноября. День народного единства.* Поздравление с Днём народного единства. Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/67065 Вячеслав Володин поздравил россиян с Днем народного единства. Председатель Государственной Думы также напомнил об истории этого праздника. Цитата: ««Мы не можем изменить прошлое, но в наших силах извлечь уроки из Смутного времени. Сделать все для того, чтобы люди во власти были ориентированы исключительно на повестку развития страны, а не на ослабление ее, что приводит к усилению влияния на нашу жизнь других государств», — сказал он». Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52630/ Поздравление Михаила Мишустина с Днём народного единства. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43726/ 5 ноября. День военного разведчика. 7 ноября. День воинской славы России. 7 ноября. День проведения военного парада на Красной площади в городе Москве в ознаменование двадцать четвертой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции (1941 г.). Памятная дата России. 7 ноября. День Октябрьской революции 1917 года. 7 ноября. День согласия и примирения. 7 ноября. Громов. Россия. Вячеслав Володин поздравил с днем рождения Бориса Громова Председатель ГД отметил его вклад в становление современной России, прежде всего, повышение доверия граждан к представительной власти. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52644/ 10 ноября. День сотрудника органов внутренних дел Российской Федерации. Поздравление с Днём сотрудника органов внутренних дел. Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/67084 Поздравление Вячеслава Володина с Днем сотрудника органов внутренних дел. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52647/ 11 ноября. День экономиста. 11 ноября. Посещение Московского дома Достоевского. Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/67095 11 ноября. Российская империя. Коммеморация. Государственная Дума приняла заявление в связи с трехсотлетием Российской Империи. В документе подчеркивается, что "и бывший Советский Союз, и нынешняя Российская Федерация пришли на смену Российской Империи и по-своему ей наследовали в деле организации исторического пространства существования русского и всех других объединившихся с ним народов". Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52685/ 12 ноября. Сбербанк. Вячеслав Володин поздравил сотрудников Сбербанка с профессиональным праздником. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52701/ 13 ноября. День войск радиационной, химической и биологической защиты. Памятный день. 16 ноября. ВОВ. Коммеморация. Депутаты почтили память героев-панфиловцев. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52728/ 17 ноября. Прокуратура. Юбилей. Дмитрий Чернышенко и Игорь Краснов приняли участие в церемонии памятного гашения почтовой марки, посвящённой 300-летию прокуратуры России. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43828/ 19 ноября. День ракетных войск и артиллерии. Памятный день. 19 ноября. День преподавателя высшей школы. Сергей Кабышев поздравил преподавателей высших учебных заведений с новым профессиональным праздником. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52767/ Дмитрий Чернышенко: Профессорско-преподавательский состав российских вузов насчитывает свыше 253 тысяч человек. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43851/ 20 ноября. День работника транспорта. Поздравление Вячеслава Володина с Днем работника транспорта. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52771/ 20 ноября. Патриарх Кирилл награждён орденом Святого апостола Андрея Первозванного. В.Путин. Цитата: «Отмечу также Ваш огромный вклад в утверждение традиционных ценностей наших народов, в сохранение нашего исторического и культурного наследия». Патриарх Кирилл. В.Путин:.Цитаты: «Известно, что «несть человек, иже жив будет, и не согрешит», – так говорит мудрость церковная. Но и нет ни одного человека, который бы прожил жизнь, не ошибаясь. Бывают и коллективные ошибки, и мы знаем, что в истории нашего народа и страны были такие ошибки». «Сегодня Россия с большим запасом прочности идёт по своему историческому пути, и в этот особый период нашей истории Вы возглавляете Отечество наше». Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/67150 Вячеслав Володин поздравил Патриарха Кирилла с 75-летием. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52779/ Михаил Мишустин поздравил Патриарха Кирилла с юбилеем. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43867/ 21 ноября. День работника налоговых органов Российской Федерации. Михаил Мишустин поздравил сотрудников и ветеранов налоговой службы с профессиональным праздником. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43860/ Дмитрий Григоренко принял участие в праздничной коллегии ФНС России. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43879/ Дмитрий Григоренко поздравил работников налоговых органов с профессиональным праздником. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43866/ 26 ноября. Обращение по случаю 60-летия КВН. Сайт Президента РФ: http://www.kremlin.ru/events/president/news/67209 25 ноября. ВОВ. Административные инструменты. Комитет по международным делам проработает предложения в части противодействия запрету георгиевской ленты в других странах. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52842/ 28 ноября (последнее воскресенье ноября). День матери 28 ноября. Ханука** Поздравление Вячеслава Володина с началом Хануки. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52840/ 2) СТАТЬИ Генпрокуратура подала иск о ликвидации Международного Мемориала. https://echo.msk.ru/news/2934372-echo.html Заявление российских историков о недопустимости ликвидации «Международного Мемориала». https://volistob.ru/statements/zayavlenie-rossiyskih-istorikov-o-nedopustimosti-likvidacii-mezhdunarodnogo-memoriala Кампания солидарности с «Мемориалом». https://www.memo.ru/ru-ru/memorial/departments/intermemorial/news/627*** Увидеть прошлое: о новом проекте «Мемориала» и GULAG.CZ. https://www.memo.ru/ru-ru/projects/gulag-puteshestvie-v-pamyat/news/619 *** Марина Вдовик. Пётр Столыпин: из кумира — в полузабвение. https://4s-info.ru/2021/11/17/pyotr-stolypin-iz-kumira-v-poluzabvenie/ "Народ стал более устал и безразличен". Дмитрий Орешкин – о Дне единства и том, что действительно объединяет россиян. https://www.currenttime.tv/a/31546398.html *** "Для чекистов разных поколений очень важно понимание преемственности". Историк – о том, почему ФСБ не открывает архивы НКВД. https://www.currenttime.tv/a/pochemu-fsb-ne-otkryvaet-arhivy-nkvd/31548162.html *** 26 ноября 2021 года в России школьники и взрослые напишут самую необычную работу по истории — «Всероссийский исторический кроссворд». https://histcross.mgpu.ru/ "Откройте архивы, и все станет понятно". Исследователь судится с ФСБ за доступ к протоколам троек НКВД. https://www.currenttime.tv/a/issledovatel-suditsya-s-fsb-za-dostup-k-protokolam-troek-nkvd/31546215.html *** В разных городах России задержали участников акций в годовщину Октябрьской революции. https://www.currenttime.tv/a/revolution-detentions/31549907.html Памятник Шлиссельбургскому десанту открыли в Ленинградской области. https://www.interfax-russia.ru/northwest/news/pamyatnik-shlisselburgskomu-desantu-otkryli-v-leningradskoy-oblasti Минкультуры даст денег на фильмы о борьбе с COVID и фальсификации истории. https://www.interfax.ru/culture/803828 Храм-маяк Александра Невского планируют возвести в Керченской крепости. https://realty.ria.ru/20211130/khram-mayak-1761499138.html В Латвии установили первый за годы независимости памятник красноармейцам. https://radiosputnik.ria.ru/20211128/pamyatnik-1761146508.html В Ростовской области пройдет более 400 мероприятий к 350-летию Петра I. https://ria.ru/20211110/meropriyatiya-1758447417.html Достоевский. Найти в человеке человека. https://ria.ru/20211110/ekzistentsializm-1758208005.html Зеленский обвинил СССР в "неправильном" освобождении Киева в 1943 году. https://radiosputnik.ria.ru/20211108/istoriya-1758003683.html Что кроме единства дает народу 4 ноября? Поговорим о "непонятном" празднике. https://radiosputnik.ria.ru/20211104/edinstvo-1755653493.html В школьную программу в Чечне включили учебник об Ахмате Кадырове. https://www.rbc.ru/society/29/11/2021/61a3fe029a79474ac38dba66 *** Лица, СМИ или ресурсы, внесённые Минюстом в реестр иноагентов. **Памятные даты, профессиональные праздники *Нерабочие праздничные дни, дни воинской славы и официальные памятные даты РФ.

  • Артемьев М. Преломление традиций классической эпиграммы в творчестве Александра Пушкина и Виктора...

    Артемьев М. Преломление традиций классической эпиграммы в творчестве Александра Пушкина и Виктора Гюго Текст посвящен сравнению эпиграмматических стихотворений Александра Пушкина и Виктора Гюго. Сопоставляются сюжет, персонажи, сходство и различие произведений обоих авторов. Ключевые слова: Александр Пушкин, Виктор Гюго, эпиграмма, классицизм. The text is dedicated to the comparison of the epigrammatic poems of Alexander Pushkin and Victor Hugo. The plot, characters, similarities and differences of the works of both authors are compared. Key words: Alexander Pushkin, Victor Hugo, epigram, classicism Александр Пушкин (1799 – 1837) и Виктор Гюго (1802 – 1885) принадлежали к одному поколению в поэзии и являлись его ведущими представителями в своих странах. При всех своих формальных различиях – Гюго ярко выраженный романтик со склонностью к пафосу, громкой фразе, Пушкин, напротив, отрицавший неоднократно эстетику Гюго, и выбиравший среди современных ему поэтов Франции Альфреда Мюссе, с его подчеркнутой иронией и трезвой интонацией, равно как и Ш.О.Сент-Бёва, чьи стихи проникнуты саморазрушительной рефлексией - они занимают схожее место в поэзии России и Франции. Пушкин считается «началом всех начал», создателем современного русского литературного языка. Гюго принадлежит к числу самых крупных поэтов Франции, а по мнению, например, А.Жида, он самый значительный. Тем интереснее увидеть неожиданное совпадение в их творчестве, когда эти два столь разных по эстетическим предпочтениям поэта-современника написали стихотворения, в которых практически совпали формально и содержательно, при этом создав их на разных этапах своего творчества, Пушкин – в его начале, Гюго – спустя двадцать семь лет, будучи в середине своего литературного пути. В 1822 году, 23-летний Александр Пушкин написал в южной ссылке эпиграмму – На А. А. Давыдову Иной имел мою Аглаю За свой мундир и черный ус, Другой за деньги — понимаю, Другой за то, что был француз, Клеон — умом её стращая, Дамис — за то, что нежно пел. Скажи теперь, мой друг Аглая, За что твой муж тебя имел? В апреле 1849 года Виктор Гюго, в возрасте сорока семи лет, создал стихотворение, напечатанное посмертно в сборнике «Вся лира» (Toute la lyre) IDYLLE DE LA RUE N.D. DE LORETTE — Six amants ! — Cela fait crier ? - Шесть любовников! - И надо кричать? — A la fois ? — Pourquoi pas ? Coquette, Сразу? - Почему нет? Кокетка, Pourquoi Psaphon ? — C’est un poète. Почему Псафон? - Он поэт. — Pourquoi Dimas ? — C’est un banquier. Почему Димас? - Он банкир. — Et Grib, l’affreux casse-noisette - А Гриб, уродливый щелкунчик, Plus noirci que son encrier ? Чернее чем его чернильница? — Diable ! il écrit dans la gazette. - Черт подери! Он пишет в газетах. — Pourquoi Senex, le maltôtier ? Зачем Сенекс, откупщик? — Avoir un vieux, c’est mon système. - Иметь старичка в моем обычае. — Et Mars ? — C’est un beau grenadier. - И Марс? – Он гренадер-красавчик. — Et moi, madame ? — Ah ! toi ! je t’aime. А я, сударыня? - Ах, тебя я (просто) люблю. Стихотворение Гюго написано в форме диалога, возможно, поэтому в нем чуть больше объем - 11 строк вместо 8 строк у Пушкина. Число любовников одинаково – везде по шесть. У Пушкина это офицер, богач, француз, «умник», поэт («пел» тут можно интерпретировать именно в смысле «певец любви», то есть лирический поэт) и муж. У Гюго набор в целом совпадает – поэт, банкир, журналист, откупщик (maltôtier допустимо перевести именно так), гренадер и вопрошающий возлюбленный. Фигура богача у него раздваивается на банкира и откупщика, а пушкинский «умник» вполне может соответствовать журналисту Гюго. Героини у поэтов несколько различаются, у Пушкина - неверная жена, у Гюго – ветренная кокотка. Соответственно лирический герой (сам автор) Пушкина обращается к ней опосредовано, причем сам вопрос - сугубо риторический, который никогда не может быть задан впрямую. Это простое описание (недоброжелательно-ироническое) ситуации и поведения чужой жены, в котором достается и мужу. У Гюго героиня вынуждена отвечать поклоннику (видимо, подавленного открывшейся вдруг ему правдой). В результате у Пушкина ответ на вопрос, при всей его риторичности, остается открытым, у Гюго он получает исчерпывающее объяснение. Но, собственно, вопрос Пушкина и не предполагает никакого ответа, данная эпиграмма - констатация. И Пушкин и Гюго в своих стихотворениях выступают как продолжатели традиций эпиграммы классицизма XVIII века, в духе Вольтера, А.Пирона и П.Д.Экушар-Лебрена, отличительной характеристикой которой является лаконичность, бинарная оппозиция (героев, характеристик) и неожиданный вывод, например, известная эпиграмма Вольтера на критика Фрерона: L’autre jour, au fond d’un vallon Un serpent mordit Jean Fréron Que pensez-vous qu’il arriva? Ce fut le serpent qui creva! Или автоэпитафия Пирона: Ci-gît Piron qui ne fut rien, Pas même académicien. Пушкин особенно часто работал в этом жанре – Ты богат, я очень беден; Ты прозаик, я поэт; Ты румян как маков цвет, Я как смерть и тощ и бледен. Частой особенностью такой эпиграммы являются условные имена в античном духе, латинские и греческие. Псафон - имя тщеславного ливийского божка, учившего птиц произносить «Псафон – великий бог». Димас – искаженное греческое от святого Дисмаса. Дамис (примечательно созвучие с Димасом) – мифический гигант. Гриб, возможно, с намеком на французское scribe – «писец» и на Эжена Скриба – автора популярных пьес. Сенекс – от латинского Senex, «старец». Марс – от бога войны. Клеон - имя классического демагога древних Афин. В этот контекст вписывается и Аглая («радость») – младшей из трех харит в древнегреческой мифологии, хотя это имя реального прототипа героини эпиграммы. Название стихотворения Гюго раскрывает подоплеку происходящего - в середине XIX века в квартале возле церкви Норт-дам-де-Лорет проживало большое количество гризеток. Это привело к появлению слова «лоретка» (фр. lorette), означавшее «кокотка». Разумеется, Гюго не мог знать пушкинской эпиграммы, которая к 1849 не была и по-русски еще напечатана. Поэтому речь может идти только параллельном возникновении схожих сюжетов и способов их воплощения в одну эпоху. У Пушкина в эпиграмме описывается светская львица, доминирующая над своим мужем. У Гюго – стандартная сценка из жизни гризетки. При всем культурно-бытовом различии контекста поэты прибегли к одним и тем же инструментам для воплощения замысла. Об авторе: Артемьев Максим Анатольевич – литературный критик, писатель, журналист. Кандидат психологических наук. About the author: Artemyev Maxim Anatolyevich. PhD in Psychology, Associate Professor. Journalist, writer, literary critic. Author of the books "Guide to World Literature", "Hugo" (in the series The life of remarkable people).

  • Беженару Л. Румыния 1980-х годов глазами командированных американских преподавателей

    Беженару Л. Румыния 1980-х годов глазами командированных американских преподавателей Инициированная Уильямом Фулбрайтом программа культурного сотрудничества стала важным инструментом продвижения западных ценностей в странах с коммунистическими режимами. Начиная с 1960-х годов она вела свою деятельность в коммунистической Румынии. Обеспокоенные усилением западного влияния, режим Чаушеску принимает комплекс мер не только по ограничению этого влияния, но и по дезинформации западной общественности о реальном положении в Румынии. В центре внимания статьи реалии Румынии последних лет правления Николае Чаушеску глазами американских преподавателей, работавших в стране. В опубликованных в западной прессе по итогам пребывания в Румынии эссе, так и в изъятых Секритате дневниках и письмах ярко описаны безнадежность повседневной жизни, растущая бедность населения, дефицит товаров, тотальный полицейский контроль. Как заметил в частном письме один из американских наблюдателей, жизнь в коммунистической Румынии означает рабство – политическое и экономическое. Ключевые слова.Программа Фулбрайта, культурный обмен, западные ценности, индоктринация, контрпропаганда, коммунистическая Румыния, режим Чаушеску, дефицит, тотальный полицейский контроль, социальные аспекты сексуальной жизни. Romania for 1980s viewed by the eyes of American visiting professors The program for cultural exchange, initiated by William Fulbright, has become an important tool for promoting Western values in countries with communist regimes. Since the 1960s, it has been active in communist Romania. Concerned about the strengthening of Western influence, the Ceauşescu regime took a set of measures not only to limit this influence, but also to misinform the Western public about the real situation in Romania. The article focuses on the realities of Romania in the last years of the reign of Nicolae Ceauşescu viewed by the eyes of American university lecturers who visited the country for some months. In the essays published in the Western press following the results of the trips to Romania, as well as in diaries and letters seized by Securitate, the hopelessness of everyday life, the growing poverty of the population, the shortage of goods, and total police control are clearly described. As one American observer noted in a private letter, life in communist Romania means slavery – political and economic. Keywords: Fulbright program, cultural exchange, Western values, indoctrination, counter-propaganda, communist Romania, Ceauşescu regime, lack of goods, total police control, social aspects of sex life. «В унылый послеполуденный час, в неотопленном помещении, только усиливавшем чувство подавленности, гости с благодарностью внимали при рассеянном свете короткого дня персоне как нельзя более экзотической – оказавшемуся там американскому интеллигенту; его слово вызывало не просто интерес и было не просто утешением, оно внушало всем веру в то, что диктатура не может длиться вечно» (Сол Беллоу, лауреат Нобелевской премии, из романа «Декабрь декана») Деятельность программы Фулбрайта в коммунистической Румынии Поздно ночью, в ходе одной из домашних вечеринок, «пока все танцевали, красивый румынский парень поцеловал меня на балконе квартиры в Яссах, всего в 20 км от советской границы». Молодые люди собрались в помещении, где темноту нарушал только отблеск бокалов с вином и кассет с музыкой Вилли Нельсона, а за окном «затемненные городские улицы не внушали ничего другого, кроме чувства подавленности, какое может быть во время войны…»[1]. Приведенный выше пассаж – это отнюдь не сцена из банального любовного романа, а одно из описаний горьких реалий Румынии 1980-х, сделанных молодой американкой Линдой Мизежевски, в 1984-1985 гг. в рамках программы Фулбрайта преподававшей на кафедре английского языка в ясском университете имени Александру Иоанна Кузы. Именно этому была посвящена ее статья в журнале «Harper’s Magazine», опубликованная в марте 1987 г. под броским заголовком «Sex and Marx. Birth control is banned, passion is forbidden». [Впоследствии, уже в XXI веке, Линда Мизежевски, автор многих книг, стала довольно видным в американской университетской среде специалистом в области гендерных исследований в контексте современной культуры (Прим. переводчика)]. Уильям Фулбрайт (1905 – 1995) был одним из известных американских политиков, который на протяжении многих лет в качестве члена Конгресса и председателя внешнеполитической комиссии Сената оказывал влияние на внешнюю политику США. Созданная по его инициативе и носящая его имя государственная программа предоставления стипендий была официально утверждена еще в августе 1946 г., при президентстве Г. Трумэна, и сыграла важную роль в поддержании культурного обмена между США и другими странами. В период, когда Линда Мизежевски преподавала ясским студентам американскую литературу, эта программа вовлекла в свою орбиту 121 страну, а количество стипендиатов превысило 150 тысяч человек. В финансировании программы кроме США участвовали еще 27 государств, где вполне осознавали ее роль в международных культурных связях, обмене идеями и духовными ценностями. Установление контроля над информацией, ее подачей на широкую аудиторию, зачастую искаженной и тенденциозной, не гнушавшейся и дезинформации, с самого начала стало огромным по своей значимости инструментом во внутренней политике коммунистических режимов (и в том числе в Румынии) в их стремлении монополизировать политико-идеологическое влияние на общество. С началом Холодной войны усиливается биполярность мира, происходит его разделение на противостоящие друг другу лагеря. На рубеже 1940-х-1950-х годов в странах формирующегося советского блока (так называемых странах «народной демократии») в целях консолидации коммунистической власти был принят комплекс мер по установлению монополии на информацию. Наряду с расширением масштабов пропаганды он включал в себя создание целой системы табу и жестких ограничений: вводится строгая цензура, резко ограничиваются контакты с гражданами иностранных государств, как и приходящая с Запада информация. Культурные центры западных стран, функционировавшие в Румынии, рассматривались как механизмы вербовки шпионов и очаги враждебной деятельности, источники провокаций против СССР, Румынии и других «народных демократий». Указания на этот счет приходили из Москвы, где были заинтересованы в изоляции восточноевропейских обществ от западной цивилизации и в индокринации граждан этих стран идеями марксизма-ленинизма[2]. Со своей стороны Запад, опасаясь дальнейшего проникновения коммунистических идей, расширения советской экспансии, стремился к сохранению каналов своего влияния на Восточную Европу. В результате принимает довольно острые формы борьба двух сторон за идеологическое воздействие на население, доступ к средствам массовой информации. В последние годы существования режима Георгиу-Дежа (первая половина 1960-х годов) Румыния в большей мере открывается Западу, что явилось следствием политики мирного сосуществования, проводимой Москвой на международной арене. После подписания в 1958 г. Советским Союзом соглашения о культурном сотрудничестве с США Румыния первой из стран советской сферы влияния заключает аналогичное соглашение в декабре 1960 г.[3] Программа предоставления стипендий для загранпоездок в рамках культурного обмена между США и Румынией реализуется начиная с 1963 г., первыми в ее рамках в Румынию прибыли американские лекторы Дж. Оджеро (James E. Augerot) и А. Джэффе (Adrian Jaffe), которые преподавали историю американской литературы в университетах Бухареста и Клужа[4]. В соответствии с подписанным соглашением ежегодно в американских университетах могли стажироваться в рамках программы Фулбрайта 10 румынских студентов и 10 преподавателей, 6 научных работников также могли провести по нескольку месяцев в США, занимаясь своими исследованиями. В соответствии с договоренностью об эквивалентном обмене такое же количество американцев (студентов, преподавателей, научных сотрудников) могло посещать ежегодно Румынию. Подписание этого соглашения, впрочем, не стало таким уж мощным прорывом в развитии американско-румынских двусторонних отношений – в силу того, что стороны по-разному смотрели на сотрудничество. Один из американских преподавателей, работавших в Румынии в 1980-е годы, отметил, что интерес румынских властей к культурному обмену с США падает – кроме тех сфер, где он может работать в их пользу[5]. Такой подход был обусловлен представлениями румынской коммунистической элиты о том, что и в период разрядки международной напряженности не затухает острое противоборство двух идеологий. Что же касается американской стороны, то в основе ее деятельности лежали идеи конвергенции двух систем, согласно которым государства, лежащие за «железным занавесом», становятся «более западными» по мере распространения по другую сторону занавеса не только материальных, но и духовных ценностей западной культуры и свободного мира. Сама эта установка трактовалась в странах с коммунистическими режимами как ведение разными, в том числе и более тонкими методами психологической войны против сил социального прогресса. Приобретенный в своей стране опыт повседневности, влияние господствующей идеологии, существующие на родине социальные отношения и т.д. – все это оказывало несомненное влияние на восприятие людьми, оказавшимися в чужой стране, ценностей другой культуры[6]. Как отметил в начале 1980-х годов один из американских лекторов, побывавших в Румынии, румыны, приезжающие в США в рамках программы культурного обмена, выступают в качестве официальных представителей своего государства; как правило, «это карьеристы, в высшей степени политически индоктринированные, а не студенты даже в широком смысле этого слова. Они напрямую привязаны к политической идеологии своего государства. У них должно быть в этом плане всё в порядке, чтобы они могли участвовать в такой программе. И следовательно, они проходят инструкцию перед своей поездкой, находятся под постоянным контролем во время пребывания за рубежом и им приходится также отвечать на вопросы по возвращении». Американцы же, находясь в Румынии, продолжает он, не подвергаются со стороны официальных институций своего государства никаким ограничениям, они сами решают, на что тратить время в принимающей их стране, какие методы применять в исследованиях, и только от них самих зависят выводы их исследований. От них не требуется выступать в качестве прямых носителей государственной идеологии, на них возложена лишь одна ответственность – информировать своих собеседников в других странах (и в том числе румын, оказавшихся вопреки своей воле в лагере, где властями отрицались западные ценности) о мире, в котором они живут[7]. Иными словами, они обязаны были заботиться лишь о презентации за пределами США американских ценностей и национально-государственной символики, при этом стипендиатам программы «Фулбрайт» давалось указание не вмешиваться во внутренние дела коммунистических режимов стран пребывания и, в частности, Румынии. И кроме того, до сведения стипендиатов, выезжавших на длительный срок за рубеж, доводилось, что «американские граждане, которые выступают с политическими декларациями за границей или проявляют какую-либо политическую активность, могут тем самым оказаться вовлеченными во внутренние политические процессы принимающих их стран даже тогда, когда они всего лишь только выражают согласие или несогласие с политикой американского правительства». Они должны вполне осознавать, говорилось далее, что всё это несовместимо с целями программы и может повлечь негативные последствия[8]. В информационном пособии посольства США в Бухаресте для стипендиатов программы Фулбрайта им советовали не призывать друзей и родственников нарушать румынские законы, включая те, которые касаются поездок за границу и пребывания там. В то же время внимание стипендиатов-американцев обращалось и на угрозы, которые могли повлечь за собой предложения к румынам о передаче писем, обещания захватить эти письма с собой. Ведь при выезде из Румынии эти письма могли быть обнаружены и конфискованы, что влекло за собой наказания и для тех, кто их писал, и для тех, кто пытался их вывезти[9]. Поскольку коммунистический режим всегда уделял приоритетное внимание контролю над информацией, деятельность западных лекторов, прибывавших в Румынию, с самого начала участия страны в программе Фулбрайта постоянно находилась в поле зрения Секуритате. Так, уже в отчете Секуритате от 11 июня 1966 г. в вышестоящие инстанции отмечалось, что, согласно полученным данным, акции, проводимые в рамках этой программы, направлены против социалистической Румынии: шпионские организации западных стран через командированных в страну специально подготовленных людей используют культурные и научные связи в целях установления более тесных контактов с деятелями культуры, интеллигенцией, студенчеством[10]. Со ссылкой на продолжающееся присутствие американских и французских лекторов в университетах Ясс и Клужа в документе подчеркивалось, что сведения, полученные по линии МВД, рельефнее показывали, что иностранные посольства уделяли особое внимание работе в провинции, координируемой атташе по культуре и выходившей за рамки прямых профессиональных обязанностей командированных специалистов. Все это квалифицировалось как попытки вмешательства, через румынские культурные институции, в политическую жизнь страны[11]. По мере углубления кризиса коммунистического режима возвращаются представления 1950-х годов, заставлявшие видеть в любом иностранце, приехавшем в Румынию, возможного шпиона, изыскивающего базу для своей деятельности[12]. Американские лекторы и реалии коммунистического режима Возвращаясь же к упомянутому эссе Линды Мизежевски в журнале «Harper’s Magazine», надо заметить, что американская преподавательница находилась в Румынии в течение 8 месяцев, причем в этот отрезок времени входила и ужасная зима 1984-1985 гг., самая суровая за весь послевоенный период и лишь усиливавшая лишения, которые испытывали румыны в условиях режима Николае Чаушеску. Линда пыталась схватить и описать отдельными штрихами свои первые впечатления, сохранившиеся в памяти от приезда в Бухарест осенью 1984 г.: кислый запах на рынке от ящиков с яблоками, подвергшихся слишком сильному воздействию солнца, резкий аромат кофе в задымленных помещениях гостиниц... Из Бухареста дорога лежала в Яссы. Молодой американке запомнились монотонные сельские пейзажи, дома «земельного цвета», однообразные бетонные постройки в городах, темные улицы с редким мерцанием света в окнах. В этой всепоглощающей бедности, замечает она, нет ничего «трогательно-пасторального», ничего ностальгического, «нет никакого очарования уходящим миром, нет ничего кроме неестественного состояния упадка и разрухи», и нельзя было отделаться от мысли, что оказалась в мире, где люди подвергаются материальным лишениям совершенно намеренно[13]. Оказавшейся в этом мире 32-летней интеллектуалке из США, читавшей по-английски курс американской литературы в университете, предстояло органично вписаться в этот серо-пепельный пейзаж суровой румынской повседневности со скученностью новых городских блочных построек, сконструированных без всякой мысли о функциональности и элементарных удобствах – ведь именно так режиму было проще решить поставленные задачи гомогенизации населения. Из описаний Линды Мизежевски перед читателем предстает странный мир предоставленного ей жилища, вокруг которого всё перемешалось в каком-то хаотическом месиве: крысы, снующие около переполненных мусорных контейнеров, крики цыган, собачий лай, плач грудных детей. Температура в комнате не превышала 10 градусов тепла, и абсолютно непредсказуемо обстояло дело с электричеством и канализацией[14]. Комментатор радиостанции «Свободная Европа» Эмиль Хурезяну, реагируя в апреле 1987 г. на выступление Л. Мизежевски в «Harper’s Magazine», заметил, что опубликованный ей опус – не репортаж, а скорее эссе, основанное на реальных впечатлениях. Все 8 месяцев пребывания в Яссах ей пришлось пользоваться многолюдным общественным транспортом, жить в блочном доме, не лучше и не хуже чем те, в которых жили миллионы простых румын[15]. После целого дня, проведенного в аудитории, где было слишком холодно, чтобы студенты могли снять перчатки, в здании, где не было чистых туалетов и гигиенической бумаги в них, Линда долго ехала домой в переполненном трамвае со спертым воздухом и единственным ее желанием по прибытии в свое скромное жилище оставалось побыстрее забиться в постель, иногда приняв перед этим бокал вина и взяв в руки перед сном не слишком серьезную книгу[16]. Американской преподавательнице пришлось столкнуться в повседневности со многими из тех лишений, что испытывали в те же годы простые румыны, и среди других феноменов этой жизни ей запомнились длинные очереди («хвосты»), ставшие самой неотъемлемой частью образа жизни[17]. Размышления над этим не обходились у нее без некоторых марксистских коннотаций: ведь согласно учению Маркса, любые истоки духовного начала следует искать в начале материальном, чья первичность в данном случае проступает особенно зримо, замечает она[18]. Благодаря своим хорошим отношениям с посольством США Линда Мизежевски и прибывший к ней из Америки муж, Джордж Бауман, проводили чуть меньше времени в очередях, нежели большинство знакомых им румын. Но и они постоянно испытывали заботы материальные: приходилось думать о ценах, местах покупок предметов первой необходимости, заранее планировать обеды, приспосабливаться к частым отключениям воды и электричества. Предшественники Л. Мизежевски и Дж. Баумана по пребыванию в Румынии супружеская пара Кэтрин и Генри Итон (Eaton) также оставили свои наблюдения над румынской повседневностью 1980-х с присущими ей нищетой и дефицитом. Вот к магазину подъезжает грузовик, заполненный ящиками с луком, – отмечает Г. Итон в дневнике, конфискованном секуристами во время выезда супругов из Румынии. Но еще задолго до его появления у дверей магазина образуется «хвост». А по мере того, как машина разгружается и ящики вносятся в здание, «хвост» удлиняется. Г. Итон продолжал оставаться всего лишь пассивным наблюдателем сцены до тех пор, пока не вспомнил о том, что уже много недель не видел свежего лука. А вспомнив, присоединился к «хвосту», оказавшись в ряду тех, кто думал только о том, чтобы ящики не опустели к моменту, когда можно будет переступить порог магазина[19]. На основе своего румынского опыта, для него нового, американский исследователь написал два эссе – «Парадоксы коммунизма» и «Душевные терзания того, кто стоит в очереди за луком». Они были сочтены в органах Секуритате как «явно враждебные по своему содержанию по отношению к внутренней и внешней политике нашего государства» и также конфискованы при отъезде Итона из Румынии[20]. Как и дневник его жены, из которого явствует, что даже наблюдения над очередями в продовольственные магазины могли иногда возыметь последствия для заезжих американцев. Кэтрин приводит эпизод, о котором ей рассказал муж. Сфотографировав очередь в магазин за хлебом, он был задержан полицейским, толкнувшим его и велевшим следовать за ним. Они проследовали в районное отделение Секуритате, где Итона долго мурыжили, проверяя документы, но в конце концов отпустили[21]. В эссе Л. Мизежевски читаем горькие размышления о пассивности, фатализме, осознании невозможности повлиять на жизнь, течение которой подчинено действию внешних сил, причем на индивидуальные свойства людей накладывает отпечаток их принадлежность к определенной общности, группе, члены которой на протяжении длительного времени были лишены возможности удовлетворять свои физиологические потребности. «Мне приходилось и раньше, – пишет она, – вместе со своим мужем посещать неразвитые страны. И приходилось испытывать на себе жадные взоры тех, кто разглядывал мои туфли или одежду. Но нигде не приходилось видеть бедности и отсталости такого рода, какую видела в Румынии – манипулируемой, искусственной, идеологизируемой. Ведь все-таки никто не умирает с голода в Румынии. И никакое чувство милосердия не подсказывает нам, американцам, каким образом надо жалеть и сочувствовать тем, кто просто не нуждается в хлебе и молоке, а не то что в апельсинах зимой, настоящем кофе и настоящем шоколаде. Мы не знаем, как можно понять ту историческую и культурную традицию, которая не позволяет сопротивляться и бунтовать. Мы не готовы понимать это отсутствие возмущения, эти жесты смирения перед всеми этими новыми мерами, заставляющими еще более экономить, ограничивать себя в жизни»[22]. Ее коллега Кэтрин Итон по итогам собственных наблюдений над румынской повседневностью сформулировала свой вывод еще жёстче: «Жить в Румынии означает рабство, политическое и экономическое»[23]. Эти горькие наблюдения над трудностями, которые приходилось испытывать румынам ради удовлетворения насущных потребностей, легли в основу анализа Линдой Мизежевски демографической политики коммунистического режима в Румынии. Исследовательница осуждает проводимую властями демографическую политику, направленную на повышение рождаемости населения, при отсутствии необходимых для этого мер: материальных, образовательных, санитарных: «Для того, чтобы даже малочисленная семья могла прокормиться, требуется время и энергия для стояния в длинных очередях за молоком и маслом, которые формируются еще с ночи. Зимой на рынке невозможно найти свежих овощей и фруктов, а в обмен на продуктовые карточки если можно иногда и получить мясо, то только самые жирные куски свинины или кости. В то же время мать румынского семейства (в идеале с 4 детьми, как это ей рекомендует и навязывает государство) должна рисковать, и возможно, 4 раза в течение жизни, рожая в условиях, когда в роддомах зачастую отсутствует даже сменное постельное белье, а доктора и санитары обслуживают пациентов в зависимости от полученных от них денег или подарков»[24]. С проведением этой демографической политики Л. Мизежевски связывает и изменения в сексуальной жизни – любая эротика и чувственность становятся совершенно лишними, когда мужчины и женщины оказываются в полной зависимости от патерналистского режима, ставящего перед обществом определенные задачи в интересах румынской «социалистической нации», и когда в любой женщине призывают видеть только и исключительно мать: сам женский идеал всецело отождествляется с материнством. «За 8 месяцев пребывания в Румынии, – отмечает Мизежевски, – я смогла убедиться, что здесь любые сентиментальные приключения и романтические интермеццо воспринимаются скорее как своего рода проявления западного образа жизни, в официальном плане столь же неприемлемые как панк-рок или голубые джинсы. Никакая сексуальность внешне не проявляет себя в Румынии или проявляет в такой же мере, как это было на пуританских программах первых лет существования американского телевидения. Единственный образ, допущенный на черно-белые экраны румынского телевидения и на черно-белые страницы румынских журналов – это образ, так сказать, иконоподобной жены, скромно одетой и добропорядочной настолько, насколько это вообще возможно», причем его прототипом выступают образы гордых румынок в национальных костюмах, по воскресным утрам исполняющих народные песни по телевидению. «Своей прической, жестами, одеждой эти женщины должны прежде всего внушать добродетели молодой румынской маме. Это строгие мадонны в стране, где материнство есть обязанность, налагаемая на мадонн государством»[25]. Конечно, продолжает автор, в повседневной жизни румын присутствует и интимность, проявляющаяся на микросоциальном и макросоциальном уровне посредством определенных норм поведения, навязанных и принятых обществом: «встречи румынских студентов ограничиваются дискотеками, чаепитиями с танцами, длинными прогулками в парке и, если сосед по комнате в общежитии проявит понимание, возможен час или чуть больше интимной близости. Отношения между мужчинами и женщинами в Румынии сильно маркированы ограничениями демографической политики. Мои студенты, приходящие в ужас от одной только мысли, что дело может закончиться беременностью, рассказывают обо всех таких встречах как об абсолютно рискованных предприятиях. Они же рассказывали мне, как несколько лет назад, с приездом иностранных студентов, в Румынии произошел взрыв сексуальности. К тому же иностранцы привезли с собой в Румынию иностранные сигареты, западную музыку, кассетофоны. Проникают и автомобили западных марок – этот мощнейший символ индивидуализма. Импортные “мерседесы” без труда обгоняли едва ковылявшие “дачии”, наводя при этом страх на пешеходов», еще и потому, что «ни один румынский студент и во сне не мог грезить о личном автомобиле». Эти новые импортные машины, замечает Мизежевски, усиливали среди румынской молодежи представления о том, что мужское начало тождественно скорости и мощи[26]. Приехав из страны, где в молодежной среде не прекращались дискуссии о сексе и описания сексуального опыта, Линда Мизежевски могла констатировать влияние на повседневную жизнь румын эффектов подавленной сексуальности. Она описывает эпизод, свидетелем которого стала в ясском кинотеатре. Крутили фильм Кристофера Рива «Где-то во времени». «Вне всякого сомнения, – полагает Мизежевски, – он был допущен на экран только потому, что слишком мало отражает современную американскую жизнь. Но ближе к концу в фильме присутствует эротическая сцена, надо сказать, довольно безобидная. Я была удивлена, что ей удалось избежать вмешательства бдительных цензоров. Однако еще больше меня удивила реакция зрителей, тот настоящий взрыв восторга со свистом и улюлюканьем, исходивший от тех, кто в детстве на утренних кинопоказах если и видел поцелуи, то только – как ковбой целует свою лошадь». По оценке Мизежевски, этот неожиданный взрыв эмоций показывал, что в том мире, где «любые нормальные проявления сексуального поведения подавляются, отрицаются или камуфлируются, любая сексуальность как таковая превращается в фетиш. Причем любое ее проявление сводится к сугубо механическим актам и жестам»[27]. Это отсутствие у молодежи самых базовых знаний из области сексуального воспитания обнаруживалось Линдой (о чем она пишет довольно детально) и в ходе семинаров при обсуждении произведений литературы, причем любое обращение к теме заведомо ограничивалось муссированием биологических аспектов (подчас со ссылками на учебные курсы биологии), однако и в этом студенты не всегда хорошо ориентировались. Любые сексуальные отношения представлялись не иначе как в привязке к конкретному моменту осуществления определенных физических действ. Что же касается случаев непринужденного сентиментального общения с молодыми румынами в неформальной обстановке, замечала Л. Мизежевски, иногда поистине с изумлением наблюдаешь, как за всем этим грязно-серым бытом, под глубиной бетонных конструкций где-то еще может сохраниться простое человеческое желание[28]. Э. Хурезяну, комментируя на «Свободной Европе» статью Л. Мизежевски, обратил внимание и на следующий момент. Хотя кризисное положение современной Румынии драматическим образом воздействует на поведение людей и в тех областях, которые касаются наиболее интимных сторон жизни, именно эскалация материальных трудностей и связанных с ними ограничений, налагаемых на общество режимом Чаушеску, предопределяет усиление братских отношений в узких сообществах людей, оказавшихся в тесном пространстве[29]. Что же касается Л. Мизежевски, то она с горечью описывает ту удручающую атмосферу, в которой вынуждены были жить румыны. В Румынии, по ее наблюдению, «отсутствие должного интереса к цвету, свету, к внешним проявлениям жизни есть только составная часть той восторжествовавшей концепции подавления чувственного начала, которая исходит из представлений о бесполезности красоты, прекрасного. На Западе красивое, прекрасное если даже и подчиняется иногда унизительным образом задачам потребления, однако отсутствие всего этого создает ощущение пустоты в самой сути вещей»[30]. Другой аспект жизни в коммунистической Румынии, с которым Линда Мизежевски, впрочем, не столкнулась, заключался в использовании режимом против американских преподавателей шантажа, и в том числе связанного с гендерными особенностями. Это имело целью заставить их отказаться от работы в Румынии. Как явствует из одного источника, 20 января 1988 г. ректор ясского университета принял американского преподавателя Дэвида Хадаллера (Hadaller). Поинтересовавшись тем, как американец провел отпуск, ректор сразу перешел к делу. Довольно суровым тоном он сообщил о дошедших до него сведениях о том, что Хадаллер в выделенной ему квартире принимал группу студентов-четверокурсников английской специализации, показывая по видео фильмы и угощая при этом спиртными напитками. Более того, поступила информация о том, что он приглашал к себе домой и студентку с явной целью вступить с ней в «непозволительные» отношения в интимной обстановке. Источником информации могли стать разговоры студенток общежития, комментировавших эту действительную или мнимую историю из ревности или зависти[31]. В свою очередь Л. Мизежевски как замужняя женщина была защищена своим статусом от слишком настойчивых атак молодых мужчин, проявлявших интерес в том числе и к ее американскому паспорту. По ее свидетельству, посольство США предупреждало граждан страны, и в первую очередь холостых, о некоторых «угрозах», связанных среди прочего и с особенностями демографической политики, и о том, какие последствия могли ожидать потенциальных жертв соблазна. Любые связи румын с иностранцами, замечает Л. Мизежевски, приводили людей в растерянность, не вызывали хороших воспоминаний[32]. В случае с Д. Хадаллером причиной особого внимания к нему руководства университета были показанные им студентам фильмы, расходившиеся с официальной идеологией. Вдобавок, он выражал и на кафедре, и перед американским атташе по культуре неудовольствие по поводу того, что студентов снимали с занятий и отправляли обслуживать столовую или на сельхозработы: «если дела так пойдут и дальше, мне нечего здесь делать и надо паковать багаж»[33]. Ко всем испытывавшимся в Румынии лишениям добавлялось и вмешательство полицейского государства в деятельность преподавателей. Как признавалась Л. Мизежевски, она не осмеливалась ничего обсуждать даже с теми румынами, которым доверяла, у себя дома, там, где могли быть спрятаны подслушивающие устройства. И вообще где гарантия того, что наш письменный стол не контролируется точно также, как и наша корреспонденция? – задается она вопросом. Конечно, пересекая границу Румынии, продолжает она, мы вполне осознавали, что здесь, как и в любой другой стране, есть свои секреты. А во время пребывания в Румынии пришлось принять к сведению, что граждане страны в соответствии с законом обязаны в течение 24 часов информировать Секуритате о встречах с иностранными гражданами. Более того, в 1985 г. был принят и другой закон. В соответствии с ним, спецслужбы надо было предварительно уведомить о запланированных встречах с иностранцами[34]. С другой стороны, некоторые граждане извлекали пользу, предоставляя органам информацию, которую те не получали из других источников. Так, своевременное выявление сведений об иностранце могло помочь получить разрешение на поездку за границу. Но кроме университетских людей, официальным путем получавших разрешение на посещение иностранцев, были и те, кто брал на себя риск, присоединяясь к компании. Эти люди, пишет Линда, постоянно просили нас не произносить их имена в квартире. «Один американский дипломат предупредил нас, что Секуритате может проникнуть даже в нашу спальню. У нас создалось впечатление, что страна, которая не может держать в порядке систему канализации, не в состоянии создать и эффективную систему наблюдения». И все-таки в этой стране, где всё пряталось или камуфлировалось, будь то сексуальный акт или приятельские отношения, продолжает Мизежевски, мы постепенно стали отдавать себе отчет: при системе такого типа, где самоцельным становится всепроникающее недоверие, возникают в любом случае и формы конспирации[35]. Она отметила и еще один фактор, постоянно вызывающий стрессы у всех: на работе никогда невозможно отделаться от страха перед доносами, постоянного ощущения, что рядом с тобой может находиться информатор органов: «как сказал мне один дипломат, из каждых трех румын один является осведомителем Секуритате, и хотя я этому не поверила, все же поймала себя на мысли: в конце концов не столь уже важно, правда это или нет. Уже то, что про это говорят, уже сам слух как таковой силен и эффективен, вызывая в нас столь же сильное подозрение, что нас постоянно подслушивают, за нами наблюдают… Не знаем и никогда не узнаем, под каким контролем нами был прожит целый год нашей жизни. Однажды, когда мы были на балконе, предположительно вне досягаемости подслушивающих устройств, один румынский друг прошептал мне: “Вы, американцы, не знаете и половины того, что происходит вокруг вас, и было бы лучше, чтобы и не узнали”»[36]. Вмешательство Секуритате наблюдал и другой американский лектор, предшественник Л. Мизежевски Генри Итон, который писал своему другу в США о постоянных слежках за студентами и профессорами, приехавшими из Америки, об обысках и мелочных изъятиях, прослушивании телефонов: в этой стране «полиция превыше всего»[37]. Другой пример вмешательства Секуритате в деятельность американских лекторов (так и не нашедший отражение в эссе Л. Мизежевски) касается их библиотеки. Как отмечалось в одном из донесений Секуритате, после завершения пребывания в Румынии К. и Г. Итонов в 1984 г. библиотека американского лектората была передана в исключительное пользование румынской стороны, перейдя в ведение кафедры английского языка. Мотивом послужило то, что супруги Итон без одобрения руководства университета включили в состав библиотеки немало американских книг и журналов, в которых, как отмечалось, содержалась «крайне ядовитая критика» в адрес общественных порядков, существующих в Румынии (как и в других социалистических странах), а также некоторых конкретных персоналий, участвующих в социально-политической жизни Социалистической республики Румынии. В их числе переводное издание «Одного дня Ивана Денисовича» А. Солженицына, «Зима декана» Сола Беллоу, многие номера журналов «Newsweek», «New York Review of Books», «Time», в которых среди прочего были опубликованы статьи о ситуации начала 1980-х годов в Польше, о Ю. Андропове, о советских евреях и т.д.[38] Попытки лекторов снова заполучить библиотеку в американское ведение оказались безуспешными. Как признал в одном из писем в январе 1987 г. Джерри Мак Гуире (Jerry Mc Guire), библиотека, столь нужная американским преподавателям, стала предметом какой-то нечистой политической игры с участием сверхдержав, «и от преподавателей требуют не только сотрудничества с закамуфлированным гестапо, их хотят вовлечь и в эту политическую игру»[39]. Довольно пессимистический тон его письма был связан и с тем, что даже приезд в Яссы в марте 1986 г. американского посла Роджера Кирка не привел к возвращению библиотеки в американскую собственность, правда, руководство университета пошло на компромисс, обещав дать разрешение на то, чтобы американский лектор мог пользоваться книгами библиотеки наряду с румынскими преподавателями[40]. Пытаясь восстановить в памяти минуты непринужденного приятельского общения с молодыми румынами в неформальной обстановке, Л. Мизежевски заметила, что воспринимала себя в положении такого же узника как они, разве что более привилегированного[41]. Публикация в марте 1987 г. ее эссе в американском журнале «Harper’s Magazine» не осталось без последствий, румынские власти готовили ответные меры с тем, чтобы, насколько это было возможно, ограничить ее влияние на западное общественное мнение. Такого рода задачи ставились перед службой D в структуре Секуритате, которая ведала «дезинформацией западных шпионских служб» (основана в апреле 1968 г.). Как отмечалось в ведомственных документах, она должна была с целью защиты и продвижения интересов социалистической Румынии заниматься дезинформацией не только шпионских служб, но всех иностранных структур (политических, военных, экономических, культурных), которые вели враждебную деятельность против румынского государства. При этом ей следовало координировать свои акции со всеми государственными органами, которым в силу их компетенции приходилось контактировать с дипломатическими миссиями других стран, аккредитованными в СРР, и другими зарубежными организациями (в том числе в сфере культуры и туризма)[42]. В понимании соответствующих ведомств, техника дезинформации предполагала не столько подмену правдивой информации ложной, сколько определенное истолкование реальных фактов с целью пропаганды и индоктринации. Из информации ясских уездных органов Секуритате (июнь 1987 г.) выясняется, что о статье Л. Мизежевски, опубликованной в США, стало известно в Яссах, встал вопрос о реакции на это выступление. Возникла идея публикации ответной реплики в журнале «Romanian Review», который распространялся в дипломатических представительствах иностранных государств в Бухаресте. Предлагалось также отправить статью с опровержениями в «Harper's Magazine» или даже в «Newsweek», имеющий еще больший тираж[43]. О предполагаемом содержании ответной реплики узнаем из документов, относящихся к июлю 1987 г.[44] В органах одобрили идею сосредоточиться на критике «фрейдистского» подхода, делающего акцент на сексуальной, плотской природе человеческого счастья: согласно его логике, поскольку жизнь в Румынии якобы тяжела, вся сексуальная энергия подавляется, изгоняется, и нет потребностей в красоте, в самом чувстве прекрасного. Автор этой ответной реплики предлагал, не вступая в дискуссию с тенденциозными, как полагалось считать, положениями Л. Мизежевски о материальных лишениях, горьких сторонах повседневности и ограничениях, налагаемых на общество политикой поощрения рождаемости, разоблачить претензии статьи на то, чтобы дать глубокий и объективный научный анализ румынской ситуации. Неназванный автор этой задуманной ответной реплики, как выясняется из его донесения в Секуритате, обратился и к своему личному опыту: в 1984-1985 гг., примерно в то же время, когда Л. Мизежевски работала в Яссах, он находился в качестве стипендиата Фулбрайта в США и опубликовал в румынском издании «Кроника» серию эссе на основании своих американских впечатлений. Не без иронии он замечает, что в отличие от Линды он за все время своего пребывания в чужой стране (конечно, в сопровождении жены, но и она находилась в Румынии с мужем) ни разу не оказывался в ситуации, когда у него в ходе неких неформальных контактов возникло бы побуждение целоваться с молодой американкой на балконе или веранде ­ – ни в Огайо, ни в Техасе, ни в Северной Каролине, ни в Теннеси, ни в Небраске, ни в Иллинойсе, ни в Нью-Йорке. При том, что он общался в Америке со многими людьми, касаясь в беседах – за бокалом вина или за чашкой хорошего кофе – очень многих тем. В отличие от нее он также не испытывал и каких-либо описанных Фрейдом состояний при посещении торговых комплексов в американских городах. Автор записки готовил для публикации в ясском издательстве книгу эссе под условным названием «Американский дневник». Но при этом ему, по собственному признанию, и в голову не пришло претендовать на построение некоей системы теоретических обобщений о современной Америке, ее людях, их образе жизни, возможно в силу того, что круг его общения все-таки ограничивался университетской средой – студенты, профессора, научные симпозиумы. Т.е. все его общение протекало в рамках условий программы Фулбрайт, которые вовсе не предусматривали вступления с американскими коллегами в какие-либо более близкие и неформальные, чем это было предписано правилами, отношения. Все эти правила в полной мере касались и стажировавшихся в Румынии американских профессоров. «Однако всё в конце концов зависит от личности», резюмирует неназванный эксперт [45]. Пока так и не удалось установить, в каком издании увидела свет эта ответная реплика. В любом случае надо признать: по мере того, как режим Чаушеску оказывался во все большей международной изоляции, любые акции по дезинформации западной общественности становились всё менее эффективными, все больше посещавших Румынию иностранных гостей могло констатировать экономический крах режима, равно как и полицейский характер государственной власти. Заключение Программы, координируемые Соединенными Штатами, использовали благоприятный политический климат 1960-х годов для того чтобы продвигать в Восточной Европе представления об американском образе жизни и западные ценности. Политика госдепартамента, проводившая различия между «хорошими» и «плохими» коммунистами, вознаграждавшая первых из них, но не вторых, оставалась в силе, но подвергалась все более активной критике[46]. При этом, следуя логике долгосрочной конфронтации с коммунистическими режимами, американские программы были призваны воздействовать прежде всего на молодежь, завтрашних «decision-maker»-ов[47]. В этом заключается и ключ к лучшему пониманию тех рамок, в которых вынуждены были вести свою деятельность американские преподаватели, командированные в румынские университеты в рамках программы Фулбрайта. Диктат государства над всей общественной жизнью, постоянный контроль над ней, стирание различий между деятельностью органов безопасности внутри страны и на зарубеж, персонализация власти в коммунистической Румынии, всё это, наряду с навязчивой идеей сохранения независимости страны в условиях якобы существующих внешних угроз и, в частности, гипотетической опасности советского вторжения, вело к тому, что сохранение государственных секретов было провозглашено долгом всех «трудящихся социалистического государства». Гражданам вменялось в обязанность докладывать о своих контактах с иностранцами, и это становится не только важным инструментом давления на общество, но и средством продления существующей власти. Согласно концепции, принятой режимом Чаушеску, деятельность по предотвращению правонарушений, угрожающих безопасности государства, превратилась, по оценке некоторых юристов, в признание презумпции виновности, что по мере углубления кризиса режима вело к тому, что недоверие властей к населению становится тотальным[48]. В результате многие иностранцы, посещавшие Румынию, были поражены сдержанностью румын, когда их пытались втянуть в разговоры, причем это касалось и тех, кто довольно бегло говорил на одном или двух иностранных языках. Американский писатель Сол Беллоу, лауреат Нобелевской премии 1976 г., посетил Румынию в декабре 1977 г. По итогам поездки он попытался осмыслить, в чем заключалось различие между ним, профессором из Чикаго, и его румынскими собеседниками: «я мог свободно говорить. Но для них это было невозможно. Ведь о каждой беседе с иностранцем следовало докладывать». По возвращении домой он написал и опубликовал роман «Декабрь декана» («Dean's December»). Одним из «великих достижений коммунизма» Беллоу назвал способность загнать в изоляцию от внешнего мира миллионы людей: нам приходится принять к сведению, что в наши дни техника цензуры может оказаться равнозначной технике коммуникации[49]. Именно нарушение нормальной коммуникации составляло на протяжении всей холодной войны суть отношений между Востоком и Западом, нормальные, естественные контакты подменяются пропагандой, манипуляцией, дезинформацией, организацией слежки. Навязывание коммунистическим режимом собственным гражданам определенного образа мысли привело к тому, что за попытки некоторых из них оставаться самими собой эти люди были наказаны утратой свободы и даже жизни. А приехавшие в Румынию по программе Фулбрайта западные лекторы, заподозренные в причастности к американским спецслужбам и сборе информации о социальной и политической жизни страны в целях осуществления разных идеологических диверсий, вопреки своей воле оказывались вовлечены в систему отношений между правящим коммунистическим режимом и его гражданами. При этом американские преподаватели в своих контактах с румынскими коллегами и – шире – гражданами старались избежать слишком явного выражения эмоций, чтобы не дать повода для обвинений в вовлеченности во внутреннюю политику. Но как заметил в начале 1980-х годов американский лектор Чарльз Шоенгрунд (Schoengrund), попадая в эту страну с существующим в ней мощнейшим «византийско-ленинистским» контролем, каждый компетентный исследователь, чем бы он ни занимался, не обходился без политического анализа. Супруг Л. Мизежевски Джордж Бауман в письме, адресованном другу в США, отметил: при всем нашем несогласии с их методами управления не наше дело – вторгаться в обсуждение некоторых слишком чувствительных для румын вопросов, а вместе с тем, сталкиваясь на практике с коммунизмом в таких его проявлениях, мы больше ценим нашу собственную систему[50]. Нарушения режимом Чаушеску в 1980-е годы прав человека коснулись и представителей аккредитованного в стране дипломатического корпуса, причем иногда это принимало довольно абсурдные формы. Всё это возымело последствия и для румынско-американских отношений. Все-таки, как заметил тот же Дж. Бауман, «лекторы Фулбрайта не исчезают и не кончают свою жизнь в заключении. Единственное, что может с ними случаться, так это быть объявленными коммунистическим режимом нежелательными персонами»[51]. Действительно, 4 июня 1985 г. Секуритате предложила включить граждан США Л. Мизежевски и Дж. Баумана в список иностранных лиц, кому запрещен въезд в СРР сроком на 5 лет[52]. За два года до этого, 14 июня 1983 г. в этот список попали и супруги Итон[53], а 10 апреля 1988 г. Д. Хадаллеру было отказано в продлении права пребывания в Румынии[54]. Независимо от изменений международной обстановки режим Чаушеску сохранял свой прежний характер в стремлении продлить свою власть. Реальный социализм мог быть создан и утвердиться с помощью не только политической полиции, но и лингвистических, пропагандистских средств, причем эти последние, эта, выражаясь словами Б. Пастернака, «магия мёртвой буквы», могла представлять собой и еще более жёсткую форму тирании. Ведь система коммунистического воспитания стремилась не только убедить людей принять социализм как абстракцию, но и создать для них его видимый образ. Вот почему прорыв информационной блокады, навязанной румынскому обществу, занимал приоритетное место в программах культурного обмена, инициированных американской администрацией. Интересам такого прорыва были призваны в конце концов служить и подаренные румынским библиотекам книжные собрания, и организованные подписки на специальные периодические издания, и дававшиеся всем гражданам США, выезжавшим в Румынию, советы активнее распространять среди румын американские печатные издания, которые, несомненно, вызовут интерес и будут прочитаны[55]. Более тесные межчеловеческие связи американских преподавателей с румынскими коллегами формировались вопреки претензиям коммунистического режима установить контроль над умами и душами тех, кто не принимал его базовые принципы. Как читаем в документе Секуритате, одной из мотивировок для зачисления Мизежевски и Баумана в список персон нон-грата явилось их нескрываемое желание поддерживать и далее тесные связи с людьми, с которыми они познакомились в Румынии, и использовать любую возможность для нового приезда в страну[56]. При всей революционности теории, лежавшей в ее основе, идеология коммунистических режимов оставалась на деле консервативной и охранительской, что проявилось и в установлении ими информационной блокады, прорыв которой сыграл важную роль в падении самих режимов. Перевод с румынского Александра Стыкалина Статья публикуется с незначительными сокращениями Сведения об авторе: Ливиу Мариус Беженару, научный сотрудник Национального совета по изучению архивов Секуритате (Румыния); bejenaruliviu@yahoo.com [1] Arhivă Consiliului Naţional pentru Studierea Arhivelor Securităţii (далее – ACNSAS), fond Documentar, dosar nr. 12618, vol. 16, f. 179. [2] Покивайлова Т.А. Москва и установление монополии компартий на информацию на рубеже 40-50-х годов // Волокитина Т.В., Мурашко Г.П., Носкова А.Ф., Покивайлова Т.А. Москва и Восточная Европа. Становление политических режимов советского типа. 1949 – 1953. Очерки истории. М., РССПЭН, 2002. С. 305 – 425. [3] Barbu B. Vin americanii! Prezenţa simbolică a Statelor Unite in România Războiului Rece 1945 – 1971. Bucureşti, Humanitas, 2006, p. 206. В планы сотрудничества вошли обмен стипендиатами в рамках программы Фулбрайта, художественные выставки, театральные гастроли, кинопоказы, переводы и издания книг и т.д. Действие соглашения в последующем продлевалось. [4] Ibid., p. 234. [5] ACNSAS, fond Documentar, dosar nr. 12618, vol. 19, f. 104. [6] О социально-психологических аспектах этого см.: Neculau A. (coord.). Viaţa cotidiană în communism. Iaşi, Polirom, 2004, p. 88. [7] ACNSAS, fond Documentar, dosar nr. 12618, vol. 19, f. 101. [8] Ibidem, vol. 10, f. 244. [9] Ibidem, vol. 11, f. 234. [10] Ibidem, dosar nr. 12395, vol. 2, f. 181. [11] Ibidem. [12] Troncotă Cr. Duplicitarii. O istorie a serviciilor de informaţii şi securitate ale regimului communist din România. Bucureşti, Editura Elion, 2003, p. 64. [13] ACNSAS, fond Documentar, dosar nr. 12618, vol. 16, f. 181. [14] Ibidem, f. 180 [15] Ibidem, f. 193. [16] Ibidem, f. 181. [17] Neculau A., op. cit, p. 97. [18] ACNSAS, fond Documentar, dosar nr. 12618, vol. 16, f. 181. [19] Ibidem, vol. 12, f. 247. [20] Ibidem, f. 203. [21] Ibidem, f. 245. [22] Ibidem, vol. 16, ff. 181-182. [23] Ibidem, vol. 12, f. 248. [24] Ibidem, vol. 16, f. 180. [25] Ibidem, f. 179. [26] Ibidem, f. 181. [27] Ibidem. [28] Ibidem. [29] Ibidem, f. 191. [30] Ibidem, f. 181. [31] Ibidem, vol. 25, ff. 263-264. [32] Ibidem, vol. 16, f. 180. [33] Ibidem, vol. 25, f. 244. [34] Ilinca A., Bejenaru L.M. Controlul informaţiilor în România comunistă, 1965 – 1989 (II) // Arhivele totalitarismului, 2007. № 3-4. [35] ACNSAS, fond Documentar, dosar nr. 12618, vol. 16, f. 180. [36] Ibidem. [37] Ibidem, vol. 12, f. 247-248. [38] Ibidem, vol. 4, f. 202, 212. [39] Ibidem, f. 210. [40] Ibidem, f. 213. [41] Ibidem, vol. 16, f. 182. [42] Ilinca A., Bejenaru L.M. Război psihologic împotriva Occidentului. Acţiunele de dezinformare ale Securităţii în timpul regimului communist // Nistor I., Nistor P. (coord.). Relaţii internationale: lumea diplomaţiei – lumea conflictului. Iaşi, Editura PIM, 2009, pp. 250-273. [43] ACNSAS, fond Documentar, dosar nr. 12618, vol. 16, f. 175-176. [44] Ibidem, f. 167-170. [45] Ibidem, f. 170. [46] Funderburk D.B. Un ambasador American între Departamentul de Stat şi dictatura comunistă din România, 1981-1985. Constanţa, Editura Dacon, 1994. [47] Barbu B., op. cit., p. 316. [48] Câmpeanu P. Ceauşescu, anii numărătorii inverse. Iaşi, Polirom, 2002, p. 259. [49] Bellow Saul. Iarna decanului. Bucureşti, 1992, p. 65. [50] ACNSAS, fond Documentar, dosar nr. 12618, vol. 16, f. 218. [51] Ibidem, f. 217. [52] Ibidem, f. 200. [53] Ibidem, vol. 12, f. 201. [54] Ibidem, vol. 25, f. 277. [55] Ibidem, dosar nr. 12395, vol.2, f. 186. [56] Ibidem, dosar nr. 12618, vol. 16, f. 200.

  • Мария Лескинен: «Говоря о другом, описывая другого, наблюдатель гораздо больше сообщает о себе...

    Мария Лескинен: «Говоря о другом, описывая другого, наблюдатель гораздо больше сообщает о себе, чем о нем». Интервью с М.В. Лескинен Лескинен Мария Войттовна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН. Важнейшие научные труды: - Мифы и образы сарматизма. Истоки национальной идеологии Речи Посполитой. М., 2002; - Поляки и финны в российской науке второй половины XIX в.: «другой» сквозь призму идентичности. М., 2010; - Великоросс / великорус. Из истории конструирования этничности. Век XIX. М., 2016. Ключевые слова: история российской этнография, славистика, Институт славяноведения РАН Maria Leskinen: «Talking about the other, describing the other, the observer communicates much more about himself than about him» Key words: history of Russian ethnology, Slavic studies, Institute of Slavic Studies Russian Academy of Studies Интервью с Марией Лескинен[1] Беседу вела Екатерина Болтунова[2] 1. Мария Войттовна, нашу беседу хотелось бы начать с вопроса биографического порядка. Расскажите, пожалуйста, о том, как Вы ступили на стезю историка-исследователя и как складывалась Ваша профессиональная биография. Историком хотела быть с детства. Думаю, это от родителей. Моя мама, А.Н. Дементьева-Лескинен – этнограф-вьетнамист, работала в Институте этнографии (ныне Институт этнологии и антропологии РАН им. Н.Н. Миклухо-Маклая), отец, В.Т. Лескинен – филолог-финноугровед по образованию, журналист по профессии. На исторический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова в год окончания школы я не поступила, пошла работать в Историческую библиотеку. Через год поступила на вечернее отделение, где и проучилась шесть лет. Параллельно работала в «Историчке», а затем лаборантом в Институте философии РАН. На историческом факультете специализировалась по средневековой истории Польши на кафедре истории южных и западных славян (ею заведовал и по сей день заведует д.и.н. Г.Ф. Матвеев). Выбор был обусловлен стечением обстоятельств. Семинарские занятия по истории средних веков вел молодой кандидат наук (а теперь – д.и.н.) М.В. Дмитриев, специалист по средневековой польской истории. Его эрудиция и харизма, знание зарубежной научной литературы, интерес к новым направлениям исторической науки, отличный от других преподавателей взгляд на предметное поле исследований и на перспективы научного анализа таких непривычных в середине 1990-х гг. «материй», как этническая и конфессиональная идентичность, менталитет, – все это не могло не заинтересовать. Стремясь остаться под его руководством, четверо студентов из нашей группы продолжили учебу на кафедре истории южных и западных славян. М.В. Дмитриев был и моим научным руководителем. Пересматривая недавно конспекты, сделанные на старших курсах, я с удивлением поняла, что многие вопросы и темы, интересующие меня сегодня, «родом» из его спецсеминара. Сперва я не планировала заниматься наукой; но через два года решилась и поступила в аспирантуру Института славяноведения РАН. Здесь у меня было два научных руководителя – д.ф.н. Л.А. Софронова (1941–2013), возглавлявшая Отдел истории славянской культуры, и к.и.н. Г.П. Мельников. Людмила Александровна была специалистом по истории польской и украинской культур (она строго разграничивала историю культуры и культурологию). Аспирантские годы я провела в изучении новой для себя области. Л.А. Софронова предложила в качестве темы диссертации реконструкцию польской сарматской идеологии XVII в. как мифа. Эта идеология определила этос, социальные идеалы, образцы и специфические формы их воплощения в польской национальной идентичности XVIII–XX вв. Для исследования требовалось выявить «следы» такого влияния в барочных текстах культуры – в поэзии, в эго-документах, в проповедях и в сарматской публицистике. Поначалу это казалось невыполнимым – ведь я была по образованию историком, а тут пришлось осваивать и новые методы анализа текста, и другой научный лексикон. После защиты кандидатской диссертации в 1998 г. мне предложили продолжить работу в отделе, которым руководила Л.А. Софронова, там я проработала до 2014 г. Большую роль в расширении хронологических рамок и проблематики моих полонистических штудий сыграл заведующий Отделом истории славянских литератур (в то время и заместитель директора Института славяноведения) д.ф.н. Виктор Александрович Хорев (1931–2012). По его инициативе был реализован многолетний российско-польский проект изучения взаимных образов и стереотипов поляков и русских. Он объединял сотрудников нашего института (не только полонистов) разных специальностей – историков, филологов, историков культуры и лингвистов, а также коллег из других научных и образовательных центров России и Польши. В.А. Хорев одним из первых в российской гуманитаристике обратился к новой тогда в России научной сфере – имагологии. Важное значение в наших коллективных исследованиях имело обращение к истории и практике реконструкции (лингвистической и исторической) этнокультурных стереотипов «своих» и «чужих». Для меня участие в этих проектах стало новым опытом освоения теории и методики изучения национальных образов и представлений в разных видах источников. К тому же открыла для себя российские описания Польши и поляков, в которых ключевую роль играла концепция так называемого «нрава народа»; значением и историей формирования данного концепта и синонимичного ему понятия «национальный характер» я позже и занималась. Сначала анализировала тексты XVII в., затем перешла к описаниям поляков в российском научном дискурсе XIX в. Ведь в исторической науке, общественной мысли и начинавшей формироваться этнографии (считавшейся тогда еще отраслью географической науки) Российской империи понятие «национальный нрав / характер» играло важнейшую роль. Национальный характер считался объективно существующим этническим признаком, причем настолько существенным, что его приметы могли служить критерием отнесения индивида и группы к тому или иному этносу или нации. Эта архаичная (восходящая к античным традициям народоописаний, физиогномике, геоклиматическим теориям формирования темперамента и поведения) убежденность в существовании врожденных свойств темперамента и нрава объясняла в тот период историю народов, наличие / отсутствие у них государственности, форму политического устройства, уровень цивилизованности и пр. Считалось, что проявления этих особенностей легко обнаружить во внешнем облике, уме, этосе поведения и «склонностях» конкретных людей. Так возникла тема моей второй монографии, где на примере российских этнографических описаний поляков и финнов были реконструированы важные основы теории и методологии гуманитарных дисциплин, определявшие понятийный аппарат (научный лексикон), теорию и методологию исследования этносов и этнонациональной идентичности в Российской империи. Книга о финнах и поляках легла в основу докторской диссертации (по специальности «этнография, этнология и антропология»), защита которой состоялась на историческом факультете МГУ в 2011 г. В процессе анализа этнокультурных стереотипов финнов и поляков в русской культуре мне удалось понять и объяснить важный не только для науки, но и для межнациональной коммуникации механизм взаимовлияния авто- и гетеронациональных стереотипов. Стереотипы поведения и мышления, взгляды на мир, образ жизни, стандарты и ценности сформированы во многом под влиянием того, что принято именовать национальной культурой. Мифологема «национальный характер» сегодня не признается в качестве объективно-научного признака этничности. Но с пониманием сущности национальной культуры и путей ее складывания, связаны, на мой взгляд, многие важные вопросы современности, например, то, с какой целью и в какой мере мы воспроизводим или преодолеваем эти «пред-убеждения», эти «заданные» вековыми традициями устои и бессознательные реакции, социальные установки, «впитанные с молоком матери» и длительное время кажущиеся нам единственно возможными и «правильными». Не менее важно, какие новые стереотипы продолжают появляться и влиять на наше мировоззрение и поведение. Правда, это уже скорее сфера ученых, изучающих современность. 2. Вы начали исследовательскую работу как полонист, Ваша кандидатская диссертация[3] и целый ряд публикаций связаны с польской историей и культурой, а также со стереотипами (включая гендерные и пространственные), появившимися в рамках русско-польского взаимодействия. Но Ваша книга 2016 г. посвящена иной теме – великорусским губерниям Российской империи и в целом концепту «великорус» в этнографическом дискурсе XIX в.[4] Что побудило Вас обратиться к новой теме? Сегодня не вызывает сомнений один из самых известных постулатов в изучении образов и стереотипов: говоря о другом, описывая другого, наблюдатель гораздо больше сообщает о себе, чем о нем. Анализируя этнографические очерки, путевые заметки и записки российских авторов XIX в. о финнах и поляках, я сначала с удивлением, а затем уже с вопросником в руках внимательно «следила» за тем, какими способами создается описание признаков и свойств. Независимо от того, осознанно или нет, эмоционально или рационально происходит создание образа другого народа и его отдельных представителей, оно всегда осуществляется в сравнении. Оно может быть «открытым»: поляков сравнивают с русскими и французами, финнов – с карелами и т. д. Но даже когда видимых признаков сравнения нет (и даже объект сопоставления не представлен), оно все же непременно присутствует – автор незаметно для себя «проговаривается» о нем. Главным объектом сравнения всегда является «свой», знакомый – хотя для автора описания он может и не быть близким этнически, национально. Ведь в европейской науке XIX в. «образцовым» носителем, сохранившим и воплощающим этничность в традиционном состоянии, объявлялся крестьянин. Соответственно, в этнографическом (либо претендовавшем на научный этнографизм) описании автор и его «объект» принадлежали к разным сословиям или социальным группам, их разделяли уровень грамотности и образования, образ жизни, понимание общности и инаковости, идеалы и этос поведения. В одном случае (как было, например, с финнами) наблюдатель высказывал суждение не столько русского о финском, сколько образованного человека дворянского или духовного сословия о крестьянине-чухонце. А описывая поляков «вообще», тот же русский автор выражал мнение прежде всего о польских шляхтичах, родовитых и не очень, об аристократах и мещанах, ну и, конечно, о красавицах-польках, а вовсе не о крестьянах – ибо именно в шляхтичах искал типичные приметы польского национального характера. Как видим, в этих случаях «свой» как объект сравнения – разный. Однако можно констатировать, что в описании как «своих» (например, великорусских крестьян или всего русского народа, в который тогда включали также малорусов и белорусов), так и совсем «иных» – допустим, немцев или самоедов (ненцев) – выявляются одинаковые подходы, общие стереотипы восприятия и, что важно, сходные схемы репрезентации этничности. Иначе говоря, значительные сословные различия в одном народе, сформировавшиеся в послепетровское время (и вполне осознававшиеся в 1830-х – 1840-х гг. как признание двух «типов» русских – дворян и крестьян), которые по культурному контрасту не уступали различиям этнического свойства, задавали своеобразную схему трактовки русского (великоруса) как экзотического «чужого». Таким он и представал как для образованного наблюдателя или путешественника, так и для человека, «близкого» повседневно, но «далекого» сословно. Даже в 1880-е гг. А.Н. Энгельгардт поражался, что помещики, которые в силу своего образа жизни и экономических условий постоянно соприкасаются с крестьянами, не только совершенно не понимают их интересов, выгоды, способов выживания, но в подавляющем большинстве буквально не понимают, что говорят крестьяне, да и сами говорят так, что крестьяне их не понимают. В основе оценки и восприятия этнических особенностей своего народа в период, когда этнология как дисциплина еще не сформировалась, лежало принципиальное и всеобщее межкультурное непонимание, обусловливавшее мифологизацию и ошибки атрибуции. И игнорировать эти особенности источниковой базы XIX в. современные исследователи не должны. Поняв, как можно достаточно доказательно установить описанные обстоятельства, я задалась вопросом: каков же в таком случае был автопортрет русского человека, который существовал латентно, скрыто – в первую очередь в этнографических и претендовавших на этнографичность текстах? И если возможно реконструировать априорный образа себя и «своих» в описаниях «других» – в какой мере этот образ будет этническим? Иначе говоря, меня заинтересовали представления самих описателей, которые они не всегда рефлексировали. Второе, что показалось важным, – влияние этнокультурных автостереотипов и клише на заключения и методы народоведения во второй половине XIX в. К изучению последнего вопроса – не в контексте источниковедения этнографии, а именно с точки зрения истории и особенностей антропологического знания – российская наука, в отличие от американской и европейской, пришла относительно недавно, в конце 1990-х гг. Мне представлялось, что в поисках ответов на подобные вопросы логичнее обратиться к исследованиям русских в Российской империи. Но здесь я столкнулась с серьезным затруднением – проблемой соотношения понятий «русские» и «великорусы» как этнографических объектов. Приступая к ее уточнению, я предполагала, что это будет недолгое расследование «для себя», – а в итоге сложилась монография. Связующим звеном между ней и «Поляками и финнами», стала, таким образом, история идей, эволюция научных представлений, в том числе этнокультурных стереотипов, которые обусловили трансформацию подходов в изучении «русскости» и «великорусскости» в отечественной науке. 3. Мне представляется, что регион, о котором Вы пишете в книге «Великоросс / великорус», как ни парадоксально, находится на периферии исследовательского интереса. За последние десятилетия академическая наука сформировала устойчивое внимание к изучению истории «окраин» Российской империи (в том числе западных областей). В определенном смысле история «окраин» вышла в центр. Напротив, территории великорусских губерний / Центральной России как-то особенно не повезло в отношении изучения даже по сравнению с комплексными изысканиями, посвященными, например, Поволжью или Сибири. Ваша монография в этом отношении – яркое исключение. Как бы Вы могли прокомментировать сложившуюся историографическую ситуацию? Почему история великорусских губерний / Центральной России (по крайней мере, до последнего времени) представлялась исследователям столь малоактуальной? Екатерина Михайловна, спасибо за важный вопрос. Думаю, истоки такого в некотором роде парадоксального положения кроются еще в советском времени – тогдашние политические и идеологические установки отразились и в историографии. В монографиях специалистов по истории советской национальной политики Т. Мартина, А.И. Вдовина, Е.Ю. Борисёнок показано, что стремление достичь равенства между народами в СССР трактовалось в первую очередь как преодоление последствий русификаторской политики царизма, создавшего «тюрьму народов». Суть национального вопроса виделась в том, чтобы «дать возможность отсталым народам догнать центральную Россию и в государственном, и в культурном, и в хозяйственном отношениях»[5]. При таком иерархическом понимании «более развитая» русская нация считалась менее всего пострадавшей от имперского национализма в оценочном значении слова. Отчасти поэтому этноним «великорус» был изгнан сначала из литературного языка, затем из научной терминологии и использовался лишь как «устаревшее название» русских – понятие ассоциировалось в первую очередь с комплексом великорусского культурного превосходства[6]. Во время Великой Отечественной войны стала очевидной необходимость уйти от пропаганды интернационализма, вспомнив о патриотических русских традициях. Интерес к национально-русскому стал поощряться, хотя по-прежнему непросто было пройти меж сциллой и харибдой «великорусского шовинизма» и «квасного патриотизма» – такими ярлыками при желании можно было заклеймить любой, в том числе научный, интерес к русскости. Для советской довоенной и послевоенной историографии по понятным причинам гораздо более актуальными представлялись проблемы формирования российской государственности (централизованного русского государства, империи), политические и социально-экономические вопросы. Обращение к истории народа пришлось на годы Великой Отечественной войны и было инициировано «сверху». Смена парадигмы с интернационализма на патриотизм требовала поддержки не только художников, но и историков – показательны монографии, вышедшие именно в 1940-е – 1950-е гг.[7] Понятие «Великая Русь» появилось в тексте государственного гимна СССР (1944), знаменуя реабилитацию – хотя бы на понятийном уровне – русской нации как «одной из наций» Советского Союза. Столь же знаковым можно считать известный тост И.В. Сталина «За русский народ» на приеме в честь командующих войсками 24 мая 1945 г. В идеологии формирования общности советского народа важное место занимали идеи братства и дружбы между народами, а история создания многонациональной Российской империи виделась в первую очередь как история присоединения новых территорий и включения новых народов в ее состав. Поэтому история «ядра» – не в государственном, а в историко-культурном отношении – в дореволюционное время интересовала исследователей меньше. Начиная с 1990-х гг. важное место стало уделяться изучению Российской империи среди других имперских европейских образований. В трудах Дж. Хоскинга, А. Каппелера, Э. Тадена, Р. Суни, П. Верта, А. Эткинда, А.И. Миллера и многих других были показаны процессы взаимодействия центра и окраин, тенденции национальной имперской политики, проанализированы проекты и практика русификации, пути решения острых «национальных вопросов» и др. Но преимущественное внимание по-прежнему было сфокусировано на вопросах политических (позиции власти, правовые нормы), а не на представлениях и образах «ядра» – Великороссии и великорусов. И в новых национальных историографиях независимых постсоветских государств как тогда, так и сейчас акцент делается именно на борьбе властного центра с национальными движениями и его действиях против нерусских (то есть всех, кроме великорусов) народов Империи. При этом актуализируются конфликты между русскими и инородцами (иногда ко вторым в обличительном порыве причисляются все народы и этносы Империи в XIX в., включая поляков, белорусов и украинцев – что является грубой ошибкой). Еще одним фактором, которым можно объяснить слабый исследовательский интерес к «великорусскости» как этничности, является кажущаяся ясность этого понятия, обусловленная произошедшим в лексике ХХ в. отождествлением великорусскости с русскостью. 4. В 2019 г. в журнале «Традиции и современность» была опубликована остро критическая рецензия Олега Кириченко на Вашу книгу «Великоросс / великорус»[8]. Я хотела бы предложить Вам отреагировать на высказанные рецензентом замечания. Если Вы не против, давайте разделим их на две части – собственно содержательные претензии и форма, в которой они представлены. Итак, Олег Кириченко не согласен с используемым Вами методом. По его мнению, «конструктивистская методология по отношению к имперской России XIX в. является ошибочной; волюнтаристской, не отвечающей характеру исследуемого материала» (с. 140). А кроме того – и это главное критическое замечание – рецензент считает Вашу работу тенденциозной в выборе исторического материала и, в конечном итоге, русофобской. Как бы Вы могли это прокомментировать? Прежде всего хочу сказать, что рассуждения О.В. Кириченко свидетельствуют о его незнании истории этнографической науки в России и о непонимании современных подходов к ее изучению. Оставлю трактовку конструктивизма на профессиональной совести автора, который убежден, что это не научное направление, обусловленное накоплением знаний и постоянной ревизией научных достижений и методов, а идеология, направленная на уничтожение традиций и народов. Не буду также вдаваться в полемику о понимании традиции[9], вернуться к которой Кириченко предлагает современной российской этнографии. В отличие от традиционалистов, к которым он себя относит, сторонники конструктивистского подхода в этнологии подвергают сомнению эссенциалистскую природу этничности. Не отвергая этническое самосознание и значение дескриптивного этнографического метода в его анализе, они исходят из необходимости учитывать роль научных, субъективных и социокультурных представлений, сложившихся в конкретный исторический период, и уточнять понимание и видение признаков этничности не столько носителями этничности, сколько ее описателями. Мои работы, и в частности монография о великорусах, посвящены истории формирования идей и стереотипов в науке – я ставлю задачей не разоблачить «ошибки» ученых прошлого, а выявить их последствия и области возможных искажений в научных заключениях. Почему это важно? Потому, что речь не только о научном знании, а об историко-культурном контексте его освоения в период формирования национальной идеологии, имперской / национальной идентичности в Российской империи. Без признания взаимосвязи науки и нациестроительства нельзя понять ни того, ни другого. Впрочем, не будем зря тратить время; подчеркнем главное. Рассуждения о методологии нужны лишь затем, чтобы обосновать весьма простую мысль: автор монографии (то есть я) злонамеренно сузила источниковую базу, стремясь получить нужные выводы и добиться своих русофобских целей. В представлении Кириченко я сознательно и последовательно «развенчиваю миф о народе-богоносце» – провожу мысль о том, что великорус в России XIX в. был безнравствен, что его образ жизни и поведение были далеки от соблюдения моральных норм. А свои происки прикрываю «надерганными» цитатами из текстов авторов, очернявших русский народ. Не похоже, что Кириченко прочитал книгу целиком. Иначе уяснил бы, что ее целью являлся анализ совокупности представлений о великорусе как объекте этнографического изучения, для чего необходимо было рассмотреть способы и результаты создания основных научных положений. Недопустимо для добросовестного рецензента игнорировать сверхзадачу монографии. Проблема нравственности не была доминантой моей работы – и даже отдельной главы. Невнимание к постановке вопроса свидетельствует о незнании либо непонимании рецензируемого текста; то и другое ведет попросту к дезинформации. Рецензент считает, что главными в книге являются главы 4 и 5, – это-де обусловлено моим тайным (но проницательно и своевременно разоблаченным Кириченко) планом псевдонаучного опуса. При этом о пяти остальных главах не говорит ни слова. Между тем, познакомившись с ними, рецензент, может быть, уяснил бы, что вопрос о состоянии народной нравственности стал предметом рассмотрения исключительно потому, что в науке XIX в. национальный нрав / характер расценивался как важный и объективный отличительный признак народа. В этот пункт, как я уже говорила, включались определения темперамента, реакций, коммуникативных качеств и того, что именовалось «нравственными свойствами», среди которых упоминались «честность» / «нечестность» и отношение к чужой собственности. Что касается тенденциозного ограничения выборки источников... Принципы отбора и анализа материала (всего более 1000 источников) представлены во введении книги. Подобрать такое количество «однотипных» суждений вряд ли кому-то под силу. Выявив максимально возможное количество текстов, в которых великорусы выступали этнографическим объектом описаний / исследований, исследовав трактовки русского национального характера в трудах ученых, я собрала переложения и отрывки травелогов и путевых заметок, включавшихся в хрестоматии и учебники. Затем искала объяснения особенностей нрава и нравов русских крестьян, дававшиеся современниками. Следующим шагом была классификация декларируемых в этих текстах в качестве характерных («обыкновенных» или «часто встречающихся») и потому расценивающихся как объективные свойств «ума и нрава». В итоге определились наиболее частотные суждения. Такова методика выявления типичных и стереотипных элементов. Кстати, в книге приведены и характерные высказывания о смекалке, трудолюбии, выносливости, мужестве и других положительных свойствах великорусов (особенно жителей Русского Севера). Но рецензент их «не замечает». Весьма частотными в XIX в. (к тому же подвергавшимися более развернутому, чем другие, комментарию) оказались констатации и примеры нечестности и пьянства великорусских крестьян, особенно заметные в сравнении с малорусами и финнами. С финнами – потому, что финская «честность» стала к тому времени этническим стереотипом для русских авторов (вопрос проанализирован в моей монографии 2010 г.), а также потому, что концепция финно-славянского происхождения великорусов являлась самой обсуждаемой и ключевой в исторических и антропологических сочинениях об этногенезе русских. Сравнение с малорусами было продиктовано задачей наблюдателей выявить «отраслевые» особенности русских как триединого народа. Кириченко утверждает, что я специально не использовала описания религиозных добродетелей русского крестьянства. Использовала, но добродетельность не оказалась типичным великорусским этническим свойством – она воспринималась как нормальное, ожидаемое состояние великорусской нравственности, сформированное сложившимся ранее идеалом русского крестьянства как хранителя и ревнителя национального православного благочестия. Я не даю оценок, а лишь фиксирую оптику этого взгляда, степень искажения, часто неосознанного, но характерного для 1870-х – 1890-х гг. Однако мне удалось – и я считаю это успехом – найти суждения проницательных авторов, которые первыми подошли к объяснению негативных для великорусов констатаций. Но об этом мой критик не говорит ни слова. А речь идет о разнице в понимании собственности между крестьянской картиной мира и привычными для этнографов (представителей иных сословий) категориями права и христианских заповедей. Крестьянин не воспринимал «природные» объекты (лес, воду и т п.) в юридических понятиях модернизированного общества. Для него это собственность не частная или государственная, а Божья. Потому потравы и самовольные покосы, сбор плодов не считались присвоением чужого – хотя с точки зрения описателей это было воровство. Кириченко упрекает меня в том, что я не использовала материалы Тенишевского архива: «Ничего подобного тому, что автор насобирал у нескольких авторов, там нет». Материалы этого фонда выходят за хронологические рамки моего исследования (до 1900 г.). Однако я с ними знакома и разочарую рецензента: в архиве Этнографического бюро князя В.Н. Тенишева «все подобное» не только «есть», но его не может не быть – по той простой причине, что в вопроснике князя имелись, в частности, разделы В («отношения крестьян между собой и к посторонним лицам; имущественные отношения») и К («выходящие из ряда обстоятельства (воровство, лесные порубки, конокрадство)»). В первом томе опубликованных материалов, например, читаем: «Порубку в казенных господских дачах народ не считает ни за преступление, ни за грех. … в отношении богатого мужика или купца нравственные убеждения те же … Таких же свободных взглядов он придерживается по отношению к рыбной ловле и охоте в чужих владениях»; «“Разве казна растила лес, – спросит он вас, – это Божье, Бог родил” … Но совершенно иных взглядов на землю и луг. Тут народ признает право собственности, потому что землю приходится обрабатывать, трудиться на ней…»[10]; «Вообще воруют все, что попадает под руку, что можно употребить в дело в домашнем обиходе. … Семейные кражи не считаются грехом»[11]. В действительности, подчеркну, можно обнаружить свидетельства и описания как добродетелей, так и отступлений от моральных норм. Однако ни их количество, ни их трактовки не являются доказательством безнравственности либо нравственности народа – русского или любого другого. Не очень верится, что профессиональный этнограф, основываясь лишь на собственной проницательности, всерьез может полагать, будто я «солидаризируюсь с мнениями» тех наблюдателей, которые говорили об отступлениях от моральных норм как обыденности великорусской крестьянской жизни. Как ученый, занимающийся историей репрезентаций и имагологией, я не могу (о чем много писала и раньше) разделять теоретическую установку давних исследователей, согласно которой национальный нрав / характер есть объективное свойство, передающееся генетически и проявляющееся в поведении и внешности. В моей работе речь идет именно о причинах появления негативных характеристик в этнографическом дискурсе, притом стереотипных в отношении этнического «своего». Эти причины отнюдь не в том, что «плохие» авторы (дело которых, по Кириченко, продолжаю и я), стремясь замолчать добродетели русского крестьянства, оболгали его в своих заметках. Ситуация сложнее: речь идет об отсутствии понимания одной социальной группы со стороны представителей другой – притом, что те и другие существуют в одной этнонациональной культуре, с общей верой, языком и традициями. В то время как стереотипные представления образованного описателя не только отражаются в его текстах и оценках, но и задают восприятие читателем сведений, которым приписывается научная объективность. 5. Как Вы относитесь к форме, которую рецензент выбрал для представления своей критики? Со своей стороны замечу, что наше научное сообщество время от времени оказывается погружено в дискуссию относительно норм и принципов академического взаимодействия. Достаточно вспомнить обсуждение книги Наталии Потаповой[12], которое началось с жесткой и ироничной рецензии Ольги Эдельман[13], а затем продолжилось в рецензиях Якова Гордина[14] и Михаила Белоусова[15]. В конце концов, полемика вокруг конкретной работы переросла в достаточно широкое обсуждение того, насколько приемлемы конкретные формы критики. Какова Ваша позиция в этом отношении? Екатерина Михайловна, благодарю, что затронули данный вопрос. Прежде всего хочу сказать, что в последние годы наблюдается очевидное нежелание тратить время на серьезное рецензирование и обсуждение вышедших трудов. Между тем я считаю критику и дискуссии обязательным и эффективным инструментом развития науки: они помогают понять ее лакуны, болевые точки, специфику разных школ и направлений, позволяют совершенствовать мастерство разговора по существу. Дело не только в прояснении индивидуальных позиций, но прежде всего в нашей саморефлексии как профессионального сообщества. Важны и неформальные обсуждения методологического толка, ведь кажущиеся неадекватными или ошибочными заключения зачастую являются следствием неверно избранных подходов и инструментария. Одним словом, критика хороша, когда ее цель – выявление истины, приближение к ней. А когда критику подменяют оскорблениями, это означает, что дело не в концепции или способе доказательства, а в чем-то ином. Возьмем текст Кириченко. Он обвиняет меня в сознательном искажении фактов, нарушении профессиональной этики, доказывая, что я недостойна звания ученого. Объявляя, что моя книга исполнена скрытой, но прорывающейся ненависти к объекту исследования, он утверждает, будто с моей стороны «идет банальное сведение каких-то личных счетов с “другим народом”». Нечего сказать, достойный уровень полемики… Текст риторически и структурно выстроен как обвинение в преступлении (каковым считается сознательная фальсификация истории) с фиксацией умысла, доказательством преступных целей и сокрытия «действительных» личных мотивов. «Профессиональный этнограф» Кириченко приписывает мне «удовольствие от констатации» негатива и реализацию некоего заданного проекта – весьма модный тренд. Вот и вся суть – не рецензия, а банальный политический донос. Высказаны также претензии в адрес рецензентов монографии, грантодателя проекта и издательства… Рецензия свидетельствует о слабой логике, а сам текст рецензии – о безграмотности пишущего. На трех журнальных страницах встречаем десятки речевых, пунктуационных и даже орфографических ошибок; а такие слова, как «культреггер» или «возгреть» вызывают недоумение. Рецензент «сожалеет», что моя книга была опубликована. Что ж, читать и анализировать труды коллег-«конструктивистов» из собственного Института (тоже, вероятно, «сводящих счеты» с русским народом) наверное небезопасно и страшновато. А стоило бы – ибо враги подобрались к Кириченко куда ближе, чем ему кажется. И хотя его рецензия имеет примечание «Публикуется в соответствии с планом научно-исследовательских работ Института этнологии и антропологии РАН», хочется думать, что немногие в этом институте мыслят подобным образом[16]. Со своей стороны, могу выразить встречное сожаление, что у Кириченко не хватило смелости вызвать «автора труда, недостойного звания ученого» на открытую публичную дискуссию – например, во время обсуждения собственной монографии, во введении к которой он вновь меня «разоблачил». Но я полагаю, что борьба с идейными, коварными, злокозненными и двуличными фальсификаторами стоит того, чтобы объявить им войну открыто, на страницах не собственного, а академического журнала и к тому же привлечь к обсуждению других коллег. 6. Расскажите о проекте, над которым Вы работаете сейчас. Сейчас занимаюсь изучением источников, с которыми раньше почти не имела дела, – визуальных. Собираю и анализирую визуальные образы великорусов, складывавшиеся в процессе репрезентации русскости во второй половине XIX в. Хотя без обращения к произведениям так называемого «русского стиля» мне не обойтись, в центре внимания окажутся все же не произведения «высокого» искусства, а изображения, которые были ориентированы на широкие круги российской публики, тиражировались для массового потребления, – такие как игральные карты, открытки, реклама, афиши, журнальные иллюстрации, учебники. Конечно, важными для меня остаются и визуальные источники, создававшие образ великоруса в антропологических и этнографических научных изданиях популяризаторской направленности (например, таких как многотомные описания Российской империи «Живописная Россия» или «Полное географическое описание нашего Отечества»): фотографии и рисунки этнических «типов», манекены научных выставок и др. Подобная проблематика давно привлекает внимание зарубежных исследователей – историков и культурологов. В России наиболее известным российским автором, писавшим о формировании визуальных стереотипов русскости, является Е.Н. Вишленкова[17]; однако материал ее исследования ограничен серединой XIX в. В этой работе важное место занимает также анализ научных взглядов и методов, обусловивших формы и способы визуализации русской этничности. [1] Мария Войттовна Лескинен ‒ д.и.н., в.н.с. Института славяноведения РАН, marles70@mail.ru https://inslav.ru/people/leskinen-mariya-voyttovna [2] Екатерина Михайловна Болтунова ‒ д.и.н., профессор, заведующий Международной лабораторией, региональной истории России Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики». https://www.hse.ru/org/persons/102942820 https://hse-ru.academia.edu/EkaterinaBoltunova [3] Лескинен М.В. Образ сармата в истории: на пути формирования национального самосознания народов Речи Посполитой во второй половине XVI – первой половине XVII в. (1998). [4] Лескинен М.В. Великоросс / великорус. Из истории конструирования этничности. Век XIX. М.: Индрик, 2016. [5] Сталин И.В. Доклад об очередных задачах партии и национальном вопросе на X съезде РКП(б) 10 марта 1921 г.. // Сталин И.В. Cоч. М., 1947. Т. 5. С. 39. [6] Характерно в этом отношении определение слова «великорусы» в Словаре Д.Н. Ушакова: « … Название возникло в Московском государстве на почве великодержавной идеологии, объявлявшей русскую народность “великой” в сравнении с украинской и белорусской» (Толковый словарь русского языка / Под ред. Д.Н. Ушакова. М., 1935. Т. 1. Стб. 244). [7] Напр.: Державин Н.С. Происхождение русского народа (великорусского, украинского, белорусского). Л., 1944; Насонов А.Я. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства: Историко-географическое исследование. М., 1951; Мавродин В. Образование единого русского государства. Л., 1951; Вопросы формирования русской народности и нации. М.;Л., 1958. [8] Кириченко О.В. Рецензия на монографию М.В. Лескинен «Великоросс / великорус. Из истории конструирования этничности». Век XIX. М.: Индрик, 2016. // Традиции и современность. № 23. 2019. С. 140–142. [9] «Традиция – это особый, фиксированный в символах опыт социальности, которая получает свою жизненную силу от установления особой – символической связи человека с Богом, благодаря чему устанавливается механизм воспроизводства социальности» (Кириченко О.В. Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия. М., 2020. С. 4). [10] Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы «Этнографического бюро» князя В.Н. Тенишева. Т. 1. Костромская и Тверская губернии. СПб., 2004. С. 363. [11] Там же. С. 362. То же – в материалах о других губерниях; напр.: Там же. Т. 2. Ярославская губерния. Ч. 2. СПб., 2006. С. 219–221; и др. [12] Потапова Н.Д. Трибуны сырых казематов. Политика и дискурсивные стратегии в деле декабристов. СПб., 2017. [13] Эдельман О. Ооооо, декабристы!! Оо, казематы!!! // Regnum. 2018. 8 июня. URL: https://regnum.ru/news/2428420.html [14] Гордин Я.А. Новое декабристоведение – технологии разрушения мифов // Петербургский исторический журнал. 2019. № 2. С. 178–194. [15] Белоусов М.С. Споры о трибунах сырых казематов // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2019. Т. 64. Вып. 3. С. 1158–1171. [16] Когда готовилось интервью, я обнаружила, что сходная по содержанию и пафосу рецензия Кириченко на ту же монографию была принята к публикации в академический журнал «Вестник антропологии» (2021. №1), номер был доступен в электронном виде. У меня вызвало удивление, что коллеги посчитали подобную рецензию соответствующей этическим нормам научной критики. [17] Вишленкова Е.А. Визуальное народоведение империи, или «Увидеть русского дано не каждому». М.: НЛО, 2011.

bottom of page