top of page

Результаты поиска

Поиск по этому сайту

Найдено 989 результатов с пустым поисковым запросом

  • 23.09.2023. Oleg Gubarev

    О.Л. Губарев Так куда же ушли норманны из Фризии? Аннотация: Историографический анализ работы Р.Ю. Дживана актуален, поскольку рассматриваемая статья представляет собой единственную до сего дня работу зарубежных современных историков, посвященную гипотезе тождества первого князя Руси Рюрика и известнейшего вождя норманнов Рёрика Фрисландского. Автор статьи рассматривает гипотезу опираясь на исследование русского историка-эмигранта Н.Т. Беляева от 1929 г., участника семинара Н.П. Кондакова в Праге. Р.Ю. Дживан ставит ряд вопросов относящихся к этой гипотезе и пытается найти на них ответы. К сожалению, видимо из-за языкового барьера, автору статьи остались неизвестны многие работы российских историков посвященные данной работе и содержащие ответы на поставленные им вопросы. Ключевые слова: Рюрик, Рёрик, ПВЛ, Н.Т. Беляев, анналы франков, Рюриково Городище Сведения об авторе: Губарев Олег Львович, колумнист газеты ученых «Троицкий вариант — Наука», автор книг «Рюрик Скьёльдунг» и «Начальная Русь на пути «из варяг в греки», Санкт-Петербург (Россия). Область научных интересов: Древняя Русь IX–X вв. Email: LvovichG@rambler.ru O.L. Gubarev. SO WHERE DID THE NORTHMEN GO FROM FRISIA? Abstract: Historiographical analysis of of R.U. Givan work is relevant, since the article being analyzed represents the only work to this day by foreign modern historians devoted to the hypothesis of the identity of the first prince of Rus' Rurik and the famous leader of the Northmen Rurik of Friesland. The author of the article examines the hypothesis based on the research of the Russian emigrant historian N.T. Belyaev from 1929, participant of the seminar N.P. Kondakova in Prague. R.U. Jivan poses a number of questions related to this hypothesis and tries to find answers to them. Unfortunately, apparently due to the language barrier, many works of Russian historians devoted to this theme and containing answers to the raised questions, remained unknown to the author of the article. Keywords: Rurik, Rorik, PVL, N.T. Belaiew, annals of the Franks, Rurikovo Gorodische Corresponding author: Gubarev Oleg Lvovich, columnist of the newspaper of scientists “Troitsky Option - Science”, author of the books “Rurik Skjoldung” and “Elementary Rus' on the path “from the Varangians to the Greeks”, St. Petersburg (Russia). Area of ​​scientific interests: Ancient Rus' of the 9th–10th centuries. Email: LvovichG@rambler.ru Вопрос, содержащийся в заголовке данной статьи был задан американским историком Р.Ю. Дживаном. Из современных зарубежных историков только он посвятил статью гипотезе тождества первого князя Руси Рюрика и вождя норманнов Рёрика Фрисландского (Givan 1994: 193-201). Если, конечно, не считать отдельных реплик без какой -либо аргументации по поводу данной гипотезы, вроде: "скандинавские имена старейших представителей княжеского рода могут означать, что они и в самом деле происходили из скандинавов: Рюрик (в то время в Фрисландии был известен датский предводитель по имени Рюрик. Однако это едва ли одно и то же лицо)..." (Роэсдаль 2001:247). Актуальность данного историографического исследования состоит в том, что работа Р.Ю. Дживана единственная в современной зарубежной медиевистике посвящена целиком и полностью рассмотрению данной гипотезы. Ее предшественником была статья польского историка Г. Ловмянского от 1963 г., в которой Ловмянский в соответствии с господствовавшей в то время идеологией антинорманизма высказался против данной гипотезы и сам признался в своей политизированности в данном вопросе. "В случае правильности этой концепции Рюрик, упоминаемый летописями, превратился бы в конкретную историческую личность, а тылы норманнской экспансии на Русь оказались бы в определенной мере расширенными и усиленными" (Ловмянский 1963: 227-228). Этим он полностью обесценил свои выводы. Отсутствие публикаций по данной тематике за рубежом связано, на мой взгляд, не только с языковым барьером. Работа над данной гипотезой требует знаний в двух ранее не пересекавшихся областях истории раннего Средневековья. Это такие проблемные вопросы как история норманнов, причем именно вождей клана Скьёльдунгов, на территории империи Каролингов, а также история Начальной Руси IX-X вв. По каждому из них имеется достаточно большое количество исследований, однако обобщающих работ, в которых имеет место синтез этих направлений, относительно немного и это работы советских и современных российских историков, за исключением статьи Р.Ю. Дживана. Найти данную работу, опубликованную в американском историческом журнале с узкой аудиторией для подготовки соответствующей рецензии сразу после опубликования, было практически невозможно. А статья, тем не менее, представляет значительный интерес и этим объясняется настоящая попытка рассмотреть ее с точки зрения историографии. Р.Ю. Дживан правильно отметил, что с принятием этой гипотезы в научный оборот по истории Начальной Руси вводится новый вид источников - анналы франков (и другие источники из империи Каролингов). Если не считать работы русских историков-эмигрантов В.Г. Вернадского и А.А. Васильева, опубликованных в США в середине XX в., это единственная статья американского историка, посвященная вопросу тождества двух исторических фигур: первого князя Руси Рюрика и вождя норманнов Рёрика Фрисландского. С 2009 г., когда я начал работу над гипотезой о тождестве Рёрика Фрисландского и Рюрика мне нужно было собрать множество документов, ознакомиться с источниками, кроме того все время появлялись новые археологические подтверждения данной гипотезы, хотя и косвенные. И сейчас, после того как я опубликовал в 2019 г. книгу о Рюрике Скьёльдунге (Губарев 2019а) и ряд статей в научных исторических журналах по данной тематике, я в достаточной степени владею материалом для такого анализа. Р.Ю. Дживан начинает с того, что правильно отмечает сомнительность хронологии ПВЛ. Но из этого, со ссылкой на мнение О. Прицака, он делает неправильный вывод о сомнительности событий, описанных в истории древней Руси: "This shaky chronology putsthe earliest events related in PVL in doubt"[1] (с.192). Поскольку летописец расставлял даты после описания событий и вычислял их по своей системе: "тѣм же отселе почнем и числа положимъ..." (ПВЛ 1950: 17), то оснований для того, чтобы ставить под сомнение сами датированные события у нас нет. Вопрос о том, следовал ли летописец политическому заказу князей, как считали А.А. Шахматов и М.Д. Приселков, или описывал события sine ira et studio я рассмотрел в отдельной статье (Губарев 2019б: 34-36). Далее Дживан предлагает по новому оценить старую и новую информацию по вопросу о "призвании варягов" (с.192) и отмечает, что первое упоминание Руси в ПВЛ связано с походом на Константинополь в 860 г. Он обращает внимание на тот факт, что летописец ПВЛ, якобы, не знает Руси 839 г. И что возможно летописец искажает события и даты более раннего прихода Рюрика (Givan 1994: 193). Но Русью 839 г., как сами русы сообщили Людовику Благочестивому, были свеоны, а русы Рюрика были данами (Губарев 2017: 19-39). Р.Ю. Дживан справедливо отмечает, что Новгород был основан позднее и Рюрик вероятно сидел в Рюриковом Городище, на что и указывает этот топоним. Потом Дживан совершенно верно отмечает легендарность первого князя Руси в связи со скупостью сообщений о нем в летописи. Но если учесть, что время составления летописи (XI в.) отделено от времени описываемых в летописи событий (IX в.) почти двумя столетиями, то это неудивительно. Сообщения летописи о каждом последующем князе Руси становятся все более детальными по мере приближения дат его жизни ко времени составления летописи. Он отмечает скупость сообщений ПВЛ о Рюрике: "no heroic deeds, no decent from Odin, he seems like a cardboard figure created only to serve as founder of the Rurikid dynasty"[2] (Givan 1994: 192). Не только Р.Ю. Дживан но и некоторые российские историки отмечают отсутствие подробных сообщений о смерти Рюрика и его погребении в отличие от других князей Руси и конунгов Скандинавии (Пчелов 2013: 418-420). Но в этом нет ничего странного. Древних летописцев и скальдов привлекали подвиги, битвы, походы и завоевания. Рюрик же придя в новые земли в отличие от свеонов, бывавших тут до него, занялся устройством своих владений. Хозяйственная деятельность никогда не привлекала хронистов. И в исландских сагах о ней почти ничего нет. Р.Ю. Дживан отмечает, что летописец якобы ничего не знал о Руси 839 г. когда русы-свеоны в составе посольства Византии прибыли ко двору Людовика Благочестивого. Летописец ПВЛ действительно не упоминает более раннюю Русь 839 г. Но легко понять почему он так поступил, если он даже и знал об этой Руси. А он скорее всего знал о ней и упоминает ее под именем "варягов", против которых финны и славяне подняли восстание и изгнали их "за море". Представители этой свеонской Руси и были, видимо, в 839 г. в составе византийского посольства к франкам (Губарев 2017: 19-38). Чтобы понять причины такого поведения летописца нужно вернуться к тем задачам, которые он ставил перед собой и изложил в заголовке своего труда. "Откуду есть пошла русская земля, кто в Киеве нача первее княжити, и откуду русская земля стала есть" (ПВЛ 1950 т.1: 9). То есть в задачи которые ставил перед собой летописец входило: 1) Установить происхождение имени Русь ("и от тех варяг прозвася Руская земля"). 2) Найти упоминания первых князей Киева ("И быша 3 братья: единому имя Кий, а другому Щек, а третьему Хорив, и сестра их Лыбедь... И створиша град и нарекоша ему имя Киев"). 3) Изложить историю образования государства Русь ("... И прия власть Рюрик и раздая мужам своим грады..."). Как мы видим летописец ПВЛ выполнил все поставленные им задачи, а других он перед собой не ставил. Далее Дживан излагает гипотезу Крузе-Беляева (Givan 1994: 193-194). Он отмечает кажущееся несоответствие между сообщением ПВЛ о прибытии Рюрика в 856 г. и сообщением о том, что Рёрик Фрисландский получил от Хорика Дитя владения между рекой Айдер и морем в 857 г. и подразумевает, что Рёрик/Рюрик якобы не мог придти на восток за год до этого события. Дживан просто вслед за Беляевым смещает дату прихода Рюрика на 6 лет в соответствии с реальной датой первого похода русов на Византию в 860 г. вместо 866 г. указанного в ПВЛ (Givan 1994: 194). Хотя сам ранее указывал, что хронология ПВЛ весьма сомнительна. Согласно Дживану Беляев изображает Рюрика как могущественного правителя, но в этом Беляев, по мнению Дживана, противоречит ПВЛ в том, что Рюрик не умирает, а просто исчезает. Но это не совсем так. Вот что пишет Н.Т. Беляев: "С этих пор франкские анналы не говорят больше о Рорике, наша же летопись под 879 г. говорит: "Умершу Рюрикови...". Как видим никакого противоречия тут нет. Сдвигать же систематически всю раннюю хронологию ПВЛ на 6 лет не позволяет в частности и тот факт, что владения Рёрика были переданы его родичу Готфриду в 882г. что на три года отличается от даты смерти Рюрика согласно ПВЛ. Если принять дату смерти Рюрика в 873 г. , как об этом говорит Беляев и за ним Дживан, смещая дату смерти на те же 6 лет, то между смертью Рёрика на востоке и передачей Готфриду его владений прошло без малого 9 лет, что едва ли возможно. Другое дело, если предположить что дата, указанная в ПВЛ верна. Тогда эти два события разделяют только 3 года. Вообще же, при всей сомнительности хронологии ПВЛ отдельные даты оказываются все же относительно достоверными, что подтверждается данными археологических исследований. Далее Дживан пересказывает и цитирует статью Беляева о Рёрике (Givan 1994: 193-195). Отмечая, что Н.Т. Беляев практически не использует анналы франков Дживан рассматривает упоминания Харальда Клака и Рёрика во Франкских Королевских анналах и у Нитхарда, а также в Бертинских анналах (Givan 1994: 195-196). Р.Ю. Дживан рассматривает вопрос о том, приходился ли Рёрик Харальду братом или племянником (nepos).И совершенно справедливо приходит к выводу что Рёрик был из другого поколения по сравнению с Харальдом и, скорее всего, был сыном одного из братьев Харальда, Ануло, Регинфрида и Хемминга (Givan 1994: 197). Дживан далее рассматривает насколько статья Беляева пересекается с сообщениями Бертинских анналов и задается рядом вопросов. Унаследовал ли Рёрик Рустрингию от Харальда? Получил ли он феод в 854 г. в Ютландии? Возможно ли, что он исчез между 855 и 869 гг.? Был ли Годфрид "законным" наследником Рустрингии? (Givan 1994:197-198). И потом пытается ответить на эти вопросы, опираясь на свидетельства франкских анналов. Дживан отмечает, что рассказ во франкских анналах о встрече Карла с Рёрикои и Родульфом не напоминала дружескую встречу как, якобы, полагал Н.Т.Беляев (Givan 1994: 199). Упомянув о последнем сообщении в анналах о том, что в 882 г. владения Рёрика были посмертно переданы его родичу Годфриду, Р.Ю. Дживан задается снова вопросами, получил ли Рёрик земли в бенефиций от Карла ? Или он просто исчез, ища удачи за пределами Балтики? Дживан считает, что идентификация Беляевым Рёрика (как Рюрика? - О.Л.Г.) была ошибочной. Он заявляет , что поскольку другие анналы франков упоминают Рёрика под 857, 863,867, 870 и 872 гг., то факт, что Рёрик не был упомянут в Фульдских анналах между 857 и 873 не доказывает, что он ушел в это время на Восток, как считал Беляев (Givan 1994: 200). Здесь Дживан не учитывает мореходные качества кораблей норманнов , о которых говорит польский историк Г.Ловмянский. Ловмянский выступал против тождества Рёрика и Рюрика, но по другим причинам. Он считал что корабли норманнов позволяли Рёрику перемещаться быстро на большие расстояния и его появления почти одновременно на западе и востоке не должны нас удивлять (Ловмянский 1963: 221-250). Например, С. Келлер приводит рассказ Оттера о его плавании из Хедебю в Биармию, на северную оконечность Кольского полуострова всего за полтора месяца (Keller 2010: 8). Р.Ю. Дживан констатирует, что Годфрид был последним вождем норманнов во Фризии и после него норманнов там не было. Регино Прюмский подробно описавший предательское убийство Готфрида сообщает нам, что при нем было немного норманнов, из-за чего франки и смогли его убить. И снова в заключение своей статьи Р.Ю. Дживан задает несколько вопросов на которые у него нет ответов. Но все ли Скьёльдунги присутствовали на этой несчастной встрече с франкскими представителями, когда Готфрид был предательски убит? Были ли выжившие? И куда они ушли? Наверняка назад в Данию. А потом на Русь? В Рюриково Городище? (Givan 1994: 201). То есть, Рёрик еще ранее ушел на восток и увел с собой большинство дружины. Он пришел "пояша всю русь", как говорит нам ПВЛ, добавлю я от себя. Отмечу со своей стороны что принявшие христианство норманны Фризии , "фризские даны" (как называет их английский историк С.Льюис) не могли уйти в языческую Данию. Именно из-за принятия Скьёльдунгами христианской веры, что не без оснований считалось язычниками-данами подчинением их империи франков, шла в Дании гражданская война между Скьёльдунгами и сыновьями прежнего короля Готфрида, Инглингами. В заключение хотел бы отметить следующее. Р.Ю. Дживан впервые и совершенно справедливо поднял вопрос о том, что, если гипотеза тождества Рюрика и Рёрика Фрисландского верна, то в научный оборот источников по истории Начальной Руси вводится новый круг источников: сообщений франкских документов и анналов. Аргументы Р.Ю. Дживана показывают его незнакомство с некоторыми работами по теме (в частности со статьей польского историка Г. Ловмянского от 1963 г.). Основной аргумент Ловмянского об отсутствии на тот момент фризско-датско-русских связей устарел, поскольку археология подтвердила наличие таких связей для IX-X вв. Но его признание лингвистического соответствия имен Рюрика и Рёрика и способности вождя норманнов, благодаря мореходным качествам кораблей викингов, управлять одновременно удаленными территориями остается в силе. Я уже не говорю о другой литературе на русском языке. Статья Р.Ю. Дживана построена на критике работы Н.Т.Беляева от 1929 г., но с тех пор в российской истории раннего средневековья появилось множество работ советских и российских историков признающих данную гипотезу. Дживан в своей статье задает правильные вопросы, но разработка гипотезы о тождестве первого князя Руси и известнейшего вождя норманнов уже позволила дать соответствующие ответы. В частности, еще до того как я смог ознакомиться со статьей Р.Ю. Дживана, я постарался ответить на аналогичные вопросы в своих статьях и обобщил эти работы в книге (Губарев 2019). Ответы на эти вопросы дает в своих статьях и д.и.н. А.А.Горский. В пользу данной гипотезы высказались Б.А. Рыбаков (Рыбаков 1982: 299), М.Б. Свердлов (Свердлов 1994: 36-37), А.А. Александров (Александров 1997а: 17-23, 1997б: 222-224), Г.С. Лебедев (Лебедев 2005: 211), А. и Х. Касиковы (Касиковы 1990: 98-109), Л.В. Войтович (Войтович 2006: 111-121, 2013: 6-41), Е.В. Пчелов (Пчелов 2010), А.А. Горский (Горский 2008: 55-59, 2013: 38-39, 2014: 25-33), А.А. Хлевов (Хлевов 2002: 46-47), П.А. Атанов (Атанов 2007: 28-40, 2013: 186-188, 2015: 90-98). Таким образом, статья Р.Ю. Дживана внесла свой вклад в историю вопроса о тождестве двух исторических фигур - Рюрика и вождя норманнов Рёрика Фрисландского. ИСТОЧНИКИ ПВЛ 1950 - Повесть временных лет. Ч. 1. Подгот. текста Д. С. Лихачева; Пер. Д. С. Лихачева и Б. А. Романова. Под ред. чл.-кор. АН СССР В. П. Адриановой-Перетц. Акад. наук СССР. Ч. 1-2.1-е изд. Часть 1. Текст и перевод. М.; Л.: Изд-во и 1-я тип. Изд-ва Акад. Наук.1950. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Александров 1997а - Александров А. А. О руссах на Западе и на Востоке: от Ингельхайма до Могилевского клада // Гiстарычна-археалагiчны зборник. 1997. № 12. Мiнск. С. 17-23. Александров 1997б - Александров А. А.. Остров русов // Stratum. Петербургский вестник. СПб. - Кишинев. 1997. С. 222-224. Атанов 2007 - Атанов П.А. К вопросу о «Призвании варягов» // Вестник СПбГУ. 2007. Сер. 2. Вып. 3. С. 28-40. Атанов 2013 - Атанов П.А. Был ли Рюриком Рерик Ютландский?// На границе европейского пространства: Северный мир. Проблемы истории и культуры средневекового общества: Тезисы докладов XXXII межвузовской конференции студентов, аспирантов и молодых ученых «Курбатовские чтения». СПб. 2013. С. 186-188. Атанов 2014 - Атанов П.А. К вопросу о месте захоронения Рюрика: Урочище Плакун//Петербургские исследования. 2014. № 5. С. 90-98. Войтович 2006 - Войтович Л. В. Рюрик: легенды и действительность// Исследования по русской истории и культуре: сб. ст. к 70-летию профессора Игоря Яковлевича Фроянова/ Отв. ред. Ю. Алексеев, А. Дегтярев, В. Пузанов. М.: Парад. 2006. С. 111-121. Войтович Л. В. Рюрик и происхождение династии Рюриковичей: новые дополнения к старым спорам // Русин. 2013. № 1. С. 6-41. Горский 2008 - Горский А.АРусь «от рода франков»//Древняя Русь. Вопросы медиевистики. . 2008. № 2 (32). С. 55-59. Горский 2013 - Горский А.А. «Клады викингов» на франкской земле и начальная история Руси //Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2013. № 3 (53). С. 38-39. Горский 2014 - Горский А.А. Возникновение Руси в контексте европейского политогенеза конца I тысячелетия н. э.// Русь в IX-XII вв.: общество, государство, культура. М.: Древности Севера. 2014. С. 25-33. Губарев О.Л. Две Руси IX века: свеоны 839 г. и даны Рюрика // Valla. 2017. Том 3. № 6. С. 19-38. Губарев 2019а - Губарев О.Л. Рюрик Скьёльдунг. Серия: Parvus Libellus. "Евразия". 2019. Губарев 2019б - Губарев О.Л. Так был Олег великим князем Руси или воеводой Игоря? (К вопросу о соответствии результатов текстологических исследований по методу А.А. Шахматова и исследований исторического процесса образования Древнерусского государства) // Novogardia. 2019. №1. С.32-49. Касиковы 1990 - Касиковы X. и А. Еще раз о Рюрике Новгородском и Рорике Датчанине//Скандинавский сборник. 1990. Вып. XXXIII. Таллин: Олион. С. 98-109. Лебедев 2005 - Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб.: Евразия. 2005. Ловмянский 1963 - Ловмянский Г. Рорик Фрисландский и Рюрик Новгородский //Скандинавский сборник. 1963. Вып. 7. С. 221-250. Пчелов Е.В. Рюрик. М.: Молодая гвардия. 2010. Пчелов 2013 - Пчелов Е.В. Происхождение древнерусских князей от Рюрика: устная традиция или летописная конструкция? // Древнейшие государства Восточной Европы. 2011 г. Устная традиция в письменном тексте. М., 2013. С. 418—433. Роэсдаль Э. Мир викингов. Викинги дома и за рубежом. Спб.: Книгоиздательство "Всемирное слово". 2001. Рыбаков 1982 - Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. М.: "Наука". 1982. Свердлов 1994 - Свердлов М. Б. Rorik (Hrorikr) i Gordum// Восточная Европа в древности и средневековье: Древняя Русь в системе этнических и культурных связей. VI Чтения памяти В. Т. Пашуто. М.: ИРИ. 1994. С. 36-37. Хлевов 2002 - Хлевов А.А. Еще раз о Рюрике//История и культура средних веков: актуальные проблемы: тезисы докладов XXI межвузовской конференции студентов, аспирантов и молодых ученых. СПб.: СПбГУ. 2002. С. 46-47. Givan 1994 - Givan R.U. Searching for Rurik: a Critical Study of the Use of the Frankish Annals in the Writing of Early Russian History//Journal of the Georgia Association of Historians. 1994. Vol. XV. P. 193-204. Keller 2010 – Keller C. Furs, Fish, and Ivory: Medieval Norsemen at the Arctic Fringe // Journal of the North Atlantic. 2010. Vol. 3. P. 1-23. REFERENCES Aleksandrov 1997a - Aleksandrov A. A. O russah na Zapade i na Vostoke: ot Ingel'hajma do Mogilevskogo klada // Gistarychna-arhealagichny zbornik. 1997. № 12. Minsk. S. 17-23. Aleksandrov 1997b - Aleksandrov A. A.. Ostrov rusov // Stratum. Peterburgskij vestnik. SPb. - Kishinev. 1997. S. 222-224. Atanov 2007 - Atanov P.A. K voprosu o «Prizvanii varjagov» // Vestnik SPbGU. 2007. Ser. 2. Vyp. 3. S. 28-40. Atanov 2013 - Atanov P.A. Byl li Rjurikom Rerik Jutlandskij?// Na granice evropejskogo prostranstva: Severnyj mir. Problemy istorii i kul'tury srednevekovogo obshhestva: Tezisy dokladov XXXII mezhvuzovskoj konferencii studentov, aspirantov i molodyh uchenyh «Kurbatovskie chtenija». SPb. 2013. S. 186-188. Atanov 2014 - Atanov P.A. K voprosu o meste zahoronenija Rjurika: Urochishhe Plakun//Peterburgskie issledovanija. 2014. № 5. S. 90-98. Vojtovich 2006 - Vojtovich L. V. Rjurik: legendy i dejstvitel'nost'// Issledovanija po russkoj istorii i kul'ture: sb. st. k 70-letiju professora Igorja Jakovlevicha Frojanova/ Otv. red. Ju. Alekseev, A. Degtjarev, V. Puzanov. M.: Parad. 2006. S. 111-121. Vojtovich L. V. Rjurik i proishozhdenie dinastii Rjurikovichej: novye dopolnenija k starym sporam // Rusin. 2013. № 1. S. 6-41. Gorskij 2008 - Gorskij A.A. Rus' «ot roda frankov»// Drevnjaja Rus'. Voprosy medievistiki. 2008. № 2 (32). S. 55-59. Gorskij 2013 - Gorskij A.A. «Klady vikingov» na frankskoj zemle i nachal'naja istorija Rusi // Drevnjaja Rus'. Voprosy medievistiki. 2013. № 3 (53). S. 38-39. Gorskij 2014 - Gorskij A.A. Vozniknovenie Rusi v kontekste evropejskogo politogeneza konca I tysjacheletija n. je.// Rus' v IX-XII vv.: obshhestvo, gosudarstvo, kul'tura. M.: Drevnosti Severa. 2014. S. 25-33. Gubarev 2017 - Gubarev O.L. Dve Rusi IX veka: sveony 839 g. i dany Rjurika // Valla. 2017. Vol.3. №6. S. 19-38. Gubarev 2019a - Gubarev O.L. Rjurik Sk'jol'dung. Serija: Parvus Libellus. "Evrazija". 2019. Gubarev 2019b - Gubarev O.L. Tak byl Oleg velikim knjazem Rusi ili voevodoj Igorja? (K voprosu o sootvetstvii rezul'tatov tekstologicheskih issledovanij po metodu A.A. Shahmatova i issledovanij istoricheskogo processa obrazovanija Drevnerusskogo gosudarstva) // Novogardia. 2019. №1. S.32-49. Kasikovy 1990 - Kasikovy X. i A. Eshhe raz o Rjurike Novgorodskom i Rorike Datchanine // Skandinavskij sbornik. 1990. Vyp. XXXIII. Tallin: Olion. S. 98-109. Lebedev 2005 - Lebedev G.S. Jepoha vikingov v Severnoj Evrope i na Rusi. SPb.: Evrazija. 2005. Lovmjanskij 1963 - Lovmjanskij G. Rorik Frislandskij i Rjurik Novgorodskij // Skandinavskij sbornik. 1963. Vyp. 7. S. 221-250. Pchelov E.V. Rjurik. M.: Molodaja gvardija. 2010. Pchelov 2013 - Pchelov E.V. Proishozhdenie drevnerusskih knjazej ot Rjurika: ustnaja tradicija ili letopisnaja konstrukcija? // Drevnejshie gosudarstva Vostochnoj Evropy. 2011 g. Ustnaja tradicija v pis'mennom tekste. M., 2013. S. 418—433. Rojesdal' Je. Mir vikingov. Vikingi doma i za rubezhom. Spb.: Knigoizdatel'stvo "Vsemirnoe slovo". 2001. Rybakov 1982 - Rybakov B. A. Kievskaja Rus' i russkie knjazhestva XII-XIII vv. M.: "Nauka". 1982. Sverdlov 1994 - Sverdlov M. B. Rorik (Hrorikr) i Gordum// Vostochnaja Evropa v drevnosti i srednevekov'e: Drevnjaja Rus' v sisteme jetnicheskih i kul'turnyh svjazej. VI Chtenija pamjati V. T. Pashuto. M.: IRI. 1994. S. 36-37. Hlevov 2002 - Hlevov A.A. Eshhe raz o Rjurike//Istorija i kul'tura srednih vekov: aktual'nye problemy: tezisy dokladov XXI mezhvuzovskoj konferencii studentov, aspirantov i molodyh uchenyh. SPb.: SPbGU. 2002. S. 46-47. Givan 1994 - Givan R.U. Searching for Rurik: a Critical Study of the Use of the Frankish Annals in the Writing of Early Russian History//Journal of the Georgia Association of Historians. 1994. Vol. XV. P. 193-204. Keller 2010 – Keller C. Furs, Fish, and Ivory: Medieval Norsemen at the Arctic Fringe // Journal of the North Atlantic. 2010. Vol. 3. P. 1-23. [1]"Эта шаткая хронология ставит ранние события, описанные в ПВЛ под сомнение" - перевод О.Л.Губарева [2] "Никаких героических дел, ни происхождения от Одина, он выглядит как картонная фигура, созданная только для того, чтобы служить основателем династии Рюриковичей" - перевод О.Л.Губарева "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • 20.09.2023. Nikolay Podosokorsky

    Н.Н. Подосокорский ТРАГЕДИЯ СЕРГЕЯ МУРАВЬЕВА-АПОСТОЛА Рец.: Киянская О.И. Люди двадцатых годов. Декабрист Сергей Муравьев-Апостол. М.: РИПОЛ классик, 2023. 768 с. Аннотация: Рецензия посвящена разбору новой научной биографии подполковника Сергея Ивановича Муравьева-Апостола (1795–1826), одного из руководителей движения декабристов. Книга написана ведущим российским специалистом по декабристам, доктором исторических наук Оксаной Ивановной Киянской. Монография профессора О.И. Киянской является на сегодня наиболее полной и точной историей жизни С.И. Муравьева-Апостола, причем трагическая судьба героя книги раскрывается на фоне описания судеб других российских деятелей 1820-х годов. Ключевые слова: Сергей Муравьев-Апостол, Матвей Муравьев-Апостол, Оксана Киянская, Иван Матвеевич Муравьев-Апостол, декабристы, восстание Семеновского полка, восстание Черниговского полка. Сведения об авторе: Подосокорский Николай Николаевич — кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Научно-исследовательского центра «Ф.М. Достоевский и мировая культура» ИМЛИ РАН, первый заместитель главного редактора журнала «Достоевский и мировая культура. Филологический журнал» ИМЛИ РАН (Великий Новгород); Email: n.podosokorskiy@gmail.com N.N. Podosokorsky THE TRAGEDY OF SERGEI MURAVYOV-APOSTOL Rev.: Kiyanskaya O.I. Lyudi dvadcatykh godov. Dekabrist Sergej Murav'ev-Apostol. M.: RIPOL klassik, 2023. 768 p. Abstract: The review is devoted to the analysis of a new scientific biography of Lieutenant Colonel Sergei Ivanovich Muravyev-Apostol (1795–1826), one of the leaders of the Decembrist movement. The book was written by Oksana Ivanovna Kiyanskaya, a leading Russian expert on the Decembrists, Doctor of Historical Sciences. The monograph of Professor O.I. Kiyanskaya is today the most complete and accurate history of the life of S.I. Muravyov-Apostol, and the tragic fate of the hero of the book is revealed against the background of the description of the fate of other Russian figures of the 1820s. Keywords: Sergey Muravyov-Apostol, Matvey Muravyov-Apostol, Oksana Kiyanskaya, Ivan Matveyevich Muravyov-Apostol, Decembrist revolt, the uprising of the Semenovsky regiment, the uprising of the Chernigov regiment. About the author: Nikolay Nikolayevich Podosokorsky, PhD in Philology, Senior Researcher, A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences, First Deputy Editor-in-Chief of Dostoevsky and World Culture. Philological journal (Veliky Novgorod, Moscow, Russia). Email: n.podosokorskiy@gmail.com В новой книге Оксаны Ивановны Киянской, ведущего российского специалиста по истории движения декабристов, доктора исторических наук, профессора, — «Люди двадцатых годов. Декабрист Сергей Муравьев-Апостол» (РИПОЛ классик, 2023) — впервые столь широко и полно представлена биография одного из главных лидеров революционного подполья 1820-х годов — подполковника Сергея Ивановича Муравьева-Апостола (1795–1826). Герой этот обладал чрезвычайным обаянием, всеми признаваемой доблестью и колоссальной силой воли. Писатель Л.Н. Толстой в статье «Стыдно» (1895) и вовсе назвал его «одним из лучших людей того, да и всякого времени» [Толстой 1954: 72]. Что вообще известно о Сергее Муравьеве-Апостоле широкому мало-мальски образованному читателю? То, что он принадлежал к весьма разветвленному дворянскому роду Муравьевых, выдвинувшему из себя немало славных носителей этой фамилии; участвовал в войнах России с Наполеоном 1812–1814 гг.; состоял в ряде тайных политических обществ во второй половине царствования императора Александра I; был наряду с полковником Павлом Пестелем одним из руководителей т.н. «Южного общества» декабристов; возглавил изначально обреченное на неуспех восстание Черниговского полка, причем уже после того, как декабристский мятеж был подавлен в Петербурге; оказался, по мнению следствия, одним из пяти главных смутьянов среди всего декабристского сообщества и был повешен в июле 1826 года, вместе со своими соратниками по революционной борьбе: П.И. Пестелем, К.Ф. Рылеевым, М.П. Бестужевым-Рюминым и П.Г. Каховским. Такова краткая канва общеизвестной биографии Муравьева-Апостола. О том, насколько сложной и яркой личностью он был на самом деле, подробно и весьма увлекательно рассказывается в замечательной книге историка Киянской, библиография которой насчитывает более 400 источников (помимо использованных материалов архивов). Масштабный труд О.И. Киянской, конечно, выходит далеко за пределы одного лишь жанра биографии. Эта книга посвящена отнюдь не только Сергею Муравьеву-Апостолу, но и его братьям (тоже декабристам) Матвею и Ипполиту, а также всему роду Муравьевых. На страницах книги подробно рассказывается и о других людях 1820-х годов: П.И. Пестеле, М.П. Бестужеве-Рюмине, С.П. Трубецком, Н.М. Муравьеве, М.Ф. Орлове и многих других. Из нее можно узнать, что прославленный герой войны 1812 года генерал от кавалерии Н.Н. Раевский «был известным магнетизером» и даже, по словам Матвея Муравьева-Апостола, «многих излечил посредством магнетизма» [Киянская 2023: 305]. Или что единственным декабристом, кто был удостоен персонального портрета в знаменитой Военной галерее Зимнего дворца, является генерал-майор Сергей Волконский [Киянская 2023: 350], — правда, его портрет разместили там лишь в начале XX века [Подмазо 2013: 48]. Но в центре повествования, конечно, стоит удивительная фигура подполковника Сергея Муравьева-Апостола. Истоки особого вольнолюбия С.И. Муравьева-Апостола, его склонности к революционным идеям и неприятия всяческого тиранства на российской почве можно искать не просто в общих веяниях эпохи, но, прежде всего, в истории его семьи. Отец трех декабристов, И.М. Муравьев-Апостол (1762–1851), достигший при Павле I высокой должности вице-президента Иностранной коллегии, негативно относился к павловским порядкам (верных гатчинцев императора он именовал «опричниками» [Киянская 2023: 69]). По косвенным данным можно судить, что он был как-то связан с заговором 1801 года, хотя документов, подтверждающих его участие в заговоре, исследователям найти не удалось [Киянская 2023: 72–73, 77], и даже являлся автором нереализованного проекта ограничения императорской власти [Киянская 2023: 77]. Не менее значимым для формирования личности будущего руководителя декабристов стало и то обстоятельство, что свое детство он (вместе со старшим братом Матвеем) провел в Париже, где учился в частном пансионе Хикса. Как отмечает О.И. Киянская, преподавание там «велось на французском языке — и Матвей с Сергеем впоследствии оказались одними из немногих русских заговорщиков, для которых русский язык не был родным. Русский же братья начал учить только в 1808 г. у секретаря российского посольства» [Киянская 2023: 104]. Замечу, что в 1808 году Сергею было уже 13 лет, а Матвею — 15 лет. Третьим фактором, оказавшим огромное влияние на мировоззрение братьев Муравьевых-Апостолов, равно как и многих других декабристов, стало их участие в войнах с Наполеоном. Как вспоминал участник декабристского движения М.А. Фонвизин: «чрезвычайные» события 1812–1814 гг. «возвысили» «дух наших войск и особенно молодых офицеров. В продолжение двухлетней тревожной боевой жизни, среди беспрестанных опасностей они привыкли к сильным ощущениям, которые для смелых делаются почти потребностью. В таком настроении духа, с чувствами своего достоинства и возвышенной любви к отечеству большая часть офицеров гвардии и Генерального штаба возвратились в 1815 году в Петербург» [Киянская 2023: 195]. Наконец еще одной причиной, благодаря которой взгляды Сергея Муравьева-Апостола стали ультрарадикальными, оказалась восстание Семеновского полка в 1820 году, очень тщательно описанное в книге Киянской. Переведенный после этого инцидента из гвардии в обычную армию, расположенную на Украине, в большом отдалении от привычного Петербурга, без права на отставку, отпуск и карьерное возвышение (как подозрительный элемент), не имевший ни жены, ни интересного занятия, опытный военный офицер был вынужден предаваться скуке и размышлениям о том, как несправедливо его наказали. «Тоска, скука и «несносное одиночество» — главные темы писем Сергея Муравьева-Апостола 1821 г.: “С тех пор, как я с вами простился, я чувствую всю тягость одиночества; я здесь один, совершенно один; не с кем ни чувств, ни мыслей разделить; это положение ужасно. Я на квартеры становлюсь всегда один и с офицерами полка не иначе знаком, как по службе”, “я здесь живу в совершенном уединении”, “«по возвращении моем из Киева я совершенно все свое время посвятил службе; езжу по ротам, учу их, сержусь, показываю своим подчиненным сильнейшую военную страсть, а внутренно с трудом преодолеваю скуку, сопряженную с ничтожным ремеслом, коим должен заниматься”, “ни с кем не знаком и никого не вижу”, “скучные переезды на скучные места, вот жизнь моя”; “пишу Вам уставший, охрипший, а более всего скучающий, поскольку мы на учениях восемь часов в день, а по воскресеньям, как и праздничным дням — четыре, чтобы дать нам отдохнуть. Вы не представляете себе, насколько такой образ жизни влияет не только на физическое, но даже и на моральное состояние. Я уверен, что двадцать лет таких занятий низводят самого правильного человека до уровня скота, самого скотского”» [Киянская 2023: 294–295]. Подавленное состояние опального подполковника могла бы «улучшить» война, к которой он был привычен и о которой мечтал, но даже с этим ему не повезло. «Письма Сергея Муравьева 1821 г. наполнены пересказом разнообразных слухов о войне с турками, он надеялся, что “весной” 1822 г. русские окажутся “в Константинополе”; в этой войне Сергей очень желал бы принять участие. Однако войны в итоге не случилось. В ноябре 1821 г. он писал отцу: “Кажется, войны с турками не будет. Я сужу по тому, что нет никаких приготовлений... дела наши с турками клонятся к миру”» [Киянская 2023: 296]. Именно в таких тягостных условиях принудительной военной службы, не позволяющей ни развлечься, ни отличиться, окончательно и кристаллизовалось убеждение подполковника о необходимости насильственного свержения царя. Говоря о характере героя книги, стоит отметить, что на протяжении всей свой военной карьеры Сергей Муравьев-Апостол выступал против телесных наказаний солдат и издевательств над ними. Его брат Матвей оставил красноречивое воспоминание об их совместной службе в Семеновском полку: «в 1818 г. на учениях один из старших офицеров приказал высечь солдата, Сергей вступился за него — и наказание было отменено. “Когда ученье кончилось... я взял и поцеловал руку брата, смутив его такою неожиданной с моей стороны выходкой”» [Киянская 2023: 132]. В книге приводится немало и других примеров такого рода: в частях, которыми командовал С.И. Муравьев-Апостол, солдат не секли. Во многом этим гуманным отношением, постоянной заботой о подчиненных и объясняется та преданность, которой отвечали солдаты и низшие офицеры своему начальнику. Необычайно интересна теория Сергея Муравьева-Апостола о двух типах людей, которая предвосхищает теорию героя романа Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» Родиона Раскольникова о людях обыкновенных и необыкновенных. Свои идеи об этом С.И. Муравьев-Апостол впервые сформулировал в середине 1821 года и изложил в письме отцу: люди, по его мнению, «делятся на два класса: одни рождены, чтобы управлять, другие — быть ведомыми; но и те, и другие не всегда исполняют свое предназначение. Высшие люди, то есть те, кому природа предназначила управлять, часто не управляют как раз из-за этого положения превосходства, которое становится слишком очевидным и которое возмущает стадо баранов, поскольку ничто не прощается менее, чем превосходство. Чтобы управлять людьми, надо поступать, как Моисей; после беседы с ним на горе Синай Бог украсил его голову двумя сверкающими лучами — вот и Моисей. Но поскольку существует несколько разновидностей превосходства и поскольку оно всегда относительно, случается так, что в царстве слепых одноглазые — короли. Возникает ясновидящий, — и одноглазые объединяются против него, а слепые идут за ними. Шушукаются; рассказывают, что было сказано такое-то злое словцо, сделано такая-то вещь, при необходимости это выдумывают, — и вот создана репутация. С такой репутацией человек, который должен управлять, оказывается в стороне, а посредственности — в довольствии. Этот класс людей так сплочен, что никуда пойти невозможно, чтобы эта репутация не шла впереди и не становилась пугалом даже для умного человека» [Киянская 2023: 298]. Одно из самых проникновенных мест книги — описание восстания Черниговского полка. Подробное изложение мятежа с акцентом не просто на сухие факты, цифры и отстраненные выводы, а на поистине трагический смысл происходящего, с точки зрения его участников и их противников, делает повествование чрезвычайно колоритным и отсылающим к великим драмам древности. Неслучайно, что и Матвей Муравьев-Апостол, многократно хотевший покончить с собой от отчаяния, но в итоге проживший 92 года (он умер в 1886 году!), на следствии по делу декабристов заявлял: «Можно сравнить это с ролью, которую играла судьба в трагедиях древнего мира. Напрасно хочешь уйти — покинув путь долга, вы осуждены вращаться в порочном кругу, который вновь приводит вас к той точке, от которой вы хотели бежать» [Киянская 2023: 493]. В книге также немало говорится о связи декабристов с масонством и тайными организациями польских патриотов, благодаря чему становится более понятно, как получилось, что в одно десятилетие (с 1822 по 1831 год) уложились и запрет в Российской империи масонских лож, и разгром декабристского мятежа, и подавление польского восстания. Помимо того, что книга мастерски написана (надо отдать должное очень симпатичному человеческому тону автора, его проницательности относительно мотивов действий и душевных переживаний самоотверженных людей двадцатых годов, приверженности гуманистическим ценностям и прекрасному владению словом), она еще и обильно иллюстрирована, что дополнительно погружает читателя в ту незабвенную романтическую эпоху. Кроме того, автор обладает редким и поистине драгоценным качеством для ученого — не просто скрупулезно и правдоподобно воссоздавать картину происходящего в стране, тайном обществе и в душах своих героев, но и увлекать историей как наукой. Такие книги воспитывают любознательность и побуждают к творческим и научным поискам, обладают большим просветительским эффектом. Тем не менее, столь масштабный труд, разумеется, имеет и свои недостатки, которых, впрочем, немного, и все они нисколько не умаляют его достоинств. Пожалуй, главный изъян этой в целом весьма интересной и добротной монографии — отсутствие у нее четкой структуры. И дело даже не в том, что повествование затрагивает разные стороны эпохи и освещает пути сразу многих героев. Проблема в том, что все пять частей и двадцать глав этого более чем 750-страничного труда названы, за редкими исключениями, слишком общо и энигматично. Тот, кто еще не успел прочесть эту книгу полностью, вряд ли поймет, о чем конкретно рассказывается в главах «Имея любовь к Отечеству…», «Время славы и восторга», «Из мухи сделали слона», «В царстве слепых одноглазые – короли», «Письмо без надписи и без подписи» и т.п. Такие названия глав более подходят художественному произведению, а не научному сочинению, и не позволяют использовать книгу для того, чтобы быстро перейти из содержания к интересующему периоду или проблеме. Хотя в конце труда для удобства размещен именной указатель, и с его помощью можно, к примеру, легко подсчитать, что в монографии Киянской упоминаются 28 разных Муравьевых, в которых, действительно, легко запутаться новичку. Не вполне понятно и утверждение историка о том, что «сегодня Союз благоденствия мало кто из историков считает революционной организацией» [Киянская 2023: 215] (жаль, что в книге не указано, кто именно из современных историков придерживается такой точки зрения?), только потому, что в официальном уставе провозглашались отнюдь не революционные цели распространения «истинных правил нравственности и просвещения». Впрочем, далее автор уже весьма доходчиво пишет про участника Союза благоденствия Матвея Муравьева-Апостола: «Перед отъездом в Полтаву Матвей Муравьев-Апостол был активен в тайных обществах. Член Союза спасения и Коренного совета Союза благоденствия, он прекрасно знал, например, очевидную далеко не для всех “сокровенную” цель радикальной группы внутри Союза благоденствия — “ввести представительное правление, чего достигнуть... возмущением вооруженной силы”. Он был в курсе разработки устава Союза, Зеленой книги, подробно описывал на следствии структуру и устава, и самого тайного общества. За несколько месяцев до отъезда он читал в Москве, на собрании заговорщиков, письмо брата Сергея о том, что императора убивать не следует; вероятно, сам он придерживался того же мнения» [Киянская 2023: 246]. Уже сам факт обсуждения в этой среде возможности убийства императора однозначно характеризует участников общества как потенциальных революционеров. Тем более что «главным пунктом обвинения» против младшего брата Матвея, Сергея Муравьева-Апостола, в 1826 году как раз и «стало не руководство мятежом, а участие в “цареубийственных” разговорах» [Киянская 2023: 656]. В заключение хочется отметить, что те, кто всерьез интересуется историей России первой четверти XIX века, непременно найдут в этом выдающемся труде немало интересного и познавательного. Книга профессора Киянской, помимо прочего, содержит россыпь малоизвестных фактов и впечатляющих свидетельств современников, и, вместе с тем, создает целостную концепцию истории декабристского движения на примере глубинного изучения биографии одного из главных его участников, названного еще Н.Я. Эйдельманом «Апостолом Сергеем». БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Киянская 2023 — Киянская О.И. Люди двадцатых годов. Декабрист Сергей Муравьев-Апостол. М.: РИПОЛ классик, 2023. 768 с. Подмазо 2013 — Подмазо А.А. Образы героев Отечественной войны 1812 года: Военная галерея Зимнего дворца. М.: Русские витязи, 2013. 864 с. Толстой 1954 — Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений: в 90 т. М.: Художественная литература, 1954. Т. 31. 324 с. REFERENCES Kiyanskaya O.I. Lyudi dvadcatykh godov. Dekabrist Sergej Murav'ev-Apostol. M.: RIPOL klassik, 2023. 768 s. Podmazo A.A. Obrazy geroev Otechestvennoj vojny 1812 goda: Voennaya galereya Zimnego dvorca. M.: Russkie vityazi, 2013. 864 s. Tolstoj L.N. Polnoe sobranie sochinenij: v 90 t. M.: Khudozhestvennaya literatura, 1954. T. 31. 324 s. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • 13.09.2023. Alexander Shubin

    Александр Шубин: «Эволюция РФ к нынешнему состоянию – прямой результат госпереворота 1993 г.» Аннотация: Неспособность двух ветвей власти в посткоммунистической России к выработке компромисса привела к острому конституционному кризису, развивавшемуся с декабря 1992 г., а затем и к вооруженному столкновению начала октября 1993 г., сопровождавшемуся человеческими жертвами. О месте событий 30-летней давности в новейшей российской истории рассуждает известный историк и левый политический мыслитель Александр Шубин, активно участвовавший в общественной жизни России тех лет. Ключевые слова: Б.Н. Ельцин, 1990-е годы в истории России, конституционный кризис 1993 г. Сведения об авторе: Шубин Александр Владленович — доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник Института всеобщей истории РАН (Москва), профессор РГГУ и ГАУГН. Email: historian905@gmail.com Alexander Shubin: “The evolution of the Russian Federation to its current state is a direct result of the 1993 coup d’état.” Abstract: The inability of the two branches of power in post-communist Russia to find a compromise led to an acute constitutional crisis that developed from December 1992, and then to an armed clash in early October 1993, accompanied by casualties. The well-known historian and left-wing political thinker Alexander Shubin, who actively participated in the public life of Russia in those years, discusses the place of the events of 30 years ago in modern Russian history. Keywords: Boris N. Yeltsin, 1990s in the history of Russia, constitutional crisis of 1993. Corresponding author: Shubin Aleksandr Vladlenovitch., PhD (doctor istoricheskih nauk), professor, chief researcher of the Institute of General history, RAS (Moscow), the professor of the Russian State University of Humanities and of the State Academic University of Humanities. Email: historian905@gmail.com Беседовал А. Стыкалин А.С.: Вспоминаю август 1991 г. Те, кто через 2 года станут непримиримыми врагами (те же Ельцин и Руцкой), находились (по крайней мере, как это виделось в те августовские дни) по одну сторону баррикад. Почему тем, кто в августе 1991 г. выступил как единая политическая сила, не допустив прихода к власти ГКЧП и торжества контрреформаторского поворота, не удалось сохранить свое единство? Какие факторы обострили противоречия? Усугубление экономического положения в СССР и жёсткие «гайдаровские» реформы? Распад СССР? И где была точка невозврата в отношениях между ельцинской командой и теми, кто представлял законодательную власть? А.Ш.: Это обычно для революционных процессов: на каждом этапе возникают свои задачи, для решения которых формируются свои коалиции социально-политических сил. Тот же Руцкой в 1988-1990 гг. выступал ближе к национал-охранительному лагерю, его сближение с Ельциным было ситуативным, а ГКЧП своей нелепой военной демонстрацией вообще напугал и сплотил против себя очень широкий фронт, в котором были и те активисты, которые негативно относились к Ельцину. После победы над разложившейся КПСС и распада СССР перед российским обществом встали задачи реформ, по поводу которых уже сформировались совершенно разные представления – от социал-либеральных этатистских до «шоковой терапии». За каждой идеей стояли влиятельные социальные и политические силы, так что конфликт был неизбежен. Ельцин однозначно поставил на «шоковую терапию», что предопределило его конфронтацию со значительной частью депутатов (хотя не со всеми, потому что они также представляли разные силы). А.С.: Лично Вы как не только непосредственный свидетель тех событий, но и общественный активист второй половины 1980-х, когда после августа 1991 г. впервые поняли, что на политической арене не избежать новых жестких столкновений? А было ли в принципе возможно с обеих сторон предпринять усилия, которые пресекли бы тенденцию развития, вёдшую к столь острому конфликту? Что помешало? Всё дело в амбициозности как Ельцина, так и лидеров тех сил, которые ему противостояли? А.Ш.: Я об этом писал уже в 1990-1991 гг., прогнозируя раскол «демократического движения». Эти мои взгляды отразились в моих статьях в «Солидарности» и в книге «Гармония истории», написанной в 1990-1991 гг., но опубликованной в следующем году. Так что для меня вопрос был не в том, произойдет ли раскол Ельцина и его соратников, а в том, по какой линии пойдет раскол и с кем из «демократов» можно против кого сотрудничать в интересах настоящего народовластия. В то же время и я, и мои товарищи по «Солидарности» и Российской партии зеленых стремились способствовать ненасильственному разрешению политических противоречий. Хотя конфликт Ельцина и большинства депутатов остро проявился уже в декабре 1992 г., попытки договориться не прекращались даже в июне 1993 г. на Конституционном совещании, участником которого я был и наблюдал попытки диалога с близкого расстояния. Тогда еще можно было договориться о мирном выходе на создание новых правил игры. Но Ельцин и его окружение опасались, что расширение прав парламента не даст им провести реформы, стремительно терявшие популярность. А.С.: Я жил в то время совсем рядом с Белым домом и мог по сути из своего окна наблюдать за тем, что там происходило 3-4 октября 1993 г. Я жил на 7 этаже, а на 12-м в моем подъезде засели снайперы, не понятно чьи. Одна шальная пуля угодила в раму балконной двери моей квартиры. К счастью, на балконе в это время никого не было, а в отдельные часы туда заходили фотокорреспонденты и телеоператоры с моего разрешения. Мой вопрос: ту информацию о количестве жертв октябрьских событий, которая была официально обнародована в последующие месяцы, есть основания считать заниженной, искаженной? И в какой мере ответственность за жертвы лежит на Ельцине и его команде, а в какой – на его оппонентах? А.Ш.: Ответственность лежит прежде всего на Ельцине, потому что он своим актом 21 сентября сломал конституционные правила игры, что как правило ведет к насильственному разрешению противоречий. И в дальнейшем оружие применялось в большей степени с президентской стороны. Конституционалисты больше размахивали оружием, чем его применяли на деле. Я был на стороне парламента тактически, посещал Дом Советов, выступал на «Радио парламент», но не был там 3-4 октября. Моя реакция на расстрелы у Останкино и на Краснопресненской набережной тогда была весьма эмоциональной, я верил в слухи о том, что жертв многократно больше. Но за последующие годы я не нашел убедительных подтверждений этого, как и версии о том, что поход демонстрантов 3 октября был срежиссирован в администрации президента или «темными силами». В общем механика событий 3-4 октября сегодня достаточно ясна и без конспирологических домыслов, и довольно типична для таких столкновений, происходивших в истории. Невооруженные столкновения распаляют массы и силовиков, взаимная ненависть ведет к потере влияния конструктивно настроенных лидеров, вооруженная борьба видится лучшим способом добиться своего. Это еще чудо, что не детонировала вся страна. Чудо, впрочем, рукотворное – несколько лет гражданские активисты убеждали массы в важности сохранения ненасилия. Да и усталость от борьбы уже накопилась в массах, умирать за старую конституцию мало кто хотел, социальные трудности казались многим временными. Мало кто готов был всерьез рисковать жизнью на этом этапе затухающей революции. А.С.: Как лично Вы восприняли в то время жесткую риторику так называемого «письма 42» и как оцениваете сегодня этот документ? Мы знаем, что среди подписантов были люди уважаемые, авторитетные в интеллигентской среде… Разногласия в среде интеллигенции отражали всю глубину общественного раскола? А.Ш.: Воспринял с омерзением, но без удивления. Либеральная элита любит демократическую риторику, но до того момента, как массы начинают угрожать элитарным привилегиям. Тогда на первый план выходит «раздавите гадину», причем гадиной может быть назначено что угодно. Мое отношение к этому письму и его подписантам не изменилось. Да, у них есть заслуги перед культурой, прежде всего советской, которую они тогда пытались отряхнуть со своих ног. Но это письмо – позорный момент 42 биографий. А.С.: Хасбулатова и Руцкого довольно быстро амнистировали. Что за этим стояло: общественное давление снизу, желание уверенного в своих силах Ельцина показать себя великодушным победителем? Было ли это своего рода подачкой всем недовольным жесткой расправой над защитниками Белого дома – в условиях, когда президентская власть явно теряла свою популярность (вспомним выборы в Госдуму декабря 1993 г.)? Или, скорее, следствием некоего сговора между двумя находившимися в центре конфликта сторонами с тем, чтобы скрыть от общественности некоторые обстоятельства, в обнародовании которых не была заинтересована ни та, ни другая сторона? А.Ш.: Совершив госпереворот, Ельцин встал перед выбором: создавать диктатуру латиноамериканского типа, что явно привело бы к падению поддержки на Западе, где такое уже было не модно; либо сохранить плюралистичную систему, в которой доминирует президентская вертикаль, но сохраняются права оппозиции. Как последовательный борец с коммунистическим наследием, ориентирующийся на союз с Западом, Ельцин выбрал второе. А это значит, что нужно было соблюдать формальную законность. А по каким законам можно было судить лидеров Верховного Совета? Они же конституцию защищали, а Ельцин ее нарушил. Так что амнистия была результатом стратегического выбора. Хотя лично Ельцину этот акт оказался неприятен, он отправил в отставку прокурора Казанника, но и противопоставить что-то в рамках сложившихся правил игры не смог. Таково противоречие правления Ельцина – он создал для президента потенциально абсолютные полномочия, но сдерживал себя, пользуясь ими. А.С.: Выборы лета 1996 г. принесли Ельцину и его сторонникам немало хлопот. Президентской команде пришлось мобилизовать весь свой административный ресурс, чтобы не допустить реванша коммунистов, прихода к власти Г. Зюганова. Видите ли Вы прямую связь между октябрем 1993 г. и президентскими выборами 1996 г.? Или к тому времени на первый план вышли уже другие факторы, в том числе начавшаяся первая чеченская война? А.Ш.: При всей важности Чеченской войны, поляризация общества была связана прежде всего с социально-экономическими переменами, отражением чего был и конституционный кризис, и относительная неустойчивость режима в 90-е гг. Но если в 1993 г. режим Ельцина действительно мог пасть, то в 1996 г. реальный приход к власти Зюганова был маловероятен – слишком сильны были круги, выигравшие от реформ. Если бы Зюганов получил еще некоторое количество голосов, путь ему преградили бы силой. И он это вероятно понимал. Зюганов – не Ленин: теплое парламентское местечко важнее места в истории вроде уготованного Альенде. А.С.: Вероятно, не ошибусь, если скажу, что будущую Россию ждут острые конфликты разных политических сил, которые придется как-то разрешать в интересах общественной стабильности. Какие уроки могли бы извлечь наши будущие политики из событий октября 1993 г.? А.Ш. Эволюция РФ к нынешнему состоянию – прямой результат госпереворота 1993 г. Революция конца 80-х – начала 90-х закончилась в 1993 г., ее итоги определили направление дальнейшей эволюции (деградации) по пути периферийного капитализма с буржуазно-бюрократическим режимом. Всякая система имеет свои пределы эволюции. На мой взгляд, в данном случае они были исчерпаны еще в начале 2010-х гг. Искусственное поддержание перезревшей структуры за счет внешнеполитической конфронтации – путь, чреватый катастрофой либо переходом к тоталитаризму. Выбор не веселый, и подводящий итог спорам о благотворности авторитаризма как пути к либеральной модели в России. «Либеральный» авторитаризм затягивает в воронку обычного авторитаризма, из которой нет выхода на пути либерализма. Если удастся начать выход страны из нынешней воронки – нельзя повторять путь «просвещенного авторитаризма». Если Россию что-то спасет, то широкие возможности самоуправления. За это тоже шла борьба в начале 90-х. Но после 1993 г. достижения самоуправления и политического плюрализма были почти полностью выкорчеваны в интересах буржуазно-бюрократической касты, стремящейся освободиться от контроля со стороны населения. Тогда - под предлогом борьбы с советским наследием, а теперь – за некие «национальные интересы» и «наши ценности». Интересы большинства жителей России – мирное конструктивное освоение, обустройство необъятных просторов нашей страны, превращение жизни подавляющего большинства жителей в комфортную и культурно насыщенную. Таковы были наши ценности уже в начале 90-х, но последующие годы подтверждали предупреждения тех, кто говорил об угрозе нашим интересам и ценностям со стороны бизнес-бюрократической президентской вертикали. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • 07.09.2023. Vasily Zubakin, Ivan Rodionov

    Зубакин В.А., Родионов И.В. Диспут «Побег двойника: путь агента и провокатора как персонажей русской литературы». Пенза, 30.06.2023 Аннотация: Расшифровка литературно-исторического диспут. Тема дискуссии сложилась в последние месяцы, когда все мы наблюдали за тем, что происходит как внутри России, так и среди эмиграции. Спустя 100 лет за границами страны вновь оказалось много россиян, и они очень быстро начали публично ссориться друг с другом, обвинять друг друга в том, что они являются провокаторами, агентами влияния и так далее. Российская история и литература дают множество примеров таких ситуаций и конфликтов, что и сподвигло нас обсудить подобную тему в широком временном диапазоне – от начала 20 века до сегодняшнего дня. Организовать такой диспут в Москве оказалось сложно, поэтому разговор состоялся в Пензе – очень культурном и «литературоцентричном» городе. Ключевые слова: русская литература, провокаторы, двойные агенты, двадцатый век, охранка, Азеф, Малиновский, Конрад, Гиппиус, Андреев, Горький, Акунин, Пелевин, Маканин, Шаргунов. Сведения об авторах: Василий Зубакин, писатель. Профессор, заведующий кафедрой возобновляемых источников энергии РГУ нефти и газа (НИУ) имени И. М. Губкина. Автор более 50 научных работ по вопросам экономики и прогнозирования энергетики. Автор романов «Жестяной пожарный» и «В тени трона». Член Литературной академии премии «Большая книга». Email: zubakinva@gmail.com Иван Родионов, литературный критик. Обладатель премий «Литблог» и «Гипертекст», член жюри премий «Национальный бестселлер» и премии им. В.Катаева. Автор литературно-критических сборников «сЧётчик» и «На дно, к звёздам». Email: ivan-moon-rodionov@mail.ru Zubakin V.A., Rodionov I.V. The dispute “Escape of the doppelganger: the path of agent and the provoker as a characters of Russian literature”. Pensa , 30.06.2023 Annotation: Decoding of the literary and historical dispute. The topic of discussion had developed in recent months, when we have all been observing of what is happening both in Russia and within the emigration environment. After 100 years, there were many Russians outside the country’s borders again, and they very quickly began to publicly quarrel with each other, accursing each other of being provokers, agents of influence, and so on. Russian history and literature provides many examples of such situations and conflicts, which prompted us to discuss such a topic by taking of a wide time range – from the beginning of the 20th century until present time. It turned out to be very difficult to arrange such a dispute in Moscow, so the conversation took place in Penza, as a very cultural and “literary-centric” city. Keywords: Russian literature, provokers, double agents, twentieth century, okhranka, Azef, Malinovskiy, Konrad, Gippius, Andreev, Gorky, Akunin, Pelevin, Makanin, Shargunov. Corresponding authors: Vasily Zubakin, writer. Professor, Head of the Department of Renewable Energy Sources of Gubkin Russian State University of Oil and Gas (NIU). Author of more than 50 scientific works on economics and energy forecasting. Author of the novels "Tin Fireman" and "In the Shadow of the Throne". Member of the Literary Academy of the Big Book Award. Email: zubakinva@gmail.com Ivan Rodionov, literary critic. Winner of the Litblog and Hypertext awards, member of the jury of the National Bestseller Awards and the V. Kataev Prize. Author of the literary and critical collections "cOunter" and "To the bottom, to the stars". Email: ivan-moon-rodionov@mail.ru В.З.: Мы с Иваном посмотрели на русскую литературу столетней давности и на отечественную литературу последних лет, и «выкристаллизовалась» тема, связанная с провокаторами и, двойными агентами. Мы взяли по четыре книги начала 20 века и соответственно, четыре книги начала века нынешнего. И сейчас мы попытаемся «вытащить» из этих книг что-то общее, что-то противоречащее, какие-то смыслы, которые могут показать, что же происходит в литературном процессе относительно, так сказать, осознания этого феномена. Двойные агенты, провокаторы, шпионы - это едва ли не самые популярные герои в нашей литературе и 100 лет назад, и сейчас. Можно увидеть, что, несмотря на различия тогдашней и текущей общественно-политической ситуации, между этими героями есть много общего - в мотивации, в схожих подходах, в тех же причинах поступков. То есть исторические процессы и литературный процесс - неразрывны. И.Р.: Я бы добавил, что, конечно, всё это началось не в начале 20 века, а гораздо раньше. В девятнадцатом веке был и Достоевский («Бесы»), и много кого еще. Если копать именно политическую тему в изображении двойных агентов и провокаторов в литературе, то одним из первых таких персонажей, получается, был вообще Иуда. То есть корнями всё уходит очень глубоко. Но мы решили не пытаться объять необъятное и остановиться - начать именно с 20 века. Потому что тогда эти тенденции стали наиболее наглядными и этот герой превратился в настоящий литературный тип – сложный и многогранный, становление которого описывали различные совершенно непохожие друг на друга авторы. В.З.: Я начну с писателя Леонида Андреева, который, может быть, сейчас не так популярен, но в начале нулевых годов 20-го века он был самым читаемым и самый продаваемым автором России. Тиражи его книг были те даже больше, чем тиражи еще живого тогда Льва Толстого, Чехова, Горького и других прозаиков, которые работали в то же время. Так вот, у Леонида Андреева есть рассказ, который называется «Тьма» [Андреев 2023]. Это рассказ 1907 года. В нем, казалось бы, нет плута и двойного агента. Но есть определенная «смена жизненной ориентации» человека, попавшего в чрезвычайные условия. Сюжет простой: террорист-эсер за сутки до покушения на важнейшее политическое лицо, может быть, великого князя или даже государя, должен где-то провести ночь, поскольку все явочные квартиры провалены. И он заходит в публичный дом и попадает в комнату молодой проститутки. А дальше весь рассказ, по сути - их диалог в этой комнате. Он рассказывает девушке о том, что ему всего 26 лет, он девственник, никогда не знал женщин, и вообще ему надо просто поспать и отдохнуть. Деньги он заплатит – пусть она только отстанет от него. Но девушка начинает задавать вопросы и догадывается, что перед ней революционер. Она пытается понять его мотивацию и выясняет, что этот человек, который вроде бы как за народ и ради народа жизнью рискует, лично её презирает и считает, что она существо второго сорта. Девушка возмущается, даже начинает бить его – словом, между ними зреет конфликт. Не буду подробно расписывать дальше – скажу лишь, что дело заканчивается уходом героя из террористической деятельности, а она, наоборот, в революцию приходит. Вот такой диалог и такие перевертыши. Но самое интересное, что Леонид Андреев эту историю узнал на Капри, когда туда, в гости к Горькому, приехал, кроме него самого, человек по фамилии Рутенберг. Все же слышали про попа Гапона и девятое января? Так вот, Петр Моисеевич Рутенберг – это один из руководителей партии социалистов-революционеров, который спас Гапона под пулями во время Кровавого воскресенья. Утащил его домой к Горькому, помог выехать за границу. И Рутенберг, приехав на Капри, эту историю и рассказал. Ее услышал Леонид Андреев и на ее основе написал свой рассказ. Когда он был опубликован, был жуткий скандал. Все левые партии - и социалисты, и большевики, и меньшевики - говорили, что это поклеп, что все неправильно, что все не так. Но рассказ до сих пор считается одним из самых великих текстов Леонида Андреева на подобную тему - исключая только, может быть, рассказы об Иуде, и о семи повешенных. Интересно, что в «Рассказе о семи повешенных» присутствует скорее некоторый героический пафос и революционеры изображены с симпатией. Как и Иуда в соответствующем рассказе – там он все равно персонаж какой-то такой цельный и, как это ни кощунственно звучит, на фоне апостолов выглядящий почти положительным героем. Но в «Тьме» Андреев как бы пошел против течения, ведь в те времена революционеры пользовались скорее симпатиями в обществе и у интеллигенции. А тут он, человек «в теме», изобразил этого героя, скажем так, не очень симпатичным. Все эти эпизоды с грязными ногами - и прочее, прочее… Может быть, поэтому и был скандал, что такой герой начал падать с пьедестала? Напомню, идет 1907-й год. Революция пятого года закончилась. И, несмотря на то, что нас в школе учили, что революция пятого года была утоплена в крови, ничего подобного в реальности не было. А был манифест от 17 октября 1905 года, дарующий некие политические свободы, была создана и избрана Государственная Дума, появились политические партии и так далее. И влияние и эсеров, и большевиков стало резко падать, потому что общество надеялось на какие-то перемены сверху. Конечно, потом перемены, в общем-то, толком и не случились. Но все равно это был момент реакции, момент падения популярности радикальных сил. Самое интересное, что Петр Рутенберг - этот во многом прототип андреевского героя - тоже ушел из эсеровской партии. Он ушел из российской политической борьбы и стал одним из создателей государства Израиль (!). Он вернулся из православия в иудаизм, получил, по традиции, 39 ударов плетью на пороге синагоги. А впоследствии построил все ГЭС и тепловые станции в Израиле, вел серьезнейшие переговоры с Муссолини и Черчиллем о поддержке построения именно там, в Палестине, израильского государства. Стиль этого рассказа - это скорее эдакий экспрессионизм. Не знаю, согласится с этим Иван или нет. И.Р.: Вполне. Но добавил бы, что здесь, как и почти всегда, на заднем фоне повествования у Андреева проглядывает глухая русская готика, когда мир априори лежит во зле и неблагополучии. Во «Тьме» всё это тоже вполне себе чувствуется. В.З.: Хорошо. Второе произведение, которое сегодня хотелось бы обсудить - это роман британского писателя Джозефа Конрада, который был закончен в 1910 году и который называется UnderWesternEyes («Под глазами Запада» или «Глазами Запада») [Конрад 2012]. Это произведение, тоже посвященное русским революционерам начала века. Для тех, кто мало знаком с творчеством и биографией Джозефа Конрада. Он этнический поляк, сын ссыльных поселенцев из Вологды. Во время вологодской ссылки заболели туберкулезом и через несколько лет умерли его родители. Этот человек рос на стыке польской и русской культур. Ненавидел Достоевского, боготворил Тургенева, а потом стал великим британским писателем. Произведения Конрада экранизировали 79(!) раз. Самый известный фильм по его текстам – «Апокалипсис сегодня» Копполы, снятый по роману «В центре тьмы». Так вот, книга «Глазами Запада» написана на фактическом материале. В ее завязке студент-террорист убивает бомбой министра П. Это, конечно, Плеве, знаменитый министр внутренних дел. Герой пытается спрятаться у друга, другого студента, который по итогу выдает его полиции. Здесь уже возникает предательство. Студент, выдавший друга полиции, становится агентом. Причем именно двойным агентом, поскольку революционеры считают его своим. Он в облике героя приезжает в Швейцарию и в Женеве встречается с сестрой посланного им на смерть революционера. Он влюбляется в нее и признается в предательстве. Дальше его жестоко избивают, лишают слуха, и его инвалидом увозит в Россию сердобольная домохозяйка, которая жила в семье у эмигрантов. Книга написана от лица англичанина. Это рассказ учителя английского языка для русских эмигрантов, который живет в Женеве. И эта оптика, взгляд глазами западного человека на русских революционеров - очень и очень важна, потому что при ближайшем рассмотрении русские революционеры в эмиграции ведут вполне неплохую жизнь. Они постоянно встречаются, что-то обсуждают, хорошо едят, пьют и не спешат вернуться назад. Они постоянно ссорятся между собой, выясняют некую истину. Надо сказать, что это, наверное, один из самых знаковых романов 20 века. В нем использован любопытный прием: герой-англичанин рассказывает, как он работает с дневниками этого революционера-предателя. У всех действующих лиц есть прототипы, и они легко считываются (Егор Сазонов, Дмитрий Трепов, Алексей Лопухин, Михаил Бакунин, Георгий Гапон и другие). И.Р.: Я бы добавил, что если это политический роман - не антиутопия в вакууме и не пресловутый 1984, то почти всегда это будет роман с ключом, где можно кого-то попробовать вычислить, так ведь? В.З.: Да, там, например, есть один герой - вылитый Азеф. Толстые губы, толстая шея, животик, скверное выражение лица – именно так описывали Азефа. А когда выяснилось, что Азеф - предатель, он стал совсем несимпатичным. Надо сказать, это произведение и в Англии вызвало бурю возмущения, когда было напечатано. Поскольку в Великобритании жило очень много русских эмигрантов, местные их как-то жалели, поддерживали. А тут появилась некая иная правда. Когда книга была переведена на русский язык, она тоже вызвала бурю возмущения. Не совсем понятно, почему. Ведь автор - Джозеф Конрад, он же Иосиф Корженевский из Волковысского района Гродненской области. Человек потерял родителей из-за царской ссылки, жутких условий проживания в Вологде, но одинаково трезво писал и о царской власти, показывая умных вербовщиков, агентов, которые завербовали главного героя, и с хладнокровно, хоть и с большим сатирическим запалом, рассказывал о революционерах-эмигрантах. Кстати, диалоги некоторых персонажей романа поразительно напоминают новости про нашу нынешнюю эмиграцию. Особенностью романа является то, что он на самом деле написан не совсем в реалистической манере. В нем много элементов неоромантизма. Дело в том, что Конрад много лет был капитаном дальнего плавания, и он писал в стиле, схожем с манерой Стивенсона и других неоромантиков той эпохи - конца 19-го начала 20-го века. Даже Россия в романе изображена с долей условности – она всегда под снегом. При этом и колыбель демократии, и Швейцария тоже изображены достаточно сатирически и не показаны как некий образец правильного устройства общества. Даже спустя 100 с лишним лет роман читается как очень правдивый текст. И кажется, будто повествование приближено к нашему времени. Конрад, ненавидя Достоевского, все равно подспудно опирался на многие смыслы из того же «Преступления и наказания». Главный герой ведь сознается не потому, что его пытают или активно подозревают - на него действует любовь к сестре, преданного им товарища, который попал на виселицу. Также у Конрада есть, конечно, и мотивы из «Бесов» - вся эта чертовщина дореволюционная. И выходит, что Достоевский проявился здесь даже без желания самого Джозефа Конрада. В этом случае, думаю, внутренне сопротивление было бесполезно. И.Р.: Хм, а я бы поразмышлял вот о чем. Почему именно Великобритания со всеми ее социокультурными штампами, чопорностью, консерватизмом, ее образом в глазах русского человека – почему именно она едва ли не больше всех остальных стран всегда интересовалась сначала русским революционным террором, а потом и вообще русской революцией? Можно вспомнить, как Уэллс ездил к Ленину, как анализировали революцию англичане Оруэлл и Кёстлер. И даже до Конрада еще в 19-м веке у Оскара Уайльда была такая малоизвестная пьеса «Вера, или Нигилисты» [Уайльд 2021] - о Засулич. Почему именно в этой стране всегда был интерес к русским революционерам? В.З.: Во-первых, их там просто жило достаточно много. Давайте вспомним «Колокол», и Герцена, и Лаврова, и Кропоткина, и так далее. Все они имели контакты с местным истеблишментом. Во-вторых, не забывайте о том, что в Британии всегда была сильная лейбористская партия, и пусть не в эти годы, но позже она вообще пришла к власти. Ну и потом, для Британии, в отличие от континентальной Европы, Россия - это в большей степени экзотика, чем, например, для немцев, жителей Швейцарии и так далее. Россия - это где то там, далеко. Что же касается того, кто еще из иностранцев писал про русских революционеров… Для меня такое самое яркое впечатление - это пьеса Камю «Праведники» [Камю 2021], посвященная покушению на великого князя Сергея Александровича. Там есть потрясающий эпизод, когда в камеру Каляева заходит Елизавета Федоровна, нынешняя святая канонизированная. Так что нельзя сказать, что только британцы интересовались русской революцией. Французы тоже – вспомните 68-й год, студенческие волнения, явление экзистенциализма – все это тоже во многом всплеск интереса к русской революции. Впрочем, это тема отдельного большого разговора. Теперь мостик между романом Конрада и следующим сегодняшним текстом. В момент, когда уже писал свое произведение Джозеф Конрад, самый знаменитый предатель и двойной агент всех стран и народов Евно Азеф уже был разоблачен. Не только знаменитым Владимиром Бурцевым. Он был разоблачен и генералом Охранки Лопухиным. То есть в некотором смысле здесь двойное предательство – Лопухин был царский генерал, командовавший Охранкой, Полицейским управлением. Почему он сдал Азефа? Напомню, что Евно Азеф одновременно возглавлял боевую организацию эсеров и организовал и провел знаменитое убийство Плеве и великого князя Сергея Александровича, тогдашнего московского генерал-губернатора. На сегодняшний день это как Собянин, к тому же брат государя. При этом Азеф одновременно был самым высокооплачиваемым агентом Охранки. Причем Охранка не знала, что ее агентом является руководитель боевой организации. Азеф просто упивался своей властью, тем, что он является руководителем всех боевиков-эсэров. Он лично готовил все убийства, все покушения. И в то же время упивался тем, что является самым высокооплачиваемый полицейским агентом. Он потихонечку сдавал одну группу, другую. Многие попали на виселицу, но Азеф всегда выскальзывает из-под подозрений до момента, когда его «сдал» генерал Лопухин и разоблачил Владимир Бурцев, знаменитый «Охотник за провокаторами». А в 11-м году у Зинаиды Гиппиус выходит книга, которая называется «Чертова кукла» [Гиппиус 2021]. И она показывает, как в какой-то степени вообще разлагалось движение революционеров. Это был период, когда для всех эсеров было ужасным шоком узнать, что их руководитель является двойным агентом. Да, еще был Гапон, хотя он – это несколько иной случай. Он был провокатором, но провокатором в собственных интересах. Он тащил рабочих к Зимнему дворцу, под пули, поскольку хотел удовлетворить свое эго. Гапон был экстраверт, лидер, пассионарный человек. Представьте себе: сельский священник, и вдруг создает огромное рабочее движение. Потом он все-таки вступил в контакты с полицией, и, собственно, за это его и убили. Так вот, если мы вспомним андреевскую «Тьму», то прототип ее главного главного Рутенберг – и есть человек, спасающий Гапона. И он же потом и организовал его убийство. Его казнь – а это была настоящая казнь – произошла на одной из дач на Балтийском побережье. Вот как всё переплетено. Так вот, 11-й год, Зинаида Гиппиус. Она работает в совершенно другом стиле, нежели Андреев – она символист. И она пишет произведение, которое состоит из 33 глав. Его главный герой - молодой человек, веселый, успешный, которого любит огромное количество женщин. Он, в свою очередь, тоже любит всех этих женщин, причем женщин самого «широкого диапазона» - от кухарок до княгинь и графинь. И все они влюблены в него. Если хотите представить себе героя Гиппиус, вспомните Костика в исполнении Меньшикова из фильма «Покровские ворота». Веселого, светлого, открытого, жизнерадостного. Только у Гиппиус он мечется по салонам - и религиозно-философским, и литературным. Он помогает революционерам, водит за нос своих высокопоставленных родственников, и все у него до поры до времени получается. До тех пор, пока его не ловят и не бросают в тюрьму. И вот герой уже в камере начинает кого-то сдавать, но делает это очень аккуратно. Он сдает только тех, кого, как он знает, что уже арестовали – новых имен он не называет. А самое главное – он узнает имя главного провокатора и двойного агента. Родственники вытаскивают его из тюрьмы, но главный агент-предатель организует убийство нашего героя - этого успешного, веселого, талантливого молодого человека. Надо сказать, в тексте очень много символизма. У многих героев зеленые лица или зеленая одежда, постоянно фигурирует зеленый свет. Символична и фамилия главного героя – Двоекуров (двойная жизнь, раздвоенность характера). А его бабушка - это чистая пушкинская Пиковая дама, и мизансцены оттуда будто перекочевали в «Чертову куклу». То есть Гиппиус создала на реальном околополитическом материале почти учебник прозы символизма. По выходу романа снова (как и почти всегда в нашем сегодняшнем разговоре) вспыхивает жуткий скандал. На Гиппиус накидываются и справа, и слева, и консерваторы, и революционеры. Ее обвиняют ее в том, что она искажает действительность и все описывает неверно. Но Гиппиус, как оказалось, была потрясающим оракулом. Она еще за несколько часов до публикации знаменитого Манифеста от 17 октября 1905 года предсказала и Февральскую революцию, и Октябрьскую, а также их последствия. Хотя шел только пятый год, и большевиков толком мало кто знал. Даже на выборах в Учредительное собрание победили с большим отрывом не они, а эсеры. Эсеры и меньшевики были более влиятельны, чем большевики, не говоря уже о кадетах. Поэтому Зинаида Гиппиус, которую иногда изображают каким-то монстром, какой-то вздорной, совершенно безумной то ли женщиной, то ли мужчиной, то ли непонятным фриком, в пятом году уже предсказала, что будет в 17-м. И когда ты знаешь об этом, читаешь этот символистский роман совершенно другими глазами. Почему-то еще прозу поэтов Серебряного века было принято тогда ругать, причем практически любую - и Белого в пух и прах разносили, и Сологуба с его «Мелким бесом». А уж Гиппиус доставалось не только за тему. Говорили, что это и написано просто плохо. Доставалось ей сильно, в общем. И.Р.: Интересно, сказалось ли на содержании «Чертовой куклы» то, что она сама симпатизировала оппозиционерам царскому режиму (кроме большевиков) и с тем же Савинковым дружила - он бывал у нее в гостях не раз? В.З.: Слушайте, что такое Савинков? Он не просто бывал у нее с Мережковским в гостях. Это она из Савинкова-террориста сделала неплохого писателя. Это она придумала ему псевдоним, стиль, она вычитывала и редактировала его тексты. Она просто вырастила - у нее в руках был живой эсер, революционер, бомбист, руководитель боевой организации, на руках которого была кровь многих царских чиновников, агентов и так далее. И она из этого человека сделала писателя. Нет, Гиппиус - великий человек, и меня страшно раздражает, что ее постоянно изображают как какого-то фрика. Почему так вышло? Когда она уехала в эмиграцию и стала вместе с Мережковским одним из самых активных деятелей в среде эмигрантских литераторов, ее надо было ее как-то дискредитировать. Вот недоброжелатели и вылепили из нее какую-то странную женщину непонятной сексуальной ориентации. Теперь переходим к четвертому произведению. Это рассказ 1924-го года авторства Алексея Максимовича Горького. Рассказ называется «Карамора» [Горький 1980]. Наверное, многие видели одноименный сериал с Данилой Козловским – впрочем, он снят в совершенно другом, мне кажется, стиле. За фабулу взят, конечно, текст Горького, но дальше в сериале появляются упыри, вурдалаки и много-много всяческой иной нечисти. Так вот, идет 1920-й год, Горький живет за границей, он разочарован в большевистском эксперименте, глубоко переживает то, что происходит в России. Откуда такое название? Это украинское наименование комара с большими ножками, которого мы в детстве назвали «малярийным». В рассказе показана схема вербовки – почти такая же, как у Джозефа Конрада. Попадается человек на чем-то, а дальше к нему ищется подход. Ему говорят: или ты сейчас сядешь на 5, 10, 20 лет, или мы тебя отпустим, сделаем вид, что ты сбежал, и ты с нами поработаешь. Мы тебе еще и денежки будем платить. И вот молодой рабочий, перспективный революционер, становится предателем. И дальше он попадает за решетку. Действие рассказа происходит примерно в 17-м или 18-м году. Герой сидит в камере и пишет свои воспоминания о том, как он был предателем. При этом не сказано, что произойдет дальше. А развилка такая: или его казнят по приговору революционного трибунала, или его освободят, переведут, будет, отправят бороться с эмиграцией за границу. Дальше получилось следующее. Этот рассказ сразу в Советский Союз не попал, только потом, после смерти Горького он был напечатан в его полном собрании сочинений, поскольку революционеры были показаны в нем очень неприглядно. Горький в «Караморе» показывает полное разочарование и в русском народе, и, в частности, в русском крестьянстве, и, безусловно, в революционных силах. Традиционно это произведение Алексея Максимовича не поняли и в эмиграции, а в Советском Союзе вообще сделали вид, что его нет, поскольку оно совсем неправильно показывало революционную эпоху. И.Р.: Можно ли назвать этот рассказ своеобразным художественным комментарием к горьковским «Несвоевременным мыслям» [Горький 2017]? В.З.: Да, вполне. «Несвоевременные мысли» - это документально-публицистическая проза, которую Горький публиковал в 17-19 годах. А «Карамора» - проза схожая по настроению, но художественная. Кстати, в тот момент, когда я читал это произведение, я сделал совершенно удивительное открытие. Дело в том, что после Азефа вторым главным двойным агентом в России был человек по фамилии Малиновский. Выходец из рабочих, который был руководителем фракции большевиков в Государственной Думе. Ближайший соратник Ленина, Сталина, Троцкого, Зиновьева. Он входил в ЦК, в Центральный комитет РСДРП, участвовал во всех съездах заседаниях ЦК - был такой образцово-показательный рабочий-большевик. Но в 14-м году, когда сменилось руководство Охранного отделения, пришел новый руководитель, который сказал: ребята, каждый такой двойной агент и провокатор наносит нам, царской власти, большие репутационные удары. Давайте мы с вами с такими людьми попрощаемся - если кто-то узнает, что мы, грубо говоря, посадили человека в Думу, нам революции не избежать. И, представьте себе, Малиновский получал в месяц порядка 400 рублей. Огромные деньги! И это не считая выходного пособия в 6 000 рублей - министр внутренних дел имел тогда годовой оклад годовой в 5 000. И Малиновскому сказали: ты, братец, уезжаешь за границу, вот тебе 6 000 рублей. Он уходит в отставку и неожиданно изображает из себя обиженного. Никто ничего не понимает, и в этот момент начинают ползти слухи. А чего это он сбежал-то? Возглавлял фракцию в Госдуме – и вдруг убегает, увольняется по собственному желанию. Над ним прошел первый суд – партийный, в 14-м году. И Владимир Ильич Ленин со товарищи с пеной у рта Малиновского отстояли: мол, это честный, правильный большевик. Потом он оказывается в армии, служит, участвует в Первой мировой войне, очень быстро попадает в плен и до 18-го года находится в Германии. А в 17-м году, когда во время Февральской революции открываются архивы Охранного отделения, выясняется, что один из руководителей большевиков – агент, что он текст каждого выступления в Государственной Думе предварительно носил на редактуру в Охранное отделение. И.Р.: Савинков до последнего не верил, что Азеф - предатель, и Владимир Ильич Ленин тоже до последнего защищал Малиновского. Хотя Бухарин целый год на него нападал и из-за этого даже поссорился с Лениным. В.З.: Так вот, в 17 м-году Следственная комиссия Временного правительства все это дело раскрывает. А в 18-м году Малиновский возвращается из немецкого плена и думает, что если Азефу позволили выжить (никто его не судил и не расстрелял, он умер своей смертью), то, может, и его простят? Не простили, его ждал революционный трибунал. Его ставят к стенке и расстреливают. Казалось бы, известная и давно завершившаяся история. Так вот, представьте себе: 29 декабря 2022-го года проходит очередное заседание Верховного Суда Российской Федерации. Заместитель Генерального прокурора Завьялов вносит предложение… о реабилитации Малиновского. И Малиновский реабилитирован - 29 декабря 2022 года! Товарищи школьные учителя! В ближайшее время вы получите новые учебники, в которых выяснится, что вообще-то бороться с самодержавием было не надо. Мотив реабилитации Малиновского в том, что власть - от Бога, а он работал на действующую власть. То есть в этом смысле он вполне достойный человек. Вот такая история. Она еще не обнародована, не попала ни в какие книги или статьи, получить материалы этого суда очень сложно. Но решение принято. Малиновский реабилитирован. Промежуточные итоги. Вот четыре произведения и несколько образов предателей и двойных агентов, представленных в классической русской литературе. Выборка, конечно, далеко не полна, но вполне репрезентативна. Да и реальных провокаторов, помимо тех, о которых шла речь, было огромное количество. И эта тема по-настоящему неисчерпаема. И.Р.: Чтобы немного эту часть беседы закруглить, хочу прояснить еще пару моментов. Во-первых, интересно, что про Азефа написано немало книг – тут и Роман Гуль [Гуль 2023], и другие эмигранты. Но при этом до сих пор нет посвященного ему настоящего художественного бестселлера. Зато в контексте нашего разговора как-то символично, что образцовую документальную книгу про Азефа написал критик, литературовед, исследователь поэзии Валерий Шубинский [Шубинский 2016]. У него есть книги про Гумилева, про Ходасевича – и тут внезапно про Азефа. Это такой штришок небольшой – и, думается, любопытный. И второе. По понятным причинам в Советском Союзе, даже раннем, не могло появиться книг про двойных агентов и провокаторов, тем более именно в среде большевиков. А их там было тоже немало. Помимо Малиновского был такой замечательный персонаж с вполне достоевскими именем-фамилией - Мирон Черномазов. Он был главредом дореволюционной «Правды», его разоблачили, и он 17-м году покончил с собой в тюремной камере. Вот про него тоже никто не писал и не пишет, как и про многих других. Для меня удивительно, что так мало художественных книг на эту тему. В.З.: Ну, можно еще Алданова вспомнить - он хорошо выписал своего Азефа [Алданов 2017]. Возможно, скоро что-нибудь новое появится. Посмотрим. А вообще, конечно, интересно: когда Горький воссоздавал книжную серию «Жизнь замечательных людей», которую до сих пор выпускает «Молодая гвардия», там были герои, которые что-то сделали для человечества, для России, для мира. И вот Шубинский публикует в ЖЗЛ биографии Гапона и Азефа. Осталось дождаться только Малиновского. Что ж, пора переходить к двадцать первому веку. Было бы преувеличением сказать, что в современной русской прозе книг про агентов, провокаторов или предателей как-то очень уж много. Так ведь? И.Р.: Да. Много книг про внутреннее расщепление героя, про метафизических двойников. Околореволюционной тематики тоже предостаточно – можно вспомнить, например, роман «Санькя» Захара Прилепина [Прилепин 2015] или тексты того же Лимонова. А вот так, чтобы именно предатель или двойной агент… Таких книг ощутимо меньше. Интересно, какая необходима общественно-политическая обстановка, чтобы все звезды сошлись и пошел массив подобных текстов. Наверное, таких времен, чтобы такие тексты пошли массово, по понятным причинам нам и не надо. Но кое-что все-таки найти можно. Я выбрал сегодня четыре книги, которые можно сгруппировать по двум признакам. Одни посвящены скорее событиям давно минувших дней – «Статский советник» Бориса Акунина [Акунин 2009] и недавняя повесть Александра Пелевина «Гори огнем» [Пелевин 2023]. Другие две книги – об относительной современности: это «Асан» Владимира Маканина [Маканин 2018] и «Птичий грипп» Сергея Шаргунова [Шаргунов 2008]. Начну с первой группы. Акунин, понятное дело – это жанровая литература, пусть и хорошая. Но темы его симптоматичны – особенно ранние, «золотого периода» (до «Коронации» или того же «Статского советника»). Вот что там интересно. Там же был изначально эксперимент – и вполне себе постмодернистский. Авторская задумка такова: почему бы не воспроизвести различные существующие типы детективов? Конспирологический детектив («Азазель»), камерный детектив в замкнутом пространстве («Левиафан»), психологический триллер («Декоратор») и так далее. И закономерно, что автор в «Статском советнике» приходит к собственно политическому детективу. Сюжета этого текста чрезмерно касаться не стоит. Каждый, я думаю, или читал роман, или хотя бы смотрел фильм с Михалковым - замечательно сыгравшим Пожарского, на мой взгляд. Там интересно другое. Практически ко всем персонажам книги так или иначе подбирается ключ - это или собирательный персонаж, или его можно вполне себя однозначно интерпретировать. В плане расшифровки «Статский советник» - история достаточно интересная. Прототип главного антагониста Фандорина, Пожарский – это Судейкин, подполковник жандармского корпуса, который действительно пытался продвинуться по карьерной лестнице, качая тему угрозы со стороны революционеров. По итогу он завербовал человека с чеховской фамилией Гаев, который в итоге его и прикончил. В романе Акунин многое изменил в угоду драматургии, но ряд исторических параллелей вполне узнаваем. Взять, к примеру, образ нигилистки Иглы. В нем очень четко угадывается Перовская. И, собственно, параллель Храпов-Трепов тоже достаточно прозрачная. Сложнее с образом главного революционера по прозвищу Грин. Потому что, в нем, с одной стороны, вроде как видны черты Желябова, а с другой стороны, национальность у него подчеркнуто другая. Желябов все-таки классический русский. Тут получается некоторое смешение хронотопа, потому что во времена «Народной воли» просто не могло быть в революции такого крена на иудейский вопрос. А Акунин показывает нам чуть ли не эпизоды из детства Троцкого – такой вот сознательный анахронизм. Ну и, собственно, Пожарский – это человек, который одновременно ведет двойную игру. Будучи не завербованным революционером, а изначально жандармом, он показывает читателю, как тема провокаторства может переворачиваться в обе стороны и героем книги может стать не только сбившийся с пути борец, но и представитель власти. Не зря там есть такой замечательный афоризм: «Добро защищают дураки и мерзавцы, а злу служат мученики и герои - всё у нас перепутано». Всё прозрачно – имеется в виду, что мерзавцы защищают добро-государство, ну и, собственно, злу, то есть революции, служат мученики и герои - революционеры. В.З.: Пожарского в фильме потрясающе играет Никита Михалков. И даже иногда Меньшикова-Фандорина просто переигрывает. Это повод поговорить про терминологию. Пожарский не являлся двойным агентом в прямом смысле слова. Это был человек на службе у Государя-императора, но который в процессе этой службы зарабатывал свой капитал. Для него это был социальный лифт, и он не гнушался провокаторством. Пожарский - это провокатор, но не двойной агент. Как тот же Гапон, который большую часть своей революционной жизни был провокатором, но тоже рассматривал революционную «работу» как некий социальный лифт. Но он не был двойным агентом. Соответственно, провокатор - это не обязательно двойной агент, а двойной агент - это не обязательно провокатор. Была масса двойных агентов, которые честно работали на обе стороны и не провокаторствовали. Были двойные агенты, которые доносили Охранке, но не организовывали типографий, эксов, терактов - просто работали, что называется, по низам. Это такой терминологический момент - так сказать, пояснение. И.Р.: Вторая современная книга на историческом материале, пусть и несколько условном – это повесть Александра Пелевина «Гори огнём». Это небольшой текст, вышедший недавно, в 2022 году. В нем идет речь о войне и о предателях в самом прямом смысле этого слова, и отсылает он к целому пласту советской военной литературы. Это история о том, как три друга-солдата попадают в плен к немцам, и о том, насколько по-разному сложится их судьба в зависимости от их личного внутреннего стержня и нравственного выбора. Двое из них каждый по-своему, но все-таки люди идейные и идут до конца в том, как они понимают свои идеалы. А третий - его зовут Иван Гуляев - абсолютный флюгер, который несколько раз предает товарищей и несколько раз перебегает туда-сюда. Плюс с ним играет странную игру то ли реальный, то ли настоящий майор Цвайгерт. Что переводится с немецкого как «двойник». Как всегда у Пелевина, в тексте присутствуют элементы и мистики, и компьютерной игры. Недаром это автор даже уже не постмодернистский, а ушедший куда-то ещё дальше. Я не люблю этот термин «метамодернистский», но им пользуются и он во многом конкретно манере этого автора вполне подходит. Так вот, этот герой живет очень долго, а может чуть ли не вечно - нам на это, по крайней мере, намекают. Именно потому, что он не заслужил искупления, и в отличие от остальных он вынужден перерождаться снова и снова. Ему каждый раз даются новые шансы предательство искупить, но он каждый раз заходит на новый круг. Проходит такие новые круги внутреннего ада, что ли. В повести много отсылок к классической советской военной прозе – «Сотникову» Василя Быкова, например. Есть и более ранние аллюзии – к тому же Гайдару. Есть там, конечно, еще и Булгаков с Гёте, потому что этот немец, майор с бельмом на глазу – вылитый литературный дьявол. И так далее, и так далее. А вообще, это переобучение, переворачивание главного героя выписано очень элегантно. Сначала он, замечательно служа в вооруженных силах, стучит в особый отдел на своих командиров, и те попадают под трибунал. Потом он замечательно себя чувствует у Власова, и теперь стучит уже на немцев. Он уцелел и работал после войны дворником где-то в Гатчине. Ну, явно после окончания войны вернулся, так сказать, в исходное состояние. Всё это вполне считывается. А вообще это такой, знаете, магический реализм. Очень реальные запахи, физиология, раненые, трупы, черви... И в то же время – мистика, странные образы. Как в компьютерной игре: опять он, так сказать, выжил. И это, неожиданно плохо – он не переходит на следующий на уровень. Что ж, остаются две книги – на этот раз о современности. И такие тексты гораздо сложнее решиться писать, потому что, с одной стороны, часто считается моветоном писать что-то «актуальное». Критики в конъюнктуре обвинят, в том, что идешь на поводу у повседневности и все быстро про это забудут. А если касаться каких-то по-настоящему острых тем, может случиться какой-нибудь скандал или чего похуже. Пусть я и не уверен, что для писателя это однозначно плохо – в смысле стратегии. Эти два текста написаны примерно в одно и то же время. «Асан» Маканина вышел в 2007-м, в 2008-м получил премию «Большая книга». Это был третий, если не ошибаюсь, сезон премии. И, соответственно, «Птичий грипп» Шаргунова, уже тогда известного автора, хоть и очень молодого (ему 20 с небольшим на тот момент) пишется примерно в это же время, но выходит чуть позже, потому что не сразу решили напечатать. Там такая непонятная история: вроде как должны были проходить выборы, и перед ними печатать книгу не резон. А вот выборы пройдут - после этого можно и напечатать. Возможно, это байка или легенда, но такая версия в Сети встречается. Итак, примерно в одно и то же время создаются два текста. Шел шестой, седьмой, восьмой год. Расцвет различных общественных движений. С одной стороны, это приснопамятные «Наши» с товарищами Якеменко во главе. С другой стороны, это самый, наверное, расцвет деятельности партии нацболов, ныне запрещенной. Проходят различные марши несогласных и прочее, прочее. Что в 10-м кончится Манежкой – а дальше пойдет на спад и окончательно схлопнется. Но пока это время общественного энтузиазма, реал политик. И писатели, особенно новые реалисты, те же самые Прилепин с Шаргуновым, вполне себе идут в политику. Эти две книги, «Асан» и «Птичий грипп», казалось бы, мало чем друг на друга похожи. Но лишь на первый взгляд. Асан - это древний Бог войны у некоторых кавказских народов. Язычество, христианство, мусульманство – всё переплетается в книге, действие которой происходит во время чеченских войн. Там есть персонаж с толстовской фамилией Жилин, который на фоне всего этого кровавого ада и мрака, в который попадают обе противоборствующие стороны, сам становится Богом войны. Который вполне себе хорошо взаимодействует и торгует и с теми, и с другими. Майор Жилин отвечает за снабжение войск горюче-смазочными материалами - соляркой, бензином и так далее. Ему нужно получить эти ГСМ и довезти их до воинской части, но путь идет через ущелья, и каждую десятую бочку он отдает за то, в него не стреляют и позволяют ему довезти груз. Он продает топливо и чеченцам. И немножко денег, так сказать, тратит на выкуп наших ребят из плена, а еще немножко отправляет домой жене. Такая бизнес-модель современной войны. Я бы здесь обратил внимание на то, что Маканин - это человек другого поколения, чем тот же Шаргунов. Более раннего. Из тех прежних, выросших в советское время писателей – один из последних, запоздалых шестидесятников, если можно так сказать. Потому его текст плотно завязан на классической русской традиции. Сколько в нашей литературе было кавказских пленников? У Пушкина, у Лермонтова, у Толстого. И в этом смысле маканинский текст идет в той же традиции. Есть в «Асане» и свои «Два гусара»… Ну и, наверное, сознательный жест Маканина – спорные моменты, ожидаемо вызывавшие скандалы. Во-первых, некоторая моральная амбивалентность героя. Этот герой торгует и с теми, и этими – и при этом выручает ребят, да и в финале искупает всё. Плюс в романе приторговывают «леваком», а если прямо - воруют, прямо скажем, многие, почти все. Это и ставили в вину автору. Многие говорили про очернение наших героев, про то, что ничего такого не было. Ставили в вину и некоторую холодность стиля или нарочитую метафоричность. Покойный Топоров проходился по роману очень жестко. Нападали на роман и те, кто на личном опыте знал фактуру – как и ныне «покойный», а тогда вполне перспективный прозаик Бабченко. В общем, скандалов было достаточно. Самый главный из них, конечно, не был связан напрямую с самим романом. Дело в том, что тогда «Большая книга» шла лишь в третий раз, сам Маканин был знаменитым писателем, но не особо публичным человеком, и его долго заманивали в жюри премии, в академию. И, собственно, он упирался, а в прессе выходили гнусные статьи про то, что его туда позвали, а он согласился за то, что ему пообещали премию – и дали. Это такая дурацкая, на мой взгляд, придумка, но ореол скандальности вокруг книги сохранялся долго. В.З.: Я помню это голосование как член академии. Я не ожидал, что Маканин победит, хоть и поставил ему высокую оценку - сейчас уж не помню, какую точно. А ведь в Коротком списке тогда были и «Чонкина» последняя часть Войновича, и «Будьте как дети» Шарова. И.Р.: А выиграл именно Маканин с его противоречивым героем. И это тоже о многом говорит. И последняя книга – «Птичий грипп» Сергея Шаргунова. Я уже упомянул о том, что она вышла не сразу с момента написания. Добавлю, что она до сих пор не переиздается. У Шаргунова переиздается многое, если не всё из художественного. А вот нового издания «Птичьего гриппа» никогда больше не было. Но это так, к слову. Это роман от третьего лица, повествование динамичное, бодрое, отчасти даже сериальное. Главный герой носит фамилию Неверов - вполне прозрачный намек на двойственность, не правда ли? Читателя ждет путешествие по разным локациям – нас знакомят нас с оппозиционными движениями, нашистами (всё легко считывается), либералами, нацболами, футбольными фанатами. Всё усложняется еще и тем, что герой завербован ФСБ. И при этом у него самого двойственное отношение к происходящему. С одной стороны, он сам начинает думать, что действует на благо государства, что это правильная цель. С другой, периодическим в этом сомневается. А в финале Неверов будто эту шахматную доску берёт и переворачивает. Не будем спойлерить и уточнять, что он сделал в итоге со своим, хм, куратором. В.З.: Мне показалось, что все эти хождения главного героя по заданиям во все эти молодежные организации - это своего рода современное толкование первого тома «Мертвых душ», поскольку все эти организации показаны очень уж сатирически. Будто Чичиков ездит по усадьбам и скупает мертвые души. Или нет? И.Р.: Ну, герой, конечно, не такого типажа человек - скорее рефлексирующий. Потому сомневаюсь. В.З.: А повествование от первого лица - не лучший способ познакомиться. Потому что если от первого лица, от рассказчика, это будет несколько странновато. А откуда ты знаешь кухню? А почему именно так? Но если перед героем проходит вереница разных героев (там и Лимонов выведен, например), то получается органично знакомить читателя с этой… кунсткамерой. Плюс герой – писатель, что тоже играет на правильное погружение в контекст. И.Р.: Да, согласен. В.З.: Что ж, возможно, мы уже немного утомили слушателей своим диалогом. Может, перейдём к вопросам из зала? Вопрос: Относительно двойного агентства вроде бы все понятно. Вербовка, давление. С предательством тоже, оно происходит или на идеологической почве, или за деньги, или есть какие-то личные обиды. Я бы хотел от вас услышать следующее. Провокатор - это как бы врожденное что-то, черта личности? Или же это вопрос, связанный с какими-то определенными обстоятельствами? Или что-то другое толкает людей на это? В.З.: Провокатор - это человек, который ведет за собой, лидер, который способен что-то организовать. И он это делает для самореализации, для решения собственных задач. Он делает это с упоением, с удовольствием, потому что эти провокаторы - люди циничные, и они одинаково презирают и тех, к кому они внедряются, и своих хозяев, от имени которых внедряются. Включите «Статского советника», посмотрите на Пожарского в великолепном исполнении Никиты Михалкова. И увидите: ему это просто страшно нравится. Он революционерам сдает царских чиновников, царским чиновникам сдает революционеров. Он настолько низкого мнения о своих коллегах, полицейских и жандармах, насколько и о революционерах. Кстати, кто такие жандармы? Это выпускники кадетских корпусов и юнкерских училищ с самыми высокими оценками. Кавалеристы, пехотинцы, артиллеристы. Люди дворянского происхождения, никаких разночинцев. Это элита. И эта самая элита воевала с революционерами, но нанимала людей, которым нравилось самореализовываться. Мотивация была не только денежная или какая-то служебная - был еще и мотив самореализации. Экспонирование самого продвижения самосознания. Очень сложная мотивация. Так, кажется, было и в случае с убийцей Столыпина. Плюс мотив честолюбия. Плюс карьеризм. То есть в человеке изначально есть какое-то зерно, которое может прорасти и в такой необычной форме. Всё это не отменяет и желание денег, женского внимания… Это сложный комплекс. Но главное – провокаторам нравится их ремесло. И.Р.: Взять того же Азефа. Если Шубинский в написанной им биографии подчеркнуто нейтрален, то есть еще другая книга – «Азеф» Джанибекяна [Джанибекян 2005]. Там автор всячески педалирует версию, что Азефу просто нравится сталкивать всех лбами и находиться над схваткой. И те дураки, и эти, а он – вне этих дихотомий. Мне кажется, в этом есть все-таки что-то литературное, романтизированное. Вопрос: Василий, как давно вы стали заниматься изучением такой специфической темы? В.З.: Я в течение двух лет писал роман «В тени трона» [Зубакин 2022], где одними из главных действующих лиц являются Михаил Александрович Романов и Наталья Брасова. И параллельная линия любви – история Дэвида Эдуарда и Уоллис Симпсон. Многое у них, знаете, совпадает: третий брак, отречение от трона. И у меня там есть персонаж, которого я назвал Бринт. У него был прообраз - Анри или Генри Бинт, совершенно потрясающий француз из Эльзаса, который сначала 35 лет был агентом Охранки. Он сопровождал в путешествиях по Европе Николая II, Михаила Александровича и семью Столыпина, гонялся за Лениным и Троцким… А в 17-м году, так сказать, его пенсия сгорела, поскольку исчезла Российская империя. И тогда он ничтоже сумняшеся становится Агентом ВЧК, потом агентом ОГПУ – и дальше до самой смерти, до 25-го года замечательно работает уже на Советскую власть. И вот раскапывают в российских архивах, французских, швейцарских информацию о нём. Генри Бинт общался со всеми тогдашними политическими тяжеловесами. И более того, Генри Бинта и сейчас используют в политике. Ну, например, надо было вбросить информацию про Ленина, что он был немецким шпионом - делают записку якобы от его имени. Что он видел Ленина выходящим из немецкого посольства. И так далее, и так далее. Или, например, Рачковский, руководитель зарубежной агентуры, сочинил знаменитые «Протоколы сионских мудрецов». И происходит то же самое. Приглашают бедного семидесятилетнего нищего Генри Бинта, и он дает нужные показания. А если я пишу о таком человеке, то попутно пришлось всех героев сегодняшнего диалога тоже поднять, поскольку он со всеми ними встречался. Так я к этой теме и подошел. Вопрос: Иван, у меня к вам вопрос на эту тему. Двойных агентов в творчестве Захара Прилепина вы не прослеживаете? Например, взять хотя бы «Обитель». И.Р.: Неожиданно. Я думал про книгу Прилепина, которую можно было бы включить в разговор. Но это не «Обитель» и даже не «Санькя». А роман «Черная обезьяна» [Прилепин 2011]. Потому что если изначальную такую тематику возводить к тому же Достоевскому, то есть подпольному человеку, двойному человеку, у которого иногда из одной оболочки прорывается что-то другое, то и «Черную обезьяну» в этом плане можно рассматривать. Потом, правда, я подумал, что эта двойственность в герое Прилепина скорее более метафорическая, чем прямая. А тема у нас более узкая - про агентов, провокаторов и предателей. Потому я эту книгу убрал. В.З.: Спасибо за встречу, друзья! Библиографический список Акунин 2009 – Акунин Б., Статский советник. Захаров: М., 2009 – 304 с. Алданов 2017 – Алданов М., Азеф. Директ-Медиа: М., 2017 – 62 с. Андреев 2023 – Андреев Л., Тьма. Рипол-Классик: М., 2023 – 206 с. Гиппиус 2021 – Гиппиус З., Чертова кукла: Рипол-Классик, М., 2021 – 334 с. Горький 1980 – Горький М., Рассказы. Башкирское книжное издательство: Уфа, 1980 – 304 с. Горький 2017 – Горький М., Несвоевременные мысли. Т8: М., 2017 – 260 с. Гуль 2023 – Гуль Р., Азеф. Захаров: М., 2023 – 416 с. Джанибекян 2005 – Джанибекян В., Азеф: король провокаторов. Вече: М., 2005 – 384 с. Зубакин 2022 – Зубакин В., В тени трона. Время: М., 2022 – 342 с. Камю 2021 – Камю А., Калигула. Недоразумение. Осадное положение. Праведники. АСТ: М., 2021 – 320 с. Конрад 2012 – Конрад Д., Тайный агент. Простая история. На взгляд Запада. Ладомир: М., 2012 – 598 с. Маканин 2018 – Маканин В., Асан. Эксмо: М., 2018 – 480с. Уайльд 2021 – Уайльд О., Полное собрание прозы и драматургии в одном томе. Альфа-книга: М., 2021 – 1263 с. Пелевин 2023 – Пелевин А., Гори огнем. Городец: СПб., 2023 – 176 с. Прилепин 2011 – Прилепин З., Черная обезьяна. АСТ: М., 2011 – 288 с. Прилепин 2015 – Прилепин З., Санькя. АСТ: М., 2015 – 352 с. Шаргунов 2008 – Шаргунов С., Птичий грипп. АСТ: М., 2008 – 224 с. Шубинский 2016 – Шубинский В., Азеф. Молодая гвардия: М., 2016 – 352 с. References Aldanov M. Azef. Direct-Media, Moscow, 2017 – 62 s. Akunin B. Statskiy Sovetnik. Zakharov, M., 2009 – 304 s. Andreev L. T’ma. Ripol-Classic, M., 2023 – 206 s. Camus A. Caligula. Nedorazumenie. Osadnoe polozhenie. Pravedniki. AST:M., 2021 – 320 s. Conrad D. Tayniy Agent. Prostaya istoriya. Na vzglyad Zapada. Ladomir: M., 2012 – 598 s. Gippius Z. Chertova kukla. Ripol-Classic: M., 2021 – 334 s. Gorky M, Rasskazi. Bashkirskoe knizhnoe izdatelstvo: Ufa, 1980 – 304 s. Gorky M. Nesvoevremennie misli: T8, M., 2017 – 260 s. Gul R. Azef. Zakharov: M., 2023 – 416 s. Janibekyan V. Azef: korol provokatorov. Veche: M., 2005 – 384 s. Makanin V. Asan. Eksmo: M., 2018 – 480 s. Pelevin A. Gori ognem. Gorodets: St. Petersburg, 2023 – 176 s. Prilepin Z. Chernaya obesiana. AST: M., 2011 – 288 s. Prilepin Z. Sankya. AST: M., 2015 – 352 s. Shargunov S. Ptichy gripp. AST: M., 2008 – 224 s. Shubinsky V. Azef. Molodaya gvardiya: M., 2016 – 352 s. Wilde O. Polnoe sobranie prozi I dramaturgii v odnom tome. Alpha-kniga: Moscow, 2021 – 1263 s. Zubakin V. V teni trona. Vremya: M., 2022 – 342 s. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • 28.08.2023. Vasily Kuznecov

    Кузнецов В.И. Что это, если не учебник? Рец.: Мединский В.Р. Чубарьян А.О. История. Всеобщая история. 1914–1945 годы. 10 класс. Базовый уровень. Учебник. М.: Просвещение, 2023. 239 с. Аннотация: Статья представляет собой рецензию на учебник по Всеобщей истории для 10-х классов под редакцией В.Р. Мединского и А.О. Чубарьяна. Рецензент рассматривает его как инструмент передачи мифа относительно важнейшей роли России во всемирном историческом процессе. Однако учебник содержит ряд противоречий, крайних оценок, неточностей, поэтому он не может выполнять возложенную на него миссию. Рецензент предлагает рассматривать книгу Мединского-Чубарьяна как текстовый коллаж, снабженный большим количеством картинок. Идеологическая основа этого коллажа — полонофобия и представление о величайшем вкладе российских подданных и советских граждан в достижения человеческой цивилизации. Рецензент приходит к выводу, что текст Мединского-Чубарьяна не сможет стать эффективным инструментом для передачи знаний. Ключевые слова: учебник, Всеобщая история, современная история, социальный миф. Сведения об авторе: Кузнецов Василий Иванович, учитель истории Школы-сада «Компас» г. Бар, учитель истории в «Адриатик Интернейшенал» г. Подгорица. Email: vasi-kuznecov@yandex.ru Kuznecov V.I. What is this if not a textbook? Rev.: Medinsky V.R. Chubaryan A.O. Istoriya. Vseobshaya istoriya. 1914–1945 gody. 10 klass. Bazovyj uroven. Uchebnik. M.: Prosveshenie, 2023. 239 s. Abstract: The reviewer deals with a high school textbook on World History for Grades 10, edited by V.R. Medinsky and A.O. Chubaryan and considers it as a tool for conveying the myth about the most important role of Russia in the World history. The textbook contains a number of contradictions and inaccuracies, so it cannot fulfill the mission assigned to it, as a textbook. The author proposes to consider the book of Medinsky-Chubaryan as a textual collage, equipped with a large number of pictures. The ideological basis of this collage is polonophobia and the idea of the greatest contribution of Russian Empire and Soviet Union people to the achievements of World civilization. The reviwer comes to the conclusion that the textbook of Medinsky-Chubaryan cannot become an effective tool for the learning history. Keywords: textbook, World history, contemporary history, social myth. Corresponding author: Vasily I. Kuznecov, history teacher at the “Compass” School-garden in Bar, history teacher at “Adriatic International” in Podgorica. Email: vasi-kuznecov@yandex.ru Отвечая на вопрос, что такое история, один историк сказал: «Это то, что люди говорят о прошлом». Однако сколько людей, столько и мнений о прошлом, столько мыслей может быть высказано и в широком смысле весь этот клубок слов и оценок является историей. Не наукой, а социальным мифом, который определяет границы конкретной общности в её геополитическом и символически-культурном окружении. Для передачи мифов используются различные методы, от былин и сказаний до школьных учебников. Для того, чтобы миф передавался посредством учебника последний должен обладать рядом характеристик. Первая характеристика — это внутренняя непротиворечивость. В учебнике Мединского-Чубарьяна она не раз нарушается, иногда в рамках главы, иногда в рамках абзаца. Вторая — непротиворечивость хронологии. Однако в рецензируемом тексте важные даты в начале каждой главы даны чрезвычайно неравномерно: некоторые с днём и месяцем, некоторые только с указанием года. Бросается в глаза отсутствие системы при выборе упоминаемых событий. Третья — терминологическое единство текста и методического аппарата. Трудно спрашивать определение с ученика, если в тексте учебника говорится одно, а в «Словаре» — другое. Ряд определений носит устаревший характер. Четвертая — корректность приведенных данных, в первую очередь числовых, по населению, потерям в войнах, ущербу от Второй Мировой войны. При наличии Интернета учитель окажется в ситуации, когда ему придётся либо признать ошибку в учебнике, либо защищать текст Мединского-Чубарьяна. В рецензии приведены примеры указанных выше характеристик, которые не позволяют признать в тексте Мединского-Чубарьяна учебник в современном смысле этого слова. Эта «история первой половины ХХ века» написана с ультрасоветских позиций и не допускает возможность дискуссии или рефлексии в процессе взаимодействия с текстом и дополнительными материалами. Именно поэтому, книгу (совокупность текста, иллюстраций, методической оснастки и дополнительных материалов) можно воспринимать как идеологический манифест, содержащий в частности элементы полонофобии, а также декларацию выдающейся роли России, не имеющей равных в мировой истории, который выполнен в жанре коллажа с большими текстовыми вставками. Учебник состоит из трёх глав: две посвящены Первой и Второй Мировым войнам соответственно, а самая большая глава, посвященная межвоенному периоду сопоставима по объёму с двумя другими. В качестве методической оснастки учебник снабжен QR-кодами на дополнительные ресурсы, среди которых «Сайт Президента Российской Федерации», на художественные и документальные фильмы, списками книг, отрывками из исторических источников, иллюстративным материалом, вопросами к тексту, вопросами проектного, исследовательского и творческого характера. В конце располагается «Словарь понятий и терминов». «Введение» задаёт определённый тон всему материалу, т.к. постулирует отправные точки для последующего изучения той или иной темы. Параграф о холодной войне построен в логике противостояния добра и зла в ходе борьбы за мир во всём мире. В принципе интернациональное объединение в формате международных организаций — это, по мнению авторов учебника, хорошо. Однако, ООН в своих целях используют США и «коалиция государств» ими возглавляемая. У СССР коалиции не было, было «содружество социалистических государств» (с. 11). Текст «Введения» пестрит неточностями фактического и числового свойства. В частности, приведен заниженный показатель населения планеты (Ср.: Крупнов 2022), сказано, что после Первой Мировой войны образовалась Югославия (на самом деле только в 1929 г.), употребляется термин «культ потребления», хотя корректней было бы сказать — «культура потребления» Вторая мировая война представлена как борьба нацисткой Германии, фашистской Италии и «других режимов фашистского типа» против Объединенных наций — СССР, США, Великобритании. Причем текст составлен таким образом, что у школьников может сложиться представление, что «режимы фашистского типа» Португалии, Испании, а также утративших свою государственность согласно секретным протоколам к пакту Молотова-Риббентропа Польши и «стран Прибалтики» официально воевали на стороне стран «Оси»: «ХХ в. дал и многие другие формы, близкие к тоталитаризму [к тоталитарным государствам авторы учебника относят исключительно нацистскую Германию], которые в мировой политике называют авторитарными режимами. Это и классический фашизм, установленный Б. Муссолини в Италии, и другие режимы фашистского типа в Испании, Португалии, Венгрии, Румынии, Польше, Финляндии, странах Прибалтики и т. д. Фашизму и нацизму в ХХ в. противостояли Объединённые Нации, основу которых составили столь разные между собой в политическом и экономическом отношениях СССР, Великобритания и США» (с. 9). Авторы уходят от вопроса сущности советских режимов, существовавших в Восточной Европе после Второй Мировой войны. После холодной войны авторы вспоминают о концепции «конца истории», но не указывают авторства Ф. Фукуямы, который при первой публикации поставил в заголовке вопросительный знак, как бы подвергая сомнению собственный тезис (Fukuyama 1989). Из дальнейшего текста становится понятно, что авторам ближе подход С. Хантингтона (Хантингтон 2003): «мир демонстрирует тенденции к многополярности политических систем и вариативности путей социально-экономического развития» (с. 10). При этом есть одна страна — Россия, благодаря которой и немца пересилили в Первой Мировой, и идея социалистической революции нашла отклик во многих государствах, и которая во Вторую Мировую внесла решающий вклад. Поэтому «попытки отрицать или принизить роль России в мировой истории противоречат истине» (с. 11). Наверное, именно эта логика продиктовала необходимость скрупулезного перечисления научных и художественных достижений советских учёных и эмигрантов на Западе во второй главе учебника. Текст последовательно отстаивает «русского А. Попова» как создателя радио. Однако в США, Великобритании, на Балканах, в Индии существует иное представление о личности изобретателя радио. Общий процесс исследования радиоволн представлен как гонка, в которой победил «русский». По такой логике следует пересмотреть такой расхожий термин как «вселенная Гуттенберга», заменив европейца на китайского мастера Ван Чи, отпечатавшего первую книгу в 868 году. Терминологические расхождения внутри текста, как и сложность грамматических конструкций не позволяет воспринимать текст однозначно. В тексте Главы 1 дано такое определение: «Шовинизм — стремление решить проблемы своей нации за счёт других». Сам термин выделен, как представленный в Словаре – специальной части учебника, где читаем: «Шовинизм — крайняя агрессивная форма национализма». Фактически это уже повод для ученической мини-конференции, где участники могут находить аргументы в пользу того или иного определения. Противоречия на смысловом уровне заключаются в использовании нескольких грамматических основ в рамках одного большого предложения, которые воспринимаются по отдельности и не складываются в единый текст: «После окончания войны СССР восстановил западные границы 1941 г. (с некоторыми изменениями в пользу воссозданной Польши), получил по договоренности с союзниками часть Восточной Пруссии с г. Кёнигсбергом. По соглашению с правительством Чехословакии в 1945 г. Советскому Союзу передавалась Подкарпатская Русь» (с. 220). Из этого нелегко понять, восстановил СССР западные границы или всё-таки изменил их? Хронологические сведения, вынесенные в начало каждой главы, носят довольно расплывчатый характер и не позволяют спрашивать у учеников конкретные даты («1882 – 1907 гг. — образование Тройственного союза и Антанты», с.14 и др.). Дипломатические отношения накануне Первой Мировой войны представлены слишком схематично, обойдены вниманием Болгарский кризис, отношения Германии и России, роль международного капитала в финансировании военной промышленности России и Германии. В рекомендованных фильмах присутствуют картины с маркировкой 18+: «Они никогда не станут старше» реж. Джексон, «Мартин Иден» реж. Марчелло, «Тихий океан» реж. Поседва и др. Этот факт, несомненно, должен привлечь внимание родительского сообщества, которое вправе решать, на какую информацию их дети могут получать ссылки, а на какую ещё рановато. В учебнике используется традиционная имперская парадигма в названии регионов СССР (Прибалтика, Закавказье), тогда как в современной публицистике и журналистике присутствуют все необходимые аналоги для более уважительного позиционирования своих ближайших соседей. Упование на традицию в данном конкретном случае наносит существенный ущерб развитию добрососедства и партнерских отношений со странами Балтии и Южного Кавказа. Некорректно употребляется термин «система международных отношений», утверждается, что «СССР не признавал Версальско-Вашингтонскую систему» (с. 66). Система международных отношений — это абстрактное понятие, которое используют историки и политологи, но в реальности системы международных отношений существуют как набор правовых норм и принципов дипломатического взаимодействия. СССР имел диппредставительства, вёл международную торговлю, следовательно, по определению не мог не признавать существующих принципов международного взаимодействия. Параграфы 10–11 посвящены развитию неевропейских государств в межвоенный период и открываются с определения колониализма. Авторы кратко излагают историю появления колоний у Испании, Португалии, Нидерландов, Великобритании, но не упоминают о колониях Российской империи. Довольно однобоко и в традиционном советском понимании изложен взгляд на проблему работорговли в Африке: «Только Россия и Китай сегодня могут гордиться тем, что они не участвовали в этом позорном “бизнесе”» (с. 126). Тут сложно поспорить с авторами, т.к. во времена европейского расцвета африканской работорговли связи Китая с Восточной Африкой уже прекратились, но известны большие китайские морские экспедиции в этот регион в начале XV в., а африканские рабы упоминаются в китайских источниках еще со времен династии Тан (618–907 годы) (Levathes 1996: 39, 89, 97). В очередной раз утверждается, что политика «Drang nach Osten» имеет средневековое происхождение, хотя впервые данное словосочетание появилось только в 1849 г. (https://en.wikipedia.org/wiki/Drang_nach_Osten). Примечательно, что начало параграфа о Версальской системе из Введения содержит описание становления системы международных отношений так сказать «от Вестфаля до Версаля». Здесь же при упоминании «дранга» не даётся никакой конкретной информации, что вызывает дополнительные вопросы и требует пояснения. Однозначно рисуются взгляды «правящих кругов Эстонии». Указывается лишь, что накануне войны «прогерманские настроения были сильны» (с. 141). Процитируем монографию А. Паюра об одном из отцов эстонской независимости К. Пятсе: «Отношения с Германией и Россией были мирными, но этого не было достаточно, с международным правом не считались, право на жизнь малых государств не признавалось. Поскольку Эстония не хотела отказываться ни от России, ни от Германии, оставался единственный выход — балансировать между этими двумя противоборствующими супердержавами, не отдавая предпочтения ни одной из них» (Цит. по: Рупасов 2020: 543). Следовательно, на внешнеполитическую ориентацию Эстонии оказывали воздействие многие факторы, а не только предпочтения генералитета и некоторых политиков, но для авторов не существует оттенков в определении «своих и чужих» на полях Второй Мировой войны. Несмотря на признание авторами наличия пакта о ненападении и упоминания некой сферы интересов СССР, на карте (с.176) границы Союза даны на июнь 1941 г., т.е. не отражают результаты военной и политической активности СССР в отношении Финляндии, Польши, Румынии, Латвии, Литвы, Эстонии. Показательно, что отсутствует азиатский театр военных действий, т.е. Вторая Мировая война постулируется как изначально европейский конфликт. Для закрепления полученных знаний ученикам предлагается составить таблицу «Основные события 1939 — начала 1941 гг.», используя карту, т.е. ни о советско-финской войне, ни о вступлении Красной армии в Латвию, Эстонию, Литву школьник попросту не узнает. Главной причиной Второй Мировой войны называются реваншизм в Германии и экспансия Японии в Евразии. Вступление СССР в войну против Польши объясняется возвращением утраченных в 1921 г. территорий Западной Украины и Беларуси, т.е. реваншизмом со стороны СССР в отношении Польши. Отдельно упоминается и страх перед коварством союзника, если Красная армия не занимает эти регионы, их непременно займёт вермахт. Отношениям СССР и правительства Польши в эмиграции придан витальный смысл для будущей истории Польши. Перемещение армии Андерса в Иран определяется как предательство: «Бросив союзника в критический для него момент, лондонские поляки лишили себя права в дальнейшем требовать чего-либо от СССР» (с.182). Такой подход явно противоречит риторике Российско-польской группы по сложным вопросам, сопредседателем которой был А.В. Торкунов, один из соавторов учебника по российской истории. Стоит ли ожидать широкой ревизии результатов деятельности этой группы или то, что было в 2011 году остаётся в 2011 (Итоги работы Группы 2011)? Употребление термина «праведники мира» (вместо «праведники народов мира») как бы исключает эти самые народы. Из трёх перечисленных праведников только Ирена Сендлерова — полька. Е. Скобцова (мать Мария) — эмигрантка русского происхождения, Ф. Михайличенко — ростовчанин. При этом праведников около 30 тысяч человек из полусотни государств мира. Термин «Холокост» подаётся исключительно как политика уничтожения, что не учитывает современного состояния разработанности этой темы специализированными исследовательскими центрами (Альтман, Гербер, Полторак 2001: 3). Ещё одна больная тема — коллаборационизм во время Второй Мировой войны — объединена в одном параграфе с рассказом о движении сопротивления, в котором подчёркивается ведущая роль коммунистов. При этом наличие различных политических сил внутри движения сопротивления, например, в Югославии, объясняется несогласием части населения с коммунистическими ценностями: «Не разделявшие коммунистических взглядов югославские партизаны называли себя четниками (от турецкого слова, означавшего «повстанец») и, как правило, действовали отдельно от войск Тито» (с. 191). В в подразделе «Партизанская война в Югославии» не упомянуто имя руководителя четников Драголюба Михайловича, который первым был первым по времени организатором вооруженного сопротивления захватчикам и их пособникам и выступал за восстановление легитимного порядка на территории Югославии, т.е. предлагал понятное прошлое, а не утопию социализма. Авторы особо подчёркивают роль контрнаступления Красной Армии под Москвой. Присутствует вывод, что «грандиозная победа Красной Армии в битве за Москву и присоединение к антигитлеровской коалиции США и Китая давали надежду на освобождение покоренным народам и вдохновляли на сопротивление оккупантам» (с. 191). Возможно, чтобы не подрывать «надежду на освобождение» у покоренных народов не упоминается провальное наступление Красной армии под Харьковом в 1942 г., а рассказ о Сталинградской битве начинается прямо с немецкого наступления. Декларируется решающее значение вступления СССР в войну на Дальнем Востоке для принуждения Японии к капитуляции. Авторы показывают, что применение ядерного оружия против двух городов не сломило японцев, а вот уничтожение Квантунской армии оказало решающее влияние. Подчеркивается, что ядерные бомбардировки не были нацелены на достижение скорейшей победы над Японией: «Решение о ядерном ударе было принято, чтобы показать СССР своё военное превосходство и заставить пойти на уступки в разрешении послевоенных вопросов» (с. 216). При этом авторы не указывают, в чём конкретно пришлось согласиться советскому руководству под угрозой атомного удара по территории СССР. Текст зачастую содержит стилистические погрешности: «Сталин, Рузвельт и Черчилль в рамках Ялтинской конференции договорились…»; «В нем же, учитывая состояние здоровья американского лидера, было принято решение» (с.208); «Цена Второй Мировой была особенно велика» (с. 218). Обилие канцеляризмов и журналистских штампов из дискурса ненависти явно нацелено на опрощение уровня дискуссии в школьной среде на общественно-политические и исторические темы. «История — это то, что о ней говорят». При этом мнения, подходы, точки зрения конкурируют друг с другом. Научный поиск и общественная дискуссия позволяют уточнять историческое знание, выстраивать логику культурных мероприятий, грамотно управлять политикой памяти. Коллаж с большими текстуальными вставками отлично готовит к ответам, но совсем не предполагает вопросов к самому тексту. Это герметичный текст, созданный для узкоспециального потребления, который в силу присущих ему характеристик не может выступать эффективным и результативным средством передачи знаний. Список литературы Альтман, Гербер, Полторак 2001 — Альтман И.А., Гербер А.Е., Полторак Д.И. История Холокоста на территории СССР. М., 2001. Итоги 2011 — Итоги работы Группы по сложным вопросам: прогресс в российско-польских отношениях // МГИМО. 2011. 16 февраля. URL:https://mgimo.ru/about/news/main/182096/ Крупнов 2022 — Крупнов Ю. Население земли достигло 8 млрд. Чем грозит такой рост человечеству? // Ведомости. 2022. 23 ноября. URL: https://www.vedomosti.ru/gorod/smartcity/columns/naselenie-zemli-dostiglo-8-milliardov-lyudei-chem-grozit-takoi-rost-chelovechestvu Рупасов 2020 — Рупасов А. И. Константин Пятс и внешняя политика Эстонии в межвоенный период //Вестник Санкт-Петербургского университета. Политология. Международные отношения. 2020. Т. 13. №. 4. С. 540–546. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: АСТ, 2003. Fukuyama 1989 — Fukuyama F. The end of a history? // The National Interest. No. 16 (Summer 1989), pp. 3–18. URL: http://www.wesjones.com/eoh.htm Levathes 1996 — Levathes L.When China Ruled the Seas. The Treasure Fleet of the Dragon Throne 1405–1433. New York: Oxford University Press, 1996. References: Altman I.A., Gerber A.E., Poltorak D.I. Istoriya Holokosta na territorii SSSR. M., 2001. Fukuyama F. The end of a history? // The National Interest. No. 16 (Summer 1989), pp. 3–18. URL: http://www.wesjones.com/eoh.htm Hantington S. Stolknovenie civilizacij. M.: AST, 2003. Itogi raboty Gruppy po slozhnym voprosam: progress v rossijsko-polskih otnosheniyah // MGIMO. 2011. 16 fevralya. URL:https://mgimo.ru/about/news/main/182096/ Krupnov Yu. Naselenie zemli dostiglo 8 mlrd. Chem grozit takoj rost chelovechestvu? // Vedomosti. 2022. 23 noyabrya. URL: https://www.vedomosti.ru/gorod/smartcity/columns/naselenie-zemli-dostiglo-8-milliardov-lyudei-chem-grozit-takoi-rost-chelovechestvu Levathes L.When China Ruled the Seas. The Treasure Fleet of the Dragon Throne 1405–1433. New York: Oxford University Press, 1996. Rupasov A. I. Konstantin Pyats i vneshnyaya politika Estonii v mezhvoennyj period //Vestnik Sankt-Peterburgskogo universiteta. Politologiya. Mezhdunarodnye otnosheniya. 2020. T. 13. №. 4. S. 540–546. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • 05.09.2023. Vasily Kuznecov

    Кузнецов В.И. Для кого трудились авторы? Рец.: Всеобщая история. Новейшая история. 11 класс: базовый уровень: учебник для общеобразовательных организаций / под ред. В. Р. Мединского, А. О. Чубарьяна. М.: Просвещение, 2023. 271 с. Девки шьют и поют, мамки порют и плачут Пословица Аннотация: Статья представляет собой аннотацию на учебник по Всеобщей истории для 11-х классов под редакцией В.Р. Мединского и А.О. Чубарьяна. Рецензент подчеркивает низкое качество текста, не позволяющее рассматривать его как текст учебника. Выдуманные цитаты, незаконченные предложения, разнобой в хронологии и в написании имен демонстрируют непрофессиональный подход авторов, которые, похоже, не привлекли к подготовке текста редакторов. Рецензентом предпринята попытка определить целевую аудиторию учебника, а также утверждает, что антизападная идеология используется для индоктринации «коллективного Путина» следующего поколения. Ключевые слова: учебник, Всеобщая история, современная история, социальный миф, «коллективный Путин», антизападничество. Сведения об авторе: Кузнецов Василий Иванович, учитель истории Школы-сада «Компас» г. Бар, учитель истории в «Адриатик Интернейшенал» г. Подгорица. Email: vasi-kuznecov@yandex.ru Kuznecov V.I. For whom have the authors laboured? Rev.: Vseobshaya istoriya. Novejshaya istoriya. 11 klass: bazovyj uroven: uchebnik dlya obsheobrazovatelnyh organizacij / pod red. V. R. Medinskogo, A. O. Chubaryana. M.: Prosveshenie, 2023. 271 s. Abstract: In his review of the textbook on World History for grades 11, edited by V.R. Medinsky and A.O. Chubaryan the reviewer underlines, that the quality of the text does not allow to call it a text-book. Fake citations, unended sentences, discrepancies in representation of chronological dates and names of people demonstrate unprofessional approach of the text-book’s authors, who didn’t involve editors in preparing text for publication. Moreover, the reviewer tries to determine the target audience of the text-book and postulated anti-west ideology, which is used to indoctrinate the “collective Putin” of next generation. Key words: textbook, World history, contemporary history, social myth, “collective Putin”, Anti-Western sentiments. Corresponding author: Vasily I. Kuznecov, history teacher at the “Compass” School-garden in Bar, history teacher at “Adriatic International” in Podgorica. Email: vasi-kuznecov@yandex.ru Любое учебное пособие создается для конкретной аудитории. Школьные учебники делятся по классам, отдельный жанр - «книги для поступающих в вузы», третий вид – университетские учебники, где от курса, факультета и специальности зависит наполнение конкретного пособия. Всем, кто открывал рецензируемое издание Мединского-Чубарьяна, очевидно, что оно не пригодно для обучения школьников, но текст создан, значит, как писал Маяковский, «это кому-то нужно». Уже из «Введения», где приводится фейковая цитата Б. Клинтона: «Мы добились того, что собирался сделать президент Трумэн с Советским Союзом посредством атомной бомбы, правда, с одним существенным отличием - мы получили сырьевой придаток, а не разрушенное атомом государство» (с. 5-6), - становится ясным, что т.н. «учебник» не предназначен для изучения истории. Благодаря доступности Интернета, проверка подлинности цитаты займёт меньше пяти минут. Её упоминание в конспирологических материалах, опубликованных под именами различных силовиков (см. Чиков 2010), дезавуирует и дискредитирует не только сам учебник Мединского-Чубарьяна, но и преподавание по нему в принципе. Текст написан в спешке, о чём свидетельствует незаконченный абзац из одного предложения п.3 параграфа 4 в 1 Главе: «Транснациональные корпорации, гонясь за дешёвой рабочей силой, стали выводить промышленность в страны Азии, Африки и Латинской Америки» (с. 47). Смущает не столько отсутствие точки в конце предложения, сколько отсутствие законченной мысли. У читателя невольно возникает вопрос: «И что из этого следует?». А может по замыслу «криэйторов» школьник должен самостоятельно найти информацию о негативных и позитивных последствиях развития промышленности в названных регионах, или он должен догадаться, что влияние «транснациональных корпораций» — это влияние Запада, а проникновение западного бизнеса в незападные регионы трансформируется в военно-политическое подчинение их жителей «золотому миллиарду»? Спешка при подготовке текста сказалась и на уровне редакторской работы, точнее на её отсутствии. Бросается в глаза неправильное использование глагола «одеть» вместо «надеть/надевать»: «Участников выступлений назвали «жёлтые жилеты». Они одевали их, чтобы опознавать друг друга» (с. 52). Редакторы не указаны в выходных данных, что позволяет предположить, что они либо захотели остаться не названными, либо их не было вообще, хотя в проекте такого масштаба они, несомненно, должны были быть, хотя бы при подготовке текста к печати в редакции. Текст разбит на четыре главы: Глава I. США и страны Европы во второй половине ХХ — начале XXI в.; Глава II. Страны Азии, Африки и Латинской Америки во второй половине XX — начале XXI в.; Глава III. Международные отношения во второй половине XX — начале XXI в.; Глава IV. Наука и культура во второй половине XX — начале XXI в. Внутри Iглавы авторы использовали региональный подход: параграф 5-6 называется «Страны центральной и восточной Европы во второй половине ХХ начале XXI вв.», хотя Албания, Болгария, Румыния и Югославия, упомянутые в этом разделе, обычно относятся к юго-восточной Европе. Начиная со II главы, авторы приводят цитаты из выступлений современных российских и зарубежных политиков, в том числе и руководителей государств, что входит в явное противоречие с преподаванием истории, как событий прошлого. Также они прибегают к спорным политическим терминам, например, «социализм XXI века», «чикагские мальчики», «моральное общество» и др. Авторы не раскрывают большинство закавыченных понятий, т.е. им неочевидно, что школьники хуже их подкованы в публицистических и журналистских штампах прошлого столетия. В учебнике своеобразно приводятся числовые показатели помощи СССР странам Восточной и Центральной Европы. Указываются «сотни тысяч тонн» зерна, переданного Чехословакии (с. 12-13). Нет в учебнике также и точных данных относительно помощи странам третьего мира. Причины помощи и её последствия, в первую очередь политические, обходятся молчанием, словно предполагается, что читатель сам должен знать как жили эти государства в условиях холодной войны (Попов 2018). В 4-м параграфе первой главы есть пункт «Экономический и экологический кризисы», который наглядно демонстрирует методы работы авторов, а именно метод «вынужденного возвращения». Параграф открывается кратким объяснением причин энергетического кризиса 1974–1975 гг., затем авторы вынуждены были уточнить, что ОПЕК была создана в 1960 г., при этом авторы не дают пояснений о составе и задачах этой организации. Энергетический кризис привёл к отказу от Бреттон-Вудской системы, которая была создана в 1944 г., поэтому авторы уделили абзац рассказу об особенностях этой финансовой системы, как бы исправляя неполноту учебника для 10 класса. Явно по недосмотру сообщается о нежелательной на территории России организации Гринпис. Причины ее возникновения и деятельность представлены в свете перепроизводства 1970-х гг., которое было порождено западными компаниями, одержимыми «погоней за прибылью» (с. 45). Ответственность за экологическую катастрофу авторы возлагают исключительно на западную модель капитализма, хотя воздействие командно-административных экономик на природу также было внушительным (Pavlínek P., Pickles J. 2002: 18, 39-42). Изложение многих тем построено по модели «1970/1980 – 2020» или «1990-е – 2020-е». Тем самым предполагается, что школьник может самостоятельно сопоставить ситуацию 70-х, 80-х, 90-х с современностью. События и исторические деятели упоминаются «вразнобой». Так параграфы 13-14 «Страны Латинской Америки во второй половине ХХ начале ХХI вв.» начинаются с таблицы, где упомянуты следующие ключевые события этого периода: «1948 г. — создание Организации американских государств; 1959 г. — победа революции на Кубе; 2005 г. — создан Боливрианский (опечатка в тексте учебника, должно быть «Боливарианский» – В.К.) альянс для народов нашей Америки (АЛБА); 2010 г. — создано Сообщество латиноамериканских и карибских государств (СЕЛАК)». И после этого вдруг наплывает «флэшбэк»: «1982 – Фолклендская война» (с. 167). Либо авторы вкладывали в данном случае некую мысль, нарушая хронологию при изложении основных дат, либо это снова «недогляд» редактора, либо ещё одно свидетельство отсутствия оного. В параграфах 17-18 «Международные отношения в 1990-е – 2023 гг. Кризис глобального доминирования Запада» в таблице ключевых событий применительно к России пропущены 1990-е и 2000-е и указаны только три события: «2014 г. — воссоединение с Крымом; 24 февраля 2022 г. — начало СВО; Сентябрь 2022 г. — вхождение ДНР, ЛНР, Херсонской и Запорожской обл.». Первая дата – только год, вторая – день, месяц и год, третья – месяц и год. И такой разнобой в датах идет по всему тексту учебника. В этой же таблице события в мире приведены за период c 1993 г. по 2014: «1993 г. — договор СНВ-2; 1997 г. — акт Россия — НАТО; 2002 г. — Московский договор; 2010 г. — договор СНВ-3; 2014 г. — переворот на Украине» (с. 210). В результате такого представления выходит, что все международные события крутятся вокруг Москвы, а внутри «коллективного Запада» никаких важных дипломатических событий за эти три десятилетия не происходило. Из ключевых дат как бы вычёркиваются отношения с Китаем, в частности скромно не упомянут факт передачи КНР 337 кв. км. российской территории в 2004. Также нет единообразия в написании личных имен. Например, на одной странице (с. 80) упомянуты «тогдашний премьер Испании Х. Аснар» и «майор Юнусбек Евкуров». Что хотели сказать авторы, упоминая «тогдашнего» испанского политика с инициалом вместо полного имени и товарища майора с полным именем? Наверное, что премьеры в Испании меняются, а роль майора Евкурова в марше на Приштину – это «на века»? Складывается впечатление, что школьникам предлагается встраивать недостающие пазлы в этот текстовый витраж, чтобы попытаться сложить непротиворечивую картину исторического развития. Президентские выборы в США 2020 г. открыто признаются фальсифицированными, а виновниками этого объявляется Демократическая партия США (с. 54). Возможно ли, чтобы в процессе написания учебника на авторов оказывалось давление со стороны представителей Республиканской партии США? Политике Д. Трампа не только отведено почти полторы страницы, но и признаётся, что она является реакцией на кризис глобализации, т.е. в целом соответствует интересам России в том виде, как они представлены в тексте. В аналогичной справке о Дж. Байдене приводится его цитата о необходимости бомбить мосты через Дунай во время войны в Югославии, указывается, что Байден сам старый из всех президентов США, и что у его семьи есть экономические интересы в Украине. Фото Байдена – это единственное фото главы государства в чёрной марлевой маске. Таблица «”Мировое турне демократии”: кого бомбили США и НАТО» не имеет никакого методического сопровождения. Непонятно, зачем она дана: она не раскрывает не причин, ни следствий этого «мирового турне» (с. 56-57). Складывается впечатление, что это таблица представлена с целью доказать агрессивную сущность блока НАТО, который, распространяясь в сторону российских границ, бомбит «все что шевелится» от Индонезии до Гватемалы. При этом в таблице не уточняется, какие военные операции США осуществляли самостоятельно и какие под эгидой НАТО. Тем самым военно-политический блок отождествляется с американским государством. В качестве одной из угроз для современности авторы называют «неонацизм», который по их мнению уже захватил страны Прибалтики и Украину. Развитие политической ситуации в Европе характеризуется смелой метафорой: «ЕС стремительно превращается в IV Рейх» (с. 262). Непонятно, как в этом свете должна оцениваться концепция «Москва – Третий Рим», которая возникла из той же средневековой идеи «передачи Римской империи», и которая так популярна в российских правых общественно-политических кругах (https://www.dialog.ua/russia/166505_1544183984). Так для кого же написан этот текст? Мозаичность представленных событий, фактическое слияние понятий «Восточная Европа» и «Социалистический блок» наводят на мысль, что читателя готовят к тому, что он должен ментально пребывать в состоянии холодной войны с Западом. Упоминания лидеров «дружественных» в настоящее время России стран по именам (Уго Чавес, Николас Мадуро и др., но при этом западные лидеры удостоены только инициалов Д. Трамп, Дж. Байден) подчёркивает важность «незападных» регионов мира для России, следовательно, читатель приучают к тому, что он должен быть «антизападником». Авторы явно сочувствуют социалистическому блоку, а его распад описан как трагедия, повлекшая за собой войны и жертвы. Возможно, что школьников хотят научить испытывать ресентимент по поводу демонтажа СССР и международных структур, с ним связанных. Наконец, адресат этого текста должен не иметь выхода в Интернет, либо начисто быть лишенным любопытства, т.е. попросту верить написанному, не подвергая сомнениям постулаты, изложенные в тексте. Складывается впечатление, что учебник написан для «коллективного Путина» будущего, чтобы отрапортовать начальству, что воспитание молодого поколения находится в надежных руках, школьникам прививается антизападное мировоззрение, утверждается, что Россия выступает главным противовесом всем угрозам, которые существуют в мире и проистекают с Запада. Вспоминается, что после 1933 в немецких учебниках Германия также представала противовесом угрозе, которая тогда, по мнению их создателей, проистекала от мирового еврейства в лице с одной стороны – «жидо-большевиков» и «еврейских торгашей» – с другой (Ерохин, Ефимов 2016). После 1945 многих из учившихся по этим учебникам ждали образовательные экскурсии по бывшим лагерям смерти. История, как известно, повторяется. Список литературы Ерохин, Ефимов 2016 – Ерохин В. Н., Ефимов С. Д. Антисемитизм как основа идеологии германского нацизма //Восемнадцатая всероссийская студенческая научно-практическая конференция Нижневартовского государственного университета. 2016. С. 389-394. Попов 2018 – Попов А. А. Торгово-экономические отношения СССР со странами СЭВ во второй половине 1950-х гг //Magistra Vitae: электронный журнал по историческим наукам и археологии. 2018. №. 1. С. 79-84. Чиков 2010 – Чиков В.М. Анализ прошлого и будущего // URL: https://nvo.ng.ru/notes/2010-09-24/14_analiz.html Pavlín, Pickles 2002 – Pavlínek P., Pickles J. Environmental transitions: transformation and ecological defense in Central and Eastern Europe. – Routledge, 2002. References: Erohin V. N., Efimov S. D. Antisemitizm kak osnova ideologii germanskogo nacizma //Vosemnadcataya vserossijskaya studencheskaya nauchno-prakticheskaya konferenciya Nizhnevartovskogo gosudarstvennogo universiteta. 2016. S. 389-394. Chikov V.M. Analiz proshlogo i budushego // URL: https://nvo.ng.ru/notes/2010-09-24/14_analiz.html Pavlínek P., Pickles J. Environmental transitions: transformation and ecological defense in Central and Eastern Europe. – Routledge, 2002. Popov A. A. Torgovo-ekonomicheskie otnosheniya SSSR so stranami SEV vo vtoroj polovine 1950-h gg //Magistra Vitae: elektronnyj zhurnal po istoricheskim naukam i arheologii. 2018. №. 1. S. 79-84. Материалы по теме: Приглашение к дискуссии https://www.istorex.org/post/09-08-2023-priglashenie-k-diskussii Ярослав Шимов. История как история историй? К дискуссии об учебниках https://www.istorex.org/post/20-08-2023-iaroslav-shimov Кузнецов В.И. Что это, если не учебник? Рец.: Мединский В.Р. Чубарьян А.О. История. Всеобщая история. 1914–1945 годы. 10 класс. Базовый уровень. Учебник. М.: Просвещение, 2023. 239 с. https://www.istorex.org/post/28-08-2023-vasily-kuznecov "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • 25.07.2023. Mikhail Sokolov

    Михаил Соколов: «Меньше веря в принцип автономии науки от политических запросов, либеральные постмодернисты больше нуждаются в нем» Соколов Михаил Михайлович, кандидат социологических наук, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге, e-mail: msokolov@eu.spb.ru Дорогой Михаил, прежде всего, хочу поблагодарить вас и ваших коллег за проведение масштабного исследования «Российские историки: портрет академической профессии». Уже опубликованные результаты (http://ciase.ru/2023/04/04/history/) позволяют многое понять о нашей профессиональной корпорации. The pleasure was all ours! Историки оказались самыми замечательными, внимательными, деликатными информантами, о которых только может мечтать социолог. Достаточно сказать, что, разослав отчет по итогам исследования, мы получили несколько десятков писем с благодарностями – и только одно с выражением недовольства (и ни одного - с угрозами и обещанием привлечь к нашей деятельности внимание компетентных органов). Такие же исследования среди политологов, экономистов и юристов принесли прямо противоположные результаты. В социальных сетях идет бурное обсуждение списков исторических «авторитетов», составленных из ответов нескольких тысяч участников вашего опроса. Несколько имен в этих списках (Мединский, Нарочницкая, Спицын) не могут не изумлять профессиональную аудиторию. Поэтому важно понять каков социальный состав голосовавших. 26,8% участников опроса указали, что у них есть степень доктора наук, у 56,2% — степень кандидата наук, т.е. перед нами выбор профессионалов. Интересен региональный «вклад» в результаты голосования. Есть ли данные о «локализации» участников опроса, скажем, по федеральным округам? Можно ли представить «социальный портрет» тех, кто голосовал за эту «великолепную» тройку пропагандистов? Я должен сообщить, что исследование было проведено благодаря гранту РНФ (грант № 21‑18‑00519). Историков, тех, кто указал одну из исторических специальностей, было 4009. Археологам и этнографам, которые также квалифицируются в России как специалисты по «историческим наукам» и которых, соответственно, нельзя было отделить от «мэйнстримных» историков на фазе формирования выборки, мы задавали всего по нескольку вопросов. Историки, таким образом, были главными героями нашего исследования и отчет посвящался почти исключительно им. Тут надо сказать два слова о том, кого мы опрашивали. Поскольку исследование проводилось совместно с компанией Elibrary, мы могли разослать приглашение принять участие в опросе по полному списку авторов, опубликовавших некое (не менее 3 статей за последние 5 лет) число статей в изданиях, вошедших в РИНЦ. Таким образом, мы можем говорить о том, что обратились к генеральной совокупности всех публикующихся российских историков. Разумеется, не все они ответили (хотя историки отвечали значительно чаще, чем представители других дисциплин). Мы пробовали оценить, произошли ли какие-то смещения на этой фазе – могло ли так случиться, что какие-то категории внутри исторического сообщества отвечали чащу других. Мы пользовались теми данными, которые были доступны о генеральной совокупности – и сравнивали их с показателями ответивших. В частности, мы пользовались данными о поле, месте работы и публикационных показателях. К нашему удовлетворению, никакого смещения не обнаружилось. Мужчины чуть охотнее отвечали на наши вопросы, чем женщины, однако различие, хотя и статистически значимо (p< 0.001), минимально (на приглашение заполнить анкету отозвалось 32,9% мужчин и 30,5% женщин). Различия в разрезе регионов оказались еще менее выраженные. Мы разделили респондентов по регионам проживания на пять групп – (1) москвичи (23,5% в нашей выборке); (2) петербуржцы (11,6%), (3) жители иных «историографических мегаполисов», к которым мы приписали города, где проживает свыше 200 авторов – Новосибирск, Казань, Екатеринбург, Уфа, Омск, Самара (13,2%); (4) крупные центры (свыше 100 авторов) – 24,9% и (5) периферия (менее 100 авторов) – 26,8%. Жители всех этих локаций оказались представлены среди опрошенных строго пропорционально их доле в генеральной совокупности. Переходя к вызвавшему столько вопросов трио, я не могу не отметить отличие между ответами историков и ответами опрошенных ранее экономистов. Когда историки в списке авторитетов обнаруживали имена трех человек, которых, по их мнению, не должно было там быть, они расстраивались и возмущались. Когда экономисты, по крайней мере, те, чьи реакции можно было увидеть в одной неодобряемой Минюстом соцсети, находили в аналогичном списке экономистов хоть кого-то, кто, по их мнению, должен был там быть, они выражали радостной недоумение. Российские историки, очевидно, гораздо более высокого мнение о своей дисциплине, чем их соседи по факультетам социальных наук. Если мы объединим всех упомянувших хотя бы одного из трех, то получим такой портрет. Их читатели и почитатели с большей вероятностью, чем средний российский историк, занимаются российской историей, нежели всеобщей, причем в первую очередь — советской и, особенно, постсоветской; политической, военной и дипломатической историей, а не социальной или культурной. Они несколько чаще работают за пределами «историографических мегаполисов» (61,6% против 51,7% в среднем по выборке), хотя различие небольшое. Они реже читают на иностранных языках, даже на фоне других русистов (43,8% вообще не пользуются другими языками). Среди них чуть больше представителей самой старшей возрастной группы (18% старше 70 лет) и меньше – младших категорий. Они предсказуемо хотели бы заменить Википедию авторитетным источником знаний, в который будут писать только профессиональные историки, вести преподавание в школах по единому учебнику и принимать по нему всеобщий обязательный экзамен, а также заботиться о развитии национальной традиции в исторической науке. Среди них также больше тех, кто видят целью историческую науки открытие законов социального развития и, одновременно, больше тех, кто считают историю политикой, опрокинутой в прошлое. Все это выдает в них «научных модернистов» российского образца; в целом, однако, они не так уж сильно отличаются от «среднего российского историка», или, возможно, отличаются, но по каким-то параметрам, которые пока не попали в наше поле зрения. Заметен значительный перевес историков, изучающих Россию (70,8%), над «всеобщниками» (32,9%)[1]. Чем вы могли бы это объяснить? Может известно как в других странах соотносятся доли двух этих направлений исторических исследований? К сожалению, историки — вообще слабоизученная количественными методами специальность. Мы не нашли исследований, похожих на наше. Вероятно, кто-то анализировал хотя бы статистику защит по отдельным странам, но мы и этого найти не смогли. Кажется, все писавшие на эту тему были согласны, что своей страной занимается подавляющее большинство историков в мире, но сколько точно? Это неизвестно. О причинах мне нечего добавить к тому, что, наверное, и так знают все профессиональные историки. Наверное, преимущественное «изучение себя» неизбежно, учитывая, что на территории большинства стран вряд ли есть очень много первоисточников по истории большинства других стран. Плюс в большинстве стран есть общественный запрос на изучение «отечественной истории», который слабее, когда речь идет об истории остального мира. Наш журнал специализируется на исследованиях памяти. Поэтому я был приятно удивлен, что эта дисциплина входит в сферу интересов 26,7% участников опроса. Могли бы вы представить социальные характеристики этой значительной группы? Они еще меньше, чем фан-группа Спицына, отличаются от среднестатистического историка. Чаще живут в Москве, реже – в малых городах. Женщин немного больше, чем мужчин (среди выбравших историческую память как свою область интересов, 45,7% женщин при 40,4% во совокупности опрошенных). Чаще среднего интересуются культурной и социальной, а также локальной и региональной историей. Среди них немного меньше среднего согласных с тем, что России нужен общий учебник истории (47,1% против 52,6% в среднем по выборке), немного больше согласных с тем, что «средний теоретический и методический уровень статей в ведущих англоязычных журналах выше» (22,0% против 18,5%). Больше считающих, что «Мы всегда приступаем к изучению прошлого с позиций сегодняшнего дня, каждая эпоха поэтому должна переписывать историю заново (23,1% против 19,1% в среднем) – что вряд ли удивительно, учитывая проблематику изучения исторической памяти. Потрясают данные о свойственной многим участникам опроса тенденции изолироваться от мировой науки: 33,8% русистов и 12% «всеобщников» читают научную литературу только на русском языке! Каковы социальные параметры двух этих групп? Здесь нет ничего неожиданного: помимо специализации, играет роль возраст (чем старше, тем меньше читают на иностранных языках) и центральное или периферийное положение: доля не читающих на иностранных языках растет с 16% в Москве до 38,9% на периферии. Данные опроса позволяют предположить, что многие его участники не слишком задумываются над теоретическими предпосылками своей профессии. Так 80,7% согласны с тем, что «народ, не изучающий своей истории, — это народ, который утрачивает свою идентичность». С учетом того, что идентичность формируется в значительной мере на основе «изучения» мифологизированной истории, удивляет высокая доля (56,6%) тех, кто не согласен с утверждением: «Историки не обязаны разоблачать исторические мифы, если вера в эти мифы побуждает людей реализовать разделяемые историками идеалы». Т.е. одни и те же участники опроса часто поддерживают противоположные по смыслу высказывания. Чем бы вы объяснили этот «плюрализм» в одних и тех же головах? Тут, я бы сказал, интересно, что мы интуитивно воспринимаем эти утверждения как взаимоисключающие, хотя ни в каком логическом смысле они друг другу не противоречат. Можно представить себе несколько групп респондентов, которые должны были бы ответить на оба утверждения согласием. Например, левые, которые хотели бы, чтобы народы утратили свою национальную идентичность. Действительно, кажется, что не так уж мало историков — и целые исторические направления — видят свою задачу в том, чтобы сделать историю негодным материалом для создания национальной идентичности. Или, другой вариант, те, кто видит практическое противоречие, но считают, что это не отменяет валидности обоих принципов. Скажем, большинство людей считает, что надо говорить правду, и, одновременно, большинство согласится, что другим желательно не портить настроение. Иногда эти вещи входят в очевидное противоречие, и тогда приходится выбирать или искать какой компромисс. Если это следствие плюрализма в голова, то много ли людей, помимо Льва Толстого, ему не подвержены? Или, мне это кажется самым правдоподобным, убежденным людям свойственно думать, что объективное и беспристрастное исследование подтвердит — в общем и целом — правоту того, во что они и так верят, пусть даже какие-то детали и придется подправить. Для любящих свою страну людей мысль о том, что патриотические чувства к ней можно воспитать только обманом является довольно-таки оскорбительной. Если я правильно понял, вы разделяете участников опроса на три основных группы: модернистов, которые считают, что цель исторической науки – поиск истины («как это было на самом деле»), а также постмодернистов, одни из них «правые» – (изоляционисты), другие – «левые» (ассимиляционисты), по-разному мотивирующие отказ от поисков истины. Могли бы вы рассказать об этих наблюдениях? Вернее сказать, это была исходная гипотеза. Я представлял себе интеллектуальную структуру поля как что-то наподобие мексиканской дуэли с тремя участниками из «Хорошего, плохого, злого» Серджио Леоне. Предполагалось, что тут есть два независимых измерения: с одной стороны, изоляционизм против ассимиляционизма, ориентация на национальную или глобальную науку; с другой, ориентация на модернистское представление о науке как об открытии объективной истины, которую простые люди должны получить из рук ученых, или на постмодернистское — как о политическомпо своей природе проекте, в котором всякая истина существует в чьих-то интересах, и ученым надо изучать ее, не забывая — на чьей они стороне. Поэтому несколько неуклюжее утверждение «Историки не обязаны разоблачать исторические мифы, если вера в эти мифы побуждает людей реализовать разделяемые историками идеалы» было сформулировано именно так: хотелось, чтобы утвердительно ответить на него мог не только В.Р.Мединский, но и Николь Ханна-Джонс. Однако оказалось, что я был неправ. Вместо двух измерений обнаружилось одно, поскольку правого постмодернизма как сколько-нибудь самостоятельного лагеря обнаружить не удалось. В итоге, мы получили, с одной стороны, националистов-модернистов, с другой — более либеральных постмодернистов (надо добавить, что, по опыту изучения других дисциплин, оппозиция между ориентацией на национальную или интернациональную науку тесно связана с прогосударственной (за отсутствием лучшего слова) или либеральной политической ориентацией). Те, кто голосовал за В.Р. Мединского как популяризатора (возвращаясь чуть назад, надо отметить, что В.Р. Мединского называли преимущественно в качестве популяризатора, а не ученого, внесшего вклад в свою область) всё равно хотели открывать объективные законы. Мое предположение о том, как возникла такая конфигурация, состоит в том, что основную роль сыграли два фактора: во-первых, характер национальной традиции; во-вторых, становящаяся все более значимой в последние годы государственная историческая политика, превращающая национальную историю в основной инструмент поддержания национальной идентичности. Национальная традиция в исторической науке является по преимуществу модернистской, унаследованной, можем предполагать, от советской традиции сциентистской истории. По отношению к этой традиции, представления (младших) коллег, более чувствительных к современным западным интеллектуальным влияниям, оказываются скептическими и релятивистскими. Запросы государственной политики добавляют, однако, к этой простой научно-политической поляризации оттенок парадокса. С одной стороны, предложение поучаствовать в создании единого авторитетного источника исторических знаний (единого учебника, по которому надо будет сдавать обязательный экзамен, альтернативы Википедии) вполне соответствуют устремлением научных модернистов. С другой, ощущение, что при этом они будут лишь младшими партнерами, явно противоречит их эпистемической позиции. Предложение участвовать в создании национальных мифов решительно отвергается ими как недостойное ученого, даже если сами цели, которым эти мифы должны служить, и не вызывают у большинства из них возражений. С другой стороны, их релятивистские коллеги менее почтительно относятся к статусу исторического знания, одновременно, в целом более критически относятся к целям национальной политики памяти. Они относятся крайне отрицательно к проектам вроде единого учебника или замены Википедии и потому, что не верят в единственную истину, которую этот проект призван отражать, и потому, что им не нравится политическая направленность, которую такой проект неизбежно получит в российских условиях. Позиция либеральных постмодернистов по иным вопросам отражает другую сторону того же парадокса: меньше веря в принцип автономии науки от политических запросов, они больше нуждаются в нем. В этом смысле они поддерживают претензии исторической науки на то, чтобы восстановить «как оно было», не становясь ни на чью сторону, и согласны с созданием санитарного коридора, практически не отличаясь в своей публично выраженной позиции по этим вопросам от своих модернистских оппонентов. В итоге, мы получаем всего два лагеря, причем по многим вопросам мы не видим между ними того раскола, который могли бы ожидать. Краткий отчет, доступный на сегодня научной аудитории, явно не исчерпывает всего собранного материала, который дает пищу для интереснейших интерпретаций по поводу нынешнего состояния исторической корпорации. Если не секрет, о чем вы хотели бы порассуждать в новых публикациях на основе имеющихся данных? Будут ли это отдельные статьи, или же книга? Боюсь, время, когда социологи писали книги, прошло. В отличие от историков, мы пишем статьи. Я надеюсь, что в этом году мне удастся что-то написать о том, чем отличается внутренняя организация социогуманитарных дисциплин в России. На наших данных хорошо видно, чем историки очевидно отличаются от экономистов, а политологи от социологов; это иногда совершенно неочевидные и очень интересные вещи. Вот этим я и надеюсь заняться в первую очередь. Спасибо за интересное интервью! [1] Сумма не равна 100% так как одни и те же респонденты могут совмещать сферы исследований. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • 27.07.2023. Oksana Kiianskaia

    Оксана Киянская: «Они хотели видеть Россию нормальной страной» Киянская Оксана Ивановна, доктор исторических наук, профессор РГГУ, автор книг: «Южный бунт: Восстание Черниговского пехотного полка (М., 1997; 2-е изд: М., 2016); Павел Пестель: офицер, разведчик, заговорщик (М., 2002); «Южное общество декабристов: Люди и события» (М., 2005); «Пестель» (ЖЗЛ; М., 2005); «Очерки из истории общественного движения в России в правление Александра I» (СПб., 2008); «Правитель дел: К истории литературной, финансовой и конспиративной деятельности К.Ф. Рылеева» (СПб. 2010. Совм. с А.Г. Готовцевой); «Рылеев» (ЖЗЛ; М., 2013. Совм. с А.Г. Готовцевой); «Очерки истории русской советской литературы и журналистики 1920-х-1930-х годов: Портреты и скандалы». (М., 2015. Совм. с Д.М. Фельдманом); «Декабристы» (ЖЗЛ; М., 2015; 2-е изд: М., 2017; 3-е изд: М., 2023); «Эпоха и судьба чекиста Бельского» (М., 2016; Совм. с Д.М. Фельдманом); «Словесность на допросе. Следственные дела советских писателей и журналистов 1920–1930-х годов» (М., 2018. Совм. с Д.М. Фельдманом); «Люди двадцатых годов. Декабрист Сергей Муравьев-Апостол» (М., 2023). 1. Интересно сравнить, каким образом исследователи приходят к декабристской теме. Хорошо помню, что, будучи советским студентом, воспринимал декабристов как вызов «материалистическому пониманию истории»: нас учили, что «дворянские революционеры» выступили против интересов своего помещичьего класса и принесли себя в жертву ради простого народа. В этом для меня состояла загадка декабристов. А как начался твой «роман» с декабристами? История моего «романа» была другой, не идеологической. Она началась задолго до того, как я осознала, что есть некое «материалистическое понимание истории». Моя бабушка, царство ей небесное, была большой поклонницей декабристов. В 1975 году, в год 150-летия восстания, около нашего дома висел большой плакат, на котором уже не помню, что было нарисовано, но речь шла именно о декабристах. Увидев плакат, бабушка начала мне рассказывать о тех, о ком шла речь — это был первый этап моего «романа», этап зарождения интереса. В том же учебном году я прогуляла урок истории, где как раз про это рассказывали, села читать учебник — и не смогла остановиться, читаю вот книги до сих пор, а иногда пишу сама. В 5-м классе я уже прочла двухтомник Нечкиной и даже написала ей письмо. Правда, адреса я не знал, поэтому он звучал так: «Академия наук. Академику Нечкиной». Потом, когда я уже училась на журфаке МГУ, в моей жизни был неформальный клуб «Былое»: мы занимались, в частности, обсуждением нашей истории разных эпох, спорили, пели песни на КСП. Из тех наших, кто сделал профессиональные карьеры ученых, могу назвать Ярослава Леонтьева и Андрея Серкова. Собственно, вот так мой интерес к декабристам зародился и развивался. 2. В советское время «герои 14 декабря» были чрезвычайно популярны. Они, пожалуй, затмевали «наше всё». Тогда Пушкин скорее воспринимался как «друг декабристов». После 1991 интерес к ним упал почти до нуля. Теперь декабристы в основном вспоминаются как «друзья Пушкина». Как ты объяснишь советскую всеобщую любовь к «рыцарям, кованным из чистой стали» и сегодняшнее безразличие к прежним героям русской интеллигенции? Для начала я оспорю тезис о «сегодняшнем безразличии» к прежним героям. Помнишь историю с фильмом «Союз спасения»? Выяснилось, что он задел очень многих: был вал критики, были и положительные отклики. Я тогда насчитала несколько сотен рецензий на этот фильм. Другое дело — что декабристы давно уже вне дискурса властей: если раньше они были нужны большевикам для обоснования собственной власти, то теперь они власти только мешают. И преференций, изучая декабристов, получить нельзя. Если, конечно, автор — не Стариков, для которого они враги России и смутьяны. Что же касается Пушкина — то он как был «нашим всем», так и остался. Мифы и о Пушкине, и о декабристах живы и будут жить, пока будет существовать русская интеллигенция. 3. Недавний фильм «Союз спасения», к которому ты причастна в качестве научного консультанта, является одним из примеров нарастающего равнодушия к «дворянским революционером». Фильм по всем признакам (роскошные наряды дам, шитые золотом мундиры кавалеров, «любовная линия», масштабные батальные сцены с компьютерной графикой) ориентирован на массового зрителя. Его выход сопровождался беспрецедентной рекламной поддержкой. И, тем не менее, продажа билетов не окупила расходов на производство. В т.н. «либеральном сегменте» фильм был подвергнут жесткой и во многом несправедливой критике. Как бы ты оценила тот образ декабристов, который преподнесли публике создатели «Союза спасения», с какими «киночертами» героев твоих исследований ты согласна, а что вызвало твое неприятие? Разговор о фильме я начала, отвечая на предыдущий вопрос. Но если хочешь — продолжим. Ты прав: фильм не окупился в прокате. «Союз спасения» намного отстал по выручке от вышедшего тогда же «Холопа», в котором «золотой» современный мальчик попадает в иную реальность, становится крепостным. При том, что, конечно, от «Холопа» исторической достоверности никто не требовал. Почему реакция на «Союз спасения» была столь бурной? Одним из продюсеров фильма был Константин Эрнст, руководитель официозного «Первого канала». А тогдашние СМИ, если ты помнишь, были четко разделены на «либеральные» и «провластные», и вполне естественно, что на рекламу на провластном канале «либеральные» СМИ ответили антирекламой. Критика действительно была во многом несправедливой. Проводили прямые аналогии: Александр I — Ельцин, Николай I — Путин, в декабристах видели тогдашних оппозиционеров и т.п. Консервативным публицистам фильм тоже не понравился: они не увидели в нем однозначного осуждения российских смутьянов. Мне сложно судить, какие идеи изначально вкладывались в фильм: между моими консультациями и премьерой прошло 7 лет, в течение которых меня ни о чем не спрашивали. Но когда я увидела фильм, он мне понравился. Понравился именно тем, что в нем, на мой взгляд, не было однозначных оценок. И однозначного современного политического месседжа я в нем не увидела. В фильме много трактовок героев, с которыми мне сложно согласиться. Но, честно говоря, подробно их комментировать мне бы не хотелось. 4. В биографических книгах ты впервые продемонстрировала, что Пестель и Рылеев занимались уголовно наказуемыми махинациями. Достоевский назвал революционеров, которые используют криминальные средства для достижения благих целей, «бесами». Знаю, что ты двух названных декабристов «бесами» не считаешь, напротив полагаешь, что их победа принесла бы пользу русскому обществу. Почему, по твоему мнению, не могло такого случиться, чтобы в лице победивших Пестеля и Рылеева Россия увидела нечто подобное легиону большевистских «бесов», только на сто лет раньше? Ну, тут ты слишком спрямляешь декабристские сюжеты. Декабристы были разными, Рылеев и Пестель сильно отличались друг от друга. Деятельностью, о которой ты спрашиваешь, Рылеев не занимался, деятельность же Пестеля «уголовно наказуемыми махинациями» вовсе не исчерпывается. Революцию в белых перчатках никто никогда не делал, для революционных приготовлений декабристам были нужны деньги. О том, где их брать, лидеры тайных обществ думали постоянно. Предлагалось сделать складчину на будущий революционный поход, одолжить и т.п. Но все это были, конечно, мечты. Настоящие, большие деньги, можно было добыть только незаконными способами. Эти способы тоже обсуждались: были, например, предложения печатать фальшивые ассигнации или ограбить казенные казначейства; все эти предложения были с негодованием отвергнуты. Пестель же реально занимался добыванием денег на «общее дело», с помощью, в частности, подкупа он добивался лояльности непосредственных начальников. «Бесами» же ни декабристы в целом как оппозиционная группа, ни их лидеры явно не были. Они хотели видеть Россию не «пугалищем Европы» (выражение маркиза Прадта), а нормальной страной без крепостного права, с конституцией и парламентом. Что же до Достоевского, то он, конечно, гений. Но мораль его поздних произведений мне не дорога и не близка. 5. Пестеля и Рылеева кроме широкого понимания морали объединила удивительная пассивность, проявленная ими в решающий момент, когда возник долгожданный шанс творить историю. Пестель позволил себя арестовать 13 декабря, когда существовали реальные надежды, что «питерские» заговорщики не допустят присяги Николаю. Рылеев 14 декабря тихо ушел с площади, хотя в той ситуации было очевидно, что «дать заднюю» означало в лучшем случае отправиться на каторгу. На их фоне Сергей Муравьев-Апостол, «чистый герой» твоей новой биографической книги проявил поразительную активность по организации вооруженного выступления, когда уже было известно, что восстание в Петербурге подавлено. В 2015 ты писала, что решимость Сергея Ивановича идти «до конца в совершенно безнадежной ситуации» у тебя «вызывает оторопь». Где ты была восемь лет, удалось ли тебе за эти годы разгадать загадку его поведения «в тот назначенный час»? Опять-таки декабристы были разными. Пестель и Рылеев были жесткими прагматиками. Пестель дал себя арестовать в ситуации, когда уже начался разгром Южного общества и возможность внезапного начала революции была сведена к нулю. Он понятия не имел, что происходило в столице, кто и как там собирался восставать. Рылеев же 14 декабря увидел, что его план революции сломался: восставшие полки не смогли воспрепятствовать присяге Сената новому императору, не смогли и захватить Зимний дворец. Не состоялся и план, за который ратовал князь Сергей Трубецкой, «северный Пестель», как называл его историк Покровский. Согласно этому плану, гвардию следовало вывести за город и ждать присоединения идущих с юга восставших частей. План рухнул – и Трубецкой не вышел на площадь. Теперь о Сергее Муравьеве-Апостоле. Действительно, это совершенно не похожий на Пестеля человек. Он поднял восстание в ситуации ареста Пестеля и разгрома восстания в столице — о которых он прекрасно знал. На что он надеялся? Поддерживать его было некому, и — с точки зрения историков — его «военная революция», переросшая в неуправляемый солдатский бунт, была заранее обречена. Я в 1998 г. издала свою первую книгу «Южный бун», в котором пыталась описать восстание Черниговского полка. Книгу эту много ругали, но никто не заметил ее главного недостатка: написав о восстании, я почти ничего — кроме самых общих фраз — не сказала о биографии лидера этого восстания. Почему? Если говорить откровенно – не смогла. Загадка Муравьева-Апостола, поднявшего восстание в безнадежной ситуации, не была тогда мной разгадана — и с тех пор прошло не 8, а целых 23 года. Впрочем, на вопрос, почему вдруг началось это восстание, не смогли ответить ни следователи в 1826 году, ни император Николай I, ни позднейшие исследователи. Ответ нашелся совсем недавно, когда были переведены и откомментированы его письма к отцу за 1821–1823 гг., лежавшие в ГАРФе. Он создал для себя стройную теорию, согласно которой люди «делятся на два класса: одни рождены, чтобы управлять, другие – быть ведомыми». «Высшие люди», по его мнению, это те, «кому природа предназначила управлять», остальные же — «стадо баранов». Эту теория сверхчеловека, которая и в Европе, и в России вскоре станет общим местом, он сформулировал сам, не заимствовал из европейских источников. Для него сверхчеловек — это прежде всего тот, кто лишен эгоизма и готов отдать жизнь за других. Себя он считал таким сверхчеловеком, рожденным повелевать, а в случае необходимости — пожертвовать собою ради своих идей. Он, в отличие от прагматика Пестеля, считал, что может одним своим словом повести за собою не только свой полк, но и корпус, в которых этот полк входил, и целую армию. Собственно, именно эта романтическая вера в себя и двигала им в момент начала восстания. Когда же восстание было разгромлено, он не раскаялся в своих поступках и считал, что настало время пожертвовать собою. Ты прав, по сравнению с Пестелем он был «чистым» гером времени, не утруждавшим себя разработкой прагматических планов, добычей денег и верившим в свою звезду. Он как раз и собирался делать революцию «в белых перчатках» и бескровно. Пестель, согласно следственном делам, нередко говорил единомышленникам, что Сергей Муравьев-Апостол «слишком чист». На мой взгляд, именно в этом разгадка его странного с точки зрения обыкновенной логики поведения «в тот назначенный час». 6. На основе многочисленных документов ты показываешь, что т.н. восстание Черниговского полка превратилось в пьяный погром всего, что горит и шевелится. Это описание контрастирует с тем, что дается в «культовой» биографии «Апостола Сергея» пера Н.Я. Эйдельмана. Трудно объяснить «невнимательность» фрондирующего автора лишь цензурными ограничениями. Ведь декабристы советской пропаганды были не чета безупречным во всех отношениях большевикам, а всего лишь «первым поколением», которое во многом «недопонимало» ведущую роль пролетариата, и потому их восстание вполне возможно было представить как «первый блин». Как ты считаешь, почему выдающегося историка при взгляде на неприглядные стороны «южного бунта» поразила «куриная слепота»? Ну, дело в том, что этому «открытию» — насчет погрома — уже тоже 23 года, впервые я написала об этом в книжке «Южный бунт». Эти документы до 1917 г. видели многие: в частности, их видел Мережковский, который в романе «Александр I» сравнивал восставших солдат с «пугачевской пьяной сволочью». Почему об этом не написал Эйдельман? Ну во-первых потому, что такого рода текст никто бы в 1975 г., когда вышла книга «Апостол Сергей», не мог быть опубликован. Во-вторых, и я полагаю, в главных — представить Сергея Муравьева-Апостола во главе шайки пьяных грабителей было совершенно невозможно. Это рушило романтические представления о декабристах, которые, безусловно, в своих книгах Эйдельман разделял. 7. Поговорим о творческих планах. Как ты считаешь, не настало ли для тебя время «переписать» обобщающий двухтомник Милицы Васильевны Нечкиной? Такая мысль иногда меня посещает. Но в последнее время я декабристами не занималась, меня увлек ХХ век, «люди двадцатых годов» уже не позапрошлого, а прошлого века, и вернулась к декабристам лишь 2 года назад. Какая тема в итоге победит — не знаю. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • 03.08.2023. A.Yu. Peretyatko

    Перетятько А.Ю. Повстанец и повстанчество в нарративах донских дореволюционных авторов: некоторые наблюдения В статье разбирается отношение донских дореволюционных авторов к Кондратию Булавину. Вопреки встречающемуся в современной историографии мнению, до 1917 г. отношение донских казачьих авторов к К.А. Булавину не было ни однозначно положительным, ни однозначно отрицательным, хотя преобладала его негативная оценка. Для объяснения этого в статье используется концепция А. Каппелера, предполагающая существование трех систем казачьих мифов: системы, ориентированной на свободолюбие, системы ориентированной на служение Империи и промежуточной между ними амбивалентной системы. Показано, что первая масштабная история донского казачества, написанная донским казаком, «История о Донском войске» А.Г. Попова (1810 гг.), основывалась на имперской системе мифов, и предлагала однозначно негативную характеристику К.А. Булавина как властолюбивого изменника, а Империю, напротив, трактовала как безусловную положительную ценность. В 1820 гг. было написано консенсусное и основополагающее для исторической памяти образованного донского казачества XIX в. «Историческое описание Земли Войска Донского», содержательно крайне амбивалентное: в нем де-факто осуждается как К.А. Булавин, по-прежнему позиционирующийся как изменник, так и Империя, жестоко нарушавшая казачьи права. Единственными положительными героями оказываются сохранившие верность Империи казаки. Только с 1880 гг. начинается реабилитация К.А. Булавина в донской историографии, достигшая пика в «Истории казачества» Е.П. Савельева (1910 гг.): в ней К.А. Булавин уже однозначно положительный персонаж, защитник исторической донской свободы, Империя – зло, а предателями оказываются верные ей казаки. Тем не менее, даже Е.П. Савельев не верил в возможность успеха Булавинского восстания и оправдывал казаков, которые вели переговоры с Империей не из верности ей, а чтобы спасти Войско от будущих репрессий. Это позволяет говорить о своеобразном «имперском фатализме» донской историографии до 1917 г.: повстанчество в ней могло интерпретироваться как измена, могло подаваться как подвиг, но даже в антиимперских нарративах единственное восстание Донского Войска против Империи представало заведомо обреченным. Ключевые слова: донское казачество, повстанчество, К.А. Булавин, системы казачьих мифов, Российская империя, историческая память, А. Каппелер Сведения об авторе: Перетятько Артем Юрьевич, кандидат исторических наук, старший преподаватель Южного федерального университета, e-mail: ArtPeretatko@yandex.ru Rebel and rebellion in the narratives of the Don pre-revolutionary authors: some observations The article deals with the attitude of the Don pre-revolutionary authors towards Kondraty Bulavin. The attitude of the Don Cossack authors towards K.A. Bulavin was not unambiguously positive, contrary to the opinion found in modern historiography: in fact, until 1917, his negative assessment prevailed in the narratives of the Don Cossacks. To explain this, the article uses the concept of A. Kappeler, which suggests the existence of three systems of Cossack myths: a system oriented towards love of freedom, a system oriented towards serving the Empire, and an ambivalent system intermediate between them. The first systematic history of the Don Cossacks written by a Don Cossack, «The History of the Don Host» by A.G. Popov (1810), was based on the imperial system of myths, and offered an unambiguously negative characterization of K.A. Bulavin as a power-hungry traitor, and the Empire, on the contrary, was interpreted as an unconditional positive value. In the 1820s «Historical description of the Land of the Don Cossacks» was written. This text was consensus and fundamental for the Historical culture of the educated Don Cossacks of the 19th century. It is extremely ambivalent in content: it de facto condemns both K.A. Bulavin, who is still positioned as a traitor, and the Empire, which cruelly violated Cossacks’ rights. The only positive characters are the Cossacks who remained loyal to the Empire. Rehabilitation of K.A. Bulavin in the Don historiography begins only in the 1880s. This rehabilitation reaches its peak in the «History of the Cossacks» by E.P. Saveliev (1910): in it K.A. Bulavin is already an unambiguously positive character, a defender of the historical freedom of the Don, the Empire is evil, and the Cossacks loyal to it turn out to be traitors. However, even E.P. Saveliev did not believe in the possibility of success the Bulavin uprising and justified the Cossacks who negotiated with the Empire not out of loyalty to it, but in order to save the Host from future repressions. This allows us to talk about a kind of «imperial fatalism» of Don historiography before 1917: the insurgency can be interpreted as treason or it can be presented as a feat, but even in the anti-imperial narratives the only uprising of the Don Host against the Empire appears to be obviously doomed. Key words: Don Cossacks, rebellion, K.A. Bulavin, systems of Cossack myths, Russian Empire, Historical culture, A. Kappeler Peretyatko A.Yu. – Cand. in History, Senior Lecturer, Southern Federal University, Rostov-on-Don; e-mail ArtPeretatko@yandex.ru В книге «Казачество. История и легенды» одного из авторитетнейших и интереснейших европейских исследователей Российской империи А. Каппелера сформулирована идея о существовании двух систем казачьих мифов. Первая из этих систем, ставшая затем «главным украинским национальным историческим мифом» (оговорим, что здесь речь идет о мифе не в смысле выдумки, но в смысле национальной мифологии, ключевых и легендаризированных элементов исторической памяти), акцентирует внимание на казачьей свободе и равенстве: «Свобода, индивидуализм и демократия противопоставляются несвободе, коллективизму и самодержавию у русских, православие, равенство и братство отграничивают их от католической аристократической Польши» (Каппелер 2014: 77-79). Напротив, русские казачьи мифы «амбивалентны»: хотя в них присутствует тема казачьей вольности, русское казачество является и частью «имперского мифа», причем именно имперский аспект казачьей исторической памяти все в большей степени продвигается современным российским государством (Там же: 79-81). Таким образом, фактически существуют даже не две, а три системы казачьих мифов, каждая из которых относительно непротиворечива, содержит свой набор моделей поведения и аксиологических ценностей. Это система казачьих мифов, ориентированных на свободолюбие (далее для краткости мы будем обозначать ее как миф о Свободе), система казачьих мифов, ориентированных на служение империи (далее для краткости мы будем обозначать ее как миф о Империи) и промежуточная, амбивалентная система казачьих мифов, соединяющая в себе вольнолюбивые и имперские концепты. Сопоставление этих систем казачьих мифов является важным и перспективным, но почти не разработанным направлением исследований. Миф о Свободе и миф о Империи предполагают совершенно различные системы ценностей, предполагающие диаметрально противоположные представления о добре и зле. При этом амбивалентный миф, существующий на их стыке, оказался неожиданно устойчивым и преобладающим среди российских казаков. Поскольку каждая из трех систем казачьих мифов предлагает свою систему ценностей, различия между ними носит фундаментальный характер. Речь идет не о историографических оценках, но о вариантах мировоззрения, делающих неизбежными те или иные оценки событий прошлого. При этом все три системы казачьих мифов берут начало в XIX в., но сохранили актуальность до наших дней, а многие созданные донскими казаками тексты не просто далеки от научности, но и терминологически запутаны. На эту запутанность обращал внимание еще М.Е. Салтыков-Щедрин, указывавший на неверное употребление слова «патриотизм» донским общественным деятелем Н.И. Красновым: «Г. Краснов, первоначально напечатавший свою невинную статью в «С.-Петербургских ведомостях», говорит в ней совсем не о сепаратизме, а об устарелости и бесполезности некоторых исключительных привилегий, которыми пользуется Земля Войска Донского, и только по неловкости, свойственной всем вообще литераторам-обывателям, объясняет эту привязанность донца к привилегиям каким-то «местным патриотизмом» (Салтыков-Щедрин 1864: 7). В результате исследователь, пытающийся проанализировать системы казачьих мифов, а не отдельные тексты донских авторов, сразу же оказывается в крайне сложной ситуации. Ограничимся одним, наиболее очевидным примером. Дореволюционные авторы, являвшиеся носителями мифа о Империи, часто интерпретировали ее в рамках знаменитой уваровской триады «самодержавие, православие, народность». Так, В.М. Пудавов в одном из своих текстов прямо утверждал, что «тут (на Дону – А.П.) три единства Руси: вера, монархия, народность» (Пудавов 1895: 5). Современные казачьи авторы, несущие миф о Империи, трактуют ее в рамках официального дискурса Российской Федерации. И преподаватель Первого казачьего университета, А.П. Комаров, ссылаясь как раз на В.М. Пудавова, утверждает: «Важнейшими социальными и духовными установками казачества были: охрана государственных устоев, обеспечение единства и целостности страны, сохранение ее подлинного суверенитета» (Комаров 2017: 77). Подобное превращение самодержавия, православия и народности в территориальную целостность и подлинный суверенитет может показаться не более, чем забавным казусом. Однако на сущностном уровне В.М. Пудавов и А.П. Комаров действительно описывают основополагающую ценность определенной части казаков: ценность служения сильному государству, Империи, как бы она не называлась. И более, чем логично, что, будучи преданными Империи, они используют в своих текстах именно ту терминологию, которая соответствует текущему имперскому дискурсу. Таким образом, ценностные системы казачьих мифов в своем историческом развитии оказывались встроены в совершенно различные дискурсы (от монархического до советского, от православного до западного либерального). Носители этих систем написали огромное количество текстов, причем обычно достаточно небрежных в терминологическом плане. В итоге нарративы, созданные в рамках одной системы казачьих мифов, представляют собой не терминологическое или концептуальное, но ценностное единство: казак-монархист XIX в. и преподаватель-философ XXI в. интерпретируют Империю совершенно по-разному, но не мыслят настоящее, подлинное казачество без служения имперскому государству. Соответственно, попытка исследовать системы казачьих мифов оказывается крайне проблематической уже на методологическом уровне, и историки казачества часто предпочитают фрагментарный подход, анализируя не эволюцию общественной жизни казачества в течение длительных периодов, но творчество отдельных персоналий. И все же мы решили поделиться некоторыми наблюдениями о том, как в дореволюционных нарративах донских казаков интерпретировалась фигура повстанца – и сделать из этого некоторые выводы. Мы понимаем, что некоторые из этих выводов могут показаться спорными или чересчур обобщающими. Однако, на наш взгляд, мифологию казачества необходимо начать осознанно изучать, несмотря на все методологические проблемы подобного исследования. В конце концов, как справедливо утверждает А. Каппелер, «мифы не только объект духовного и литературно-исторического интереса, они сами движущая сила истории» (Каппелер 2014: 80). Повстанцы в казачьих мифах о Империи и Свободе В мифах о Империи и Свободе роль повстанца приобретает почти трансцендентный, но по-разному трактуемый смысл. Отметим, что сам термин «повстанец» представляется нам неоптимальным обозначением для описываемого нами феномена. Вероятно, более адекватным российской историографической традиции было бы использование термина «бунтарь». Однако он сам по себе несет определенную семантическую окраску: все бунты в истории России были подавлены, и, соответственно, используя термин «бунтарь», мы чисто лексически подразумеваем заведомую неудачность попыток рассматриваемой нами персоны победить в своей борьбе с властью. С другой стороны, не менее семантически окрашенным представляется нам и термин «революционер», сакрализировавшийся в советское время и демонизируемый в современной Российской Федерации. Поэтому мы будем говорить именно о «повстанце», используя максимально нейтральную коннотацию для человека, осознанно поднимавшего вооруженное восстание против Империи. Важнейшим повстанцем донской истории был Кондратий Булавин. Еще Н.И. Краснов в 1860 гг. позиционировал Булавинское восстание как единственный бунт против Империи собственно донских казаков, попытку части казаков «силой оружия отстаивать свои права и преимущества», в то время как более масштабные восстания С.Т. Разина и Е.И. Пугачева он относил «не истории донского казачества в особенности, а всеобщей истории России», рассматривая их как следствие более широкого набора причин, затронувших не только казачество (Краснов 1864: 210-211). Кроме того, К.А. Булавин был единственным донским повстанцем, который захватил Черкасск, взял под свой контроль войсковые институты и использовал их в войне против России. Поэтому отношение донских авторов к повстанчеству мы будем рассматривать на его примере: других повстанцев вообще можно было изъять из донской истории, как это сделал, например, авторитетный донской статистик С.Ф. Номикосов, в своем фундаментальном «Статистическом описании Области Войска Донского» интерпретировавший С.Т. Разина как «воровского атамана», связанного с Доном только тем, что он пытался вербовать тут сторонников, но был захвачен и выдан царю донскими казаками (Номикосов 1884: 19). Оговорим при этом, что нас в рамках данной статьи не интересует ни реальная история Булавинского восстания, ни его историография в целом (тем более, что системный анализ данной историографии был предпринят в 2022 г. О.Г. Усенко (Усенко 2022a: 138-157; Усенко 2022b: 75-91). Мы сознательно ограничиваем свое исследование дореволюционными нарративами донских казаков, зачастую ненаучными и малоинтересными с точки зрения истории собственно восстания К.А. Булавина. Нас будут интересовать не описания данного восстания, выполненные донскими авторами-любителями, чиновниками или офицерами на заведомо недостаточной источниковой базе, но те аксиологические нормы, которые стояли за этим описанием, те трактовки феномена повстанчества, которые предлагались конкурирующими системами казачьих мифов. В современных работах встречается ошибочное утверждение о том, будто бы для донских казачьих авторов универсалией является безусловно положительное отношение к К.А. Булавину (Симонова 2016: 127). На самом деле ситуация намного сложнее. Наиболее показателен случай П.Н. Краснова. В 1943 г. этот одиозный деятель и яркий писатель выступал за независимость Дона от России – и в его работах этого времени К.А. Булавин «представлен как защитник исторических прав и свобод казачества от посягательства российского царя» (Там же: 123). Но несколькими десятилетиями раньше, в 1909 г., тот же П.Н. Краснов, бывший тогда лояльным Империи офицером, давал К.А. Булавину диаметрально противоположную характеристику: «А ведь Булавин желал пользы войску… Но он не понял, что сыну нельзя восставать на мать, а Тихий Дон, искони русский – не мог и не должен был идти против России» (Краснов 1909: 156). Для нас особенно важно, что в текстах П.Н. Краснова 1909 г. и 1943 г. событийная канва восстания К.А. Булавина почти идентична: донской атаман поднимает оружие против России, чтобы защитить народные права от посягательств русского правителя. Но в 1909 г. мыслящий в рамках мифа о Империи автор безоговорочно осуждает повстанца, прямо указывая, что у русского казака нет права на восстание против власти. А в 1943 г. тот же автор, опираясь на миф о Свободе, защищает право казака на восстание против угнетающей его российской власти. Как мы видим, амбивалентность русских казачьих мифов порождала противоречия даже внутри творчества одного автора. Обратим внимание также на то, что вскоре после восстания К.А. Булавина в Украине произошло выступление И.С. Мазепы. Некоторые донские авторы даже связывали эти два выступления, утверждая, будто бы за донским атаманом стоял украинский гетман (Краснов 1882: 147; Попов 1816: 268). Между тем один из важнейших повстанцев украинской истории, И.С. Мазепа, в имперской российской историографии получил совершенно однозначную оценку и стал символом предательства. Сравнение гетмана с величайшим предателем в христианской истории, Иудой, начало использоваться еще при его жизни (Антонов, Майзульс 2013: 204-205). Автор первого большого труда о Петре I, И.И. Голиков, даже не пытаясь изображать объективность, тоже именовал И.С. Мазепу «вторым Иудой» (Голиков 1838: 26). Обращение И.И. Голикова к христианской риторике было принципиально важным: в своем нарративе он исходил из сакральности Петра I и, через него, России как государства, соответственно, трактуя предательство И.С. Мазепы не только как светское, но и как религиозное. Так, заявив, что Петр I извлек выгоды от предательства И.С. Мазепы, захватив хлебные запасы, заготовленные им для шведов, далее И.И. Голиков вопрошал: «Не ощутительное ли же проведения Божия, управляющего жребием смертных, доказательство? И не явное ли оного покровительство искушенному бедствиями яко злату в горниле, по словам Святого Писания, Помазаннику своему?» (Там же: 25-26). Как мы видим, в рамках мифа о Империи фигура повстанца легко превращается в фигуру предателя. Более того, Империя, против которой он обратил оружие, в рамках своего мифа приобретает дополнительные иррациональные положительные смыслы: она отождествляется с матерью (у П.Н. Краснова в творчестве до 1917 г.) или связывается с Богом через фигуру Помазанника (у И.И. Голикова). И тогда повстанец оказывается не просто предателем, но человеком, покушавшимся на матереубийство или на вероотступничество. В итоге фигура повстанца в рамках мифа о Империи осуждается не рационально, не в связи с последствиями его дел, но эмоционально и даже трансцендентно, а повстанчество становится страшнейшим преступлением. Разумеется, возможны и иные трактовки фигуры повстанца в имперской мифологии, однако даже частичная реабилитация повстанца в их рамках часто идет через смягчение собственно повстанческой роли, объяснение восстания не коварным умыслом, но глупостью или ошибкой. Так, тот же П.Н. Краснов в 1909 г. указывал в качестве смягчающего обстоятельства для С.Т. Разина на то, что последний якобы учинил бунт, когда «стал пьянствовать», а до этого совершил множество славных для России и казачества дел (Краснов 1909: 123-124). Казачий миф о Свободе предполагает диаметрально противоположную аксиологическую систему. В его рамках главной ценностью оказывается казачья вольность, а любая Империя, соответственно, выступает в роли разрушителя этой вольности. Подобный миф имеет много общего с той распространенной во многих национальных историографиях Восточной Европы концепцией, которую М. фон Хаген остроумно назвал «лакримогенезисом»: в рамках этой концепции историк позиционирует «нации региона невинными жертвами других народов в череде героических, но безусловно трагических схваток за национальную независимость <…>, пока свет освобождения не восстановил их давно угнетаемое достоинство» (Фон Хаген 2000: 60). Соответственно, в рамках такого мифа повстанец, каковы бы ни были его истинные мотивы, интерпретируется как человек, поднявший оружие за свою независимость против главного мифологического зла, захватнической Империи – и становится положительным мифологическим героем. Миф о Свободе начал распространяться среди донских казаков до 1917 г., поэтому ошибочно и другое встречающееся в современных работах утверждение, о том, будто бы универсалией для дореволюционных авторов было негативное отношение к К.А. Булавину, выражавшееся в сведении его мотивации начала восстания к личным злодейству и корысти (Усенко 2022b: 75). Здесь, вероятно, лучшей иллюстрацией будет предание, которое основоположник донского национализма Е.П. Савельев приводит в своей главной книге «Древняя история казачества», ссылаясь на некую «неизданную старую рукопись» (Савельев 1991: 407). Это заведомая выдумка, которую не рискнул признать достоверной даже автор, весьма далекий от науки, но выдумка красивая и хорошо показывающая отношение донских казаков-носителей мифа о Свободе к донским казакам-носителям мифа о Империи: «С Булавиным была переодетая в казацкое платье его дочь Галя. Она вместе рубилась с отцом и, раненая, падая, вскричала: “Отец, спасенья нет”. Потом, видя, что отец взвел курок, вскочила, обнажила кинжал и проколола себе грудь, воскликнув, обращаясь к изменникам: “Рабы, рабы, презренные и жалкие рабы! Смотрите, как умирает свободная казачка”» (Там же). Обратим внимание на терминологию автора. Предателями, дословно «изменниками», оказываются уже верные Империи казаки, убивающие К.А. Булавина и тем самым предающие казачью свободу. Но при этом сражающаяся с ними девушка в качестве главного обвинения указывает врагам не на их предательство, но на их рабство. Таким образом, система оценок снова смещается в область иррационального: независимо от реальных результатов, служба Империи позиционируется как добровольное рабство, и, соответственно, добродетелью становится протест против него. С научной точки зрения основоположник украинской историографии М.С. Грушевский является фигурой совершенно иного масштаба, чем Е.П. Савельев. Однако заслуживает внимания, что их моральные оценки повстанчества хотя и не идентичны, но близки. В «Очерке истории украинского народа» М.С. Грушевский отказывается считать действия И.С. Мазепы изменой, доказывая, что «изменой» (в кавычках) действия украинского гетмана выставляли только представители имперской власти, а «в действительности эта “измена” дискредитировала только централистическую политику правительства, без конца испытывавшую терпение даже самых невзыскательных представителей украинской старшины и украинского населения вообще» (Грушевский 1990: 244). И у М.С. Грушевского, и у Е.П. Савельева вина за «измену» снималась с повстанцев, которых обвиняли в ней носители имперского мифа, к этому времени уже подробно разработанного, а виновными в восстании объявлялись сами имперские власти, грубо нарушавшие права местных жителей. Любопытно, что М.С. Грушевский, как и Е.П. Савельев, счел нужным в контексте восстания казаков против Петра I привести заведомое предание, считая, что это предание важно для понимания отношения местных жителей к Империи: «В позднейшей легенде он (П.Л. Полуботок – А.П.) произносит перед Петром смелую обличительную речь, упрекая в утеснении Украины, и за это грозный царь обрекает его на муки и смерть; но узнав о тяжкой болезни Полуботка, Петр навещает его в крепости, ищет примирения; Полуботок отказывает в нем, говоря, что Петра (императора) и Павла (Полуботка) рассудит Бог; и действительно – вслед за гетманом Павлом пред лицо предвечного судии последовал и царь Петр» (Там же: 254). При всем различии донского предания о Гале Булавиной и украинского предания о П.Л. Полуботке, их роднит одно: погибшие защитники традиций казачества от притеснений центральной власти (независимо от использовавшихся ими методов) объявляются бесспорными героями, а сторонники империи – злодеями. При этом украинское предание интересно еще и как альтернативная интерпретация вмешательства Бога в противостояние Петра I и украинских гетманов. Если в русской историографии еще И.И. Голиков пытался доказать, что власть Петра I была благословлена Богом, и поэтому пошедший против нее И.С. Мазепа стал «вторым Иудой», то в украинской народной памяти Бог становится на сторону П.Л. Полуботка, призывая императора Российского на высший суд после того, как он фактически беззаконно замучил гетмана. «В интеллигентских домах Украины XVIII и первой половины XIX в. был очень распространен портрет Полуботка с подписью “из речи, говоренной Полуботком имп. Петру”: “Вступаючись за отчизну, я не боюсь ни кандалов, ни тюрьмы, и для меня лучше найгиршою смертю умерти, як дивитись на повшехну гибель моих землякив”. Портрет, впрочем, неверный (как думают – вместо Павла Полуботка взято изображение его отца)», – так закончил М.С. Грушевский раздел этой своей книги о И.С. Мазепе (Там же). Итак, в рамках казачьего мифа о Империи главный повстанец донской истории, К.А. Булавин, неоднократно интерпретировался как предатель, причем образцом для подобной трактовки могли быть те модели, которые использовала российская имперская историография для описания выступления И.С. Мазепы (сам К.А. Булавин иногда рассматривался как ставленник И.С. Мазепы на Дону). В рамках же казачьего мифа о Свободе К.А. Булавин презентовался как герой, причем интерпретация его восстания все равно имеет определенное сходство с интерпретацией восстания И.С. Мазепы, но уже в украинской национальной, а не в российской имперской историографии. Однако нам представляется интересным проанализировать то, как именно реализовывались эти интерпретации в конкретных текстах, какие они приобретали дополнительные смыслы. Мы решили выбрать для анализа три нарратива: первые обобщающие работы донских казаков о своей истории, выполненные в рамках мифа о Империи, амбивалентного мифа и мифа о Свободе. Это «История о Донском войске» А.Г. Попова, «Историческое описание Земли Войска Донского» В.Д. Сухорукова и «История казачества» Е.П. Савельева. Последнюю работу мы уже частично рассматривали, но повторное обращение к ней связано с тем, что это фактически единственная обобщающая дореволюционная работа по истории донского казачества, основанная на мифе о Свободе. Выбор всего трех текстов может показаться недостаточным для обобщающих выводов. Однако, как мы помним, системы казачьих мифов предлагают совершенно разные системы ценностей. В результате та или иная оценка К.А. Булавина в каждом из разобранных нами текстов не случайна, но является проявлением основанного на соответствующей системе мифов мировоззрения. В других текстах носителей схожего мировоззрения К.А. Булавин рассматривается с аналогичных позиций. Кроме того, работы В.Д. Сухорукова и Е.П. Савельева сами стали основой для исторической памяти определенной части казачества в XIX в. и XXI в. соответственно, и значительно повлияли на мировоззрение и системы ценностей казаков. Поэтому, хотя всех вариантов отношения к К.А. Булавину различных донских авторов из анализа трех нарративов мы не уясним, данного анализа достаточно для понимания логики отношения к фигуре повстанца в трех системах казачьих мифов. Апофеоз Империи в «Истории о Донском войске» А.Г. Попова Итак, К.А. Булавин поднял восстание и погиб за исторические права и вольности донского казачества. Но это не помешало тем донским авторам, которые являлись носителями мифа о Империи, открещиваться от всякой исторической связи с ним. В 1860 гг. И.С. Ульянов, кстати, «казакоман», сторонник сохранения казачьих привилегий, в одном из своих текстов вовсе отказывал К.А. Булавину и его сторонникам в праве быть донскими казаками: «Много сходило на Дон всякого народа, и даже вольница эта иногда участвовала в набегах и битвах как на прим. с Булавиным, но она жила особою от казаков жизнью. За нею-то Петр 1-й посылал на Дон Князей Долгоруких» (ГАРО: 238об-239). Подобная интерпретация восстания К.А. Булавина, исключающая булавинцев из числа настоящих казаков, встречается в нарративах донских дореволюционных авторов неоднократно и восходит к первому тексту, написанному донским казаком об истории донского казачества, к «Истории о Донском войске» А.Г. Попова (1814-1816 гг.). Первый том книги А.Г. Попова был издан, когда донские казаки поили коней из Сены после победы над Наполеоном, и был посвящен донскому атаману, легендарному М.И. Платову, который позднее сам стал ключевой фигурой казачьего мифа о Империи (Попов 1814: Б. с.). Служение Империи на рубеже XVIII-XIX вв. принесло всеевропейскую славу казакам и материальные выгоды донской элите: она получила дворянство (Сапожников 2017: 62-84), легализовала свое владение крепостными крестьянами и присвоила обширные необрабатываемые земли Юга России (Номикосов 1884: 38). Сам А.Г. Попов в полной мере получил выгоды от интеграции донского казачества в имперское пространство: он оказался в числе первых казаков, отправленных для получения образования в Московский университет, в двадцать два года был награжден Екатериной II «жалованной саблей в серебряном окладе», а затем сделал блестящую карьеру, став руководителем одной из войсковых «экспедиций» (отделов управления Войском), не достигнув и тридцатилетия (Л.Б. 1906: 50-53). Поэтому вполне закономерно, что в «Истории о Донском войске» в качестве настоящих казаков рассматриваются только преданные слуги Империи. Нет никаких оснований считать, что А.Г. Попов подстраивал свои взгляды под цензуру или пытался угодить властям: для человека его поколения с таким послужным списком, человека, который сам был лояльным чиновником, как раз логично рассматривать Империю в качестве благодетельной силы, давшей казакам славу и материальный достаток, принесшей на Дон просвещение и первые законы. А к К.А. Булавину (точнее, Буловину – такое написание в рассматриваемом нами тексте) А.Г. Попов имел еще и личные счеты: бунташный атаман казнил Никиту Саламатина, его прапрадеда (Попов 1816: 276). Следует также отметить, что с научной точки зрения текст А.Г. Попова не выдерживает никакой критики. Научной историографии донского казачества к началу XIX в. не существовало, и создать систематический текст о прошлом Донского Войска можно было только на основе первоисточников. Но А.Г. Попов, ссылаясь на то, что большая часть материалов по донской истории погибла во время пожара войскового архива в 1744 г., предпочел обратиться к «словесным преданиям почтенных старожилов» (и, как нам представляется, к своей фантазии) (Там же: V-X). В результате он обладал уникальной для донских авторов свободой в написании текста: «История о Донском войске» на момент публикации оказалась единственной напечатанной книгой по истории донского казачества, и ее автор не был скован никакими укоренившимися в исторической памяти или историографии представлениями о казачьем прошлом. В итоге, хотя первый том разбираемой нами книги разгромил П.М. Строев, назвав его «самым полным собранием всех нелепостей и сказок, какие только встречаются в древних и новых историках» (Строев 1814: 228-241), у современников на Дону во многом фантастический нарратив А.Г. Попова возражений не вызвал, и за первым томом последовал второй, включавший описание Булавинского восстания. Предлагаемая донским автором интерпретация восстания имела мало общего с реальностью, зато идеально соответствовала казачьему мифу о Империи. К.А. Булавин трактовался не как защитник казачьих свобод, но как предатель, причем фактически предатель тройной. Он представал перед читателем как предатель России, желавший «идти совокупно с ордою и Запорожцами войною в Москву и Польшу» (Попов 1816: 268). Но одновременно он был и предателем казачества, втайне жаждущим уничтожить его свободы для «достижения самовластия в войске Донском» (Там же: 289-290). Таким образом, мотивацией К.А. Булавина объявлялась исключительно жажда власти, ради которой он готов предать кого угодно – и вступить в союз с кем угодно. Публичная же риторика К.А. Булавина о защите казачьих прав и привилегий интерпретировалась А.Г. Поповым исключительно как «коварство, которое, употребленное им с воинской силой, могло поколебать и крепких», откровенная ложь, третье предательство, на сей раз уже собственных сторонников (Там же: 290). В то же время К.А. Булавин у А.Г. Попова является фигурой не вполне самостоятельной, направляемой схожим персонажем, И.С. Мазепой. Украинскому гетману приписываются те же предательство и жажда власти, что и донскому атаману: он действует «по своему во всю жизнь лукавству, по приверженности к своей родине Польше и в надежде быть независимым владетелем» (Там же: 267). Именно И.С. Мазепа якобы «своим коварством проложил путь и к войску Донскому», склонив на свою сторону «способного к измене» Кондрата Буловина (Там же: 268). Открытый вооруженный конфликт с Империей в ходе Булавинского восстания начался с уничтожения правительственного отряда Ю.В. Долгорукова, вопреки казачьим традициям занимавшегося поиском в станицах беглых крестьян. Полностью обойти этого сюжета А.Г. Попов не мог, однако он утверждал, что К.А. Булавин просто «хватился за сей случай», т. е. воспользовался нарушением Империей казачьих традиций, чтобы оправдать свое прежде замышленное предательство (Там же: 269). А далее мы сталкиваемся с тем сюжетом, который видели чуть выше, в цитате из И.С. Ульянова. А.Г. Попов позиционирует в качестве настоящих казаков только противников булавинцев, а последних фактически лишает права считаться казаками: К.А. Булавин якобы «одних только слабых из черни и запутавшихся с ним в одни сети возмущения пришлецов и раскольников успел уловить» (Там же: 290-291). Соответственно, в трактовке А.Г. Попова главными силами бунтовщиков предстают беглые крестьяне, местная вольница и запорожцы (Там же: 272-274). Напротив, настоящие казаки пошли за законным атаманом Л.М. Максимовым, героем и верным слугой Империи: «Атаман Максимов, влекомый одним усердием к верности, презирая его (Булавина – А.П.) многочисленность <…> напал на него с своим малым войском. Междуусобное кровопролитие было упорное и жестокое; но Буловин, наконец, многолюдством со всех сторон сбежавшимся, одержал победу» (Там же: 273). Соответственно, А.Г. Попов рассматривает атаманство К.А. Булавина как нелегитимное, акцентируя внимание на том, что избрали его на круге в захваченном Черкасске преданные сторонники (Там же: 277). Логическим развитием этой концепции служит то, что правление К.А. Булавина в Донском Войске подается как оккупация региона захватчиками: новую власть поддерживают преимущественно живущие в станицах беглые крестьяне, а «верные своему Государю» казаки «гонимы»: их топят в Дону, их дома грабят, а жен и дочерей насилуют (Там же: 274-276). Сам К.А. Булавин держит при себе турок с калмыками, с помощью которых имеет сношения с татарами (Там же: 279). Но оккупационный режим оказывается непрочен и рушится при первых поражениях в результате народного восстания: неудачи бунташных отрядов «ободряют всех сынов Отечества», и оказывается, что в Черкасске есть всего один местный казак-булавинец, остальное же население бунтовщикам не сочувствует (Там же: 283). И вот «все благонамеренные», воспользовавшись моментом, нападают на атамана в его собственном доме, и он, видя бесполезность сопротивления, совершает самоубийство (Там же: 283-284). Кстати, А.Г. Попов откровенно сопоставляет гибель К.А. Булавина со смертью И.С. Мазепы: бунташный атаман «сам себя самоубийством погубил, подобно соблазнителю своему Мазепе, прекратившему свою жизнь отравой» (Там же: 291). История Булавинского бунта у А.Г. Попова заканчивается самым благополучным образом: Петр I награждает верных казаков за участие в его подавлении (Там же: 285). А если часть восставших, не желая смириться с растущим гнетом Империи, и уходит к туркам, то состоит она только из «раскольников в войске и пришлецов, зараженных грубым суеверием» (Там же: 287). Тема организованных властями после подавления восстания жестоких репрессий А.Г. Поповым не поднималась вовсе: он упомянул, что ряд городков были уничтожены, но понять из его текста, было ли это уничтожение чисто административным шагом, переселением их жителей на новое место, или сопровождалось казнями, совершенно невозможно (Там же: 288-289). И заканчивалось описание Булавинского восстания прославлением верных Империи казаков и Л.М. Максимова: «Сражение между Миюскими и Крымскими отвертками под предводительством войскового Атамана Максимова, Старшин и наличных казаков войска Донского и непоколебимость их даже до смерти, запечатленной кровью, а, наконец, погибель Буловина и поражение всех сообщников его совершенно оправдали верность войска Донского к Богу, Государю и Отечеству, признанную и награжденную Самодержцем» (Там же: 290-291). Нарратив А.Г. Попова сравнительно малоизвестен, и в современной историографии он анализировался всего однажды, известным специалистом по истории казачества Н.А. Мининковым. Впрочем, Н.А. Мининков ограничился самой общей его оценкой, указав лишь, что «сочинение Попова было признано неудачным и подвергалось в донской историографии более позднего времени острой и вполне справедливой критике, а отчасти стало для некоторых историков объектом иронии и сарказма» (Мининков 2010: 266-285). В то же время известен как минимум один положительный отзыв современника-казака на имперский нарратив А.Г. Попова, причем он принадлежит самому М.И. Платову (Артинский 1907: 57). Как бы ни была слаба «История о Донском войске» в научном отношении, это первое описание донским казаком своей истории, причем реализованное с опорой «на предания почтенных старожилов» и, возможно, фантазию автора, т. е. историческую память, а не исторические документы. И именно поэтому оценка А.Г. Поповым Булавинского восстания достаточно важна: она показывает, как приверженные мифу о Империи казаки, составлявшие значительную часть донской элиты до 1917 г., ненавидели и презирали повстанца, восставшего за казачью свободу, считая его предателем-властолюбцем. Амбивалентный Булавинский бунт «Исторического описания Земли Войска Донского» Эталонным для донской дореволюционной историографии стало сочинение «Историческое описание Земли Войска Донского». Еще до его публикации, в 1863 г., крупнейший донской статистик Н.И. Краснов позиционировал данную рукопись как лучшее исследование донской истории (Краснов 1863: 1-3). Позднее – уникальный случай для донской региональной историографии – «Историческое описание» переиздавалось дважды, в 1867-1872 гг. (Описание 1867; Описание 1872) и в 1903 г. (Сухоруков 1903). Даже в начале XX в. в первой любительской специализированной работе по донской историографии, выполненной местным историком-любителем А.А. Кирилловым, именно данный текст позиционировался как «основа Донской истории» (Кириллов 1909: 18). Итак, в течение долгого времени именно на «Историческое описание Земли Войска Донского» опиралась консенсусная и общепринятая среди образованных донских казаков версия донской истории. Это не значило, что данный труд их полностью удовлетворял, но предложенные в нем трактовки казачьего прошлого были обоснованы на уникальном для донской любительской историографии уровне (по ходу работ над текстом архивные исследования проводились в Донском Войске, Астрахани, Царицыне и столицах (Коршиков, Королев 2001: 8-9), а оценки исторических событий не вызывали резкого неприятия ни у одной из действовавших на Дону общественных групп. Вот только консенсусным нарратив «Исторического описания» сделала его крайняя амбивалентность, соответствующая амбивалентности современных русских казачьих мифов, а возможно и породившая ее. Амбивалентно само авторство «Исторического описания». Данное исследование выполнялось в 1820 гг. по правительственному заказу группой донских казаков-чиновников под руководством молодого выпускника Харьковского императорского университета В.Д. Сухорукова, однако затем В.Д. Сухоруков попал в опалу и был отстранен от работ, а текст подвергнут некой цензурной правке по настоянию имперских властей (Там же: 13). В результате сложилась уникальная для национальных и региональных историографий ситуация: донские казаки XIX в. имели основополагающий и общепризнанный нарратив о своем прошлом, но при этом любой читатель и интерпретатор мог исключить из этого нарратива не нравящуюся ему часть, ссылаясь на то, что именно она была написана не В.Д. Сухоруковым (Краснов 1881: 35; Сухоруков 1903: 5). А до совершенства эту ситуацию доводила амбивалентность фигуры самого В.Д. Сухорукова. Его опала интерпретировалась многими дореволюционными донскими авторами как мученичество, ставшее следствием борьбы В.Д. Сухорукова за права казаков с бюрократией имперского правительства в рамках законной служебной деятельности (Краснов 1881: 32-40). В других текстах акцент делался на лояльность В.Д. Сухорукова Империи, то, что он ограждал донских казаков от участия в обществах декабристов (Донцы 2003: 512). А у советских авторов В.Д. Сухоруков сам предстает убежденным декабристом (Линин 1941: 94-152). В любом случае, у В.Д. Сухорукова был конфликт с Империей, порожденный то ли его желанием защитить от нее казачьи права, то ли излишне либеральными взглядами, то ли вообще оговором – и его читатели XIX в. знали, что перед ними текст не лояльного слуги Империи, за службу награжденного, но казачьего мученика, Империей наказанного. В тексте «Исторического описания» фигура К.А. Булавина соотносится с эмоциональной и оценочной лексикой – но эта лексика внутренне противоречива. Впервые перед читателем будущий бунташный атаман предстает в качестве храброго и гордого воина: «отважный Кондратий Булавин, он не упускал удобных случаев к отмщению за претерпеваемые от Изюмских полчан обиды» (Описание 1872: 551). Однако затем К.А. Булавин начинает свое восстание – и эмоциональная тональность его описания меняется на прямо противоположную. Выясняется, что этот храбрый и гордый воин «исполнил давно скрывавшееся в душе его ужасное намерение» (Там же: 554). А раздел о гибели К.А. Булавина называется уже в полном соответствии с интерпретацией повстанчества в мифе о Империи, «Убийство сего изменника» (Там же: 565). О причинах, породивших в душе бунташного атамана «ужасное намерение» к измене, а также о том, чему именно он изменил, Империи или Дону, в разбираемом нами нарративе вообще не говорится. В нем подробно описаны причины Булавинского восстания, но мотивация его предводителя не прописана. Можно, разумеется, считать, что это сделано осознанно, и в трактовке «Исторического описания» у К.А. Булавина не было особенных личных причин для выступления против Империи, и он начал восстание по тем же причинам, по которым значительная часть казаков пошла за ним. И здесь мы переходим к самому важному. Причины Булавинского восстания в «Историческом описании Земли Войска Донского» описаны подробно, но при этом амбивалентность тут достигает пика. С одной стороны, в тексте восставшие явно и очевидно осуждаются. Присутствует, в частности, знакомый нам сюжет о том, что настоящие казаки не поддержали бунта: «В это время, так сказать, коренных казаков лучшего и отборного воинства не было на Дону с самого открытия войны с Швецией. <…> Отсутствие этих верных государю воинов всего более благоприятствовало Булавину» (Там же: 553-554). Правительственные меры, возмутившие казаков, в целом подаются с положительной лексической коннотацией, как «обуздание своевольства на Дону» (Там же: 553). В результате текст «Исторического описания» можно прочесть в рамках мифа о Империи, следующим образом реконструировав авторскую позицию: Империя пытается обуздать беззаконие в крае, настоящие казаки уходят защищать эту Империю на войне, и в этот момент изменники поднимают восстание в тылу. Проблема, однако, в том, что причины восстания описаны крайне подробно, и при внимательном чтении этого описания становится ясно, что «обуздание своевольства на Дону» сопровождалось целым рядом случаев жестокого произвола имперских властей. Так, имели место «насильственные поступки чиновников, присланных из Адмиралтейского приказа на Дон почти в то же время для описи корабельного леса, которые самопроизвольно высылали казаков из городков в Россию без всякого различия, причиняя им обиды» (Там же: 548). Так был полностью уничтожен Бугучарский казачий городок – а уничтоживший его чиновник даже не поставил в известность Донское Войско (Там же: 549). Соответственно, текст «Исторического описания» может быть прочитан и в рамках мифа о свободе, и тогда позиция его автора реконструируется так: Империя творила беззаконие, жестоко угнетала казаков, и тогда смелый К.А. Булавин с оружием в руках встал на защиту народных прав. А теперь вспомним, что текст «Исторического описания» изначально рассматривался современниками как конструкт, какие-то части которого были вставлены в нарратив постфактум в рамках проимперского цензурирования. Мы получаем идеально амбивалентную версию Булавинского восстания, равно позволяющую представить К.А. Булавина и как героя, и как предателя, и в промежутке между этими крайними оценками. Аналогичным образом амбивалентна и интерпретация в «Историческом описании» тех посланий, которые рассылал К.А. Булавин. С одной стороны, они помещаются в контекст, дискредитирующий их автора: так, в абзаце о отправке послания запорожским казакам булавинцы названы «убийцами, обагрившимися кровью сограждан своих», причем вполне обоснованно, с отсылкой к жестоким убийствам ими верных Империи казаков (Там же: 559). Однако далее безо всяких комментариев и опровержений пересказывается это послание, в котором доказывалось, что донские казаки поднялись, чтобы сохранить «прежние обыкновения, как у дедов, у отцов наших и у нас бывали», а принудил их к этому князь Ю.В. Долгоруков тем, что «разорил и пожег многие наши городки, пытал казаков, бил кнутом, резал им носы и губы без всякой причины, наругался над женами нашими и вешал детей наших младенцев по деревьям» (Там же: 560). Подобные описания жестокости Империи в контексте нарратива «Исторического описания» вполне правдоподобны: буквально несколькими страницами ниже уже от самого автора как безусловная правда описываются меры, которые Петр I приказал принять против бунтовщиков, и в их числе оказывается приказ целый ряд казачьих городков «сжечь и разорить до основания, людей рубить, а заводчиков сажать на кол и колесовать» (правда, с оговоркой, что со сдавшимися добровольно следует поступать ласково) (Там же: 563). И в итоге, если воспринимать «Историческое описание Земли Войска Донского» полностью, без попыток редуцировать проимперскую или проповстанческую часть нарратива, то предложенная в нем интерпретация Булавинского восстания окажется лишенной положительных персонажей первого плана. К.А. Булавин и его соратники – это не настоящие казаки, а изменники, развязавшие гражданскую войну в Войске Донском. Но и имперские власти оказываются не лучше – несмотря на лексически положительное описание, фактически они начали произвол, спровоцировавший бунт, а затем отметились крайней жестокостью при его подавлении. В разделе о последствиях восстания в разобранном нами тексте говорится о более чем 7 000 казненных и убитых казаков и множестве уничтоженных городков (Там же: 569). Это уже не нарратив А.Г. Попова – Империя здесь из благодетельной сущности превращается в сущность если не злую, то амбивалентную и опасную, способную в определенных ситуациях на угнетение казаков и жестокую месть за их нелояльность. Но при этом и восстание против Империи остается изменой, ведущей к братоубийственной войне. Именно подобный подход, как нам кажется, соответствовал достаточно сложной самоидентификации донских казаков в XIX в. Лояльность Империи – и страх перед ней; знание о потенциальной несправедливости власти – и стратегия на сохранение исторических привилегий не путем их защиты с оружием в руках, но путем верной службы. И самыми симпатичными персонажами в булавинском эпизоде «Исторического описания» оказываются герои второго плана, верные власти казаки: они не героизируются, о них вообще написано мало, но они, по крайней мере, не совершают преступлений, в отличие от повстанцев и Империи. А в конце именно им достаются награды от Петра I (Там же: 568). Итак, в рамках подобной логики казакам следовало служить Империи не потому, что она абсолютное благо, но потому, что восстание против нее – безусловное зло. Кстати, В.Д. Сухоруков, хотя и не сумел из-за опалы реализовать себя на служебном поприще, а его тексты при жизни не были опубликованы, но по крайней мере избежал юридического преследования со стороны властей и сделал себе состояние на торговле хлебом (Краснов 1881: 34). Трагедия Свободы в «Истории казачества» Е.П. Савельева К концу XIX в. отношения Империи и донских казаков все очевиднее вступали в кризисный период. Стратегия верной службы взамен на привилегии в глазах все большего числа донских общественных деятелей не оправдывала себя – медленно, но неуклонно Империя ограничивала казачьи права и увеличивала повинности казаков. Подобные настроения хорошо иллюстрирует высказывание члена одной из выборных комиссий при донской администрации, В.Я. Бирюкова: «Там (в остальной Империи – А.П.) постепенное освобождение личности во всех ее проявлениях; у нас все большее подчинение ее и учреждение все новых штатов, главная обязанность которых заключается в наблюдении и в понуждении казаков к исполнению ими повинностей денежных и натуральных. Там все прогрессирует и продолжает прогрессировать, наш же прогресс сводился, главным образом, только к одному – совершенствовалась административная машина, улучшалась организация чиновничества» (Протоколы 1899: 124). Имперские власти и донские проимперские авторы реагировали на изменения усиленной пропагандой мифа о Империи, навязыванием казакам аксиологической системы, в рамках которой Империи следует служить безвозмездно, независимо от даваемых взамен прав и привилегий. В 1900 г. на Дон приезжал военный министр А.Н. Куропаткин, описавший в отчете императору с положительными коннотациями только тех казаков, которые демонстрировали лояльность безусловную, говорили о готовности идти воевать по первому слову государя, а не рассказывали о проблемах в местной экономике и системе самоуправления, которые вообще-то военный министр должен был исследовать в ходе своей поездки: «Один из стариков в станице Котовской, отставной вахмистр Маляров, имеющий 7 сыновей и внука, говорил, что “пойдет помогать Царю поголовно всей семьей”» (РГИА: 49об). Строились зримые воплощения казачьей славы, порожденной якобы исключительно верным служением Империи. Так, в огромном Вознесенском соборе в Новочеркасске целая зала была отделана не религиозными фресками, а фресками, изображающими славные моменты донской истории, причем открывалась эта зала изображением того, как атаманские регалии вручались наследнику престола. На фоне все усиливающихся социально-экономических проблем пропаганда мифа о Империи давала скорее обратный эффект. Так к 1899 г. долги казаков станичным обществам достигли рекордной суммы в 1 141 249 руб. и продолжали расти (Маслаковец 1899: 43) – а местные власти расходовали по 169 620 руб. в год на строительство роскошного собора (Сборник 1895: 490-491). При призыве 1899 г. каждый четвертый казак имел право на льготу, преимущественно по бедности (Маслаковец 1899: 11) – зато в Новочеркасске открыли Донской музей (Бойко 2010: 98-101). В итоге после введения выборов в Государственную Думу казачьи регионы начали электорально поддерживать не консервативно-монархические силы, а либеральную оппозицию. В IV Государственной думе Российской империи казачью группу составили 9 кадетов, 3 прогрессистов, беспартийный и «монархист-демократ» (Корниенко 2013: 70). Вполне естественно, что именно в это время у донских казаков появился первый текст, переосмысливавший всю их историю с позиций мифа о Свободе, в аксиологической системе которого Империя сделалась злом, последовательно наступающим на казачью свободу. Е.П. Савельев был человеком без высшего образования, окончившим только учительскую семинарию и служившим сперва приходским учителем, а потом мелким чиновником (Там же: 132). Возможно, именно в силу отсутствия научной подготовки и происхождения из-за пределов донской образованной элиты он мало ценил не только российских историков, но и эталонное для XIX в. «Историческое описание Земли Войска Донского». В 1911 г. Е.П. Савельев так отзывался о всех существующих текстах по истории донского казачества: «Труды эти вообще страдали недостаточною разработанностью исторического материала, и неудачными заимствованиями, и подражанием другим историкам, мнения и выводы которых, иногда заведомо неверные, принимались как положительные данные и целиком вносились в эти труды» (Савельев 1911: 3). В итоге Е.П. Савельев создал собственную «Историю казачества» – книгу популярную и скандальную, единственную из крупных дореволюционных работ донских авторов, кроме «Исторического описания Земли Войска Донского», переиздававшуюся в XXI в. (Савельев 2010). В ней он не только доказывал, что казаки являются особым народом, но и приписывал их предкам, гетам-руссам, основание Рима (Савельев 1991: 74), связывал с гетами-руссами Атлантиду (Там же: 89) и вообще приписывал предкам донских казаков множество героических деяний древней истории. В результате именно Е.С. Савельев де-факто стал основоположником казачьей национальной историографии. Специалист по этнографии Юга России М.А. Рыблова даже посвятила статью нарративу Е.П. Савельева как основе современного казачьего национального исторического мифа (еще раз повторим, что мы пишем о мифе не в смысле выдумки, но в смысле национальной мифологии, ключевых и легендаризированных элементов исторической памяти) (Рыблова 2010: 274-284). При этом М.А. Рыблова интерпретирует нарратив Е.П. Савельева как логическое завершение донской дореволюционной историографии (Там же: 274). В действительности, однако, идеи Е.П. Савельева противоречили как предшествующей донской историографии, так и исторической памяти казаков его эпохи. Его критиковали не только публицисты-сторонники мифа о Империи, но и серьезные исследователи Х.И. Попов (директор Донского музея) и П.П. Сахаров (один из первых казаков, получивших специальное историческое образование), защищавшие наиболее распространенный на тот момент амбивалентный казачий миф, представление о том, что «неразрывная связь казаков с Россией выгодна для обоих сторон» (Корниенко 2013: 162). Даже другие донские дореволюционные казачьи националисты, союзники Е.П. Савельева по политической деятельности, не были готовы противопоставить Свободу казаков их служению Империи: главный лидер казачьих националистов начала 1910 гг., С.А. Холмский, писал о «добровольном присоединении казачества к родственному Русскому народу» (Там же). Выше мы сопоставляли Е.П. Савельева с М.С. Грушевским. Их объединяет общность концепций, трансляция казачьего мифа о Свободе и идей о «лакримогенезисе» своих народов, казачьего и украинского соответственно. Однако М.С. Грушевский сумел стать не только важнейшим идеологом украинского национализма, но и основоположником национальной научной историографии. Многие же важнейшие для Е.П. Савельева идеи принципиально несовместимы с любой научной историографией. Трансляция в одном тексте нарративов о том, что казаки есть отдельный народ, и о том, что их предки жили в Атлантиде и основали Рим, дискредитирует этот текст в целом для любого читателя, минимально знающего историю: между попытками удревнить национальную историю и откровенной фантастикой все-таки есть некоторая разница. Против Е.П. Савельева работала и вся предшествующая ему донская историография, позиционирующая себя как имперская региональная, а не антиимперская национальная. Главным препятствием для интерпретации донской казачьей истории как национальной были не труды имперских историков, но «Историческое описание Земли Войска Донского», являвшееся общепринятым несколько десятилетий и повлиявшее на формирование поколений казачьих авторов. Отметим, что донские авторы до Е.П. Савельева неоднократно полемизировали с авторами имперскими, но с противоположных позиций, обвиняя их в желании отделить казаков от русских. Так, в 1850 гг. один из «казакоманов», А.А. Леонов, обвинял самого Н.М. Карамзина в том, что он пытался выдумать первым донским казакам «какую-то независимую республику, подобную римской», в то время как в действительности «все действия донцов поправляемы были рукой русского правительства» (Артинский 1907: 387-388). К сожалению для Е.П. Савельева, как раз его описание Булавинского восстания показывает, почему предпринимавшийся им попытки опровергнуть концепции «Исторического описания Земли Войска Донского» были обречены на провал. В соответствующей главе своего труда Е.П. Савельев не высказывает никаких фантастических гипотез и версий, но только пересказывает «Историческое описание», убирая его амбивалентность простым исключением элементов, связанных с мифом о Империи. Даже композиционно Е.П. Савельев повторяет более раннее сочинение, да и лексически следы предыдущего текста проступают сквозь его повествование. Приведем самый яркий пример. И в «Историческом описании», и у Е.П. Савельева К.А. Булавин появляется в повествовании при описании дошедшего до боев конфликта за Бахмут с жителями Слободской Украины, изюмскими казаками. Вот как описывались дальнейшие события в более раннем тексте: «Булавин с своей стороны этот поступок наказного полковника Шуста не оставил без отмщения: он в то же время перешел с казаками речку Бахмут и разорил до основания все солеваренные заводы; несколько человек убил до смерти; побрал всю казенную соль и продал там же на месте; мщение его простиралось даже и на домашних животных, коих он приказал без надобности убивать» (Описание 1872: 551). А вот как преподносит эти события Е.П. Савельев: «Но Булавин не оставил этот поступок без отмщения: он перешел р. Бахмут и уничтожил все бывшие там варницы, забрал соль и продал ее на месте» (Савельев 1991: 401). Интересно не только то, что вторая из приведенных цитат это пересказ первой, но и то, что было сокращено Е.П. Савельевым. Подобный пересказ с сокращением неудобных реинтерпретатору мест крайне наивен с научной точки зрения и дискредитирует результат в глазах человека, знающего первоисточник. Тем не менее, он позволил Е.П. Савельеву последовательно описать Булавинское восстание в рамках мифа о Свободе. Если в рамках прежнего, амбивалентного мифа, злом выступали и угнетающая казаков Империя, и повстанцы, своевольцы и убийцы своих соплеменников, то в рамках нового мифа о Свободе негативная характеристика была сохранена только для Империи. Эта характеристика полностью вторична и повторяет «Историческое описание»: Е.П. Савельев тоже пишет о произволе и жестокости имперских властей по отношению к казакам, приводя те же случаи, что и в служившем ему основой тексте, например уничтожение Бугучарского городка (Там же: 399). А вот повстанцы теперь интерпретируются не как зло, но как добро. Даже лексика Е.П. Савельева в местах, прославляющих повстанцев, становится почти художественной: «Вздрогнул Дон. Чаша терпения в свободолюбивом казачестве переполнилась. “То-то мы заслужили у царя-батюшки”, – грустно кивали седыми головами закаленные в боях старики. Молодые точили дедовские шашки и лили пули. Хопер и Медведица от гнева дрожали», – писал Е.П. Савельев (Там же: 402). Так и выглядит донской казачий «лакримогенезис» – восстание, пусть неудачное, предстает актом высшего героизма и борьбы против властного произвола. А К.А. Булавин из изменника превращается в осознанного и убежденного борца за казачьи традиции и Свободу: он позиционируется Е.П. Савельевым как «поборник старого казачьего права» (Там же: 401). Соответственно, вина за гражданскую войну в войске, за убийство казаков казаками теперь оказывается лежащей не на повстанцах, а на тех казаках, которые предпочли верность тираническому правительству верности своей исторической Свободе. Более того, знакомый нам сюжет о настоящих казаках инвертируется – теперь булавинцы предстают перед читателем как настоящие казаки («за Булавина встал почти весь Дон»), а его противники – как люди, недостойные казачьего имени («прикормленники центральной власти») (Там же: 403). В то же время у Е.П. Савельева есть любопытный аксиологический элемент, связанный, вероятно, с предшествующей донской историографической традицией. Он безоговорочно осуждает верных правительству казаков, называя их «изменниками» и «московскими шпионами» (Там же: 406). Однако при этом сам Е.П. Савельев не верит в возможность успешного бунта, оправдывая тех казаков, которые вместо конфронтации с Империей пытались убедить ее пойти на переговоры, предчувствуя «кровавый пожар и гибель родины» (т. е. фактически изменили К.А. Булавину, но не ради награды, а ради спасения казачества от разгрома мятежа) (Там же). Ключевой момент в этой аксиологической системе заключается в том, что Империя все еще продолжает позиционироваться как зло, а ее первоначальное согласие на переговоры обозначено как из ряда вон выходящий факт: «Удивительно, что по получении этих посланий царь действительно приказал Долгорукову остановиться» (Там же). Впрочем, в любом случае в итоге Империя отказывается от поиска компромиссов, а ее войскам дается полная свобода действий (Там же). Картина Булавинского восстания, рисуемая Е.П. Савельевым, оказывается с моральной точки зрения куда безрадостнее, чем у его предшественников. Империя уже не амбивалентная сущность, а абсолютное зло: ее солдаты вешают и сажают на кол пленных, отправляют казаков в Москву «на мясо», а молившихся за повстанцев священников четвертуют (Там же: 407-408). Верность ей – это предательство казачьей Свободы и своих товарищей. Но и борьба с ней ведет к катастрофе: восстание К.А. Булавина оборачивается «последней страницей из истории свободного Дона», и после него «Дон, обессиленный и залитый кровью своих сынов, стонал» (Там же). Позитивного выхода из аксиологической ситуации восстания больше нет: даже правильному казаку остается только героическая смерть или соглашение с заведомым злом. К чести Е.П. Савельева, его личные действия соответствовали его нарративу. Он попытался протестовать против Империи и был наказан: в 1911 г. донского автора привлекли к уголовной ответственности за публикацию «Донского литературного сборника», в котором было два рассказа про дискриминацию женщин и стихотворение о тяжелой казачьей доле («казаков в дугу согнули и законом пристегнули и снесенной войсковой наделили головой», «всюду царствует закон, вне закона только Дон») (Дело б/д). Обреченность повстанчества Попытки реабилитировать К.А. Булавина перед судом истории с конца XIX в. предпринимались не только Е.П. Савельевым, но и некоторыми другими донскими авторами. Первым, еще в 1880 гг., в защиту донского повстанца выступил Н.И. Краснов, являвшийся – что иронично – генерал-лейтенантом и высокопоставленный чиновником даже не на Дону, а в Санкт-Петербурге, в Военном Министерстве. Оставаясь в рамках амбивалентного казачьего мифа, он довел его до логического завершения. «Булавин же берет на себя тяжелую обязанность – отстоять против правительства права, нравы, обычаи и самоуправление казачьих городков, и отстоять от произвола администрации до конца обездоленный русский народ. <…>. Нравственной ответственности за содеянное зло Булавин перед лицом беспристрастной истории нести не должен», – писал генерал (Краснов 1882: 139). Здесь восстание К.А. Булавина все еще зло – но повстанцы уже не злодеи и тем более не изменники. Несколько позже этюд о Булавинском бунте написал известный донской писатель Ф.Д. Крюков (Крюков 2004). Его интерпретация событий близка к версии Е.П. Савельева. К.А. Булавин предстает перед читателем одним из рыцарей свободы («казачество поднимало боевое знамя против сытых, богатых, народных угнетателей, за чернь, за голодных, нагих, босых, обиженных, и если на этом знамени не торжественно и ярко были начертаны бессмертные слова: свобода, равенство и братство – то в сознании простых серых, зипунных рыцарей они жили прочно и постоянно» (Там же: 72). Над казачьим мифом о Империи, над «выдуманными рассказами патриотического свойства, изображающими исконную казацкую преданность престолу самодержцев и неудержимое стремление биться за блеск самодержавия, так много благодетельствовавшего казакам» Ф.Д. Крюков откровенно смеется (Там же: 184). Но и в возможность успешного восстания казаков против Империи писатель не верил: «Борьба с царем-исполином была непосильным делом для одного казачества и с первых шагов обрекалось на неудачу» (Там же: 71). Однако все подобные известные нам нарративы начинают возникать не ранее 1880 гг., времени, когда отношения Империи и донских казаков вступают в кризисный период. И даже в это время реабилитировавшие К.А. Булавина донские авторы считали его восстание заведомо обреченным предприятием. И эта деталь кажется нам очень важной. Позволим себе в последний раз сравнить донской казачий национальный нарратив Е.П. Савельева и украинский национальный нарратив М.С. Грушевского. Основоположник украинской историографии в 1904-1911 гг. трижды издал «Очерк истории украинского народа», содержащий краткое изложение всей украинской истории для массового читателя (Грушевский 1990: 354-355). Хотя данная книга была создана в период, когда независимой Украины не существовало, она завершается на небезнадежной ноте: второй и третий с конца разделы посвящены «украинскому возрождению» XIX в. (Там же: 306-331). А в самом последнем абзаце книги автор, хотя и пишет о репрессивном направлении российской политики по отношению к украинцам, но противопоставляет ему «ту организацию общественной самодеятельности, которая дала выход галицкой Украине из тупика политических отношений» (Там же: 344). Таким образом, ситуация для украинцев оказывается хотя и сложной, но не беспросветной, а ролевая модель правильного украинца связывается с определенными успехами: украинцы, несмотря на противодействие двух Империй (Российской и Австро-Венгерской), смогли начать «украинское возрождение» и добиться успехов в Галиции. Напротив, в «Истории казачества» Е.П. Савельева, доведенной до конца XVIII в., в последних главах описывается непрерывная деградация казачьих свобод под все возрастающим контролем имперской власти, а последние слова в книге констатируют, что, несмотря на свои заслуги перед Империей, в этом столетии казачество «еще больше потерпело от самовластия и несправедливости ее неблагодарных и недальновидных венценосцев» (Савельев 1991: 442). Мы приходим к крайне любопытному выводу. Донские казачьи мифы о Империи, о Свободе и промежуточный между ними амбивалентный миф в их дореволюционных версиях совершенно по-разному оценивают Империю и повстанцев, причем на самом глубинном, аксиологическом уровне. Но при этом мы видим определенное сходство у всех важнейших дореволюционных донских авторов в оценке того, что они считали единственным в истории восстанием собственно Донского Войска за свои права и привилегии. Повстанчество может интерпретироваться как предательство или героизм, но остается заведомо обреченным делом. Империя может быть добром или злом, но представляется непобедимой. Уже созданное в 1820 гг. «Историческое описание Земли Войска Донского» разоблачает преступления Империи, как приведшие к Булавинскому восстанию, так и совершенные при его подавлении, но правильной ролевой моделью для настоящего казака остается лояльность Империи. И даже самый последовательный дореволюционный донской носитель мифа о Свободе, убежденный казачий националист Е.П. Савельев, оправдывал тех соратников К.А. Булавина, которые пытались договориться с Империей за спиной лидера повстанцев не ради наград от Петра I, но ради спасения своей родины от грядущих репрессий при подавлении мятежа. Описанный нами феномен является одной из причин амбивалентности русской системы казачьих мифов. С одной стороны, с начала XIX в. не только внешние, но и казачьи авторы создавали и пропагандировали систему казачьих мифов, ориентированных на служение Империи. Элементы этой системы представлены и в историографии, и в исторической памяти донского казачества, однако в целостном виде данная система слишком очевидно противоречит хорошо известным фактам прошлого и настоящего казаков. Империя не могла быть абсолютной ценностью для казаков XIX в., регулярно сталкивавшихся с тем, что их исторические привилегии постепенно сокращаются. Едва ли она способна стать абсолютной ценностью и для современных казаков, центральным сюжетом исторической памяти которых является расказачивание. С другой стороны, не позднее начала XX в. донскими авторами начинает пропагандироваться система казачьих мифов, ориентированных на свободолюбие. Элементы этой системы тоже представлены и в историографии, и в исторической памяти донского казачества, но ее слабым местом является своеобразный «имперский фатализм». Нам представляется, что историография и история российской общественной мысли в принципе остро нуждается в термине, обозначающем крайне распространенное представление о беззащитности человека перед Империей и безнадежности открытого противостояния с ней. Подобное представление было характерно и для дореволюционных сторонников системы казачьих мифов, ориентированных на свободолюбие: Империя в их нарративах предстает абсолютным злом, но злом настолько могущественным, что любое открытое восстание против него обречено. Остается только личное ненасильственное сопротивление, попытки сохранить от наступления Империи остатки исторических свобод, причем путем договоров с этой Империей, которые она все равно может нарушить. Отметим, что в рамках системы казачьих мифов, ориентированных на служение Империи, Империя столь же всесильна – но в ее рамках это, напротив, делает восприятие мира более оптимистическим, означая непобедимость добра. Итак, одна система казачьих мифов явно противоречила известным фактам, но позволяла интерпретировать историю донского казачества как серию славных побед на службе высшему благу. Вторая система, равно тенденциозная, объясняла очевидные проблемы донских казаков в их взаимодействии с Империей, но превращала историю донского казачества в историю падения, историю превращения свободолюбивых степных воинов в рабов, добровольных слуг позиционируемой в качестве зла Империи. В результате наиболее популярной у донских казаков еще в XIX в. стала третья система казачьих мифов, система промежуточная, возникшая независимо от двух первых, но легко вбирающая в себя их элементы. Эта система тоже предполагала «имперский фатализм», но менее радикальный и безнадежный – в ее рамках Империя оказывалась всемогущей, но хотя бы морально амбивалентной сущностью, что одновременно и объясняло ее наступление на права казачества, и делало служение ей морально допустимым, и, наконец, разрешало отстаивание своих прав перед ней. В конце концов, эта система мифов была очень удобной: она позволяла интерпретировать внешние войны Империи и подвиги в них казаков как аксиологически положительные явления, одновременно критикуя ту же Империю, если ее действия не отвечали интересам казачества. Стоит отметить и то, что подобная система смягчала личную ответственность донских казаков за то, что происходило в их крае: несмотря на наличие оружия почти у всех взрослых мужчин-казаков и теоретическую возможность их восстания, путь насильственного сопротивления Империи донской общественной мыслью XIX-начала XX вв. отвергался, как бесперспективный, и оставался только путь переговоров с властями с требованиями уважать пожелания казаков. Нужно сказать, во второй половине XIX в. на Дону неоднократно были случаи, когда казаки мирными способами демонстрировали свое недовольство и имперская власть шла на диалог с ними – вот только в полной мере требования недовольных выполнены не были ни разу (как, впрочем, ни разу не были и полностью проигнорированы) (Перетятько 2020: 121-139). ИСТОЧНИКИ И МАТЕРИАЛЫ ГАРО — Государственный архив Ростовской области. Голиков 1838 — Голиков И.И. Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России. Т. 4. М., 1838. Дело б/д — Дело донских литераторов // Старые дороги Евграфа Савельева. URL: https://passion-don.org/writer/dov-1911-245.html (дата обращения: 09.07.2023). Крюков 2004 — Крюков Ф.Д. Булавинский бунт (1707-1708): Этюд из истории отношений Петра Великого к Донским казакам. М., 2004. Маслаковец 1899 — Маслаковец Н.А. О занятиях высочайше учрежденной 16-го июня 1898 года Комиссии в области войска Донского и о достигнутых ею результатах: Доклад состоящего в распоряжении военного министра Генерального штаба генерал-лейтенанта Маслаковца 23 авг. 1899 г. СПб., 1899. Попов 1814 — Попов А.Г. История о Донском войске. Ч. 1. Харьков, 1814. Попов 1816 — Попов А.Г. История о Донском войске. Ч. 2. Харьков, 1816. Протоколы 1899 — Протоколы Комиссии по исследованию нужд казачьего населения Донской области. Б.м., 1899. Пудавов 1895 — Пудавов В.М. Взгляд на основные начала Донского края. Новочеркасск, 1895. РГИА — Российский государственный исторический архив. Савельев 1911 — Савельев Е.П. К истории казачества (Как нужно писать историю) // Донские Областные Ведомости. 1911. № 65. С. 3-4. Савельев 1991 — Савельев Е.П. Казаки. История. Ростов-на-Дону, 1991. Савельев 2010 — Савельев Е.П. Древняя история казачества. М., 2010. Салтыков-Щедрин 1864 — Салтыков-Щедрин М.Е. Литературные мелочи // Современник. 1864. № 5. С. 1-26. Сборник 1895 — Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам. Т. ХХХ. СПб., 1895. Строев 1814 — Строев П.М. История о Донском войске, Харьков. 1814 года. Часть I // Сын отечества. 1814. № 38. С. 228-241. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Антонов, Майзульс 2013 — Антонов Д.И., Майзульс М.Р. Цена крови, или Проклятые деньги Иуды Искариота // Антропологический форум online. 2013. № 18. С. 191-213. Артинский 1907 — Артинский И.П. Очерк истории Новочеркасской войсковой гимназии. Новочеркасск, 1907. Бойко 2010 — Бойко А.Л. Комиссия по устройству Донского музея: документы о создании и кадровом составе // Рубикон. 2010. № 55. С. 98-101. Грушевский 1990 — Грушевский М.С. Очерк истории украинского народа. Киев, 1990. Донцы 2003 — Донцы XIX века. Ростов-на-Дону, 2003. Каппелер 2014 — Каппелер А. Казачество. История и легенды. Ростов-на-Дону, 2014. Кириллов 1909 — Кириллов А.А. Краткое обозрение истории о донских казаках. Новочеркасск, 1909. Комаров 2017 — Комаров А.П. Базовые ценности российского казачества // Вестник Тверского государственного университета. Серия «Философия». 2017. №4. С. 72-80. Корниенко 2013 — Корниенко Б.С. Правый Дон: казаки и идеология национализма (1909–1914). СПб., 2013. Коршиков, Королев 2001 — Коршиков Н.С., Королев В.Н. Историк Дона В.Д. Сухоруков и его «Историческое описание Земли Войска Донского» // Сухоруков В.Д. Историческое описание Земли Войска Донского. Ростов-на-Дону, 2001. С. 7-18. Краснов 1863 — Краснов Н.И. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Земля войска Донского. СПб., 1863. Краснов 1864 — Краснов Н.И. Военное обозрение Земли Войска Донского. СПб, 1864. Краснов 1881 — Краснов Н.И. Исторические очерки Дона. Борьба Чернышева с войсковыми атаманами // Русская речь. 1881. № 8. С. 32-64. Краснов 1882 — Краснов Н.И. Исторические очерки Дона. Усмирение Петром Великим Булавинского бунта // Русская речь. 1882. № 4. С. 118-147. Краснов 1909 — Краснов П.Н. Картины былого Тихого Дона. СПб., 1909. Л.Б. 1906 — Л.Б. Алексей Григорьевич Попов, первый директор войсковой гимназии // Сборник областного Войска Донского статистического комитета. Вып. 6. Новочеркасск, 1906. С. 49-59. Линин 1941 — Линин А.М. Историк Войска Донского В.Д. Сухоруков и А.С. Пушкин // Линин А.М. А.С. Пушкин на Дону. Ростов-на-Дону, 1941. С. 94-152. Мининков 2010 — Мининков Н.А. Практики историописания и зарождение исторической науки в культуре Дона первой половины XIX века // Терминология исторической науки. Историописание. М., 2010. С. 266-285. Номикосов 1884 — Номикосов С.Ф. Статистическое описание Области Войска Донского. Новочеркасск, 1884. Описание 1867 — Историческое описание Земли Войска Донского. Т. I. Новочеркасск, 1867. Описание 1872 — Историческое описание Земли Войска Донского. Т. II. Новочеркасск, 1872. Перетятько 2020 — Перетятько А.Ю. Собрания казачьих депутатов как элемент политической автономии Войска Донского в позднеимперский период // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2020. Т. 65. № 1. С. 121-139. Рыблова 2010 — Рыблова М.А. «Казаки возвращаются»: история и судьба одной научной теории // Казачество России: прошлое и настоящее. Ростов-на-Дону, 2010. С. 274-284. Сапожников 2017 — Сапожников А. И. Из предыстории Дворянской родословной книги Войска Донского 1826–1835 // Донской временник. Вып. 26. Ростов-на-Дону, 2017. С. 62-84. Симонова 2016 — Симонова М.В. К.А. Булавин в отечественной историографии // Вестник Томского государственного университетата. Серия "История". 2016. № 3 (41). С. 121-128. Сухоруков 1903 — Сухоруков В.Д. Историческое описание Земли Войска Донского. Новочеркасск, 1903. Усенко 2022a — Усенко О.Г. Русскоязычная историография Булавинщины: опыт системного анализа // Вестник Тверского государственного университета. Серия: История. 2022. № 2 (62). С. 138-157. Усенко 2022b — Усенко О.Г. Русскоязычная историография Булавинщины: опыт системного анализа (часть 2) // Вестник Тверского государственного университета. Серия: История. 2022. № 3 (63). С. 75-91. Фон Хаген 2000 — Фон Хаген М. Имеет ли Украина историю? // Ab Imperio. 2000. № 1. С. 51-72. REFERENCES Antonov D.I., Maizul's M.R. Tsena krovi, ili Proklyatye den'gi Iudy Iskariota // Antropologicheskii forum online. 2013. no. 18. S. 191-213. Artinskii I.P. Ocherk istorii Novocherkasskoi voiskovoi gimnazii. Novocherkassk, 1907. Boiko A.L. Komissiya po ustroistvu Donskogo muzeya: dokumenty o sozdanii i kadrovom sostave // Rubikon. 2010. no. 55. S. 98-101. Grushevskii M.S. Ocherk istorii ukrainskogo naroda. Kyiv, 1990. Dontsy XIX veka. Rostov-na-Donu, 2003. Kappeler A. Kazachestvo. Istoriya i legendy. Rostov-on-Don, 2014. Kirillov A.A. Kratkoe obozrenie istorii o donskikh kazakakh. Novocherkassk, 1909. Komarov A.P. Bazovye tsennosti rossiiskogo kazachestva. Vestnik Tverskogo gosudarstvennogo universiteta. Seriya “Filosofiya”. 2017. no. 4. p. 72-80. Kornienko B.S. Pravyi Don: kazaki i ideologiya natsionalizma (1909–1914). St. Petersburg, 2013. Korshikov N.S., Korolev V.N. Istorik Dona V.D. Sukhorukov i ego «Istoricheskoe opisanie Zemli Voiska Donskogo» // Sukhorukov V.D. Istoricheskoe opisanie Zemli Voiska Donskogo. Rostov-on-Don, 2001. S. 7-18. Krasnov N.I. Materialy dlya geografii i statistiki Rossii, sobrannye ofitserami General'nogo shtaba. Zemlya voiska Donskogo. St. Petersburg, 1863. Krasnov N.I. Voennoe obozrenie Zemli Voiska Donskogo. St. Petersburg, 1864. Krasnov N.I. Istoricheskie ocherki Dona. Bor'ba Chernysheva s voiskovymi atamanami // Russkaya rech'. 1881. no. 8. S. 32-64. Krasnov N.I. Istoricheskie ocherki Dona. Usmirenie Petrom Velikim Bulavinskogo bunta // Russkaya rech'. 1882. no. 4. S. 118-147. Krasnov P.N. Kartiny bylogo Tikhogo Dona. St. Petersburg, 1909. L.B. Aleksei Grigor'evich Popov, pervyi direktor voiskovoi gimnazii // Sbornik oblastnogo Voiska Donskogo statisticheskogo komiteta. Vol. 6. Novocherkassk, 1906. S. 49-59. Linin A.M. Istorik Voiska Donskogo V.D. Sukhorukov i A.S. Pushkin // Linin A.M. A.S. Pushkin na Donu. Rostov-on-Don, 1941. S. 94-152. Mininkov N.A. Praktiki istoriopisaniya i zarozhdenie istoricheskoi nauki v kul'ture Dona pervoi poloviny XIX veka // Terminologiya istoricheskoi nauki. Istoriopisanie. Moscow, 2010. S. 266-285. Nomikosov S.F. Statisticheskoe opisanie Oblasti Voiska Donskogo. Novocherkassk, 1884. Istoricheskoe opisanie Zemli Voiska Donskogo. Vol. I. Novocherkassk, 1867. Istoricheskoe opisanie Zemli Voiska Donskogo. Vol. II. Novocherkassk, 1872. Peretyat'ko A.Yu. Sobraniya kazach'ikh deputatov kak element politicheskoi avtonomii Voiska Donskogo v pozdneimperskii period // Vestnik Sankt-Peterburgskogo universiteta. Istoriya. 2020. Vol. 65. no. 1. S. 121-139. Ryblova M.A. «Kazaki vozvrashchayutsya»: istoriya i sud'ba odnoi nauchnoi teorii // Kazachestvo Rossii: proshloe i nastoyashchee. Rostov-on-Don, 2010. S. 274-284. Sapozhnikov A. I. Iz predystorii Dvoryanskoi rodoslovnoi knigi Voiska Donskogo 1826–1835 // Donskoi vremennik. Vol. 26. Rostov-on-Don, 2017. S. 62-84. Simonova M.V. K.A. Bulavin v otechestvennoi istoriografii // Vestnik Tomskogo gosudarstvennogo universitetata. Seriya "Istoriya". 2016. no. 3 (41). S. 121-128. Sukhorukov V.D. Istoricheskoe opisanie Zemli Voiska Donskogo. Novocherkassk, 1903. Usenko O.G. Russkoyazychnaya istoriografiya Bulavinshchiny: opyt sistemnogo analiza // Vestnik Tverskogo gosudarstvennogo universiteta. Seriya: Istoriya. 2022. no. 2 (62). S. 138-157. Usenko O.G. Russkoyazychnaya istoriografiya Bulavinshchiny: opyt sistemnogo analiza (chast' 2) // Vestnik Tverskogo gosudarstvennogo universiteta. Seriya: Istoriya. 2022. no. 3 (63). S. 75-91. Von Hagen M. Imeet li Ukraina istoriyu? // Ab Imperio. 2000. no. 1. S. 51-72. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • 06.08.2023. Sergei Beliakov

    Сергей Беляков Нация, история, память Размышления по поводу статьи Сергея Эрлиха «Memory, Identity, and Imagination. The Structure of Behaviour from the Perspective of Memory Studies» Статья Сергея Белякова является ответом на работу историка Сергея Эрлиха «Memory, Identity, and Imagination. The Structure of Behaviour from the Perspective of Memory Studies». Эрлих считает: что мир наций-государств не способен к адекватному ответу на вызовы современности, а потому необходимо преодолеть ограниченности национальных идентичностей и соединить их все в объединенном человечестве. Для этого необходимо деконструировать структуры коллективной памяти, которые лежат в основе идентичности. Сергей Беляков считает, что план деконструкции памяти означает фактический этноцид, уничтожение этно-национальных идентичностей. Это одновременно недопустимо и невозможно. Гипотетическая попытка приведет к упрощению и обеднению мировой культуры, которая состоит из множества национальных культур. Сохранить их во всей полноте при слиянии в единую мировую культуру невозможно. Осуществление такого плана и невозможно, потому что, как показывает Беляков: этнос или этническая нация и капитализм, которые Эрлих, вслед Б. Андерсоном, Э. Геллнером, Э. Хобсбаумом, считает недавними, искусственно сконструированными проектами, на самом деле являются достаточно древними, исторически сложившимися феноменами. Деконструировать их через деконструкцию исторической памяти или трудно, или невозможно. Беляков обращает внимание, что попытка создания единой идентичности уже предпринималась в Советском Союзе (попытка создания единого советского народа). Однако эта попытка совершенно не удалась, а потому проект, предложенный Сергеем Эрлихом, утопичен. Ключевые слова. Нация, этническая нация, этнос, история, историческая память, глобализация, национализм. Сведения об авторе: Сергей Станиславович Беляков — кандидат исторических наук, доцент Уральского федерального университета им. Б. Н. Ельцина; заместитель главного редактора журнала «Урал». Контактная информация: sbeljakov@mail.ru beliakov.sergey@urfu.ru Annotation. Sergei Beliakov’s article is a response to historian Sergey Ehrlich's article "Memory, Identity, and Imagination. The Structure of Behavior from the Perspective of Memory Studies". Ehrlich believes that the world of nation-states is unable to respond adequately to the challenges of modernity, and therefore it is necessary to overcome the limitations of national identities and unite them all in a united humanity. This requires deconstructing the structures of collective memory that underlie identity. Sergei Beliakov believes that the plan to deconstruct memory means actual ethnocide and the destruction of ethno-national identities. This is both unacceptable and impossible. A hypothetical attempt would lead to the simplification and impoverishment of world culture, which consists of a multitude of national cultures. It is impossible to preserve them in their entirety when merging them into a single world culture. The realization of such a plan is also impossible because, as Belyakov shows: ethic group, ethnic nation and capitalism, which Ehrlich, following B. Anderson, E. Gellner, and E. Hobsbawm, considers to be recent, artificially constructed projects, are in fact quite ancient, historically formed phenomena. It is either difficult or impossible to deconstruct them through the deconstruction of historical memory. Belyakov points out that an attempt to create a unified identity has already been made in the Soviet Union (an attempt to create a unified Soviet nation). However, this attempt completely failed, and therefore the project proposed by Serguey Ehrlich is utopian. Keywords. Nation, ethnic nation, ethnos, history, historical memory, globalization, nationalism. About the author: Beliakov Sergei S., candidate of History, Associate Professor at the Ural Federal University named after B. N. Yeltsin; Deputy Chief Editor of the magazine «Ural» Contact information: sbeljakov@mail.ru beliakov.sergey@urfu.ru Одна из самых известных ранних работ Карла Маркса, «Тезисы о Фейербахе», завершалась такими словами: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его» (Маркс 1955: 4). Отсылку к этим словам, несколько видоизмененным, мы встречаем и в финале статьи Сергея Эрлиха. Смелость и масштаб предложенного Сергеем Эрлихом вполне сопоставимы с самыми грандиозными проектами переустройства, которые предлагались великими мечтателями от Платона до уже упомянутого Карла Маркса. Эрлих считает, что современный мир наций-государств не отвечает текущим, а тем более будущим потребностям человечества. Нации-государства не могут предотвратить ни одной из глобальных угроз, которые стоят перед человечеством. Это угроза ядерной войны, угроза экологической катастрофы и угроза растущего неравенства, которое связано с развитием новых технологий и неизбежной потерей работы многими из тех, кто еще недавно был занят физическим или интеллектуальным, но рутинным трудом. Решение каждой из этих проблем и в самом деле требует кардинального изменения привычных норм и стандартов поведения. Так, одной из причин экологической катастрофы является практика сверхпотребления, когда люди производят и потребляют намного больше необходимого, бесконтрольно и безответственно расходуют природные ресурсы. Современная капиталистическая экономика и сложившиеся практики общества потребления подталкивают человека-потребителя к такому безответственному поведению. Наконец, есть и четвертая угроза, которую Эрлих не приводит в этом перечне, так как она, с его точки зрения, относится не к настоящему и будущему времени, а к прошедшему и настоящему. Речь о межнациональных конфликтах и войнах между национальными государствами. И Эрлих упоминает «две мировые войны, многочисленные вооруженные конфликты, массовые терроры и множество геноцидов». Он полагает, однако, что национально-государственная идентичность устарела и что ей на смену должна прийти новая идентичность, общечеловеческая. Она связана с «современной реальностью зарождающегося глобального сообщества». Мир превратится, или уже превращается, в нечто вроде «глобальной деревни» Маршалла Маклюэна. Эрлих не раз ссылается на этого канадского мыслителя. Но общественное сознание пока не готово к восприятию новой реальности, люди цепляются за старый мир государств-наций, существует конфликт «между устаревшей национально-государственной идентичностью и современной реальностью зарождающегося глобального сообщества». Людей надо буквально переделать, превратить французов и немцев, арабов и евреев, русских и украинцев в граждан этой самой глобальной деревни. С общими ценностями, общими мифами, общими представлениями о мире и, главное, общей идентичностью. А в идентичности человека важнейшую роль играет коллективная память, которая опирается на основополагающие мифы. Собственно говоря, память это и есть «коллективный миф, разделяемый группой», — цитирует Сергей Эрлих работу Энн Хелен Роннинг «Some Reflections on Myth, History and Memory as Determinants of Narrative». Он подкрепляет эту мысль ссылками на высказывания выдающегося антрополога Бронислава Малиновского (миф «содержит практические правила для руководства человеком») и знаменитого религиоведа Мирчу Элиаде, который трактовал миф как «парадигматическую модель для всех человеческих действий». Но в мире господствуют не те мифы, мифы прошлого, мифы, которые обеспечивают существование государств-наций. Поэтому необходимо ни больше, ни меньше, как «деконструировать скелет национальной памяти», что позволит деконструировать и саму национальную идентичность. Взамен будут сконструированы память и даже идентичность глобального человечества. Эта задача видится Сергею Эрлиху выполнимой, потому что он считает сами нации «сконструированными» искусственно и к тому же сравнительно недавно. В этом он полностью следует идеям Эрнеста Геллнера (Gellner 2006), Эрика Хобсбаума, Теренса Рейнджера (Hobsbawm 1991; The Invention of Tradition 1983) и Бенедикта Андерсона (Андерсон 2001). Это идеи об искусственности наций и о том, что нации являются, в сущности, побочным и необязательным продуктом модернизации и развития капитализма. Эрлих идет даже дальше своих предшественников, утверждая, что и капитализм — феномен XIX века, то есть явление столь же позднее, как и нация и/или нация-государство: «такие явления Модерна, как национальное государство и капитализм, преходящи…» А раз «национальная идея» была введена в сознание людей интеллектуалами через конструирование национальных мифов, то интеллектуалы могут и заменить ее на другую, постнациональную. На место мифа национального единства придет миф, объединяющий народы в единство общепланетарное. Причем такой миф видится Эрлиху, не идеологу и не манипулятору, а честному исследователю, не как обман. Напротив, «универсальные идеалы академической историографии полностью подходят для глобальной коллективной памяти информационной цивилизации. С глобальной точки зрения память-идентичность становится эквивалентной истории-истине». Красиво и благородно, но вот что бросается в глаза. Эрлих цитирует несколько десятков авторов, среди которых немало психологов (вплоть до Выготского и Фрейда), но крайне редко обращается к анализу исторического прошлого. Можно сказать, что статья опирается на мнения, на мыслительные конструкции, на умозаключения, но не на исторические факты. Последними статья довольно бедна. Зато понравившиеся автору концепции принимаются без критики, как постулаты. Взгляды Геллнера, Хобсбаума, Андерсона на сущность и происхождение наций сейчас широко распространены и едва ли не общеприняты, но это не делает их менее уязвимыми для критики. А ведь от верности или ошибочности их представлений зависит и верность или ошибочность построений самого Эрлиха. О терминах Прежде всего, надо сказать несколько слов о терминах. Эрлих использует термин нация-государство, однако это понятие слишком узкое. Оно неприменимо ко многим исторически известным формам национальной идентичности. Известно, что националистический идеал нации-государства мало где нашел свое воплощение. Такие государства, как Япония и современная Польша, где, соответственно, 98 % и более 96% составляют японцы и поляки и безраздельно господствует японская и польская культура, являются исключениями из правил. Но даже в этих государствах есть этнические меньшинства, которые претендовали или претендуют на собственную государственность, как айны и рюкюсцы в Японии (Low 2012: 57-68). Во Франции первой половины XX века многие бретонцы не знали французского языка, что с удивлением отмечала еще Симона де Бовуар (Бовуар де 2018: 403). Поэтому говорить о государстве-нации можно с большими оговорками. Но зато существуют сотни этносов, этнических групп, от маленького племени в Меланезии до многомиллионной этнической нации, вроде поляков, сербов, украинцев или русских, в существовании которых невозможно сомневаться. Политики и интеллектуалы, отрицающие их существование, могут навлечь беду и на себя, и на свою страну, и на соседей, и, пожалуй, на весь мир. Мы можем называть их не нациями-государствами, а этносами или этническими нациями. Последний термин предпочтительнее, потому что позволяет использовать и понятие национализм. Бенедикт Андерсон всерьез утверждал, что нации появляются лишь с развитием «печатного капитализма», то есть массового коммерческого книгопечатания на народных языках. Сергей Эрлих разделяет его мнение. А что было прежде? Прежде были только такие «воображаемые сообщества», как династическое государство и «религиозное воображаемое сообщество» (Андерсон 2001: 36-45) Давайте же проверим. Этническая нация в средние века Знаменитая эпическая поэма «LaChansondeRoland» («Песнь о Роланде») — источник, где речь идет о «французах» и «милой Франции». Это не подделка наподобие «Оссиановых песен» Макферсона. Сохранилось девять рукописей «Песни о Роланде» на старофранцузском языке. Древнейшая датируется XII веком, однако текст был, видимо, написан гораздо раньше. Она упоминается в хрониках XI века. «Песнь о Роланде» исполняли перед знаменитой битвой при Гастингсе 1066 года. То есть перед у нас нет сомнений в древности и аутентичности этого источника. Хотя в основе сюжета борьба христиан и сарацин-мусульман, христиане здесь не просто некое «религиозное сообщество». Они именно французы, автор называет их французами. Их король Карл — король или император Франции. В пылу сражения Роланд, Оливье и другие рыцари вспоминают «милую Францию». Французами называют их и враги-сарацины. Вот один из них восклицает: Я в Ронсеваль смирить французов еду! Роланд погиб, коль там его я встречу, Погибнет Оливье, кто всех смелее, Предам я с ним двенадцать пэров смерти, Французский край навеки опустеет. (Песнь н Роланде 1964: 32) Конечно, рыцари сражаются за своего сюзерена короля и за христианскую веру, но и за «милую Францию». Преданность монарху, вере и нации совсем не исключают друг друга. Напротив, они органично сочетаются, как могут сочетаться в молекуле разные химические элементы. Есть в поэме и представление о национальном превосходстве французов. Французы бьют без промаха врагов. Арабы понесли большой урон: Из сотни тысяч двое не спаслось. Сказал Турпен: "Бесстрашен наш народ. С ним не сравнится никакой другой. В "Деяньях франков" писано о том, Что Карл один имел таких бойцов". (Песнь о Роланде 1964: 46) Настоящий Карл Великий был королём германоязычных франков. Столица Карла Великого Аахен — немецкий город. Но нам интересна не реальность VIII века, а ее восприятие в XI—XII веках. Тогда на Карла уже смотрели как на французского короля, он и маркграф Роланд стали восприниматься именно как французские герои. Возможно, это стоит назвать своего рода «изобретением традиций», но изобретали, как видим, уже в Средние века, подгоняя прошлое под идеалы настоящего, а настоящим была французская идентичность, которая уже появилась в XI—XII веках, хотя вовсе не охватывала все население полиэтничной тогда Франции. При могущественном и славном короле Франции Людовике IX (XIII век) «о Франции и французах стали говорить как о новом Израиле и новом народе Израилевом, то есть богоизбранных стране и народе» (Малинин 2007: 242). Да простит меня замечательный историк и издатель Сергей Эрлих, но в свете этих слов его фраза об Эрнесте Ренане как об «одном из отцов-основателей французского национализма» представляется абсурдной. Современный медиевист Михаил Дмитриев ссылается на слова папы Климента V, который занимал папский престол не в Риме, а в Авиньоне и был по происхождению французом. Климент V «писал как о само собой разумеющемся, что различные королевства основываются богом как политические образования различных же народов в соответствии с разделением на языки и племена; а королевство Франции, подобно тому, как это было у «народа израильского», воздвигнуто для особого богоизбранного народа» (Дмитриев 2019: 202). О настоящем народе Израиля речь впереди, а пока замечу, что представление о своем народе как богоизбранном, несомненно, националистическое. И оно было весьма распространено в те времена, когда религия оставалась еще неотъемлемой частью духовной жизни общества. В XVI веке в Англии колоссальным успехом пользовалась «Книга мучеников» Джона Фоукса. Начиная с 1571 года «экземпляр этой книги должен находиться для общего пользования, вместе с Библией, в кафедральных церквах и резиденциях архиепископов, епископов, настоятелей». Знаменитый пират, мореплаватель и флотоводец Фрэнсис Дрейк «брал ее с собой в море» (Макарова 2005: 23). Современный исследователь Елена Макарова отмечает, что «Книга (снабженная иллюстрациями) проводила мысль о том, что англичане — избранный народ, предназначенный для великих дел и спасения и имеющий миссию восстановить религиозную чистоту и единство христианского мира. Книга должна была служить выражением преданности англичан истинной религии, за которую они страдали прежде и готовы пострадать в будущем. Фоукс проводил мысль, неоднократно повторявшуюся потом в трудах других авторов, о том, что Англия заключила Завет с Богом, что она всегда была преданна истинной религии в прошлом, а ныне возглавляет мир в реформационном движении, поскольку ей покровительствует Бог» (Макарова 2005: 22-23). Идея об Англии как о новом Израиле, об англичанах как о народе избранном, была особенно популярна в годы Английской революции. Англичане воспринимались как «народ, имеющий на себе печать Бога» (Макарова 2005: 46). Джон Мильтон превозносил английскую нацию над всеми остальными: «Лорды и Общины Англии! Подумайте, к какой нации вы принадлежите и какой нацией вы управляете: нацией не ленивой и тупой, а подвижной, даровитой и обладающей острым умом; изобретательной, тонкой и сильной в рассуждениях, способной подняться до высочайших ступеней человеческих способностей» (Мильтон 1907: 45). Идея религиозного избранничества приходит и в Россию. Патриарх Никон строит под Москвой Новый Иерусалим. В России еще времен Московского царства наряду с имперской идеей Третьего Рима существовала идея национального превосходства, об этом писал историк Русской православной церкви Николай Каптерев. По его словам, у русских уже в XVI—XVII веках сложился «взгляд на себя как на особый, избранный Богом народ. Это был своего рода новый Израиль, только в среде которого еще сохранилась правая вера и истинное благочестие, утерянные или искаженные всеми другими народами» (Каптерев 2015). Шведский дипломат П. Петрей де Ерлезунда побывал в Москве, Новгороде и других русских городах в 1607–1613 годы. Он оставил знаменитое сочинение «История о великом княжестве Московском» в шести книгах, где дает такую характеристику: «Русские думают, что одни только они христиане на земле, и хвастаются, что одни чтут, исповедуют и обожают Бога и Его милосердного Сына, а всех других на свете оставляют нехристями, язычниками и еретиками…» (Петрей де Ерлезунда 1867: 435). Если мы обратимся от Раннего Нового времени снова в Средние века, то увидим, что понятие «Русская земля» встречается, например, в таком знаменитом памятнике древнерусской литературы, как «Слово о полку Игореве». После работ академика А.А. Зализняка аутентичность этого источника можно считать вполне доказанной (Зализняк 2008). Князь Игорь ведет свои полки «на землю Половецкую за землю Русскую». Обращаясь к своей дружине, он говорит: «Хочу, — сказал, — копье преломить на границе поля Половецкого, с вами, русичи, хочу либо голову сложить, либо шлемом испить из Дона». «О Русская земля! Уже за холмом ты!», — восклицает автор «Слова» (Слово о полку Игореве 1997). Считать, будто Русская земля — это «религиозное воображаемое сообщество» просто нелепо, особенно если вспомнить обилие языческих коннотаций в тексте «Слова». Но откроем еще один источник — «Слово о погибели Русской земли», которое датируется XIII веком. Автор начинает со славословия величию и великолепию Русской земли: «О, светло светлая и прекрасно украшенная, земля Русская!» А дальше идет перечисление народов, которые покорились «христианскому народу». Но это опять-таки не «религиозное сообщество», потому что наряду с язычниками (ятвягами, литовцами, черемисами, карелами), мусульманами (волжскими болгарами), католиками (немцами, уграми-венграми) упомянут вполне православный «император царьградский Мануил». Православный император «от страха великие дары посылал <…>, чтобы великий князь Владимир Царьград у него не взял». Интересно, что в очень небольшом тексте упомянуто двенадцать этносов, включая угров (венгров), которые «укрепляли каменные стены своих городов железными воротами, чтобы их великий Владимир не покорил», и немцев. Последние якобы «радовались, что они далеко — за Синим морем» (Слово о погибли Русской земли 1997). Так бы вполне мог написать националистический публицист XIX века, но неизвестный нам автор жил на шестьсот лет раньше. В том же самом XIII веке чешский король Оттокар II «в своем «Манифесте к полякам» со всем красноречием» заклинал «сохранять верность языковому и кровному родству чехов и поляков, чтобы, «наконец, заткнуть немецкую ненасытную пасть» (Хюбнер 2001: 42). Как ни задать, вслед за Куртом Хюбнером, риторический вопрос: «После всего этого действительно следует спросить, откуда вообще взялось общеизвестное клише о полной чуждости Средневековью национального сознания?» (Хюбнер 2001: 55) Этническая нация в древнем мире Андерсон и Геллнер резко противопоставляют век национализма эпохам, которые ему предшествовали. Противопоставляют так, будто речь о мире до и после Большого взрыва. Между тем, вычислить эпоху появления этнических наций или этносов довольно трудно, потому что к какой бы эпохе, известной нам по письменным источникам, мы ни обратились, мы встречаем там этносы. Так, Беда Достопочтенный жил на рубеже VII и VIII веков. Его главный труд на языке оригинала называется «Historia ecclesiastica gentis Anglorum» («Церковная история народа англов»). Его gens anglorum — это или этнос англов (одно из германоязычных племен, переселившихся в Англию), или же вся этническая общность англосаксов. Несмотря на политическую раздробленность (в Британии они создали несколько королевств), англосаксы, видимо, составляли этнокультурную целостность. По крайней мере, они заметно отличались от кельтских народов, населявших Ирландию и Британию — скоттов, пиктов, бриттов. Именно такой вывод позволяет сделать книга Беды Достопочттенного. Он описывает, как бритты, страдая от набегов пиктов и скоттов, сначала обращаются за помощью к римлянам, а после их ухода с Британских островов — приглашают англосаксов, которые затем обращают оружие против самих бриттов. «Тем временем, саксы и пикты развязали войну против бриттов» (Беда Достопочтенный 2003: 25), — пишет Беда Достопочтенный. Совершенно очевидно, что этническая идентичность играет роль и в политическом объединении. Так что можно говорить об этнических нациях и в этот период. Более чем за восемьсот лет до этой книги Гай Юлий Цезарь дает краткое, но ценное описание галлов и германцев в своих «Записках о Галльской войне». Это разные этносы с разными обычаями (Записки Юлия Цезаря 1948: 3-217). А еще за половину тысячелетия до Цезаря «отец истории» Геродот опять-таки упоминает множество разных этносов, которые населяют различные земли и отличаются друг от друга своими обычаями. Эллины отличаются от варваров, а последние — чрезвычайно многолики. Одно дело скифы, другое — финикийцы, египтяне, персы. У всех свои обычаи, и Геродот охотно рассказывает о них (Геродот 2017). Причем утверждение Геллнера и Андерсона о том, будто бы в древности государство не интересовали культурные особенности населения, также неверно. Для этого достаточно вспомнить хотя бы такой феномен, как романизация в Римской империи. Нельзя сказать, чтобы романизация была насильственной, как правило она носила мирный характер. Но ее результаты были весьма действенными. Как отмечал еще Фюстель де Куланж, «Галлия усвоила обычаи, образ жизни и даже вкусы римлян. Города ее приняли внешний вид городов Италии и Греции. <…> Привычки частной жизни изменились так же, как и общественные порядки. Изменился характер воспитания юношества. На месте старых друидический школ, откуда изгонялись даже письмо, появились светские учебные заведения, где преподавались поэзия, риторика, математика…» (Фюстель де Куланж 2021: 159, 160). Пожалуй, любое национальное государство XIX—XX веков могло бы брать пример с римлян. Впрочем, известны в древности были примеры и национальной политики совсем другого плана, больше напоминавшие практики националистов на Балканах или в трайбалистов Африке в XX веке. Для этого даже не нужно быть специалистом по истории древнего мира, а достаточно внимательно прочитать хотя бы Библию. Скажем, в книге «Числа» говорится о том, что сыны Израилевы, переправившись через Иордан, должны отобрать «землю у прежних обитателей этой страны». Если этого не сделать, «те, кого вы оставите, будут у вас что колючка в глазу, что шип в боку: они не дадут вам покоя на земле, на которой вы будете жить» (Числа 33: 52, 55). В Библии упоминается множество этносов, от хеттов до филистимлян, от египтян до моавитян. Книги «Исход», «Числа», «Второзаконие», «Иисуса Навина», «Судий» и книги «Царств» могут дать самую обильную пищу исследователям этнорелигиозного национализма, хотя описанные в них события относятся к концу второго тысячелетия до н.э., а сами книги были записаны, очевидно, в первой половине первого тысячелетия до н.э. И было бы наивно считать, будто евреи составляли какое-то странное исключение в древнем мире. История взаимоотношений эллинов с варварами также даст много интересного. Как видим, утверждать, будто этническая нация — явление позднее и преходящее ни в коем случае нельзя. Этнические нации вовсе не продукт современности. Ни нации, ни даже национальные государства вовсе не «вдумываются филологами в интересах буржуазии», как пишет Эрлих вслед за Андерсоном. Буржуазия здесь, скорее всего, вообще не при чем, хотя несколько слов следует сказать и о ней. Капитализм в древнем мире Понятие «капитализм» лишь немногим менее дискуссионное, чем понятие «нация». Существует множество подходов к его определению. Останавливаться на всех сейчас нет возможности, но важно заметить, что даже такой признанный авторитет, как Макс Вебер, исходил из господствовавших в его время представлений (Вебер 2017). Тогда была эпоха европоцентризма и колониализма. Это дало основание считать настоящим, подлинным капитализмом именно современный ему западный капитализм. Сравнивать с этим капитализмом все другие исторические формы, как с неким образцом, и отказывать им в праве считаться формами капитализма в том случае, если они не хотя бы в чем-то с образцом не совпадали. К тому же Вебер и другие социологи и социальные философы, при всей их несомненной эрудиции, были слишком погружены в реалии своего времени, история была для них второстепенна. Я предлагаю обратиться к определению капитализма, которое предложил современник Макса Вебера, выдающийся историк античности и археолог Михаил Ростовцев. Тонкий источниковед, блестящий знаток античной истории, он весьма охотно оперировал такими понятиями, как «буржуазия» и «капитализм». Ростовцев называл «капитализмом» «такую форму хозяйства, целью которой является не потребление, а получение дохода» (Ростовцев 2000: 267). То есть он противопоставлял товарное хозяйство натуральному. Ростовцев, которого часто упрекали в излишней «модернизации» древней истории, оговаривается, что капитализм в античности «не существовал еще в тех формах, которые типичны для нашего времени». Но о европоцентричности взглядов, которые тогда господствовали, мы уже говорили. Уже первая известная нам по письменным источникам цивилизация — Шумерская — не могла существовать без развитой международной торговли. В Шумере не было важнейших материалов: камня, древесины, металлов. Все это приходилось завозить из соседних, а подчас и довольно-таки отдаленных стран. Можно было получить все это военным путем, устраивая набеги на соседей. «Чаще всего, однако, такие товары приобретались через торговлю», — пишут авторы «Кембриджской истории капитализма» (Кембриджская история 2021: 47). Взамен Шумеры могли поставлять высококачественную керамическую посуду и зерно, которого в Шумере был избыток. Шумерская цивилизация возникает в IV тысячелетии до н.э. и постепенно приходит в упадок на рубеже III и II тысячелетий. Второе тысячелетие до н.э. на Ближнем Востоке — это расцвет бронзового века. Технология производства бронзы опять-таки требовала высокоразвитой торговли, ведь медь добывали в одних странах (Кипр), а олово привозили из других (от Британии до Центральной Азии). Сохранившиеся от той эпохи многочисленные хозяйственные документы и деловая переписка позволяют судить о высоком уровне развития именно капиталистических отношений. Существовали частная собственность, рыночная экономика (хотя в нее и могло вмешиваться государство), банковское дело, международная торговля. Были известны кредиты, векселя, начисление процента, в том числе сложного (Янковская 2010: 48). Деловая ассоциация хеттского города Каниша в XIX—XVIII веках до н.э. занималась оптовой торговлей. Ассоциация была полиэтничной, в ней «принимали участие посланцы стран со всего света» (Янковская 2010: 47), — писала востоковед-ассиролог Нинель Янковская. Потребителем была не только знать. В ходе раскопок на Крите привозные «драгоценные вещи» находили «не только в главных дворцах <…> но и в рядовых жилищах и рядовых погребениях». «Судя по операциям канишитов, в обращении ходили образцы орудий труда и оружия, сырье для ремесел, в том числе тонны меди, бронзы, белой и крашеной шерсти, шкуры, мед; изысканные ткани и драгоценная посуда наполняли поток «живых денег» наряду с благовониями». Доходы торговцев были «баснословными» (Янковская 2010: 47, 49, 46). Спустя более тысячи лет в Нововавилонском царстве существовала также вполне капиталистическая экономика. Авторы «Кембриджской истории капитализма» взяли для анализа так называемый «долгий шестой век» до н.э. (с конца VII века до 484 года до н.э.). От этого периода осталась более 20 000 клинописных табличек. В то время сельскохозяйственное производство Месопотамии «имело четкую рыночную направленность». Большая часть работников были наемными, за труд им платили серебром. Знаменитые храмовые хозяйства Вавилонии до половины своей продукции продавали на рынке за серебро. «Экономика была монетизирована больше, чем когда бы то ни было – серебро не только служило средством расчетов в крупных сделках, но и работало в повседневных расчетах. Мало кто среди городского населения мог полностью оставаться в стороне от монетарной экономики. Модели потребления говорят о существенно более высоком уровне благосостояния, чем в более ранние периоды вавилонской истории» (Кембриджская история 2021: 51). Экономика Эллады классической и эллинистической эпох также была вполне капиталистической, причем «благодаря морскому транспорту и высокоразвитой торговой сети торговля с дальними странами шла не только дорогостоящими вещами, но и оптовыми партиями потребительских товаров» (Кембриджская история 2021: 84). Аристотель в «Политике» рассказывает о том, как людям удавалось разбогатеть. Скажем, знаменитый философ, математик и астроном Фалес Милетский на основании астрономических наблюдений решил, что в наступающем году будет большой урожай оливок. Тогда он взял в аренду все маслобойни в Милете и на Хиосе. Когда уродится большой урожай оливок, оказалось, что Фалес монополист. И он стал сдавать маслобойни в субаренду уже на своих условиях, обогатившись таким образом. Некий человек в Сиракузах «скупил на отданные ему в рост деньги все железо из железоделательных мастерских, а затем, когда прибыли торговцы из гаваней, стал продавать железо как монополист, с небольшой надбавкой на его обычную цену. И все-таки он на пятьдесят талантов заработал сто» (Аристотель 1983: 397). Заметим, что операцию сиракузянин провел на «данные в рост», то есть на кредитные средства. Это типичные для капиталистического уклада торгово-финансовые операции, которые в той или иной форме обычны и в наше время. Фалес жил в VII-VI веках до н.э., Аристотель — в IV веке до н.э. По словам Михаила Ростовцева, «характерный для греческих городов коммерческий капитализм, наблюдаемый там уже в IV в., достигает в эллинистических государствах такой степени развития, которая сопоставима с тем, что мы видим в экономической истории Европы XIX—XX вв. Эллинистические города Востока располагали большим местным рынком и вели в условиях взаимной конкуренции значительную и постоянно расширяющуюся внешнюю торговлю» (Ростовцев 2000: 21). Вспомним знаменитую притчу о талантах из Евангелия от Матфея, которое обычно датируют серединой I века н.э. Один очень богатый человек поручил своим слугам грамотно распорядиться его средствами. Одному слуге дал 5 талантов серебра, другому 2 таланта, третьему 1 талант. Первый слуга «тотчас пустил их в дело и нажил еще пять», второй «тоже нажил еще два», а третий не пустил серебро в оборот, а закопал свой талант в землю. Недовольный хозяин похвалил первых двух слуг, а третьему сказал: «Негодный и ленивый слуга! <…> тебе надо было положить мои деньги в банк[1], тогда, вернувшись, я получил бы свое с процентами» (Мф 25: 14-27). Как правило, всех интересует аллегорический смысл притчи Христа, меня же интересует буквальный. Отражение в евангельском тексте социально-экономических реалий Иудеи времен ранней Римской империи. Как видим, хозяин требовал от слуг инвестировать свои деньги с прибылью. Судя по тому, что евангелист приводит именно такую притчу, финансовые операции, инвестирование, депозиты, кредиты были делом обычным и одобряемый обществом. Это совершенно капиталистические отношения. Если так дело обстояло в провинциях, то странно было бы предполагать, что в самой Италии было иначе. Ростовцев находил уже в Римской республике II—I веков до н.э. «капитализм почти того же самого типа, который был распространен на Востоке до и во время эллинистического периода». Причем «важнейшей отраслью торговли был не сбыт предметов роскоши, а обмен такими продуктами повседневного потребления, как хлеб, рыба, растительное масло, вино, лен, конопля, шерсть, строительная древесина, металлы…» (Ростовцев 2000: 51). В больших, богатых, благоустроенных городах сложилось зажиточное городское сословие: «Большинство его представителей было землевладельцами; некоторые владели доходными домами и различными лавками, другие занимались ростовщичеством и банковским делом». В самом Риме «сделки заключались на ежедневных биржевых сходках возле храма Кастора на Форуме <…> Здесь было тесно от народа, в толпе шла оживленная торговля долевыми паями компаний по откупу налогов, всевозможными товарами, которые продавались как за наличные деньги, так и в кредит, земельными угодьями, расположенными в Италии и провинциях, домами и лавками, находящимися в Риме и в других городах, кораблями и торговыми домами, рабами и скотом. В лавках, расположенных рядом с Форумом и на соседних улицах, тысячи свободных ремесленников и владельцев мастерских, тысячи рабов, приказчиков и рабочих, трудившихся на богатых капиталистов, изготавливали свои товары и продавали их покупателям» (Ростовцев 2000: 47). Символично, что над пекарней в Помпеях было начертано: «salve lucrum» — «Да здравствует прибыль», или «Привет, прибыль» (Кембриджская история 2021: 73). Как видим, капиталистические отношения в древнем мире были широко распространены. Пожалуй, не стоит даже тратить время и рассказывать о торговых операциях итальянских городов в Средние века и эпоху Возрождения, они достаточно известны историкам. При этом, на мой взгляд, нельзя говорить о каком-то влиянии этой интенсивной торгово-финансовой деятельности на формирование идентичностей. Людей, как ни парадоксально, разделяет культура, а торговля их как раз сближает. Фернан Бродель писал, что еще в XVI веке средиземноморский мир был разделен культурно и политически, но составлял экономическое единство, которое не могли разрушить даже войны между испанцами и турками, христианами и мусульманами. Торговые корабли пересекали линию, разделявшую христианскую и мусульманскую части Средиземноморья. В 1500 году христианские купцы торговали «в Сирии, в Египте, в Стамбуле, в Северной Африке; позднее левантийские купцы, турки, армяне распространятся в бассейне Адриатического моря. Экономика, вторгавшаяся повсюду, ворочавшая деньгами и обменами, вела к созданию известного единства, тогда как почти все остальное способствовало размежеванию…» (Бродель 2019: 202) Бродель пишет, что так было и в древности (Бродель 2019: 203). С ним трудно не согласиться. Так было и в бронзовом веке, и в эпоху эллинизма, и в Римской империи, так останется и поныне. Недаром крупный капитал как правило быстро становится интернациональным. Олигархи приобретают активы в других странах, меняют гражданство в зависимости от того, какое сейчас выгоднее. Это не значит, будто капиталисты лишены национальной идентичности. Миллиардер Олег Тиньков писал, что почувствовал себя человеком русским и православным, когда надолго поселился в США (Тиньков 2010: 128). Сейчас он по политическим мотивам отказался от российского гражданства, но явно сохранил свою русскую идентичность. Другой миллиардер, Михаил Фридман, однажды прошел пешком через пустыню Арава, таким образом повторив часть пути, которым его предки-евреи, согласно Библии, шли из Египта в Ханаан (Коробов 2013). При этом Фридман родился на территории советской Украины, долгие годы жил в Лондоне, джазовый фестиваль проводил украинском Львове и владел крупневшим частным банком в России. Вместе с Фридманом через пустыню шел и его деловой партнер, уроженец Киева, ныне живущий в России Герман Хан. На фондовых биржах торгуют представители самых разных наций. Торговля их объединяет, а не разъединяет. Капиталисты — самые влиятельные сторонники глобализации, которая столь мила сердцу Сергея Эрлиха. В любом случае, мы видим, что капитализм (в широком смысле слова) существует очень давно, равно как давно существует этническая нация. Это древние и достаточно устойчивые феномены. Нельзя уничтожить их путем целенаправленной деятельности неких интеллектуалов-волонтеров, о которых пишет Сергей Эрлих. Попытка деконструировать нации и капитализм в лучшем случае просто провалится. В худшем, приведет к опасным и трудно предсказуемым последствиям. Память или историческая память? Сергей Эрлих совершенно верно указывает на важнейшую роль памяти (я бы сказал — исторической памяти) в формировании идентичности. Возразить хочется другому — преувеличению роли интеллектуалов в формировании идентичности и коллективной памяти. Речь о филологах и об историках, якобы купленных капиталистами и государством. По заказу капиталистов они-де придумывают людям миф о коллективном родстве, чтобы объединить их в интересах тех же капиталистов. Но представления о коллективном родстве, историческая память об общих предках известны у многих народов еще в древности. При этом не так важно, в самом ли деле существовало это родство. Важно, что истинная или ложная память о нем была чрезвычайно значимой для людей. Обратимся снова к Библии. Брак с иноплеменниками настолько не приветствуется, что дочери Лота предпочитают переспать с собственным отцом и родить от него (Быт 19: 31-38). Кровосмешение представляется меньшим злом, чем брак с мужчинами другого этноса. Авраам не хочет, чтобы его сын Исаак женился «на местной, на ханаанеянке». Он посылает своего раба подыскать Исааку невесту «в моей стране» (Быт 24: 2-4). Как известно, этой невестой становится родственница Авраама Ревекка. В свою очередь, когда приходит время жениться сыну Исаака и Ревекки Иакову, снова ищут невесту нужной этнической принадлежности. Брак старшего сына, Исава, женатого на двух хеттеянках, категорически не по душе родителям. Ревекка говорит Исааку: «Мне жизнь не мила от этих хеттянок. Если еще и Иаков женится на местной, на хеттянке, вроде этих, мне и жить не стоит!» (Быт 27: 46) Исаак того же мнения, он предостерегает против смешения с другим этносом: «Ханаанеянок в жены не бери…» (Быт 28: 1). Сейчас, благодаря исследованиям по геногеографии, мы знаем, что представления об «этнической чистоте» конечно же относятся к числу мифов (GeneticHeritage 2015). Но этот миф был одним из тех, что играли свою роль в формировании идентичности. Были и другие элементы исторической памяти, формировавшие идентичность древнего еврейского народа. Идея о завете Бога с Авраамом, а потом с Моисеем. Соблюдение предписаний Торы и т.д. В данном случае религия помогала сохранять и ретранслировать историческую память, но, как я уже говорил, это была не исключительно религиозная, а именно этно-религиозная идентичность. Существовали и другие, не связанные с религией способы сохранения исторической памяти и формирования идентичности. Великий украинский поэт Тарас Шевченко был ярким деятелем украинского национализма, его символом, своеобразным национальным «божеством». Поэзия Шевченко глубоко национальна. Однако идентичность Шевченко не могли сформировать украинская школа или пресса, потому что в Российской империи времен Шевченко еще не было ни того, ни другого. До двадцати трех лет он не общался даже с немногочисленными тогда украинскими интеллектуалами (Жур 1996: 29-38). А идентичность человека по всей видимости складывается к четырнадцати-пятнадцати годам (Беляков 2022: 352-356). Как же сложились идентичность Шевченко? Сам он этого не скрывал. Его идентичность сформирована деревенским окружением детства и юности. Он с детства слышал родную украинскую речь, слушал и пел народные песни и думы о недавнем и более далеком прошлом. Сам Шевченко откровенно и простодушно рассказал в поэме «Гайдамаки», как вместе с другими слушал рассказы своего деда. А тот рассказывал о событиях своего детства: про Колиивщину (украинское восстание 1768 года против поляков, сопровождавшееся еврейскими погромами), про то, как атаманы Зализняк и Гонта «карали» поляков. И поэт благодарит деда, который сохранил в своей столетней голове славу козаков-гайдамаков (Шевченко 2003: 187). Бувало, в неділю, закривши мінею, По чарці з сусідом випивши тієї, Батько діда просить, щоб той розказав Про Коліївщину, як колись бувало, Як Залізняк, Ґонта ляхів покарав. Столітнії очі, як зорі, сіяли, А слово за словом сміялось, лилось: Як ляхи конали, як Сміла горіла. Сусіди од страху, од жалю німіли. І мені, малому, не раз довелось За титаря плакать. І ніхто не бачив, Що мала дитина у куточку плаче. Спасибі, дідусю, що ти заховав В голові столітній ту славу козачу: Я її онукам тепер розказав. Важную роль в идентичности современника Шевченко, выдающегося русского мыслителя Александра Герцена, играла память о войне 1812 года. О победе русских над Наполеоном. О пожаре Москвы. Эту память создала не государственная пропаганда, которая еще не успела возникнуть. Его родные и близкие были современниками и участниками этих событий. Вот как о своем национальном воспитании, о формировании памяти, писал сам Герцен: «Я еще, как сквозь сон, помню следы пожара, остававшиеся до начала двадцатых годов, большие обгорелые дома без рам, без крыш, обвалившиеся стены, пустыри, огороженные заборами, остатки печей и труб на них. Рассказы о пожаре Москвы, о Бородинском сражении, о Березине, о взятии Парижа были моею колыбельной песнью, детскими сказками, моей Илиадой и Одиссеей. Моя мать и наша прислуга, мой отец и Вера Артамоновна беспрестанно возвращались к грозному времени, поразившему их так недавно, так близко и так круто. Потом возвратившиеся генералы и офицеры стали наезжать в Москву. Старые сослуживцы моего отца по Измайловскому полку, теперь участники, покрытые славой едва кончившейся кровавой борьбы, часто бывали у нас. Они отдыхали от своих трудов и дел, рассказывая их. Это было действительно самое блестящее время петербургского периода; сознание силы давало новую жизнь, дела и заботы, казалось, были отложены на завтра, на будни, теперь хотелось попировать на радостях победы. Тут я еще больше наслушался о войне, чем от Веры Артамоновны. Я очень любил рассказы графа Милорадовича, он говорил с чрезвычайною живостью, с резкой мимикой, с громким смехом, и я не раз засыпал под них на диване за его спиной» (Герцен 1956: 22). Герцен и Шевченко узнали о событиях, современниками и/или участниками которых были их родные, близкие или просто друзья семьи. Но вот пример исторической памяти, которая держалась веками. В России важным элементом исторической памяти стала героическая оборона города Козельска весной 1238 года. Маленький городок сражался против огромной и тогда непобедимой монгольской армии хана Батыя и его полководца Субудэй-багатура семь недель. Намного дольше любого другого города Руси. Сейчас об этом узнают из школьных учебников и рассказов учителей. Однако в течение 700 лет память об обороне Козельска передавалась из поколения в поколение. Это, видимо, была не общерусская, а местная, региональная память. Но она существовала. Доказательством этого служит эпизод, который не включали в учебники истории. Однако жители Козельска и округи о нем помнили. Во время осады монголов из армии Батыя снабжали продовольствием жители одной из соседних деревень. Более того, по легенде одна женщина из этой деревни за дешевый подарок (бусы или зеркальце) будто бы показала тайный ход, при помощи которого монголам все же удалось взять Козельск. Даже название этой деревни Дешовки (от русского слова «дёшево») трактовали таким образом: ее жители или та самая женщина задешево продались врагам. Память сохранялась так прочно, что даже в начале XX века жители Козельска не брали замуж девушек из этой деревни и не давали ее жителям жениться на девушках из Козельска (Беляков 2013: 665-666). Как видим, существуют древние и достаточно устойчивые механизмы формирования и ретрансляции исторической памяти, помимо государственной пропаганды и усилий национально мыслящих интеллектуалов. Эти механизмы во многом еще требуют изучения. И что же будет с этими механизмами делать Сергей Эрлих? Попытка разрушить их и заменить этно-национальную идентичность общечеловеческой будет означать настоящий этноцид. Уничтожение реально существующей (а вовсе не фиктивной, не «воображаемой») идентичности. Не убийство человека, но культурное «убийство» целых наций. Русский историк Лев Гумилев еще в 1970-е обращал внимание на то, что человечество — антропосфера — фактически распадается на мозаичную этносферу, мозаику этносов [Гумилев 1993: 104]. Гумилев, к сожалению, мало известен на Западе, а его репутация в России неоднозначна, однако эта его мысль, несомненно, верна. И ликвидация всей этносферы представляется задачей опасной, страшной и совершенно неисполнимой. К берегам Утопии По мысли Сергея Эрлиха, важным фактором объединения должна стать «глобальная память» о «травмирующем опыте» прошлого. При этом чужие станут своими. Люди научатся принимать чужую трагедию как свою собственную. В качестве примера он приводит память о Холокосте. Не уверен, что люди во всем мире воспримут как свою трагедию еврейского народа в годы Второй Мировой войны. Как сейчас относятся к Холокосту на Ближнем Востоке? И что знают о нем в Китае, Индонезии, Вьетнаме? В начале 2012 года на развлекательном российском телеканале МузТВ, во время шоу «Безумно красивые», две московские студентки сказали, что «Холокост — это клей для обоев». Конечно, девушек просветили, свозили на экскурсию в Аушвиц-Биркенау. Теперь они знают, что такое Холокост. Но нет уверенности в том, что можно будет так же просветить все население земного шара. Однако даже если это удастся, перед Сергеем Эрлихом и его сторонниками встанет еще более сложная проблема. А как быть с памятью о геноциде армян? Само упоминание о нем поссорит с турками и азербайджанцами. А отказ от упоминания вызовет возмущение армян. Когда миллионы турок и азербайджанцев примут трагедию 1915 года как собственную, я соглашусь с Сергеем Эрлихом. Пока что такая величественная и трогательная картина может существовать лишь в воображении. В достаточно развитом, богатом воображении. Сергей Эрлих как профессиональный и весьма квалифицированный историк понимает, что политики и полководцы не смогут стать частью общей исторической памяти человечества. Уинстон Черчилль — герой для англичан, но для жителей Индии и Кении — он колонизатор и преступник. Полководец Александр Суворов — герой для русских, а для поляков он жестокий завоеватель и враг. Поэтому Эрлих предлагает обратиться к деятелям не политики, а культуры. Именно они должны сыграть важнейшую роль в формировании общечеловеческой памяти. Не случайно глава, посвященная этой идее, называется «Шекспир наш». Да, пример Шекспира удачен. Он оказался близок и понятен не только англичанам и вообще большинству европейцев, но и русским, и японцам. Его успеху в континентальной Европе не помешало даже проставление завоевателя Генриха V, который едва не ликвидировал французскую государственность. Но далеко не все национальные гении так же понятны и востребованы за пределами национальной культуры, как Шекспир. Скажем, упомянутый выше Шевченко — гений украинской культуры. Но его стихи очень многое теряют в переводе даже на близкий русский язык, лишаются своей силы, музыкальности, напевности, очарования. То же самое происходит со стихами многих поэтов. Да и прозаики не всегда переводимы. Скажем, в списке русских авторов, которых Эрлих предлагает включить в общечеловеческий пантеон, нет Андрея Платонова. Это один из величавших русский писателей, но его язык практически не поддается адекватному переводу. Для русского главный гений не Толстой и не Достоевский, а Пушкин. Но ему места, как я понимаю, не нашлось, равно как и Лермонтову. Вот что пишет Сергей Эрлих: «Для россиян на первом месте должны быть корифеи национальной памяти: Толстой и Достоевский, Чайковский и Шостакович, создатели русской средневековой иконы и русского авангарда, Менделеев и Бахтин, Зворыкин и русские исследователи Вселенной». Почему в этом списке русские иконописцы и представители русского авангарда? Наверное, потому что их работы сейчас наиболее востребованы на «рынке» мирового искусства. Но связано ли это с их мастерством и оригинальностью, или просто с модой, которая играет колоссальную роль не только в искусстве и литературе, но и в гуманитарных науках? Мне обидно, что в этот список не попали представители русской портретной живописи XVIII и начала XIX веков. Вспомним хотя бы картины из цикла Дмитрия Левицкого «Смолянки». Живописец тонко передал в портретах этих юных девушек жеманство и наигранное кокетство, характерное для той эпохи, вместе с их же наивностью и непосредственностью. Каждая уникальна. Они не гении мысли и не светила науки, но и обычная, совсем еще юная девушка – личность, каждая — целый мир. И все это мы видим в картине художника, а не в объяснениях искусствоведа, как это нередко случается с произведениями художников XX века. Возьмем портрет богача, мецената и садовода Прокофия Демидова работы того же Левицкого, или портрет императрицы Екатерины II на прогулке — картину Василия Боровиковского. Перед нами живые, оригинальные люди. Они изображены так подробно, так выразительно, что картины показывают нам характеры, привычки, вкусы Демидова и Екатерины не хуже хорошего историка или биографа. Мария Лопухина на портрете Боровиковского стала едва ли не русской «Джокондой». Это невероятная, загадочная картина. Модель художника рано умерла, но, как писал русской поэт Яков Полонский: «красоту ее Боровиковский спас». Так часть души ее от нас не улетела, И будет этот взгляд и эта прелесть тела К ней равнодушное потомство привлекать, Учить его любить, страдать, прощать, молчать. И все это надо променять на цветные мазки Кандинского, на геометрические фигуры Малевича, которыми принято восхищаться? Сергей Эрлих не написал, что же останется в его новом глобальном мире, скажем, от французского искусства. Предположу по аналогии с искусством русским, что останутся импрессионисты конца XIX века и Парижская школа первой половины XX века. А Пуссен? Ватто? Буше? Энгр? Их на свалку истории искусства? Даже на этих примерах видно, как обеднеет мировая культура, если из соцветия национальных культур появится общемировой «пантеон памяти», а все, что не войдет в него, будет отброшено как малоценное для объединенного человечества. Очень грустная утопия. Но все же именно утопия. Об этом можно говорить достаточно уверенно. Дело в том, что в истории человечества была попытка создать общую идентичность с общей памятью, системой ценностей и пантеоном героев. И Сергей Эрлих это отлично знает. Он даже пишет о том, как в Советском Союзе 1920-х годов пытались «создать идентичность, используя интернациональные ценности будущей мировой революции и отрицая «проклятое прошлое русского самодержавия», националистические чувства». Лапидарно, но исключительно точно выразил эту идею поэт Владимир Маяковский в стихотворении «Товарищу Нетте, пароходу и человеку»: «в мире без Россий, без Латвий жить единым человечьим общежитьем». Идеалы Маяковского и Эрлиха в этом совпадают. Оба сторонники интернационализма и противники не только национализма, но и буржуазности. Однако советский эксперимент не удался. И не только потому, что Сталин решил его свернуть и заменить интернационализм «патриотическим воспитанием». Как убедительно показал Дэвид Бранденбергер в своих монографиях «Сталинский руссоцентризм» (Бранденбергер 2017) и «Национал-большевизм» (Brandenberger 2002), поворот в национальной политике Сталина был тактическим и прагматическим. В конце 1920-х, согласно данным ОГПУ, очень многие люди в СССР не были готовы воевать за интересы мирового пролетариата и за власть большевиков. Интернациональные ценности плохо приживались, не становились родными или хотя бы просто значимыми. Поэтому Сталину пришлось обратиться к более действенному способу мобилизации населения, каковым и оказался «руссоцентризм». Но это не значит, будто проект создания интернациональной социалистической общности был оставлен в прошлом. Им занимались параллельно. Создание единой советской литературы было частью проекта создания советского народа: «…советская литература не является только литературой русского языка, это — всесоюзная литература. Так как литературы братских нам республик, отличаясь от нас только языком, живут и работают при свете и под благотворным влиянием той же идеи, объединяющей весь раздробленный капитализмом мир трудящихся, ясно, что мы не имеем права игнорировать литературное творчество нацменьшинств только потому, что нас больше» (Стенографический отчет 1934: 15), — говорил 17 августа 1934 года на первом съезде советских писателей Максим Горький, один из идеологов сталинского режима. Русские писатели и переводчики много лет переводили на русский язык грузинских, украинских, армянских, узбекских, таджикских (фактически, таджико-персидских) авторов. Эти книги печатались огромными тиражами, а переводчики зарабатывали себе на богатую по советским стандартам жизнь, так как государство не жалело средств на воспитание единого советского народа. С 1939 года выходил альманах, а с 1955 года ежемесячный журнал «Дружба народов». Он специализировался как раз на публикациях переводов писателей народов СССР. Результаты оказались скорее разочаровывающими. Книги переведенных украинских, таджикских, узбекских, литовских авторов редко пользовались успехом у читателя. Студенты филологических факультетов презрительно именовали курс литературы народов СССР «дикой литературой», что было, конечно, самым настоящим выражением ксенофобии. И хотя в советской конституции 1977 года говорилось о советском народе как новой исторической общности, распад СССР и ожесточенные межэтнические конфликты показали, что эксперимент по созданию общесоветской (а в перспективе — всемирной) общности людей совершенно провалился. Стоит ли снова идти путем Ленина, Маяковского и Горького? Хорошо известно, куда ведет этот путь. Эпилог Но как же быть с ответом на вызовы современного мира? Ядерная угроза, глобальная экологическая катастрофа, рост неравенства, связанный с развитием новых технологий. Конечно, ответить на эти вызовы намного легче совместно, чем порознь. Но ничего не поделаешь. Когда в XIV веке по миру прокатилась пандемия чумы, справиться с нею было бы легче, если б люди объединились. Тогда бы удалось наладить более-менее эффективную систему карантинов. Увы, в XXI веке мы почти также далеки от объединения, как в XIV веке. Недавняя пандемия коронавируса это показала. Так что бороться с загрязнением окружающей среды и с угрозой ядерного конфликта будут отдельные нации и государства, хотя им наверняка удастся (иногда и теперь удается) кооперироваться во имя общих интересов. Пожалуй, я отчасти согласен лишь с одной идеей Сергея Эрлиха. Она касается третьей угрозы. Речь даже не столько о неравенстве, сколько о том, что миллионы людей в скором времени потеряют работу. Но зато у них появится возможность сменить рутинный труд на творческий. Собственно, это давняя и тоже почти утопическая идея, но именно в наше время ее осуществление становится из фантазии реальностью. В России сейчас настоящий бум интереса не к чтению, а к самому литературному творчеству. Необыкновенной популярностью пользуются разнообразные писательские курсы. Я двадцать лет работаю в литературном журнале, много лет принимаю участие в различных литературных семинарах и фестивалях. По моим наблюдениям, в России сейчас больше сотни хороших прозаиков и примерно столько же, если не больше, хороших поэтов. Кроме того, в несколько раз больше тех, кто способен написать хотя бы один хороший рассказ, удачное стихотворение или книгу воспоминаний. Большинство из них никогда не станут известными писателями, но они находят радость уже в самом процессе творчества и вполне реализуются в творческом труде. А помимо литературы существует еще много сфер деятельности, где есть у людей появляется возможность самореализации. Сергей Эрлих пишет, будто в капиталистическом национальном государстве привилегия на творческую деятельность принадлежит избранным. Положение изменится только в новом мире, не раздельном на нации-государства. Но реальность, как видим, говорит о другом. Так что ответ и на этот вызов даст не объединенное человечество, а каждая страна в отдельности. Это вполне естественно, тем более, что развитие стран далеко не синхронно. Даже Россия и страны Европы живут как бы в разных исторических временах, что говорить о других странах и регионах. Лучше идти в будущее порознь, но зато мирно. Библиографический список Андерсон 2001 — Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001. Аристотель 1983 — Аристотель. Сочинения: В 4 томах. Т. 4. М., 1983. Беляков 2013 — Беляков С.С. Гумилев сын Гумилева. М., 2013. Беляков 2022 — Беляков С.С. Парижские мальчики в сталинской Москве. М., 2022. Беда Достопочтенный 2003 — Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов. СПб, 2003. Библия. Книги Священного Писания канонические /Современный русский перевод. М., 2011. Бовуар де 2018 — Бовуар де С. Зрелость. М., 2018. Бранденбергер 2017 — Бранденбергер Д. Сталинский руссоцентризм. Советская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956 гг.). М., 2017. Бродель 2019 – Бродель Ф. Мировое и переферийное пространства // Фукуяма Ф., Бродель Ф. Триумф глобализма. Конец истории или начало? М., 2018. Вебер 2017 — Вебер М. Хозяйственная этика мировых религий: Опыты сравнительной социологии религии. Конфуцианство и даосизм. СПб., 2017. Геллнер 1992 — Геллнер Э. Пришествие национализма. Мифы нации и класса // Международный философский журнал. 1992. № 1. С. 9-61. Геродот 2017 — Геродот. История. М., 2017. Герцен 1956 — Герцен А.И. Былое и думы. 1852—1868. Части I-III // Герцен А.И. Собрание сочинений в 30 т. Т. 8. М., 1956. Гумилев 1993 — Гумилев Л.Н. Этносфера: История людей и история природы. М., 1993. Дмитриев 2019 — Дмитриев М.В. «Средневековье» и «модерность»? Две необходимые иллюзии в контексте вопроса о «национальном» [Электронный ресурс] // Vox medii aevi. 2019. Vol. 2(5). С. 192–208. URL: http:// voxmediiaevi.com/2019-2-dmitriev Жур 1996 – Жур П.В. Труды и дни Кобзаря. Л.,1996. Зализняк 2008 — Зализняк А.А. «Слово о полку Игореве»: взгляд лингвиста. — 3-е изд. доп. М., 2008. Записки Юлия Цезаря 1948 — Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о Галльской войне, об Александрийской войне, об Африканской войне. М.—Л., 1948. Каптерев 2015 — Каптерев Н.Ф. Собрание сочинений. Т. 1. 2015. URL: https://www.litres.ru/book/nikolay-kapterev/sobranie-sochineniy-tom-1-11828804/ Кембриджская история 2021 — Кембриджская история капитализма. Том 1: Подъем капитализма: от древних истоков до 1848 года / Под ред. Ларри Нила и Джеффри Уильямсона. М., 2021. Коробов 2013 — Коробов П. Ход верблюдом. Российские миллиардеры отметили Песах в пустыни // Коммерсантъ. 2013. № 55. Макарова 2005 — Макарова Е.А. Национальная мысль и национальное сознание в Англии // Национальная идея в Западной Европе в Новое время. Очерки истории / Отв. редактор В. С. Бондарчук. — М., 2005. Малинин 2007 — Малинин Ю.П. Людовик Святой // Жан де Жуанвиль. Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика / изд. подг. Г. Ф. Цыбулько, Ю. П. Малинин, А. Ю. Карачинский. СПб., 2007. Маркс 1955 — Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М., 1955. Т. 3. Мильтон 1907 — Мильтон Дж. О свободе печати. Речь к Английскому парламенту (Ареопаги тика) / Полн. пер. с англ. под ред. П.Когана, с предисл. А. Рождественского. СПб., 1907. Песнь о Роланде 1964 — Песнь о Роланде. Старофранцузский героический эпос. М.—Л., 1964. Петрей де Ерлезунда 1867 — Петрей де Ерлезунда П. История о великом княжестве Московском, происхождении великих русских князей, недавних смутах, произведенных там тремя Лжедмитриями, о московских законах, правах, вере и обрядах, которую собрал, описал и обнародовал Петр Петрей де Ерлезунда в Лейпциге 1860 года / Пер. с немецкого А.Н. Шемякина. М., 1867. (Чтения в Императорском Обществе Истории и Древностей Российских при Московском Университете 1865–67) Ростовцев 2000 — Ростовцев М.И. Общество и хозяйство в Римской империи. Т.1. М., 2000. Слово о полку Игоревне — Слово о полку Игореве. Подготовка текста, перевод и комментарии О. В. Творогова // Библиотека литературы древней Руси. Т. 4. СПб., 1997. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=4877 Слово о погибли Русской земли — Слово о погибли Русской земли после смерти великого князя Ярослава // Библиотека литературы древней Руси. Т. 5. СПб., 1997. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=4953 Стенографический отчет 1934 — Первый всесоюзный съезд советских писателей 1934. Стенографический отчет. М,. 1934. Тиньков 2010 — Тиньков О.Ю. Я такой как все. М., 2010. Фюстель де Куланж — Фюстель де Куланж Н.Д. Римская Галлия. М., 2021. Хюбнер 2001 — Хюбнер К. Нация: от забвения к возрождению. М., 2001. Шевченко 2003 — Шевченко Т.Г. Зібрання творів: У 6 т. К., 2003. Т. 1: Поезія 1837-1847. — С. 128–190. Янковская 2010 — Янковская Н.Б. Ойкумена амарнской эпохи и Крит // История и современность. 2010. № 1. С. 35–60. Brandenberger 2002 — Brandenberger D. National Bolshevism. Stalinist Mass Culture and the Formation of Modern Russian Identity, 1931 — 1956. Harvard University Press, 2002. Gellner 2006 — Gellner E. Nations and Nationalism. Second edition. Introduction by John Breuilly. Ithaca, New York, Cornell University Press, 2006, Foxe — Foxe J. Book of Martyrs, containing an Account of the Sufferings and Death of the Protestants in the Reign of Queen Mary. URL: https://pdflake.com/wp-content/uploads/2022/10/Foxes-Book-of-Martyrs-PDF.pdf Hobsbawm 1991 — Hobsbawm E.J. Nations and Nationalism Since 1780: Programme, Myth, Reality. Cambridge University Press, 1991. Low 2012 — Low M. Physical Anthropology in Japan: The Ainu and the Search for the Origins of the Japanese. Current Anthropology, Vol. 53, No. S5. April 2012. pp. S57-S68. URL: https://www.journals.uchicago.edu/doi/epdf/10.1086/662334 Genetic Heritage 2015 — Kushniarevich A, Utevska O, Chuhryaeva M, Agdzhoyan A, Dibirova K, Uktveryte I, et al. (2015) Genetic Heritage of the Balto-Slavic Speaking Populations: A Synthesis of Autosomal, Mitochondrial and Y-Chromosomal Data. PLoS ONE 10(9). URL: https://doi.org/10.1371/journal.pone.0135820 The Invention of Tradition 1983 — The Invention of Tradition / Ed. by Eric Hobsbawm and Terence Ranger. Cambridge University Press, 1983. References Anderson B. Voobrazhaemye soobschestva. Razmyshleniya ob istokax i rasprostranenii nazionalizma. Moscow, 2001. Aristotel’. Sochineniya: v 4 tomah. T. 4. Moscow, 1983. Beliakov S.S. Gumilev syn Gumileva. Moscow, 2013. Beliakov S.S. Parizhskiye mal’chiki v stalinskoy Moskve. Moscow, 2022. Beda Dostopochtennyj. Cerkovnaya istoriya naroda anglov. St. Petersburg, 2003. Biblia. Knigi Sviachennogo Pisaniya kanonicheskiye / Sovremenny russky perevod. Moscow, 2011. Bovuar de S. Zrelost’. Moscow, 2018. Brandenberger D. Stalinskij russocentrism. Sovetskaya massovaya kultura I formirovaniye russkogo nacionalnogo samosoznaniya (1931-1956). Moscow, 2017. Brandenberger D. National Bolshevism. Stalinist Mass Culture and the Formation of Modern Russian Identity, 1931 — 1956. Harvard University Press, 2002. Brodel' 2019 – Brodel' F. Mirovoe i pereferijnoe prostranstva // Fukuyama F., Brodel' F. Triumf globalizma. Konec istorii ili nachalo? Moscow, 2019. Dmitriev M.V. «Srednevekov'e» i «modernost'»? Dve neobhodimye illyuzii v kontekste voprosa o «nacional'nom». Vox medii aevi. 2019. Vol. 2(5). S. 192–208. URL: http://voxmediiaevi.com/2019-2-dmitriev Fox J. Book of Martyrs, containing an Account of the Sufferings and Death of the Protestants in the Reign of Queen Mary. URL: https://pdflake.com/wp-content/uploads/2022/10/Foxes-Book-of-Martyrs-PDF.pdf Fyustel' de Kulanzh N.D. Rimskaya Galliya. Moscow, 2021. Gellner E. Prishestviey nacionalisma. Mify nacii I klassa. Mezhdunarodny filosofsky zhurnal. 1992. №1. C. 9-61. Gellner E. Nations and Nationalism. Second edition. Introduction by John Breuilly. Ithaca, New York, Cornell University Press, 2006. Gerodot. Istoriya. Moscow, 2017. Gercen A.I. Byloe i dumy. 1852-1868 Chasti I-III // Gercen A.I. Sobranie sochinenij v 30 t. T. 8. Moscow, 1956. Gumilev L.N. Etnosfera: istoria ludej i istoria prirody. Moscow, 1993. Hobsbawm E. J. Nations and Nationalism Since 1780: Programme, Myth, Reality. Cambridge University Press, 1991. Hyubner K. Naciya: ot zabveniya k vozrozhdeniyu. Moscow, 2001. Kapterev N.F. Sobranie sochinenij. T. 1. 2015. URL: https://www.litres.ru/book/nikolay-kapterev/sobranie-sochineniy-tom-1-11828804/ Kembridzhskaya istoriya kapitalizma. Tom 1: Pod"em kapitalizma: ot drevnih istokov do 1848 goda / Pod red. Larri Nila i Dzheffri Uil'yamsona. Moscow, 2021. Korobov P. Hod verblyudom. Rossijskie milliardery otmetili Pesah v pustyni // Kommersant. 2013. № 55. Kushniarevich A, Utevska O, Chuhryaeva M, Agdzhoyan A, Dibirova K, Uktveryte I, et al. Genetic Heritage of the Balto-Slavic Speaking Populations: A Synthesis of Autosomal, Mitochondrial and Y-Chromosomal Data. PLoS ONE 10 (9). URL: https://doi.org/10.1371/journal.pone.0135820 Low M. Physical Anthropology in Japan: The Ainu and the Search for the Origins of the Japanese. Current Anthropology, Vol. 53, No. S5. April 2012. URL: https://www.journals.uchicago.edu/doi/epdf/10.1086/662334 Makarova E.A. Nacional'naya mysl' i nacional'noe soznanie v Anglii // Nacional'naya ideya v Zapadnoj Evrope v Novoe vremya. Ocherki istorii / Otv. redaktor V. S. Bondarchuk. Moscow, 2005. Malinin YU.P. Lyudovik Svyatoj. Zhan de Zhuanvil'. Kniga blagochestivyh rechenij i dobryh deyanij nashego svyatogo korolya Lyudovika / izd. podg. G. F. Cybul'ko, Yu. P. Malinin, A. Yu. Karachinskij. St. Petersburg, 2007. Marks K., Engel's F. Sochineniya. Moscow, 1955. T. 3. Mil'ton Dzh. O svobode pechati. Rech' k Anglijskomu parlamentu (Areopagitika). St. Petersburg, 1907. Pesn' o Rolande. Starofrancuzskij geroicheskij epos. Moscow—Leningrad, 1964. Petrej de Erlezunda P. Istoriya o velikom knyazhestve Moskovskom, proiskhozhdenii velikih russkih knyazej, nedavnih smutah, proizvedennyh tam tremya Lzhedmitriyami, o o moskovskih zakonah, pravah, vere i obryadah, kotoruyu sobral, opisal i obnarodoval Petr Petrej de Erlezunda v Lejpcige 1860 goda. Moscow, 1867. (Chteniya v Imperatorskom Obshchestve Istorii i Drevnostej Rossijskih pri Moskovskom Universitete 1865–67). Rostovcev M.I. Obshchestvo i hozyajstvo v Rimskoj imperii. T.1. Moscow, 2000. Shevchenko T.G. Zіbrannya tvorіv: U 6 t. T. 1: Poezіya 1837-1847. Kyev, 2003. Slovo o polku Igoreve. Podgotovka teksta, perevod i kommentarii O. V. Tvorogova. Biblioteka literatury drevnej Rusi. T. 4. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=4877 Slovo o pogibeli Russkoj zemli posle smerti velikogo knyazya Yaroslava. Biblioteka literatury drevnej Rusi. T. 5. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=4953 Stenograficheskij otchet. Pervyj vsesoyuznyj s"ezd sovetskih pisatelej. Moscow, 1934. The Invention of Tradition / Ed. by Eric Hobsbawm and Terence Ranger. Cambridge University Press, 1983. Tin'kov O.Yu. Ya takoj kak vse. Moscow, 2010. Veber M. Hozyajstvennaya etika mirovyh religij: Opyty sravnitelnoy sociologii religii. Konfucianstvo I daocism. St. Petersburg, 2017. Yankovskaya N.B. Ojkumena amarnskoj epohi i Krit. Istoriya i sovremennost'. 2010. № 1. Zaliznyak A.A. «Slovo o polku Igoreve»: vzglyad lingvista. 3-e izd. dop. Moscow, 2008. Zapiski Yuliya Cezarya 1948 — Zapiski YUliya Cezarya i ego prodolzhatelej o Gall'skoj vojne, ob Aleksandrijskoj vojne, ob Afrikanskoj vojne. Moscow—Leningrad, 1948. Zhur P.V. Trudy I dni Kobzar’a. Leningrad, 1996. [1] В другом русском переводе: «надлежало тебе отдать моё серебро торгующим», в английском переводе — «банкирам»: «you ought to have my money with the bankers». "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

bottom of page