85-ЛЕТИЕ МАССОВЫХ РАССТРЕЛОВ ЕВРЕЕВ В БАБЬЕМ ЯРЕ: ПРЕСТУПЛЕНИЕ И ПАМЯТЬ
Обновлено: 5 нояб.

85-ЛЕТИЕ МАССОВЫХ РАССТРЕЛОВ ЕВРЕЕВ В БАБЬЕМ ЯРЕ: ПРЕСТУПЛЕНИЕ И ПАМЯТЬ
Аннотация: В 132-м выпуске «Исторической экспертизы онлайн»[1] известные исследователи Холокоста обсудили результаты последних исследований и перспективы дальнейшего изучения трагедии в Бабьем Яре; почему Бабий Яр стал символом Холокоста в Советском Союзе и Восточной Европе; Бабий Яр в политике памяти. Участники дискуссии также поделились опытом сохранения семейной памяти об этом преступлении.
Ключевые слова: Холокост, Киев, евреи, антисемитизм, политика памяти.
Участники:
Аркадий Зельцер, PhD, директор Центра изучения Холокоста в Советском Союзе при Международном институте исследований Холокоста в Мемориальном комплексе истории Холокоста «Яд Вашем» (Иерусалим, Израиль). E-mail: arkadi.zeltser@gmail.com.
Виктория Хитерер, PhD, профессор истории в Университете Миллерсвилл в Пенсильвании (США). E-mail: Victoria.Khiterer@millersville.edu. ORCID: https://orcid.org/0000-0002-3744-6693.
Павел Полян, доктор географических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института географии РАН, независимый историк. E-mail: pavel.polian@gmail.com.
Александр Круглов, кандидат философских наук, научный сотрудник Центра современной истории имени Николая Гаевого Украинского католического университета (Львов, Украина). E-mail: krug1950@hotmail.com.
Андрей Алферов, кинокритик, режиссер (Киев, Украина). E-mail: alferovandriy@gmail.com.
Модераторы:
Юрий Латыш, кандидат исторических наук, доцент, приглашенный профессор Государственного университета Лондрины (Бразилия), заместитель главного редактора журнала «Историческая экспертиза». E-mail: j_latysh@ukr.net. ORCID: https://orcid.org/0000-0001-5884-5522.
Сергей Эрлих, доктор исторических наук, главный редактор журнала «Историческая экспертиза» (Кишинев, Молдова). E-mail: ehrlich@mail.ru.
THE 85TH ANNIVERSARY OF THE MASS SHOOTINGS OF JEWS AT BABI (BABYN) YAR:
CRIME AND REMEMBRANCE
Abstract: In the 132nd episode of “Historical Expertise Online,” renowned Holocaust researchers discussed the findings of recent studies and prospects for further studies into the tragedy at Babi (Babyn) Yar; why Babi (Babyn) Yar became a symbol of the Holocaust in the Soviet Union and Eastern Europe; and Babi (Babyn) Yar in the politics of memory. Participants in the discussion also shared their experiences preserving family memories of this crime.
Keywords: Holocaust, Kyiv, Jews, antisemitism, politics of memory.
Participants:
Arkadi Zeltser, PhD, Director of the Center for Research on the Holocaust in the Soviet Union at the International Institute for Holocaust Research, Yad Vashem, Jerusalem, Israel. E-mail: arkadi.zeltser@gmail.com.
Victoria Khiterer, PhD, Professor of History at Millersville University, Pennsylvania, USA. E-mail: Victoria.Khiterer@millersville.edu. ORCID: https://orcid.org/0000-0002-3744-6693.
Pavel Polian, Dr. Sci. (doctor geograficheskikh nauk), Professor, main researcher at the Institute of Geography of the Russian Academy of Sciences, independent historian. E-mail: pavel.polian@gmail.com.
Aleksandr Kruglov, PhD (kandidat filosofskikh nauk), Research Fellow at the Mykola Gayevyi Center for Contemporary History at Ukrainian Catholic University, Lviv, Ukraine. E-mail: krug1950@hotmail.com.
Andrei Alferov, film critic and director, Kyiv, Ukraine. E-mail: alferovandriy@gmail.com.
Moderators:
Yurii Latysh, PhD (kandidat istoricheskikh nauk), Visiting Professor, State University of Londrina, Brazil, Deputy Editor-in-Chief of The Historical Expertise. E-mail: j_latysh@ukr.net. ORCID: https://orcid.org/0000-0001-5884-5522.
Serguey Ehrlich, Dr. Sci. (doctor istoricheskikh nauk), Editor-in-Chief of The Historical Expertise, Chișinău, Moldova. E-mail: ehrlich@mail.ru.
Юрий Латыш. Добрый день, уважаемые зрители. Сегодня мы проводим 132-й выпуск интернет-стрима «Историческая экспертиза онлайн», в дни 85-летней годовщины массовых расстрелов евреев Киева в Бабьем Яре. Тогда в течение двух дней было убито 33 771 человек, по данным, которые приводит Яд Вашем.
Это всемирно известное место преступления, место памяти на территории Украины, на территории бывшего Советского Союза и на территории Восточной Европы. Это символ Холокоста от пуль. В ближайшем номере «Исторической экспертизы» выйдет интервью с аргентинским профессором Эмилио Кренцелем[2], исследователем государственного терроризма во времена аргентинской военной диктатуры, в котором он вспоминает, что 16 членов его семьи были убиты нацистами во время Холокоста, и некоторые из них были убиты именно в Бабьем Яре. Трагедия Бабьего Яра коснулась даже жителей такой далекой страны, как Аргентина.
Предлагаю начать нашу дискуссию с вопроса о том, как сохранялась и передавалась память о преступлении в Бабьем Яре и о Холокосте в целом в те времена, когда советская власть по определенным причинам не афишировала тот факт, что жертвами было в основном еврейское население, и эта память сохранялась как контрпамять, как семейные воспоминания. Как эта память сохранялась в ваших семьях? Когда вы узнали о Холокосте и что именно сохранялось в памяти семей?
Виктория Хитерер. Я киевлянка в пятом поколении. И моя бабушка, я помню это с детства, рассказывала много раз, как она чудом спаслась и спасла мою двухлетнюю маму, как они уехали из Киева.
Когда началась война, дедушку мобилизовали, и она не знала, где он. И она боялась уезжать, когда она могла уехать с заводом «Арсенал». Потому что дедушка до войны работал на заводе «Арсенал», и она имела право, как член семьи, уехать вместе с этим заводом. К тому же ещё и мама заболела. Тогда ребёнок был очень болен каким-то инфекционным заболеванием, когда эвакуировали этот завод. И она всё ждала, но потом немцы уже были на подступах к Киеву, и она побежала на завод узнать, нет ли каких-то сведений от моего дедушки, потому что никаких писем не было.
И один из начальников на заводе «Арсенал» сказал ей, «Вы ещё в Киеве? Вы не можете оставаться? Вы еврейка». И он сказал, что уходит последний эшелон через пару часов. И она побежала домой, взяла мою двухлетнюю маму, схватила какие-то самые необходимые вещи, и в товарняке вместе с оборудованием, это уже был не пассажирский поезд, две недели под бомбёжками они ехали до Воткинска, куда эвакуировали этот завод. И таким образом, чудом они спаслись.
И это воспоминание было, наверное, одной из наиболее сильным в её жизни, потому что она рассказывала это много раз разным людям. И я слышала это с детства. А когда мне было 11 лет, меня родители отвезли в Бабий Яр к новому советскому памятнику, который открылся в 1976 году. И сказали, что второй муж твоей прабабушки погиб здесь, потому что он не захотел уезжать из Киева, он остался, он думал, что немцы – цивилизованные люди, что он будет торговать при немцах, что ему не позволяли делать при советской власти. Он помнил немцев со времен Первой мировой войны, он не понял, какие произошли изменения. Моя прабабушка уехала со своей второй дочкой из Киева, и таким образом спаслась. А её второй муж погиб там. Так что для меня Бабий Яр — это очень личное воспоминание. И моя мама всегда говорит, что она очень счастливая, потому что она могла погибнуть, когда ей было два года, а то, что им удалось спастись, это как бы даровало ей вторую жизнь.
Аркадий Зельцер. У меня другая совершенно история. У моего отца вся семья погибла в Холокосте. Я не из Киева, это первое, что надо указать. Поэтому история Бабьего Яра для меня немножко другая. Семья отца погибла в Холокосте, и у нас в доме эта тема была табу. Это другой полюс, совершенно другой полюс.
Мы с сестрой, в общем-то, знали о том, что родители и брат с сестрой отца погибли в Холокосте, но ему трудно было об этом говорить. И поэтому тема Холокоста дома, в общем-то, не обсуждалась.
Я вырос в Витебске, там было достаточно большое еврейское население, и я думаю, тема Холокоста как такового, про убийство евреев, в общем-то, была озвучена, была слышна. Лет в 15-16 я прочитал воспоминания Эренбурга. Это стало для меня откровением.
В этом плане я герой замечательной книги Марата Гринберга про еврейскую книжную полку The Soviet Jewish Bookshelf. Книги про Холокост в значительной степени сформировали мои взгляды. И где-то в конце 70-х годов мне попались тексты, связанные уже с Бабьим Яром напрямую, мне попалась некая самиздатовская подборка, передаваемая из рук в руки. Это было стихотворение Евтушенко, это была реакция на Евтушенко в статье Старикова, это было стихотворение Маркова, это было стихотворение, которое можно определить как «псевдо-Маршак», там же было стихотворение «Ответ Маргарите Алигер» псевдо-Эренбурга и так далее. И помню, что я сидел до трех часов ночи, копировал эти материалы для себя, переписывал их, потому что мне хотелось иметь какую-то связь с этими событиями. К этому времени я уже знал про Бабий Яр, конечно, слышал, но само желание иметь у себя экземпляр этих текстов было для меня, по-видимому, для моего этнического самосознания принципиально важным.
То есть в этом плане я скорее продукт книжной полки, точнее, двойной продукт. С одной стороны, я знал про Холокост от друзей. Была семья, с которой мы дружили, и они каждый год ездили на место убийства родственников со стороны их матери и со стороны их отца, лет с 12-ти моих ровесников стали брать на эти мемориальные мероприятия, и, в общем-то, я знал про это. Но в целом как бы тема Холокоста присутствовала, но не была центральной для моей семьи.
Александр Круглов. Мои родители, мои родственники дальние, близкие, мои предки никакого отношения к этой трагедии не имели. Родители ничего не знали о Холокосте, даже такого слова не знали.
Что касается меня, то мне очень трудно объяснить, почему меня потянуло именно к этой теме. Это произошло где-то в конце 70-х – начале 80-х годов, в тот период. Почему именно эта тема меня заинтересовала, мне сказать трудно. Я не могу объяснить это логически, рационально. Это как в любви. Если начинаешь объяснять, почему любишь, фактически это означает, что ты не любишь, поскольку чувства рациональному объяснению не поддаются. И в данном случае это то же самое. Я не могу назвать причины, по которым меня потянуло к этой теме, почему я этой темой занимаюсь. Это логически необъяснимо. По крайней мере для меня.
Я рос в Харькове. И в моем кругу никто на эту тему не разговаривал, никто эту тему не поднимал. А узнал я про эту тему из книг. Я занимался сначала историей Второй мировой войны, искал и находил соответствующую литературу не только на русском языке, но и на английском, немецком языках. Приходилось ездить в Москву в спецхран, там доставать соответствующие книги. Вот из книг западных авторов я об этой теме и узнал. Из этих книг я понял одно: судьба еврейского народа была принципиально иной, чем судьбы других народов, порабощенных нацистской Германией. Вместе с тем в советской литературе по теме Второй мировой войны этот факт замалчивался или искажался. Я думаю, что именно это побудило меня заняться изучением темы Холокоста.
Павел Полян. Бабий Яр как оторвался однажды в массовом сознании от своих реалий, так и продолжает находиться в отрыве от них, где-то на уровне романа Кузнецова плюс якобы еженедельные расстрелы якобы в нем. То есть, миф, или мем.
Буквально берет тебя за руку и ведет, не отпускает. Между этим мифом и реалиями – очень большой зазор, и это очень серьезная тема. Я думаю, это то же самое и с Аушвицем, и со многими другими вещами.
Что касается лично меня, то я впервые о Бабьем Яре услышал еще в школе, у нас проходили кузнецовскую повесть: кажется, это была инициатива нашего замечательного словесника, у которого я, правда, сам не учился, не повезло, но когда заболела наша учительница, ее подменял потрясающий учитель – Давид Яковлевич Райхин, и мы разбирали эту повесть, выходившую в «Юности», мы об этом говорили, но все равно Холокост тогда не проникал в сознание, увязал в каком-то ватном облаке. Реально, физически я впервые в начале 80-х оказался в Киеве, и уже совершенно сознательно нашел этот самый Бабий Яр – он тогда как-то загудел в голове. Монструозный памятник уже был и уже поражал своей непричастностью к событиям 1941 года, своей ортогональностью к ним. Но больше всего меня впечатлила поездка в конце сентября 2009 года в Киев, на семинар Алексея Миллера, на котором я очно и лично познакомился с Джоном-Полом Химкой. И вот участников повезли на экскурсию в Умань, совпавшую по времени не только с годовщиной расстрелов, но и с хасидским паломничеством к могиле реббе Нахмана, причем самих паломников я видел – и разговаривал с ними – еще в аэропорту. Я спрашивал их, а это евреи со всего мира, не собираются ли они посетить и Бабий Яр, а они переспрашивали меня, в что это, Бабий Яр? А те, кто знал, твердо отвечали, что не собираются: мол, при чем здесь Холокост, они не за этим приехали, это их не волнует! Такая индифферентность части евреев к такому месту и в такое время, меня буквально потрясла. С тех пор, занимаясь Холокостом, я застревал на многих географических пунктах (мы с Аркадием, кстати, по корням почти земляки: у меня мама из Полоцка, это близко от Витебска, и там погиб мой дед-типограф, которого не отпустило его советское начальство эвакуироваться вместе с женой и дочкой, моей будущей мамой, а само сбежало! Дед погиб в одной из акций в Полоцком гетто, но в семье об этом разговоров практически не было, бабушка молчала, и я, после выспрашиваний у мамы, все это для себя реконструировал сам).
Больше всего я занимался Аушвицем, а в последние 5-6 лет концентром моих холокостных штудий стал именно Бабий Яр, о его рефлексии и о его реалиях я выпустил четыре книжных издания, так что материя, эмпирика той катастрофы и всего того, что было после нее, мною внимательно изучена.
И меня не перестает удивлять то, с чего я начал: тот зазор между тем крупноблочным мифом, который сложился еще ко времени повести Кузнецова и состоял из этой прозы и поэмы Евтушенко, – и этой самой реальностью, с ее детальностью и доподлинностью. Этот зазор сам по себе тоже нуждается в каком-то осмыслении.
Андрей Алферов. Я узнал скорее через друзей и через кино, но не просто через кино, в том смысле, что это не экранизация тех страшных событий. У меня есть товарищ, он – выдающийся украинский документалист, оператор, его зовут Эдуард Тимлин, и в сентябре 1966 года он, рискуя собственной карьерой, снял тот исторический митинг, который был организован молодыми еврейскими активистами Киева, впоследствии вместе с Виктором Некрасовым, потому что там было два митинга. И вот Тимлин все это снимал. И когда я впервые посмотрел эту хронику, я, конечно, знал о том, что там произошло еще до переезда в Киев, потому что жил я в Одессе. Потом у меня есть друзья, чьи родственники погибли там, и все это вместе как бы дало представление и о том, что происходило в 1941 году там, и о том, как память об этой трагедии пытались сбросить на дно оврага и засыпать, и как отчаянно очень разные люди – литераторы, активисты, кинематографисты – делали все и платили очень высокую цену за то, чтобы эта память в конце концов сохранилась.
Так что через такие эпизоды, чужие воспоминания и мои собственные впечатления, полученные от прочитанного... На меня, конечно, произвел сильное впечатление роман Кузнецова. И впоследствии, когда вышел фильм Сергея Лозницы «Бабий Яр. Контекст», это тоже, конечно, оставило сильный отпечаток. В общем, через вот эти плоскости я оказался в теме Бабиного Яра, и поскольку я взялся за фильм об этом, то последний год, наверное, я там много времени провожу.
Сергей Эрлих. Отдельной памяти о Бабьем Яре у меня в советское время не было. В моем окружении преобладали люди далекие от либеральной интеллигенции. Лишь во время Перестройки я услышал о стихотворении Евтушенко.
Но поскольку мой отец, еврей из Бессарабии, где был румынский Холокост, то, конечно, тема Холокоста в семейной памяти была отражена, причем вместе с темой о сталинских репрессиях. Получилось так, что когда в Бессарабию в 1940 пришли Cоветы, сестру моего деда, а ее муж был сельским предпринимателем, депортировали как богатых в Казахстан. И я все не мог понять, почему в начале войны мой дед оказался в Донбассе, где он работал на шахте. Только недавно я узнал, что в тот период действовало правило, если глава семьи отсутствует, то семью не депортируют. То есть дед, хотя был при румынах простым работягой, но при этом разделял идеи сионистов, убежал, чтобы его семью не депортировали, как семью его сестры. Поэтому, когда началась война моя бабушка оказалась с двумя маленькими сыновьями в Каушанах. Виктория рассказывает типичную историю о том, что многие евреи, которые жили на советской территории после 1917, не верили, что нацисты будут их убивать. Они помнили цивилизованное поведение немцев в Первую мировую войну. Кроме того, они были настолько замордованы советской жизнью, что не верили советской пропаганде, в том числе и сообщениям об антисемитизме нацистов. А вот евреи румынские в этом не сомневались, потому что в Румынии уже в 1938 году были приняты расовые законы, и еще до этого фашисты из Железной гвардии избивали евреев. Поэтому моя бабушка сразу схватила двух детей и начала убегать на восток. И она была в этой решимости не одинока. Я был поражен фактом, что в Кишиневе перед войной жило минимум 50 тысяч евреев. В 1940 году их стало еще больше, так как тогда многие евреи из Румынии перебежали на советскую сторону. Но в Кишиневском гетто оказалось всего лишь 11 тысяч. То есть, остальные поняли, что оставаться нельзя.
Бабушка с детьми добралась до Одессы. Потом Одессу окружили. И их вывезли уже из окруженного города в Крым на маленьком кораблике. Отец говорил, что капитан пускал клубы дыма, чтобы их не увидели немецкие летчики и не разбомбили. Отец всегда говорил, что неправда, что евреи были брошены в 1941 советской властью на произвол судьбы. Его судьба и судьба как минимум 40 тысяч кишиневских евреев свидетельствует, что помощь для эвакуации оказывалась. Да, не было письменных приказов. И я понимаю, почему их не было. При том уровне бытового антисемитизма, который был тогда в СССР, издавать специальный приказ спасать именно евреев было немыслимо. Но очевидно, что устные указания были. И вот мою бабушку, домохозяйку с двумя детьми, которые к власти никакого отношения не имели, эвакуировали из уже окруженного города. А их родственники, которые тоже добрались до Одессы из Каушан, решили остаться. Глава семьи думал, что будет делать бизнес с немцами. Их всех расстреляли. Я нашел на сайте «Яд Вашема» свидетельство о девочке Басе, это имя и ее фотографию я запомнил с детства. Оно принадлежало ее знакомой, которой посчастливилось выжить. Басе было около 15 лет. При захвате города ее начали насиловать. Родители стали заступаться. И их всех тогда убили. Так что тема Холокоста в моей семье не скрывалась, но о Бабьем Яре не говорили.
Юрий Латыш. Виктория в своей книге пишет о знакомстве с Евтушенко. Какую роль сыграл Евтушенко в сохранении этой памяти? И что он сам об этом говорил?
Виктория Хитерер. Я хочу сказать, что среди еврейского населения, во всяком случае Киева, память о Бабьем Яре была всегда, потому что очень многие семьи, почти все семьи имели своих погибших в Бабьем Яре. Но Евтушенко сделал эту трагедию известной всему Советскому Союзу и за рубежом, потому что стихотворение было переведено больше, чем на 70 языков мира. О Бабьем Яре забыли, как забывают о многом, кроме тех, у кого погибли там родные, кроме киевлян, и антисемитов, которые тоже хорошо об этом помнили. Но Евтушенко не побоялся написать слово «евреи». Об этой трагедии пытались, ну, скажем так, писать и до него, но это были публикации в первые послевоенные годы, когда это разрешалось еще. Потом тема была забыта, и в основном писали еврейские писатели или писатели еврейского происхождения, например, Илья Эренбург. А тут важно было то, что человек, который не являлся евреем, написал это стихотворение, и это было сочувствие, и это был протест против того, что память убивается в Бабьем Яре, и Бабий Яр был превращен в свалку.
Я хочу сказать, что в Киеве о Бабьем Яре помнили и без этого. Когда я была в третьем классе, мой одноклассник сказал мне, что жалко, что Гитлер не уничтожил всех евреев в Бабьем Яре. «Твое место в Бабьем Яре», – он мне сказал. И я помню, что для меня это была очень большая травма. Я буквально вот с 9 лет, с третьего класса пыталась понять, имею ли я право вообще жить на этой земле или нет, потому что кроме того, что твое место в Бабьем Яре, я часто слышала, что ты, жидовка, убирайся в Израиль. Киев в эти годы был центром антисемитизма для всего Советского Союза. То есть евреи шутили, что Киев является столицей антисемитизма Советского Союза. И эта обстановка присутствовала. Евреям часто антисемиты напоминали о Бабьем Яре, что, мол, помните, как там с вами обращались, если вы тут будете сильно возникать, мы можем это все повторить.
Юрий Латыш. Были люди, которые сохраняли память о Бабьем Яре в советское время. Возможно, кто-то встречался с ними. Какова их роль была их роль в сохранении еврейской контрпамяти в советское время?
Виктория Хитерер. Я встречалась с Ильей Левитасом, более того, он когда-то даже приглашал меня на работу, когда я еще жила в Киеве. И я хочу сказать, что он начал это все во время Перестройки. Я не знаю, что он делал в советское время, он, по-моему, был учителем физкультуры, но он начал заниматься темой Бабьего Яра, когда уже это не запрещалось. Очень сложно было сохранять эту память в советское время и хорошо писать о евреях, и требовать памятника в Бабьем Яре.
И я должна вспомнить Виктора Некрасова, потому что его защита евреев практически стоила ему карьеры в Советском Союзе и вынужденной эмиграции, его фактически выкинули из страны, потому что он участвовал в несанкционированном митинге в Бабьем Яре в 1966 году. Он опубликовал в литературной газете еще в 1959 году еще до стихотворения Евтушенко очерк, «Почему этого не сделано?», о том, почему нет памятника в Бабьем Яре.
Единственное, почему все вспоминают Евтушенко и не вспоминают Некрасова, в очерке Некрасова нет слова «еврей». Я не знаю, или он сам не написал, или цензура это слово убрала. У меня нет рукописи его статьи. Но тем не менее, он с 1959-го года добивался, чтобы был поставлен памятник в Бабьем Яре. Он писал, что он был в Майданеке, что он был в других местах, где стоят памятники, почему нет памятника Бабьем Яре. И действительно, так убивалась память не только евреев, хотя большинство погибших в Бабьем Яре были евреями.
Но там действительно были захоронены также люди, которые погибли в концлагерях. В Киеве были Сырецкий концлагерь, Дарницкий концлагерь. Сырецкий концлагерь был очень близко к Бабьему Яре, практически примыкал к нему. И там расстреливали также непокорных узников концлагерей.
И советская власть как бы абсолютно презирала память как о погибших в Бабьем Яре евреях, так и тех, кто попал в плен. Но протест Некрасова тогда ни к чему, к сожалению, не привел, кроме репрессий против него. У него в доме был 48-часовой обыск. Двое суток продолжался обыск, двое суток КГБ копалось в его квартире, забирало все рукописи. И потом, когда его выгнали из Киева, в его квартире поселились то ли КГБисты, то ли милиционеры, выбросили его портрет. И его портрет весь был пробит пулями. То есть кто-то, так сказать, поупражнялся и показал свое отношение к Некрасову, к этому защитнику евреев. Те, кто защищал евреев, очень рисковали, всем, потому что их также ненавидели, как и евреев. Это и ответ Маркова Евтушенко, это и расстрелянный портрет Некрасова.
И моя родственница Зирка Борисовна Ткачук подобрала этот портрет. Кто-то сообщил ей, что на мусорнике стоит расстрелянный портрет Некрасова. Она его забрала, спрятала и держала у себя в доме до того момента, когда уже началась перестройка, и только тогда этот портрет она отреставрировала. И на нее донесли. Потом приходил кто-то из КГБ, интересовался, есть ли у нее там этот портрет и так далее. Но она сделала вид, что вообще не понимает, о чем ее спрашивают. Она где-то его хорошо спрятала.
Люди, которые защищали евреев, считались «жидовствующими», то есть как бы пособниками евреев. И они рисковали всем, вплоть до высылки из страны или уголовного срока. Защищали не только Некрасов, не только Евтушенко. Мы можем вспомнить Ивана Дзюбу, украинского правозащитника, который тоже участвовал в несанкционированном митинге в Бабьем Яре в 1966 году. Он позже получил уголовный срок не только за это, но и за другие диссидентские дела. Но ему припомнили, что он участвовал в этом несанкционированном митинге в Бабьем Яре.
Аркадий Зельцер. Если можно, я хотел бы добавить пару слов про роль Евтушенко. С моей точки зрения, роль Евтушенко в том, что Бабий Яр стал местом памяти, если выражаться в категориях Пьера Нора, в таком классическом определении метапамяти, как центральное событие истории Холокоста в Советском Союзе. Его стихотворение, вне сомнения, сыграло центральную роль.
Потому что на него была реакция. На него была реакция консервативной интеллигенции, на него была реакция Хрущева и Ильичева, тогдашнего секретаря ЦК КПСС по идеологии, на него была реакция евреев, на него была реакция неевреев, поддерживавших разные точки зрения. Кроме того, я думаю, что здесь важное значение имеет факт того, о чем сказал Сергей, говоря про Кишинев, ведь на самом деле это верно и для Киева, что многие жители успели уехать. В Киеве до войны было 224 тысячи евреев.
Мы можем взять за основу советскую оценку в 70 тысяч евреев, погибших в Бабьем Яре. Мы можем взять «Базовый исторический нарратив» под редакцией Карела Беркхофа, в котором участвовала также Виктория, и, по-моему, также Александр. В нем говорится, что более 40 тысяч евреев погибли в Бабьем Яре. Я знаю, что позиция Александра приблизительно такая же, более 40 тысяч евреев. Если взять эту оценку, то это означает, что 83% киевских евреев не погибло в Холокосте.
Часть была в Красной армии, часть эвакуировалась. Если мы даже возьмем, оценку в 70 тысяч погибших в Бабьем Яре евреев, то это означает что 70% погибли не в Холокосте. Тогда возникает вопрос: почему именно Бабий Яр, почему Киев стал центральной темой, центральным образом Холокоста в Советском Союзе. В значительной степени, на мой взгляд, стоит посмотреть на эту проблему шире.
Холокост в 60-е годы, в годы «Оттепели», начиная с 60-го года и 61-го, с публикаций «Дневника Анны Франк» и стихотворения Евтушенко соответственно, превратился во фронт противостояния между сталинистами-консерваторами и либеральной интеллигенцией. Он проходил по многим линиям. Как правильно Виктория сказала, Дзюбу посадили не за Бабий Яр. И, на самом деле, и Некрасова не только за Бабий Яр выслали из СССР. За многие другие вещи. Но Бабий Яр стал одной из таких точек противостояния между различными группами интеллигенции. Именно в 60-е годы. И поэтому, вне сомнения, при всем уважении к Некрасову, его «Записки зеваки», на мой взгляд, один из лучших текстов, написанных про Бабий Яр, и уважении к Кузнецову, и другим литераторам и активистам, которые касались темы Бабьего Яра, стихотворение Евтушенко оказало наиболее сильное влияние.
29 сентября 1926 года в «Яд Вашеме» состоялась церемония, посвященная 85-летию Бабьего Яра. Выступал Натан Щаранский. Он сказал одну важную вещь. Он помнит 1961 год. И он помнит, он жил в Донецке, что его отец сказал: «Теперь об этом можно говорить». Поэтому стихотворение Евтушенко стало тем поворотом, показавшим евреям Советского Союза, что тему Холокоста можно публично обсуждать.
Негативная реакция против стихотворения вызвала эмоциональную реакцию и евреев, и интеллигенции. Тема Холокоста в начале 60-х годов превратилась в одну из этих точек противостояния, которые существовали до конца 60-х. Дальше уже все пошло по-другому, потому что проблемы в годы стагнации стали другими, противостояние между либералами и консерваторами в публичной сфере в столь явной форме сошли с повестки дня.
Юрий Латыш. Я уже ребенок Перестройки. То есть, родился я еще при Брежневе, но моя сознательная жизнь началась с эпохи Перестройки. И для нас, конечно, уже не было тайной произошедшее в Бабьем Яре.
Так получилось, что мой папа был очевидцем, как говорят, молчаливым наблюдателем. Ему было 10 лет, он жил тогда на Подоле с родителями и видел процессию в Бабий Яр. И, конечно, он вспоминал об этом гораздо позже, когда уже был в солидном возрасте. И вспоминал, то, о чем говорила Виктория, что многие люди не хотели верить, что их ведут на расстрел. И некоторые говорили, что немцы в 1918 году вели себя в Киеве прилично. Конечно, у него это было уже послезнание. Вряд ли он так рассуждал в 10 лет. Он об этом вспомнил, когда уже знал, что произошло в Бабьем Яре.
Если же вспоминать о том, чему нас учили в школе, то, в принципе, в курсе истории были и Холокост, и Бабий Яр. Но это уже были 90-е годы. У меня был первый учитель истории Марк Михайлович Шимановский. Возможно, кто-то слышал эту фамилию, поскольку он как раз выпустил небольшую книжечку в 1991-м году о трагедии Бабьего Яра[3]. Правда, он через год уволился, и мало, что нам успел рассказать. А вот в курсе литературы тема Холокоста осталась практически неосвещенной. Ни Кузнецова, ни Евтушенко в школе мы не читали. Кузнецова мне мама когда-то принесла, когда я еще был совсем маленьким ребенком. А Евтушенко уже в гораздо более взрослом возрасте стал известен. То есть, с одной стороны, вроде бы курс истории это освещал, а курс литературы как бы полностью исключал.
Давайте обсудим следующей вопрос. И Холокост, и Бабий Яр – темы в исторической науке уже основательно исследованные. Было издано много документальных материалов, источников, документов личного происхождения, исследований. Что главное за последнее десятилетие было сделано в изучении трагедии Бабьего Яра? Что нового мы узнали? Какие новые источники появились? Какая новая методология исследования была применена? Какие мы узнали новые факты о тех событиях и каковы перспективы их дальнейшего исследования?
Аркадий Зельцер. Если мы говорим в контексте Бабьего Яра, то Бабий Яр достаточно нетипичный случай для Советского Союза.
Виктория абсолютно верно сказала. Мы знаем про 1944 год. Есть статья Ицика Кипниса про Бабий Яр, есть статья Аврома Кагана. Мы знаем, что в 1945 году Михоэлс вернулся из Киева в конце сентября воодушевленным. Он сказал, что уже сложилась традиция мемориализации и надо ее превратить как бы в более широкое движение. Эти намерения остались намерениями, но в Бабий Яр, как Виктория сказала, люди продолжали ходить.
Но вот с 1944, по сути, с 1945 по 1966 год мы знаем сравнительно мало. Мы по сегодняшний день мало понимаем, что происходило. Понятно, что люди, у которых убили родственников, приходили туда. Это ожидаемо, потому что это было во многих других местах расстрелов евреев в Советском Союзе. И в этом отношении Бабий Яр, в общем-то, достаточно нетипичное место, потому что там в эти годы не было стихийно организованной мемориализации. Мы всё время говорим, скорее, о коммуникативной памяти, которая передавалась через семью.
На самом деле в Советском Союзе было и другое явление, когда евреи самоорганизовывались в различные группы и устанавливали памятники. И как мне удалось выяснить, в Советском Союзе было установлено евреями более 740 памятников, точнее сформировалось более 740 групп, созданных именно в советские годы, которые установили как минимум один памятник.
Мы говорим о самоорганизации евреев, выходцев из одного места, объединенных памятью о прошлом и объединенных памятью о погибших, которые, соорганизовались несмотря на советские условия, которые не поощряли такую деятельность. Ведь в Советском Союзе, вы правильно говорили, в принципе никогда не было запрещено говорить про убийство евреев. Предпочитали замалчивать, но в принципе не было тотального запрета.
И вот эти евреи, о которых я писал, использовали эту ситуацию. Если посмотреть статистически, то окажется, что, если говорить о местах, где евреи жили до войны компактно в каких-то значимых количествах, в каждом втором месте, где евреи были убиты на территории Украины, Белоруссии, Литвы, Латвии и Молдовы (в последней ситуация была чуть хуже), был создан хотя бы один памятник. Около трети этих памятников имели еврейское содержание. Это могли быть имена погибших евреев, надписи на идише или иврите, это могли быть цитаты из Библии, иногда на русском языке было прямо указано, что убитые были евреи, это мог быть Магендавид, это могла быть Менора и так далее. То есть имелась разнообразная, очень важная деятельность, которая показывает, что ситуация во многом зависела от самих евреев, от их возможностей самоорганизации.
Ситуация также во многом зависела от местных властей, насколько они были готовы поддержать еврейские инициативы, и далеко не все местные власти были настроены антисемитски. В частности, некоторые сочувствовали евреям и позволили им установить памятники. И вне сомнения, важно в какой период происходила установка памятника.
Наиболее эффективным периодом с точки зрения мемориализации, были первые послевоенные годы, с 1945-го по 1948-й, потом была высока активность в шестидесятые, а потом уже пошло по ниспадающий. И было много факторов, влиявших на ситуацию. Это было изменение советской политики, это был уход из жизни старшего поколения, это были изменения в политике властей и так далее. То есть, мы можем с уверенностью сказать, в этом отношении Киев и Бабий Яр не типичное место. Но он отражает некие общие тенденции политики властей, отражает скорее политику властей в отношении еврейской темы, чем он отражает позицию евреев, уровень активности евреев в Советском Союзе. И об этом, в общем-то, моя книга.
Александр Круглов. Действительно, о Бабьем Яре написано очень много. Первая публикация появилась еще где-то в ноябре 1941 года. И до наших дней, до 2026 года, мы уже имеем примерно 3200 публикаций на тему Бабьего Яра. Самых разнообразных публикаций, начиная от художественных произведений до научных исследований. Я думаю, что столько, сколько написано о Бабьем Яре, не написано ни об одном другом месте массового истребления людей. Даже об Освенциме, Треблинке, о них меньше написано, чем о Бабьем Яре.
Бабий Яр — это была одна из многих акций нацистов на территории бывшего Советского Союза. Нацисты эту акцию не рассматривали как нечто особенное. Для них это была рядовая операция. Но Бабий Яр стал одним из символов Холокоста благодаря своим масштабам. Как известно, за один день, 29 сентября, было истреблено где-то 22 тысячи евреев, и на следующий день 12 тысяч. Столько, сколько было истреблено за один день в Бабьем Яре, нацисты нигде не уничтожали. Даже в Треблинке и даже в Освенциме до такой цифры не доходило, я имею в виду количество истребленных людей за один день. Я думаю, что вот эта особенность и сделала Бабий Яр одним из символов Холокоста не только в Советском Союзе, но и в Европе.
Я думаю, причиной были именно масштабы. Но также и то, о чем тут уже говорили – обращение внимания на эту трагедию Евтушенко, Кузнецова, Некрасова. Это имело, естественно, довольно большую реакцию, привлекло внимание к этой трагедии не только в Советском Союзе, но также в Европе и в мире в целом. Во многом благодаря их усилиям. Но не только их усилиям, а и усилиям того же Ильи Левитаса, который тоже много сделал для увековечения памяти жертв Бабьего Яра. Я с ним был очень хорошо знаком. Вплоть до его смерти в 2014 году мы очень тесно сотрудничали. Я неоднократно бывал в его офисе на Неманской. С его помощью я даже издал одну из своих книг на тему Холокоста в Украине. Я думаю, Левитас был одной из тех фигур, которые очень много сделали для увековечения памяти жертв Бабьего Яра. Он также много сделал для определения круга тех лиц, которые помогали евреям, спасали их, издал книги на эту тему.
Если проанализировать все эти публикации на тему Бабьего Яра, то можно прийти к выводу, что в этих публикациях говорится в основном только о жертвах, я имею в виду в первую очередь евреев. Причем называется разное количество этих жертв, даже 200 тысяч. Некоторые ревизионисты вообще отрицают тот факт, что имели место расстрелы евреев, их будто бы куда-то увезли. Однако жертв не бывает без палачей. Палачей не бывает без жертв. Так вот как раз о палачах в этих публикациях говорится очень мало. Называются как правило 2, 3, 4 фамилии, и это все. А этих палачей и их пособников, которые или прямо, или косвенно принимали участие в истреблении киевских евреев, было где-то более 4 тысяч человек. В одной только зондеркоманде 4а, которая сыграла главную роль в этом истреблении, было 120 человек. В других подразделениях, которые в этом непосредственно участвовали, были сотни людей. Но как раз об этих людях практически ничего не известно. Никто об этом не говорит. Так вот, одна из моих задач, которыми я занимаюсь в настоящее время, касается как раз определения круга тех лиц, которые принимали или прямое, непосредственное, или косвенное участие в истреблении киевских евреев. Я уже установил, как я сказал, более 4 тысяч имен. Эти люди служили в разных подразделениях – в командах СД, в обычной немецкой полиции, в частях вермахта.
Что касается круга лиц, точнее, количества лиц, которые были истреблены, то на эту тему у меня имеется целый ряд публикаций. Я прихожу к выводу, что было истреблено за период оккупации, с 1941 по 1943 годы, где-то примерно 40 тысяч евреев. Всего в Киеве было истреблено не 100 тысяч человек, как значится в соответствующем акте ЧГК. Эта цифра, по-моему, завышена. К оценкам ЧГК нужно относиться очень осторожно. Их нельзя принимать, как говорится, на веру. По моим подсчетам в Киеве в период оккупации погибло примерно 60 тысяч человек, в том числе где-то 40 тысяч евреев. Еще 10 тыс. умерли от голода и болезней, вызванных условиями оккупации, и еще 10 тыс. были расстреляны.
Дискуссионным является установление места расстрела евреев. Называют Бабий Яр. Но Бабий Яр довольно большой. А где же конкретно в Бабьем Яре происходили эти массовые расстрелы, особенно осенью 1941 года? Недавно я обнаружил схему, которая была составлена еще в конце 1943 года теми заключенными, которые сжигали трупы в Бабьем Яре. Так вот, они в ноябре 1943 года составили схему, где указали место, где они сжигали эти трупы, где эти люди были захоронены. И согласно этой схеме, оказывается, основным местом расстрела евреев был так называемый Большой Западный Отрог. Даже не само главное русло Яра, а именно Большой Западный Отрог. Это и было основным местом расстрела еврейского населения. Были также расстрелы и в районе Бабьего Яра. Однако, тут нужно иметь в виду, что понимать под Бабьим Яром. Под Бабьим Яром можно понимать, собственно, сам овраг как таковой. Но под Бабьим Яром можно понимать и местность, которая включает в себя овраг и прилегающую территорию. Так вот, как правило, последующие расстрелы происходили не в самом Бабьем Яре как таковом, не в овраге как таковом. То место, где были расстреляны евреи, края этого Западного Отрога были взорваны и все было засыпано песком. Там не расстреливали больше уже никого. Последующие расстрелы происходили в районе Бабьего Яра. Там накануне расстрела рылись могилы, и в этих могилах происходили расстрелы. Таким образом, местом этих расстрелов был, собственно говоря, даже не сам Бабий Яр, не сам овраг, а прилегающая к нему территория. Ее в общем-то тоже можно называть Бабий Яр. Поэтому и утвердилось такое мнение, что эти расстрелы происходили в Бабьем Яре. Но при этом многие люди понимают под Бабьим Яром именно сам овраг, а не местность под таким же названием.
Относительно места расстрела два года назад появилась книга американского ученого-исследователя Бабьего Яра и Холокоста в Украине Мартина Дина. Он тоже приходит к выводу, что местом расстрела евреев в Киеве в сентябре 1941 года был именно этот большой западный отрог. Это было основное место расстрела.
Памятники были установлены не в том месте, где происходили расстрелы, а просто на месте, которое было локализовано как Бабий Яр. Но это было не место расстрела, собственно говоря.
Вот основные проблемы, которые поднимаются в публикациях, которые я называл. В целом литература насчитывает где-то около 3200 публикаций. Это очень огромная литература.
Юрий Латыш. Вы занимаетесь установлением количества жертв. А есть шанс когда-нибудь установить поименно всех или большинство жертв? Или это уже невозможно?
Александр Круглов. Я думаю, что поименно установить все жертвы невозможно. Хотя, в общем-то, работа в этом направлении проводится. Установлены уже имена, как мне известно, где-то более 20 тысяч жертв. Но полностью установить все жертвы поименно, я думаю, сейчас уже невозможно, хотя работа в этом направлении продолжается.
Павел Полян. Начну с того, что немножко возражу Александру Круглову, потому что 3200 статей о Бабьем Яре на фоне, наверное, уже полутора или двух десятков тысяч работ, посвященных Освенциму, это не так уж и много. Бабий Яр тут не чемпион, это точно.
На самом деле, точные цифры я не знаю, но Бабий Яр здесь явно не лидирует, не на первом месте. Теперь о списке установленных имен. У бывшего или существующего в усеченном виде центра Бабий Яр, Международного центра Холокоста «Бабий Яр», продолжает действовать архивный и персональный проект. Они установили более 30 тысяч имен, но среди них жертвы не только расстрелов в Бабьем Яре, но и других расстрельных акций, скажем, шталага в Дарнице. Время от времени новые имена обнаруживаются в неожиданных местах. По крайней мере, я лично находил несколько таких имен туда и передавал им. В общем, этот проект жив.
Многие, конечно, уехали в эвакуацию, многие были в Красной армии. К сожалению, так и не введена в научный оборот огромная картотека советского Красного Креста, картотека на всех эвакуированных. Она является де-юре частной по своему статусу. Я хлопотал в свое время о выборке по Киеву для изучения Бабьего Яра, но устранить разнонаправленность интересов, увы, не удалось.
Теперь о том, о чем сказал Аркадий. Я могу к этому, во-первых, присоединиться. Но все-таки значение Бабьего Яра еще и потому такое мультиплицированное, такое особенно большое, что, наряду с Аушвицем, это одна из, так сказать, «столиц» Холокоста. По интенсивности – это самое расстрельное место в истории Холокоста: 34 тысячи жертв за полтора дня. Рана Бабьего Яра – эта персональная или семейная память, в таком большом городе пустила множество своих кровеносных сосудов и капилляров. А сама по себе память эта в Киеве не то, чтобы цвела и культивировалась, отнюдь нет, наоборот, ее изо всех сил зажимали, а сам овраг, как известно, залили средством против памяти – пульпой.
Благодаря этим капиллярам стали возможны и все остальные события: и 1961-й год с Евтушенко, и 66-й год со знаменитыми митингами. Но не забудьте и 1965-й – выставку проектов и вообще сами идеи большинства проектов. И поэтому, вот, 1965-й год, как эта выставка, это кульминационный, безусловно, благодаря этой выставке и в значительной степени, по-моему, даже в связи с нею были публикации в 1959-м году – некрасовские первые публикации. Ну, в общем, это был некий процесс, который, на самом деле, опирался на массовость восприятия, на массовость евреев в самом Киеве.
Впрочем, первые проекты были еще в 1945-м, при Хрущеве. Они не состоялись, но они, тем не менее, были. И даже этот памятник монструозный 1976-го года, и особенно закладной камень к нему: к камню этому люди ходили, потому что появилось место, куда можно хоть цветочки положить.
Так что те этапы, которые отметил Аркадий, безусловно, нуждаются в большей дифференциации, потому что, он говорит, что ничего мы не знаем про то, чего люди ходили. И ничего себе «люди», это же киевские евреи, их много, и когда они стихийно собирались 29-го числа у оврага, то вот тебе уже стихийный митинг. Ну и, конечно, такие кульминационные точки, как Евтушенко, Кузнецов или Шостакович. Так что существовал и такой вот массовый, сравнительно массовый, а на фоне других мест, безусловно, очень даже массовый, значит, был вот такой вот народный, если угодно, подпиток. И Нахманович, и Мартин Дин этим занимались. Насколько они все друг с другом в каком-то согласии находятся, я не знаю. Мне, например, как человеку, этим не занимавшимся, было бы интересно прочесть такую работу, в которой бы все эти варианты и версии были бы разобраны, и тогда я мог бы как, например, для тебя составить какое-то представление.
Сказать, что на основании того, что вот эта команда по ликвидации, которая сжигала трупы, можно сделать какой-то четкий вывод, все-таки затруднительно. Там и целый экскаватор работал, и, в общем-то, это все не является достаточным основанием для того, чтобы быть в чем-то однозначно уверенным. Очень здорово было бы, чтобы кто-то их всех друг с другом разобрал, но не чувствую себя к этому причастным.
То, чем занимался я сам, тщательно реконструируя ход событий, даже на нашу нынешнюю аудиторию большого влияния не оказало, как я вижу. По-моему, уважаемая Виктория с моей книжкой просто не знакома.
Мой структурный принцип в ней был – череда сменяющих друг друга антисемитизмов: российский, немецкий, советский, украинский – в общем, буквально до текущих событий я свой анализ довел. Насколько этот принцип новаторский, судить не берусь, но я старался все синтезировать, потому что по каждому из этих периодов уже имелись замечательные работы. Например, работы Михаила Мицеля по антисемитизму вокруг Бабьего Яра в послевоенное советское время и многое другое. То есть это такая хронологическая, ретроспективно выстроенная работа, которая показывает связь одного с другим, другого с третьим и третьего с четвертым. При этом я старался делать акцент на том, что реально происходило – поэтому в названии стоят именно «Реалии», а не «Рефлексии», о которой мы говорили.
Что касается историографии Бабьего Яра последнего времени, то тут я вижу такие тенденции. Нет, не один Александр Круглов занимается палачами, на Западе типичными становятся работы об отдельных процессах, на которых судили нацистских преступников, в том числе тех или иных палачей Бабьего Яра. Эти документы становятся доступны, часто даже онлайн, не обязательно ехать в Людвигсбург, где лежат оригиналы. Все это упрощается.
Этот тренд, видимо, будет продолжаться, хотя и не слишком долго, потому что самих процессов этих тоже все-таки было немного, пальцев хватит двух рук...
И вот этот вот всплеск я прогнозирую, и он будет.
Книга Мартина Дина посвящена не только топографии непосредственного убийства, она интересна и с других точек зрения. Сам Дин не только историк, но и профессиональный расследователь, обладающий уникальными компетенциями, которыми никто другой не обладает.
Я все время ждал книги от Карела Беркхофа, но так и не дождался. Статьи он продолжает писать, очень дотошные, качественные, вносит свой вклад в общее дело. Но реализации какого-то обобщающего замысла, а у него был замысел «Атласа Бабьего Яра», дело не дошло. Может быть, еще будет.
И закончить свой спич хочу одной весьма неприятной тенденции. Вот я тут называл книгу Дзёппа о Штутгартском процессе. Но, судя по названию и всему тексту, она вовсе не о Бабьем Яре, а о каком-то «Бабином Яре». Но ведь не было никакого Бабиного Яра в 1941 году – был Бабий Яр, в нем и расстреливали. Да, современный топоним «Бабин Яр» существует, это украинский извод топонима, это для справочников и общих карт, но евреев, господа, вели в Бабий Яр, а не в Бабин.
А вот совсем уж вопиющий пример. Вот вышел новый, третий по счету перевод романа Анатолия Кузнецова, нареченного автором, как известно, «Бабий Яр», так раньше и переводили, точнее, транскрибировали – «Babij Jar», а теперь вышло какой-то «Babyn Jar». Но и сегодня этот «Бабин Яр» тоже уже проскальзывал. Мне кажется, это нехорошо, и по отношению к писателю, и по отношению к убитым евреям. Это совершенно антиисторично, но в контексте современных антирусских нарративов люди не только позволяют себе делать такие подмены, но и обосновывают это геополитикой.
У меня это вызывает большой протест. Это чистой воды культурная апроприация. Одно дело, когда Кияновская пишет так в своих стихах на украинском, она украинский поэт, причем замечательный, и там это совершенно нормально воспринимается. А другое дело, когда при переводе художественного текста, а это замечательная литература, сильная литература.
Юрий Латыш. Вы подняли очень сложный, болезненный в Украине вопрос. Украина проводит кампанию «Kyiv not Kiev», когда от всех иностранцев требуют писать «Кyiv» на любом языке мира, но не «Кiev». Поэтому, думаю это случай из той же серии, когда перегибают палку в какой-то мере. А авторы и издатели опасаются обвинений со стороны Украины в том, что они используют русскую транскрипцию. Это большая политика.
Павел Полян. Не русскую транскрипцию, а исторический оригинальный топоним — это не транскрипция, это оригинал. Подменять его выморочным эрзацем – это не большая политика, это очень маленькая политика, глупая и ничтожная.
Виктория Хитерер. Я употребляла названия Кyiv и Babyn Yar до агрессии России против Украины. Дело все в том, что я хочу просто провести параллель, чтобы понять, что людям болит. Вольф Москович, профессор-эмеритус Иерусалимского университета, говорил мне, что после войны в школе должны были изучать немецкий язык. Он прекрасно понимал немецкий, но он попросил учителя не ходить на уроки немецкого, потому что он не мог слышать немецкую речь. Он выжил в гетто и после этого он не мог слышать немецкую речь. В Израиле немецкий язык не изучался до 60-х годов, тоже после Холокоста, по той же причине, потому что многие не могли слышать немецкую речь.
Вот сейчас у многих киевлян такая же реакция на русский язык. Они не могут слышать русский язык, потому что они под атаками ракет и дронов, которые все время летят на Киев. И вот поэтому из солидарности с киевлянами я назвала свою книгу «Бабин Яр».
И я отказала три раза газете «Известия», которая просила меня об интервью по поводу «Бабиного Яра». Они мне писали на прошлой неделе, в начале этой недели. Они читали мою книгу, они читали мои интервью и статьи на эту тему.
Они сказали, мы опубликуем ваше интервью. Я посмотрела газету «Известия» и там на первой странице написано о «героях СВО». И там написано на первой странице газеты «Известия», что сын Кристины Орбакайте пошел добровольцем воевать против «украинских фашистов». Поэтому люди, которые живут под обстрелами, не могут слышать русский язык. Это просто такая вот реакция. И поэтому я назвала свою книгу «Babyn Yar», и я употребляю слово Kyiv, особенно когда говорю с людьми из Киева.
Но когда я все-таки цитировала и Евтушенко, и Кузнецова, я использовала «Бабий Яр», так как они назвали свое стихотворение или роман, документы, и ничего не переименовывала. Еще я хочу добавить для Павла Поляна, я использовала Ваши работы в своей книге, там есть цитаты и ссылки. Но последнюю вашу книгу я не могла использовать, потому что я свою книгу сдала в печать в январе 2024 года, а Ваша книга вышла позже.
Этот вопрос был, когда у меня было интервью по моей книге в предыдущей программе «Историческая экспертиза»[4]. И я сказала, что я бы ее с удовольствием использовала, если бы моя книга уже не была бы сдана в печать. В Америке, чтобы опубликовать книгу, надо ждать где-то полтора-два года.
Павел Полян. А я и не знал, что ваша книга, Виктория, тоже называется «Babyn Yar», я это или подзабыл, или не обратил внимания. Я недавно готовил обзор последних публикаций о Бабьем Яре, но Ваша книга вышла раньше того времени, про которое я пишу. И я отметил этот «Бабин Яр» как неприятный тренд.
То, что Вы говорите, и то, что вы добавили, что внутри себя Вы эту подмену признаете, как некий, с Вашей точки зрения, приемлемый и объяснимый нарратив. Но, тем не менее, Вы оставляете Кузнецову и Евтушенко их собственные оригинальные названия. Эдакий компромиссный вариант, так сказать. Но в моих глазах это отвратительная перемаркировка мертвых тел и душ и абсолютно недопустимая апроприация чужого горя.
Сергей Эрлих. Можно я тоже добавлю про топонимику, поскольку живу в Молдавии, где войны, слава Богу, нет, но «коренизация» топонимики также принимает принудительный характер. Здесь еще в (!) 1989 принят закон, согласно которому в публикациях на русском языке надо писать не «Кишинев», а «Кишинэу», не «Молдавия», а «Молдова» и т.д. Я принципиально говорю: «Кишинев» и «Молдавия».
И когда молдаване этим возмущаются, я отвечаю, что когда вы будете на своем языке говорить не «Русия», а «Россия», и не «Москова», а «Москва», тогда я буду на русском говорить: «Кишинэу» и «Молдова». Это извращенная форма деколонизации, которая на самом деле представляет лингвистические репрессии против этнических меньшинств, не имеет никакого отношения к восстановлению исторической справедливости.
Навязывание топонимики приобретает анекдотический характер. Я рецензировал очень интересную книгу американской исследовательницы о Пушкине, и она там пишет Chisinau, хотя для Пушкина это точно был «проклятый город Кишинев». При этом настоящие румыны, в отличие от «бессарабских румын», так идентифицирует себя большинство молдавской интеллигенции, безразличны к тому, как их именуют на других языках. Так в Бухаресте в музеях в надписях на английском везде Bucharest, т.е. в английский название румынской столицы вошло из русского, а не București. Т.е. дело не в бомбежках, а в ресентименте. Так называемые «деколонизаторы» ведут себя как заправские империалисты, которые не способны к рефлексии. Они не задумываются о том, что даже при Сталине никто не запрещал им писать на своем языке «Русия» и «Москова».
Юрий Латыш. Андрей Алфёров снимает документальный фильм о Бабьем Яре. Что нового Вы хотите этим фильмам сказать? Какие основные идеи? Какие новые научные взгляды Вы в нем используете?
Андрей Алферов. Я не думаю, что это будет новое с точки зрения науки кино, потому что существует порядка двух десятков фильмов о Бабьем Яре. И это два десятка игровых и неигровых (документальных) фильмов. Мой фильм охватывает период с 1943 по 1991, когда распался Советский Союз и была провозглашена независимость.
И он как раз о Холокосте памяти, о попытках замолчать эту трагедию, о волне первых, скажем так, пионеров, пытавшихся проводить эту мемориализацию, устраивавших первые митинги в 1944 году. Ицик Кипнис, и Давид Гофштейн. Попытка установить первый мемориал, первая симфония Дмитрия Колебанова. Потом о захлебнувшейся первой попытке, о закрытии черной книги, и дальше, соответственно, о второй волне, которая случилась в конце 50-х – начале 60-х годов.
Собственно, этот период, о нем написано немало, но не показано. И моя задача как раз это показать. И с этой целью я собираю большое количество разной хроники, снятой очень разными людьми, разными операторами: американскими, британскими, французскими, киевскими операторами, московскими в том числе, потому что в 1966 году Маргот Клаузнер снимала документальный фильм «Мы здесь родились». Это была, как ни странно, советско-израильская постановка. И по фильму, который оказался очень нарочитым и пропагандистским, группа евреев приезжает в Советский Союз и демонстрирует, как хорошо советским евреям живется в Советском Союзе. Они путешествуют по огромной стране, Москва, Ленинград, Биробиджан, Одесса и Киев, понятное дело. Там есть кадры Бабьего Яра. И существует четыре монтажные версии этой картины. Мы используем немногочисленные кадры, которые касаются непосредственно Бабьего Яра. И большое количество фотографий из частных архивов, потому что фотоаппаратов было не так много. Так что моя задача в основном сводится к задаче кинематографа – это искусство показывать, а не рассказывать. Я ищу визуальный материал для того, чтобы рассказать эту историю и тех людей, кто эту историю творил.
Интервью, данное Кузнецовым, например, сразу после побега из Советского Союза американцам и британцам, где кроме того, что он говорит очень важные вещи, связанные и с побегом, и с его романом, среди прочего видно его эмоциональное состояние. Это эмоционально разбитый человек, взволнованный до невозможности. И уже по тому, как он себя ведет, понятно, какую огромную цену он заплатил за возможность напечатать в авторском варианте свой великий, без преувеличения, роман. Так что фильм будет об этом.
Юрий Латыш. Какую роль играл антисемитизм в памяти о Бабьем Яре? Аркадий в своей книге использует термин «народный антисемитизм», и Виктория тоже использует даже шире в какой-то мере понятие антисемитизма. Аркадий, в частности, пишет, что Холокост не был увековечен в Украине должным образом под влиянием не только государственного антисемитизма – об этом почти не пишут в украинской историографии, поэтому я это подчеркиваю, – но и народного антисемитизма. В ряде других республик было гораздо проще увековечить память советских евреев. Как в Советском Союзе и, возможно, в постсоветское время сосуществовали государственная политика памяти и этот народный антисемитизм?
Аркадий Зельцер. Проблема антисемитизма, в общем-то, сама по себе достаточно сложная, особенно то, что Вы называете народным (низовым) антисемитизмом. О послевоенном государственным антисемитизме, точнее после 1948 года, можно говорить как о достаточно понятном явлении. Там есть какие-то общие критерии, которые его описывают.
Первый — это антисемитская пропаганда в различной форме. Она может быть направлена против космополитов, как в годы позднего сталинского антисемитизма, она, может быть, антисионистской как в 1970-е и в начале 1980-х годов. Второе ее проявление — это кадровая политика. То есть, в общем-то, оба этих проявления вполне очевидные, сравнительно легко изучаемые явления.
Можно изучать какие-то официальные и опубликованные тексты, можно читать постановления властей. Либо много говорящее отсутствие постановления властей, как с кадровой политикой. До сегодняшнего дня, насколько я знаю, не известны документы, которые указывали бы напрямую, что евреев не следует брать на работу или в университет. Тем не менее, такая политика проводилась.
Низовой (народный) антисемитизм — это другое явление, которое существовало и существует в обществе. Это совершенно не новое явление. До революции существовал явно выраженный народный антисемитизм, была вспышка низового антисемитизма уже в советские годы в конце 1920-х годов.
Есть периоды со сравнительно мягкими проявлениями антисемитизма, есть новый всплеск антисемитизма в военные годы. Эренбург начинает с 1942 года говорить об аппаратном антисемитизме. Есть явные признаки усиления низового антисемитизма в тылу в годы войны.
И сводить эту проблему, как часто бывает, к проблемам нацистской пропаганды, мне кажется, это проявление одностороннего подхода. Пропаганда действенна, в значительной степени, когда люди или группа людей готовы ее воспринять. Если они не готовы ее воспринимать, она может вызывать противоположную реакцию.
Я уже сказал раньше, когда говорил про книгу, что тот факт, что в более 700 мест удалось установить какой-то памятник, говорит, что проблема, на самом деле, гораздо более глубокая и сложная, и не стоит ее рассматривать в каком-то дихотомном виде.
Люди в одних случаях могут выступать с одними взглядами, в других ситуациях – с другими. Яркий пример выступления Александра Довженко в 1938 году, когда в СССР проводились антифашистские митинги после «Хрустальной ночи». Мы знаем из дневников Довженко, что отношение его к евреям было сложным, я сформулирую это аккуратно. В 1938 году, когда он выступал на митинге, то говорил, что чувствует себя профессором, которого избивают и унижают нацисты. И это вещи, вполне совместимые. Можно не любить евреев, но, например, убийство евреев вызывает негативную реакцию у значительной части населения. Или какие-то жесткие меры в отношении евреев и то, что не позволяют увековечить память о погибших в Холокосте, может вызывать неприятие части русской или украинской интеллигенции. Поэтому я бы не смотрел на проблему антисемитизма в рамках повальной нелюбви к евреям даже со стороны правящего аппарата.
В среде правящего аппарата были люди с явно выраженными антисемитскими взглядами. Немало этого встречалось и среди интеллигенции. Марков был русский националист, и его стих против стихотворения Евтушенко носит явную антисемитскую подоплеку.
Еще одна проблема. У нас нет инструмента измерить низовой антисемитизм. Мы можем находить какие-то его проявления, но не более. Например, если мы смотрим какие-нибудь специализированные отчеты по антисемитизму конца 1920-х годов, которые составляли власти, то возникает ощущение, что каждый человек утром встает и думает про евреев негативно. Если мы посмотрим, например, общие отчеты 1937–1938 годов к выборам Верховный Совет, то окажется, что антисемитизм присутствует, но такие высказывания занимают очень небольшой процент. Как это явление измерить, мы не понимаем.
Понятно, что есть очень много сложных проблем. Есть проблемы бытовые, которые могут проявляться в отношении евреев. Когда речь заходит об этнических меньшинствах, в том числе евреях, общие проблемы могут переходить в этническую сферу. На меня в свое время произвело очень сильное впечатление одно письмо, которое я читал в архиве Еврейского антифашистского комитета. Написал его русский рабочий из Москвы. Он послал его, видимо, в разные инстанции, в том числе в Еврейский антифашистский комитет. Он указывал, что в годы войны он остался в Москве. Его квартиру разбомбили и его с семьей переселили в уцелевшую. Он всю войну проработал на военном заводе. У него была жена и четверо детей. Потом приехала из эвакуации хозяйка квартиры, еврейка, судя по фамилии, и хочет по закону получить назад свою квартиру. Юридически она совершенно права. это ее квартира. Куда ему деться? Москва в значительной степени разрушена бомбежками. Жилья не хватает. Та же ситуация в Киеве в 1943–1944 годах. Возникает конфликт между людьми, между законом и чувством справедливости, имеются гуманитарные проблемы, у которых нет простых решений.
Проблема квартир существовала не только в Киеве или в Москве. Это не только проблема еврейская. Она существует точно так же и для неевреев. Тот же Довженко описывает, что он приехал из эвакуации в свою квартиру, а она пустая, она разграблена. И здесь возникает много проблем. Где граница? Как мы можем определить, это антисемитизм, либо это общее недовольство, которое проявляется каким-то специфическим образом? И это, на мой взгляд, очень сложная методологическая проблема, которую мы далеко не всегда можем решить.
Мы можем найти какое-то количество примеров проявления антисемитизма. Но если мы смотрим в ее более широком контексте, оказывается, ситуация сложная, хотя антисемитизм, вне сомнения, присутствует. В каких формах он существует? Вот, например, довоенные антиеврейские представления, предубеждения, которые существуют в отношении «других», а евреи яркий пример такого «другого». Как эти отдельные проявления и стереотипы превращаются в какие-то формы враждебности? В чем этот механизм? Какова динамика этих явлений? В отношении антисемитизма низового или бытового, можно и так его назвать, ситуация намного более сложная. И временами у нас нет возможности его измерить. Но он существовал.
Есть такое ощущение, что есть некие периоды, когда антисемитизм усиливался и есть периоды, когда антисемитизм ослабевал. Например, в конце 1920-х годов советская пресса пишет множество статей об антисемитизме в Советском Союзе. И, скорее всего, он действительно усилился. Либо пресса стала уделять больше внимания этой проблеме. Затем в середине 1930-х годов мы не видим таких массовых проявлений, несмотря на тяжелые события в той же Украине. Потом мы видим всплеск антисемитизма в годы войны, который усиливается и существует вплоть до конца Советского Союза. Народный антисемитизм существует в различных формах.
Понятно, что политика государственного антисемитизма его поддерживает, его поощряет. Понятно также, что есть те, кто готов это слышать, у кого существуют стереотипы в отношении евреев как «чужих», как «других», как говорящих на непонятном языке, как выглядящих по-другому, как занимающихся другими профессиями.
Мы сегодня знаем, что каждый второй врач в Украине, точнее почти каждый второй врач, в 1939 году был еврей. И это, без сомнения, влияет на образы, которые существовали, что евреи не занимаются «настоящим», то есть физическим трудом. Они не пашут, не сеют, они не работают рабочими на заводах. Хотя все это в те годы не соответствовало действительности. Возникают многочисленные примеры того, как люди готовы интерпретировать какие-то общие свои невзгоды, переводить их в этническую плоскость.
Юрий Латыш. Вы вспомнили интереснейший источник – дневник Александра Довженко, который в Украине изучается в школах. Но изучается, естественно, с огромными купюрами, поскольку там можно найти такие вещи, которые действительно вслух в приличном обществе не произносят. Там не только о евреях, там есть такие выражение, как «убогий русский грязный городок». Есть и о народах Кавказа, и Средней Азии весьма нелестные отзывы. Там шикарное описание Черчилля и Рузвельта на Тегеранской конференции как двух империалистических негодяев, прячущихся за спинами советских солдат. Этот источник еще требует очень серьезного прочтения.
Аркадий Зельцер. Это важно, негативное отношение к евреям присутствует даже среди интеллигенции. Я привел пример Довженко. Довженко как автор дневника и Довженко, выступающий в публичной сфере. И это не значит, что его позиция в отношении убийства евреев в Германии в публичной сфере только следствие оппортунизма.
В 1934 году в Москве молодой человек высказал очень характерное мнение. «Я не антисемит, но евреев ненавижу от всей души». Это тоже одна из больших проблем. Как люди понимают антисемитизм? Есть люди, которые считают, что антисемитизм – это когда погром, когда убивают евреев. Все, что не погром – уже не антисемитизм. Враждебность? Мы не любим евреев? Не проблема. Мы много кого не любим. Это как бы обычная история.
Как население воспринимает антисемитизм? Часть населения просто не готова рассматривать то, что мы обсуждаем сегодня в академическом плане как антисемитизм. Известный советский писатель, русский, высказывается негативно в отношении «Протоколов сионских мудрецов», который он читал еще в 1905 году. Он пишет о своем дискомфорте, что оказывается на тех же позициях, что и сторонники «Протоколов». При этом его текст довольно сильно насыщен антиеврейскими взглядами. Опять же, где проходит эта граница? Это очень сложная проблема.
Виктория Хитерер. Я хочу начать с того, что Холокост в Киеве сопровождался еврейским стихийным погромом. 85 лет назад, 30 сентября и 1 октября 1941 года был погром евреев на Подоле, который устроило местное население. Евреев убивали, живьем закапывали в землю. Это те евреи, которые не пошли в Бабий Яр. То есть местное население думало, что они помогают нацистам выполнить их приказ об истреблении евреев. Это была абсолютно, так сказать, местная инициатива русских и украинцев, которые в это время жили в этом районе города. По меньшей мере, они убили и живьем закопали в землю 7 евреев. Был процесс после освобождения Киева в 1944 году, и трех участников этого погрома приговорили к высшей мере наказания. Но по показаниям свидетелей, в нем участвовало больше 200 человек. Власть боялась своего населения. Советская власть тогда еще не укрепилась в Киеве.
И они боялись вызвать протесты, потому что у каждого арестовано было по 20 родственников, и можно было арестовать трех человек и назвать их антисоциальными, антисоциалистическими элементами. А вот если уже арестовать 200–300 человек, которые действительно принимали участие в погроме, уже протест мог пойти среди населения. Вот еще была проблема.
Эренбург приехал в Киев после его освобождения от нацистов. Он был в Бабьем Яре. И он решил вернуться в дом, где он жил в детстве. Он родился в Киеве и до шести лет жил в Киеве. И когда он туда пришел, он спросил у дворника, где евреи, дворник ему сказал, что слава Богу, немцы убили их всех. «Слава Богу, мы избавились от этих паразитов». Так что отношение было именно такое. И потом был второй погром.
Это очень символично, что Холокост сопровождался еврейским погромом и закончился еврейским погромом. В 1945 году был погром евреев в Киеве. Было по меньшей мере убито 5 человек. Это официальные цифры, которые фигурируют в докладах НКВД. А 16 человек убитых упоминаются в книге историка Соломона Шварца. И эти данные не противоречат друг другу, потому что написано, что около 100 человек было госпитализировано. И многие были в критическом состоянии. То есть остальные 11 человек могли умереть в последующие несколько дней. Значит, опять-таки, да, был недостаток квартир, да, центральная часть Киева была разрушена. Но почему-то никто не бросался на русских и не убивал украинцев. А бросались именно на евреев. Более того, поэт Наум Коржавин, который родился и вырос в Киеве, тоже посетил Киев после войны. Он потом уже жил в Москве, но он посетил родной город. Он пишет, что такого каменного антисемитизма, такой ненависти к евреям как в Киеве, нигде больше не встречал. Евреев выбрасывали из трамваев в Киеве. Были листовки, расклеенные по всему городу уже во время дела врачей о том, что надо убить всех евреев. Об этом существуют архивные документы. И призывали не просто, допустим, уволить с работы или как-то наказать евреев, а именно уничтожить всех евреев. И эти листовки, которые распространялись в Киеве в 1953 году, очень напоминали по своему тексту листовки, которые расклеивались в 1941 году нацистами. Что, пожалуйста, доносите на всех евреев, они все должны быть уничтожены и так далее. Это была тоже народная инициатива. Моя мама вспоминала, что, когда они вернулись в Киев, она пошла в школу в первый класс, и она боялась возвращаться домой, потому что ее ждали ребята старшего школьного возраста с собакой и натравливали на нее немецкую овчарку и командовали собаке: «Взять жидовку». Это тоже народная инициатива. Это не борьба за квартиры, это не что-то еще, это ненависть, это расовая ненависть, которую евреи чувствовали в послевоенное время. Особенно в первые послевоенные годы.
Я вспоминаю в своем детстве, что я боялась выходить из квартиры, потому что ребята в моем доме играли в такую игру, в войнушку, и часть этой игры была взять в плен жидовку. Они по-украински говорили, это были, сельские ребята, которые недавно переехали со своими родителями из сел в Киев, и они говорили: «Взять жидовку в плен». Почему? Потому что оказалось, что у одной из этих девочек дедушка был коллаборантом во время войны. И вот они в такую игру играли. Я боялась без родителей выходить из квартиры.
Мой троюродный брат, который живет в Киеве, вспоминает, что он рос в интернате, у него была мать-одиночка, которая работала на сменной работе на фабрике и она отдала его в интернат. Там его ребята посадили в тумбочку и заставляли декламировать стихотворение Шевченко «Заповіт» («Як умру, то поховайте»). И говорили, что, если ты не будешь хорошо читать стихотворение, мы выбросим тумбочку вместе с тобой из окна второго или третьего этажа интерната, где он рос. Это что? Советский антисемитизм? Это не государственный антисемитизм, это все народный антисемитизм. И я очень хорошо почувствовала это и в школьные годы, и раньше, буквально с пяти лет. Так что инициатива травли евреев шла снизу. Государством она поддерживалась, особенно в конце 1940-х – начале 1950-х годов, когда были кампании против еврейского буржуазного национализма, космополитизма, «Дело врачей». Но, тем не менее, инициатива, по моему глубокому убеждению, шла снизу от народа. Это была народная инициатива.
Я хочу упомянуть интервью Иосифа Зисельса, данное буквально на днях, по поводу Бабьего Яра, где он говорит, что украинцев там вообще не было[5]. После всех публикаций о Бабьем Яре, после воспоминаний людей, выживших там, которые говорят, что там украинские полицаи стояли в оцеплении, что они доставляли евреев в Бабий Яр, что они доносили на евреев. Да, как можно так перевирать историю, я вообще не понимаю. Дело в том, что даже Кузнецов в своей книге писал о том, что и русские, и украинцы, которые были в Киеве, доносили на евреев, доносили за корову, доносили за какие-то деньги, доносили просто из ненависти к евреям. Не всегда даже за материальное вознаграждение. И украинские издания, которые выходили во время оккупации, постоянно призывали находить и доносить на евреев. Один из последних свидетелей Бабьего Яра, Михаил Сидько, который чудом выжил. Его мать и сестру, которая была младенцем, и брата уничтожили в Бабьем Яре. Он выжил с другим братом. Он вспоминает, что больше боялись своих, чем немцев, потому что немцы, когда пришли в Киев, они не знали, кто еврей, кто нееврей, а доносили свои. И немцы пишут в своих отчетах, что им не надо было разыскивать евреев в Киеве, было столько добровольцев, которые доносили на них, что они за немцев делали практически всю эту работу. Так что я хочу сказать, что то, что погибло так много евреев в Бабьем Яре, и то, что не ставили памятник, это был результат народного антисемитизма. И в доносах на евреев участвовали и украинцы, и русские, которые жили в это время в Киеве.
Юрий Латыш. Коллеги, время нашей передачи неумолимо движется к финалу, и, наверное, последний вопрос, который я бы хотел обсудить – это увековечение памяти жертв. Мы видим, что в Бабьем Яре сейчас, конечно, памятников поставлено очень много. Кто-то их насчитал в районе сорока. Виктория использовала выражение «мемориальные джунгли», которое мне очень нравится. Фактически там разные памяти сосуществуют и конкурируют друг с другом. Как бы каждой группе жертв выделена своя сфера памяти, а единое пространство памяти не создано.
Были совершенно оригинальные идеи, что делать с Бабьим Яром. Городской голова Киева Виталий Кличко говорил о планах создать там рядом кладбище жертв нынешней войны. Кто-то планировал круглый стол «Нужен ли Бабий Яр после Бучи?». Но, тем не менее, надо признать, что украинские власти о Бабьем Яре не забывают. Да, и вчера была государственная церемония памяти, президент Зеленский присутствовал. Что поразительно, вчера еще было 160-летие Михаила Грушевского. И к памятнику Грушевскому вчера Зеленский не пришел. И из Украинского института национальной памяти к Грушевскому вчера не пришли, а в Бабий Яр все-таки пришли. Это все же говорит, что это место памяти для Украины важно. Другое дело, что в Украине – это не единственное место Холокоста. И другие места памяти совсем не пользуются такой популярностью у представителей власти.
Каковы перспективы увековечения памяти в Бабьем Яре и какие рекомендации вы бы могли дать украинским властям? Как объединить еврейскую и украинскую память, преодолеть конкуренцию разных памятей? Как вы видите, будущую мемориализацию Бабьего Яра?
Александр Круглов. Я проблемой памяти специально не занимался, хотя мое мнение такое, что увековечение памяти в первую очередь зависит от отношения властей к этой проблеме. Если будет соответствующее отношение властей, что-то может сдвинуться с места. Если же для власти эта проблема является чисто пропагандистской и по каким-то конъюнктурным причинам они эту проблему поднимают, то ничего не изменится. Будут там снова ставить памятники неизвестно кому и неизвестно зачем. И так может продолжаться до бесконечности.
Я могу сказать об одном памятнике. Это памятник украинским националистам, которые якобы были расстреляны в Бабьем Яре. Их будто бы насчитывается 459 и даже 621 человек. Но на самом памятнике 62 имени. Тогда возникает вопрос, а кто были остальные, если будто бы поименно известны 459. Но дело даже не только в этом, а в том, что даже среди этих 62 человек, которые будто бы были убиты в Бабьем Яре, есть целый ряд людей, которые никакого отношения к Бабьему Яру не имеют. Некоторые погибли в совершенно других местах или были казнены по приговорам советских трибуналов или даже занимались истреблением евреев, а потом оказывается, что они жертвы Бабьего Яра. Например, на этом памятнике мы находим имя Якова Шевченко. Во время войны в 1941 году он был начальником полиции в одном из сел Фастовского района и со своими полицейскими расстрелял всех евреев этого села. А теперь его называют жертвой Бабьего Яра.
Или Елена Телига, известная украинская поэтесса, которая была будто бы тоже расстреляна в Бабьем Яре. Это опять-таки не соответствует действительности. На самом деле она была не расстреляна в Бабьем Яре, а покончила жизнь самоубийством. Вскрыла себе вены в тюремной камере, когда ее арестовали. Она не выдержала пыток во время допросов и покончила жизнь самоубийством. Тем не менее, она значится как жертва Бабьего Яра.
Жертвами Бабьего Яра также называют ромов, военнопленных, хотя их расстреливали не в самом овраге. Но, с другой стороны, если под Бабьим Яром понимать не место убийства, а некий символ нацистских преступлений, то под понятие «Бабий Яр» можно подвести любую жертву этих преступлений. Для меня же Бабий Яр ассоциируется только с еврейскими жертвами.
Проблема увековечивания памяти жертв чрезвычайно сложная. Здесь столько противодействующих сил, что, в общем-то, я думаю, как-то однозначно решить эту проблему совершенно невозможно. Даже не в ближайшем будущем, даже в какой-то отдаленной перспективе, я думаю, что эту проблему мы не решим.
Андрей Алферов. Мне кажется, что перспективы весьма туманные, потому что сегодняшняя травма войны вносит существенные коррективы в объективность взгляда, обращенного на этот исторический период. Ведутся постоянные споры. Бабий Яр стал очень неудобным местом для целой группы ученых, историков, которые занимаются Бабьим Яром.
Каждый считает, что он держатель контрольного пакета акций. Поэтому все эти вопросы, связанные с Еленой Телигой и другими людьми, они очень горячие. По поводу них ведутся очень яростные споры.
Я говорю об этом как человек, наблюдающий за всем со стороны, потому что я пришел из кино. Я занимаюсь теорией кино и практикой кино, потому что снимаю. Но я наблюдаю при всей фактологии некий замыленный взгляд и попытка увести в сторону от трагедии. Тезисы, которые в кулуарах звучат, что сейчас нужен упрощенный взгляд на этот исторический период. Не нужно поднимать со дна какие-то факты, которые будут работать на руку врагу и прочее. Поэтому каждый раз, приезжая в Бабий Яр, я вижу какую-то осиротелость.
Там действительно большое количество памятников. Они очень разные и по своей фактуре, и по своей сути. И обращены к каким-то очень разным социальным группам, там сгинувшим. И вместе с тем какая-то осиротелость. И мне кажется, что это может быть надолго. Когда-то Карл Беркхоф мне сказал, когда мы с ним обсуждали эту тему, что удивительным образом сколько книг не пиши, сколько не проводи конференции, сколько не обсуждай эту тему, она вызывает какую-то реакцию. Большей частью, конечно, в профессиональных исторических научных кругах. А потом словно бы смывается волной, и приходится каждый раз все заново и заново повторять, говорить, акцентировать. Потому что, даже работая над этим фильмом, я вижу, как некоторые из выживших участников тех событий категорически не согласны с взглядом Евтушенко, с его поэтизацией этой трагедии. Все не так и все не то. И эти яростные споры, конечно, будут еще продолжаться. И разные факторы, конечно, влияют. И все эти факторы, несмотря на существенное количество памятников, уводят от памяти тех несчастных людей, кто отправился туда в сентябрьские дни 1941 года и больше никогда не вернулся.
Поэтому я, к сожалению, здесь не оптимист, но считаю, что каждый, особенно те, для кого профессия – история, должны делать то, что могут делать для того, чтобы это по меньшей мере сохранить. Не ожидая, что однажды настанет день, и у всех будет какой-то более-менее объективный взгляд. Это место разобщения, я бы так сказал. Даже обойдя очень разных историков здесь, в Киеве, я сталкивался с ситуациями, когда мне спрашивают, а что вам тот сказал? А вы будете точку зрения того выкладывать или вот этого? Если будете вот того, то мы с вами разговаривать не станем. Это, знаете, такой трагический анекдот какой-то. Я тут не очень оптимист, что касается тактики, но что касается стратегии, то я думаю, в конце концов, конечно, можно чего-то добиться, но это каждодневный труд.
И я надеюсь, что искусство кино поможет как-то донести суть этой трагедии, может быть, шире в силу синтетической его природы. Я помню, что когда вышел знаменитый сериал «Шоа» Клода Ланцмана, он стал большим событием в кругу интеллектуалов. То есть, Холокост не был в широком смысле освещен так, как мы сегодня его знаем. И только благодаря игровому кино, фильму Стивена Спилберга «Список Шиндлера», мир столкнулся с реальностью – как бы ему на его языке донесли суть этого страшного события XX века под названием «Холокост». И у меня есть определенные надежды, что кино, фильм мой, чей-то еще, Сергея Лозницы, он донесет, он поучаствует в том, чем занимается большая история, чем заняты здесь присутствующие, которые работают уже не одно десятилетие над этой темой, сохраняя память обо всех этих замордованных людях.
Сергей Эрлих. Безразличие и даже недоброжелательность к «чужим» будет господствовать пока мы остаемся в рамках нации, причем в худшем ее варианте —нации этнической. Она несовместима с гражданской нацией, когда главное — это гражданские права независимо от этнического происхождения. К сожалению, сейчас идет глобальный правый поворот, который приводит к тому, что опять возрождается нафталин XIX века в виде этнической нации, когда мы сочувствуем только «своим», а страдания «чужих» жертв не замечаем или даже оправдываем преступления «наших» насильников. Это серьезная проблема, причем она касается не только украинцев Украины, но всех, в том числе евреев Израиля она точно так же касается. Пока мы не обретем глобальную рамку памяти и идентичности, где все жертвы «свои», печальная ситуация с мемориализацией Бабьего Яра не изменится.
Виктория Хитерер. Я думаю, что нужен музей, потому что я была в Киеве на 80-летие годовщины трагедии Бабьего Яра. Я видела как детей из местных школ привозят в Бабий Яр, и они подходили к Зеркальному полю, новому памятнику, который тогда был открыт, там следы пуль, и дети интересовались не тем временем, не тем, что там произошло, они только обсуждали из какого оружия были сделаны эти следы пуль, как они простреливались, вот это интересовало мальчиков лет 12–13. Несмотря на то, что они побывали в Бабьем Яре, я не думаю, что они много поняли из того, какая трагедия там произошла. Если был бы музей с экспозицией, с нарративом о том, что именно там произошло, кто там погиб, это действительно бы сохраняло память об этой трагедии. А так они привозят туда подростков из украинских школ, и они только интересуются немецким оружием, и все. Более их ничего не интересовало, я специально стояла, слушала, о чем они говорят. Что мешает созданию этого музея? Я думаю, что музей не был до сих пор построен, потому что как только возникает идея создания музея в Бабьем Яре, тут же возникают протесты и местных историков, и украинских националистов, и местного населения, которые ревнуют к исторической памяти. Самое интересное, что в советское время Бабий Яр никому кроме евреев и нескольких сочувствующих неевреев был не нужен. Когда меня туда привезли 11-летнюю мои родители и бабушка, там вообще никого, кроме нас, не было. Мы там были одни. Это было среди лета, мы подходили к советскому памятнику, таксист нас ждал. Это место было абсолютно пустое, о нем не писали тогда и не говорили. Если туда ходили, так только евреи. Но сейчас, когда к этому месту приковано внимание всего мира, мне кажется, что местное население, ревнуя к памяти, пытается тоже сказать, что мы тоже страдали, а почему о нас не говорят.
В середине 1990-х я должна была записать интервью с людьми, которые спасли Раису Дашкевич, когда она выбралась из Бабьего Яра. Она вся окровавленная пришла к семье Бондаренко-Чеховых, и они ее скрывали во время войны. Я должна была для фонда Спилберга записать видеоинтервью с ними. И они мне сказали следующее: «А почему мы о ней должны говорить? Она хотя бы выжила». Анастасия Бондаренко, которая удостоена звания праведника народа мира, сказала мне: «У меня брат и отец были сожжены заживо, потому что они были партизанами. Давайте говорить о них. Мы не хотим говорить о Раисе, она выжила. А вот о них стоит поговорить, о моем брате и отце». И я после этого отказалась делать интервью, потому что поняла, что они о Раисе Дашкевич и ее спасении говорить не хотят. Более того, там был еще один очень, так сказать, для меня шокирующий момент. Несмотря на то, что вся семья Бондаренко-Чеховых удостоена звания праведников Институтом «Яд Вашем», Анастасия Бондаренко сказала, «Ну, мы тогда совсем еще были молодые, спас Раису отец моего мужа, Иван Андреевич Бондаренко». И добавила: «Так он же с ней спал. Вот она такая смазливая была, она выбралась из Бабьего Яра, так он с ней спал, поэтому он ее и спас». И после этого заявления (мне тогда было 20 с небольшим лет), я была в шоке, и я сказала: нет, я не буду делать с этими людьми видеоинтервью. И я отказалась. Не знаю, по-моему, кто-то другой после этого записал с ними интервью.
Юрий Латыш. Да, это большая проблема. Мотивы праведников тоже необходимо исследовать. Но мы сегодня об этом уже, к сожалению, не успеем поговорить.
Аркадий, последний вопрос к Вам. Как в Израиле видят политику памяти Украины, в том числе увековечение Бабьего Яра? У Яд Вашема есть какие-то рекомендации?
Аркадий Зельцер. Ранее я сказал, что мы очень мало знаем о том, как проходила стихийная мемориализация в Киеве. Я говорил о том, что Бабий Яр — это единственное место в Советском Союзе, которое стало неким общим символом.
Были Понары. Был Девятый форт. Про них знали, но ни одно из этих мест не стало таким символом как Бабий Яр. Количество убитых в Понарах не меньше, чем в Бабьем Яре. Я не говорю про интенсивность убийств, я говорю про общее количество. Девятый форт — страшное место. В Минском гетто было 80 тысяч евреев, большая часть из которых погибла. Бабий Яр в Израиле и вообще на Западе — известная тема. Понятно, не такое, как Аушвиц. Павел абсолютно прав, что Аушвиц занял центральное место в исторической памяти про Холокост.
Но если мы говорим о Советском Союзе, то Бабий Яр — это главный символ. Таким он был в советские годы. И по сегодняшний день в Израиле, собственно, знают, что такое Бабий Яр. Не случайно Яд Вашем каждый год проводит 29 сентября церемонию. Это в значительной степени не просто позиция Яд Вашема. Это в значительной степени то, что как мы говорили, потребность самого населения. В общем-то Бабий Яр достаточно известное место для старшего поколения.
Опять же, это в первую очередь, конечно, благодаря стихотворению Евтушенко. Это фотографии, это экспозиции Яд Вашема, это различные другие источники, это переведенные на иврит произведения литературные и исторические. Виктория затронула очень важную проблему. Действительно, если не понимать, что такое суть Холокоста, то с точки зрения населения, воспитанного в советских условиях, и даже в постсоветских условиях, совершенно непонятно, в чем различие убийства евреев и убийства другого населения. Погибло огромное количество людей в годы войны. Мы говорим также про Красную армию, в которой у многих погибли родственники. Если не будет понимания, чем отличается Холокост от всех остальных видов убийств, что это нацистская расовая антисемитская политика, которая ставила целью тотальное физическое уничтожение евреев, а также уничтожение еврейского материального и духовного наследия, то если мы не говорим в этих понятиях и не объясняем суть Холокоста, то население не понимает различий. Если не будет разъяснения, на всем постсоветском пространстве, население не будет понимать проблему. Поэтому мне кажется, что главная проблема именно в этом.
Очевидно, что необходимо говорить не только о евреях, но о всех жертвах войны. Но мы собрались здесь поговорить о событиях 29–30 сентября 1941 года, убийство евреев в Бабьем Яре — это наша сегодняшняя тема.
Юрий Латыш. Спасибо всем участникам, нашим зрителям. До новых встреч. Всего доброго, до свидания.
[2] См.: Историческая экспертиза, 2026, №1.
[3] Левитас Ф., Шимановский М. Бабий Яр: страницы трагедии. Киев, 1991.
[5] См.: Йосиф Зісельс: «Російські “меморіалізатори” Бабиного Яру досі сидять у Києві і чекають, чим закінчиться війна» // Лівий берег. 29.09.2026. URL: https://lb.ua/society/2026/09/29/769012_yosif_zisels_rosiyski.html
"Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.



