Дело Левинца

В фонде бывшего МГБ МССР сохранилось небольшое дело № 8, представляющее немалый интерес. Его нынешний шифр — ANA. Fondul R-3401. Inv. 3, un.p. 3767. Дата начала обозначена на титульном листе как «„___”____1945 г.», дата окончания дела не проставлена, пересмотрено оно Верховным Судом РМ (вх. №1629 от 8.08.1994), рассекречено 6.06.2018. Хотя это дело нельзя назвать масштабным ни по объёму, ни по характеру, но в нём, как в капле воды, отражается атмосфера тех лет. Его вполне можно отнести к микроистории, изучающей не «линию партии», не глобальную политику, а поведение и чувства обычных людей, без своего желания оказавшихся на изломе времён. «Бытовой», обыденный характер дела и есть в нём самое интересное.

Его герой — Михаил Васильевич Ливинца (Livinţa, в советских документах — Левинец), 1915 г.р., уроженец и житель села Киперчены — в то время райцентра в Оргеевском уезде (ныне района Орхей), молдаванин, из крестьян-середняков, образование — 4 класса румынской школы. Так указаны в деле его анкетные данные. Однако внучка М.В. Ливинцы, нотариус Елена Константинеску, после 1991 собиравшая семейную историю, сообщает, что её дед был прежде всего плотником, причём известным на весь район, земли же у него было мало, и не с неё он получал основной доход. Сверх того, вслед за братьями он ещё в 1930-х учился в Румынии, мечтал стать учителем, но незадолго до 1940 вернулся в родное село, чтобы ухаживать за престарелыми родителями: это был его долг как самого младшего из братьев (Константинеску 2026). До 1940 он работал в хозяйстве отца, после июня 1940 (когда Бессарабия была занята советскими войсками) — рабочим в райисполкоме. В этот же период он окончил курсы трактористов при МТС.

Интервью с Еленой Константинеску

https://www.youtube.com/watch?v=zTBfrk31P3c

Село, где он жил, было по тогдашним меркам крупным. По переписи 1930 в Киперченах жило 2.987 человек, из них 2.758 румын/молдаван, 15 русских, 202 еврея, 11 ромов. Румынский язык был записан как родной для 2.801 человек, русский — для 35, идиш — для 142, ромский — для 9 (Recensământul… 1938 (II): 332–333). Хозяйства были в основном частные: во всей пласе (волости) Чокылтень, к которой тогда относились и Киперчены, на 62.828 человек населения приходилось всего 22 коллективных хозяйства, объединявших 80 мужчин и 52 женщины (Recensământul… 1939 (IV): 50). И это несмотря на то, что под «коллективными хозяйствами» тут понимались не только кооперативы, которых в тогдашней Румынии было много, но и «казармы, приюты, интернаты, монастыри, колонии, тюрьмы и т. д.» (там же, сноска). На 2004 год, по данным переписи, в том же селе жило 2295 человек, из них: молдаване — 2255, румыны — 23, русские — 12, украинцы — 4, прочие — 1.

С июля 1941 по апрель 1944 Киперчены вновь были заняты румынскими войсками. Район пострадал не так жестоко, как северо-западные, приграничные районы Молдавии, но всё же пострадал. Из еврейского населения только самих Киперчен 34 человека было уничтожено, 43 — зарегистрировано в эвакуации, 3 — погибло на военной службе, 7 — пережило оккупацию[1]. О судьбе остальных сведений нет, если не считать того, что перепись 2004 года уже не обнаружила в селе ни одного еврея.

Судьба остального населения тоже не была радужной, хотя данные о ней, собранные ЧГК, заведомо неполны. Согласно справке от сельсовета Чегорены (Cihoreni) от 1944, весной того же года из этого села «было угнано в немецкое рабство» 6 человек, в том числе Левинца Фёдор Дмитриевич, 1916 г.р. (ANA. F. 1026. Inv. 2, d. 25, f. 100–100v). Из самих Киперчен тогда же было угнано 15 человек, в их числе Левинца Павел Дмитриевич, 1869 г.р. (f.102–102v). Судя по фамилиям, это были родственники нашего героя, но неясно, какой степени. Правда, в документах ЧГК под «угнанными» могли пониматься и мобилизованные в румынскую армию, и просто бежавшие при вести о советском наступлении. В селе Инкулец (Inculeţ) того же района солдаты проходившей мимо румынской части расстреляли трёх колхозных активистов, в сёлах Изворы (Izvoare) и Когыльничены (Cogâlniceni) по два активиста было арестовано жандармами и подверглось истязаниям (f. 91). Всего же по Киперченскому району, как установила комиссия, было расстреляно 50 человек, подвергалось истязаниям 9 человек, умерло от истязаний 2 человека, погибло 5 военнопленных — расстрелянных в селе Похребень (Pohrebeni) при отходе немецко-румынских войск, угнано — 61 человек (f. 91, 104).

Сам Ливинца (Левинец — будем называть его так, как он значится в деле) счастливо избежал этой участи. Для рабочего райисполкома всё могло кончиться гораздо хуже: в селе Конгаз в качестве советского активиста был расстрелян конюх райотдела НКВД (ANA. F. 1026. Inv. 2, d. 20, f. 45, 47), в Александренах (Alexăndreni, Единецкого района) — старший конюх колхоза (d. 15, f. 194), в Машкауцах (Maşcăuţi, это в соседнем с Киперченами районе) «аресту и избиению были подвергнуты не только лица, до оккупации служившие в различных учреждениях и организациях, но и даже лица, работавшие официантами в столовых» (d. 25, f. 68). А тут — рабочий райисполкома! Но ему повезло: в момент оккупации он работал за Днестром, в каком-то колхозе «Врадишского» (Врадиевского?) района, а в это время за ним несколько раз приходил шеф жандармского поста, чтобы его арестовать. Через три месяца он вернулся домой, но в жандармерию его уже не вызывали (ANA. F. R-3401. Inv. 3, un.p. 3767, f. 21). К этому времени вакханалия террора, охватившая Бессарабию в первые недели оккупации, уже пошла на убыль, политика властей стала хотя бы более организованной.

Вернувшись домой, Левинец работал в своём хозяйстве, а также у помещика Буюка, бежавшего в Румынию при приближении советских войск (f. 21); после апреля 1944, когда Киперчены вновь стали советскими, работал в своём хозяйстве и на МТС. Жил он с родителями, женой и двухлетней дочерью. Жену, однако, он чуть не потерял — об этом рассказала Елена Константинеску (2026) по воспоминаниям родных. Звали её Надя, но настоящее её имя было Нахома (Нехама). В 1943 кто-то из соседей донёс на неё как на еврейку. Её схватили прямо на улице и отправили в гетто в Резину[2]. Спасло её то, что в их доме находились на постое немецкие военнослужащие, которых она обшивала. Эти немцы дали матери Нади записку, с помощью которой она очень быстро смогла освободить дочь и вернуть её домой (Константинеску 2026: 7.01–9.36). В который уже раз мы видим, что человеческое поведение могло не зависеть ни от национальности, ни от гражданства, ни даже от службы в той или иной армии.

Левинец же дожил в родном селе до прихода Красной Армии. 16 ноября 1944 он был призван в пограничные войска. Сам этот призыв довольно загадочен. Ему было уже 29 лет, к тому же, по воспоминаниям Е. Константинеску (2026), он был хром и косоглаз, всю жизнь страдал язвой, так что в румынскую армию призван не был. Кроме того, он не скрывал, что у него есть родственники в Румынии, а по тогдашним правилам такого человека нельзя было не только зачислить в пограничные войска (относившиеся к системе НКВД), но и вообще пускать в пограничную зону с той же Румынией (Константинеску 2026: 19.55–20.12). По-видимому, местные чиновники, выполняя спущенную им разнарядку по призыву, не слишком считались ни с советским законом, ни с анкетными данными призывника. Так или иначе, он был призван, а ровно через месяц — арестован.

По его словам, в день призыва была плохая погода, да и отпустили их поздно. Поэтому после военкомата он позвал к себе переночевать младшего лейтенанта, сержанта и кого-то ещё: всего их было 5 человек, в том числе сосед Левинца — Михаил Семёнович Еремчук (или Яремчук — в разных документах по-разному). Вечером они выпили, утром перед дорогой повторили, по приезде в Оргеев — добавили ещё. На этом-то участке, между Киперченами и Оргеевом, он и сказал Еремчуку, «что если хорошо будут кормить и одевать, то будем служить, а если плохо, то у меня в Румынии есть 4 брата, и мы к ним уйдём через границу» (f. 36v). Прибыв в Кишинёв, он якобы возобновил этот разговор. Еремчук на него донёс, изложив дело так: «Как только нас призвали в армию в ноябре 1944 года и мы из районного центра были направлены в г. Кишинёв нас сопровождал сержант. Сержант в беседе с допризывниками рассказал, что все мы будем служить в пограничных войсках. После того, как сержант Чистяков рассказал, что мы будем нести службу по охране границы, Левинец подошёл ко мне и сказал, это хорошо. Дальше заявил: “я имею четыре братьев, которые проживают в Румынии и вот как только станем на границе нести службу, я выберу удобный момент и уйду через Прут в Румынию к своим братьям потому, что при порядках Советской власти пропадёшь”» (f. 9–9v).

В этих показаниях немало противоречий. Тем более что, по словам самого Еремчука, при этом разговоре, кроме них двоих, никого не было (f. 10). Он же показал: «Красноармеец учебной роты Добровольский Николай Петрович в беседе мне рассказал следующее: не помню какого числа он беседовал с красноармейцем Левинец и сказал ему, что охранять границу его не пошлют потому, что он имеет 4-х братьев в Румынии, а пошлют прямо на фронт. Левинец на это ответил: что на фронт он тоже не пойдёт, отрежет себе пальцы на руках и его отпустят домой» (f. 10). Последняя фраза отчёркнута на левом поле красным карандашом. Добровольский на допросе 13 декабря эти слова подтвердил (f. 12–12v), но о намерении Левинца уйти за Прут слышал только от Еремчука (f. 12).

Далее, какова была реакция самого Еремчука на предложение уйти в Румынию? По его собственным словам, он согласился для вида, командиру же учебной роты Гапону заявил, что отказался (f. 16v). Сам же Левинец показывал иначе: «Еремчук мне на это ответил положительно» (f. 18v); «Еремчук на моё предложение уйти в Румынию ответил так: поедем на заставу, поживём, а там видно будет, пойду или нет, а сам доложил о моих высказываниях командованию учебной роты» (f. 20).

Кроме того, первый разговор должен был произойти 17 ноября, по дороге из Киперчен в Оргеев, а доложил начальству Еремчук лишь 12 декабря (f. 8). Всё это время они с Левинцом служили в одном взводе и «даже спали на одной кровати» (f. 9). Надо сказать, что в XVIII веке, ещё по петровскому закону, на донос отводился трёхдневный срок (Анисимов 1999: 163), за нарушение которого грозил кнут. Ведь пропуск этого срока означал, что обвинитель стремится не столько пресечь преступление, сколько достичь каких-то других целей — возможно, неблаговидных (иначе зачем бы он так долго колебался и выжидал?). Так, 28 октября 1914 г. крестьяне села «Россыпены» (правильно — Рисипень, Risipeni), Скулянской волости Бельцкого уезда, Василий и Иван Санду и Иван Жосан донесли уряднику, что в начале того же месяца, обсуждая военные новости, их односельчанин Василий Карп сказал: «Германия бьёт наших потому, что она готовилась к войне 40 лет, а наш Государь Император сидел и не знал ни говна» (ЦГИАК. Ф.419. Оп.1. Д.6934. Л. 1, 3). Это было оскорбление величества (1 ч. 103 ст. Уголовного уложения), за что грозило до 8 лет каторги. Но прокурор Одесской судебной палаты дал указание: возможно, «заявитель руководствует[ся] не исполнением долга верноподданного, а лишь злобным побуждением», поэтому к таким доносам следует относиться «с особой осмотрительностью» (л. 2). Выяснилось, что В. Карп давно судится с доносчиками из-за земли, а единственный свидетель, на которого они указали, не подтвердил их слова. 30.09.1915 дело было «дальнейшим производством прекращено, за недостаточностью улик» (л.4).

Похоже, и здесь поводом для доноса стала месть за личную обиду. В семейной памяти сохранилась версия, что Левинец отказался дать Еремчуку деньги — с этого всё и началось (Константинеску 2026: 20.17–21.33). Но здесь к нашим услугам только воспоминания, собранные много лет спустя. А выслушать другую сторону мы уже не можем: ни в Киперченах, ни в соседних сёлах никого из родственников Еремчука не осталось.

Ниже можно скачать уголовное дело

Левинец Михаил Васильевич.pdf

Скачать PDF • 27.03MB

Старший следователь ОКР НКВД «Смерш» Молдавского погранокруга, капитан госбезопасности Катревич возбудил дело по двум статьям УК УССР (Молдавская ССР тогда ещё не имела своего уголовного кодекса и по инерции пользовалась украинским): ст.54¹ — измена Родине, пункт «б» — то же преступление, совершённое военнослужащим (расстрел с конфискацией всего имущества); ст. 54¹⁰: «За пропаганду или агитацию, которая заключается в призыве к свержению, подрыву или ослаблению советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений»; часть II — «За те же действия во время массовых волнений, или с использованием религиозных или национальных предрассудков масс, или в военной обстановке, или в местностях, объявленных на военном положении»; по ней грозил либо расстрел, либо объявление врагом народа и изгнание из СССР с конфискацией имущества, а при смягчающих обстоятельствах — не менее трёх лет, опять же с конфискацией всего или части имущества.

Сразу же заметим, что понятие измены Родине включало не только шпионаж или выдачу военной тайны, но и «бегство или перелёт за кордон» (ст. 54¹а; КК УРСР 1950: 16). Следует учесть, что в России измена понималась поначалу (при Иване III) всего лишь как отъезд подданного под власть другого государя. До этого такой отъезд не только считался правом боярина, но можно было «отъехать с вотчиной» — сохранив имение. Лишь при Иване III появились крестоцеловальные (присяжные) «записи о неотъезде», нарушение которых и стало называться «изменой». Причём в эти записи уже тогда включалось обязательство доносить на тех, кто такой отъезд замыслил. И лишь в следующем столетии, когда Московия осталась единственным в мире независимым православным государством, стало возможным увязывать бегство за рубеж с изменой не только монарху, но и истинной вере, и чуть ли не самому Богу. Соборное уложение 1649 причислило бегство за рубеж к государственным преступлениям (Анисимов 1999: 12, 29–30). Поэтому упомянутое в кодексе изгнание из СССР применялось исключительно редко: такое и самим судьям не казалось допустимым. По сути, под изменой здесь понималась потеря государством подданного и работника. Это было отношение к гражданам страны, «где так вольно дышит человек», как к государственным крепостным, движимому имуществу правящей касты, которая сама себя объявила «Родиной». Это видно хотя бы уже из того, что подобные же поступки иностранцев, перебравшихся в СССР, изменой не назывались. Когда Жерар Депардье в 2013 переехал в Россию, — кто назвал это «изменой Родине» (то есть, в данном случае, Франции)?

Следователь Катревич с самого начала спрашивал Левинца: «Что вас толкало изменить родине и перейти на территорию Румынии?» (f. 19). На пятом допросе (25.12.1944) был записан ответ обвиняемого в тех же терминах: «Виновным себя в проявлении изменнических настроений признаю» (f. 25). Впрочем, остаётся вопрос: сам ли Левинец так выразился, или секретарь так оформил его ответ. И уж можно не напоминать, что в крае, который за четверть века с небольшим дважды перешёл от России к Румынии и дважды обратно, далеко не все могли решить хотя бы сами для себя, что именно они должны считать Родиной, а что — чужой силой, хотя и превосходящей (obca przemoc, по словам польского гимна), которой надо только остерегаться. Котовский, например, в анкетах всегда указывал национальность «бессарабец». Но так мыслил далеко не каждый. Ведь Бессарабия в то время не была независимой — а стало быть, не была «Родиной» с большой буквы, способной взыскать за измену.

В большинстве стран мира смена гражданства или эмиграция к измене вообще не приравнивается. Можно возразить, что здесь речь шла о периоде нахождения на военной службе. Однако в материалах КГБ встречается постоянно: «Докладываю, что 16 июня I961 года в Париже изменил Родине НУРЕЕВ Рудольф Хамитович…» (Уль, Хаустов 2026: 376) — речь идёт о решении знаменитого артиста не возвращаться в СССР; «ЭЛЛАМ Фридо Алексеевич, 1941 года рождения, бывший камбузник теплохода “Яренск” Эстонского пароходства, изменил Родине в английском порту Престон…» (Уль, Хаустов 2026: 468); «выясняются причины, побудившие МНАЦАКАНЯНА встать на путь измены Родине» — речь идёт о художнике из Еревана, попросившем политическое убежище в Австрии (Уль, Хаустов 2026: 623), — не говоря уже о побегах военнослужащих.

Вот так Левинец и был обвинён в тягчайшем из преступлений, какие только знал советский закон. В качестве свидетелей были вызваны красноармеец Н.П. Добровольский, замполит роты В.В. Прокопец и командир той же роты старший лейтенант П.М. Гапон. Оказалось, однако, что все они слышали об этом деле только от Еремчука и передают его слова. На суд 13 февраля Гапон и Прокопец были вызваны, но не явились (f. 37), хотя председатель трибунала просил обеспечить их явку: оба они находились в военном городке 19 погранотряда в Единцах (f. 36), от Кишинёва не так уж далеко. Правда, Гапон ещё раньше, в самом начале дела, дал Левинцу служебную характеристику: «За время пребывания в роте показал себя как морально неустойчив, идеологически не выдержан. К боевой и политической подготовке относится халатно. Замкнут. Имел случай изменнических высказываний с втягиванием на свою сторону других товарищей. Среди кр-цев [красноармейцев] авторитетом не пользуется» (f. 6). Напротив, рядовой Добровольский показал: «Среди товарищей и на занятиях Левинец вёл себя дисциплинированно» (f. 12v).

Сам же Левинец был допрошен шесть раз. Лишь в протоколе шестого допроса указано, что длился он с 12.30 до 15.45 (f. 24), и за эти три с четвертью часа материалов набралось лишь на две странички протокола. В других протоколах время окончания допроса не указывалось. Это сразу вызывает подозрения, что применялся так называемый «конвейер», когда допрос «вёлся иногда более суток без перерывов менявшимися друг за другом следователями», и уже в 1956 такие методы считались недопустимыми (Уль, Хаустов 2026: 230). В протоколы эти подробности, конечно же, не вносились, но большинство из них кончается словами: «Допрос прерван» — что позволяло не ограничивать число допросов[3].

Уже на первом допросе Левинец подтвердил свои слова об уходе за Прут, но утверждал, что произнёс их необдуманно. 18.12 он сослался на то, что был тогда пьян (Еремчук это позже подтвердил), а в Румынию собирался лишь на два-три дня — проведать братьев, уехавших в Бухарест ещё 10 лет назад, а затем вернуться. Что за это грозит арест, он якобы не знал, слова «при порядках Советской власти пропадёшь» отрицал (f. 19v). Эту фразу он признал лишь на шестом (!) допросе 16.01.1945, но в несколько иной форме: «при порядках Советской власти пропадёшь в Красной Армии» (f. 25v, курсив мой — Л.М.). Якобы ещё до того, как Левинец был призван, к нему в дом зашёл какой-то красноармеец (кто это был — следствию выяснить не удалось). В беседе он рассказал, «что в Красной Армии служить очень плохо: питание плохое, красноармейцев бьют, за совершение самовольных отлучек и за пьянки судят. Вот поэтому я и боялся служить в Красной Армии, по этой причине и высказал изменнические намерения своему односельчанину, ныне красноармейцу Еремчук» (f. 24v). И сам Еремчук на суде подтвердил, что Левинец собирался уйти, только «если нам будет плохо в Красной Армии» (f. 37v–38). Конечно, по аналогии с порядками румынской армии, где телесные наказания применялись широко (Harward 2021: 213–215), этому можно было поверить. Но тогда как объяснить, что солдат не знал об аресте за самовольную отлучку, если об этом он слышал от незнакомца ещё до службы? Либо он отказался от прежних показаний (но тогда это следовало отметить в протоколе), либо после месяца службы у него было уже другое мнение.

Намерение «изменить» Левинец в итоге признал (хотя продолжал настаивать, что в Румынии собирался только повидаться с братьями), но обвинение в «антисоветских высказываниях» отрицал до самого конца. И всё же — возможно, на основе вышеприведённых показаний Н.П. Добровольского (но без ссылки на них), — в обвинительное заключение было внесено: «Кроме того будучи антисоветски настроенным ЛЕВИНЦА среди военнослужащих проводил антисоветскую агитацию, опошляя [sic!] установленные порядки Советской власти» (f. 29, курсив мой). Эта же фраза попала и в приговор (f. 39v).

Суд состоялся 13.02.1945. По делу, грозившему расстрельным приговором, состав суда был: председательствующий — гвардии старший лейтенант Холодов, члены — сержант Буртин (или Бурдин) и младший сержант Айзенберг, секретарь — лейтенант Ефанова (f. 37, 39). Дело было заслушано «в закрытом судебном заседании, без участия обвинения и защиты» (f. 33). Из свидетелей явился только Еремчук. «В последнем слове подсудимый Левинец сказал: “Я прошу направить меня на фронт”» (f. 38). Это всё, что извлекли из последнего слова для протокола. На сей раз не было отмечено время начала заседания, а в 19.00, после получасового совещания судей, был оглашён приговор. «Учитывая чистосердечное признание обвиняемого, его социальное происхождение и то, что он ранее ни в чём опорочен не был», трибунал дал ему низший стандартный срок: десять (10) лет ИТЛ с поражением в правах на 5 лет без конфискации имущества — хоть на том спасибо. Впрочем, собственного имущества у него и не было — только родительское (Константинеску 2026, 15.04–15.08). «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит» (f. 39v).

«Сведения об освобождении из колонии в материалах дела не содержатся» (f. 46). По воспоминаниям Е. Константинеску, в Сибири Левинец был на лесосплаве (где именно — никогда не рассказывал: такими воспоминаниями мало кто делится), а в родное село вернулся в 1955, причём добирался целых два года: выпустили его, видимо, по «бериевской» амнистии, «холодным летом 1953», не дав на дорогу ни денег, ни документов. На родине тем временем было плохо. Хотя приговор был вынесен «без конфискации», но при образовании колхоза его земельный участок был коллективизирован. А когда его жена попыталась вступить в тот же колхоз (жить-то на что-нибудь надо) — ей поначалу отказали как ЧСВН (члену семьи врага народа — была в советских законах такая формулировка), приняли лишь позже (Константинеску 2026: 15.25–15.50). Мол, таким ненадёжным элементам в советском колхозе не место. Лишь полвека спустя, на основании решения суда от 21.03.1995, была выдана справка за подписью тогдашнего вице-председателя Верховного суда РМ Николае Тимофти (позже, в 2012–2016, президент Молдовы): «Certificatul dat servește temei de a restitui averea confiscat prin organele financiare locale» — «Данный сертификат является основанием для возврата имущества, конфискованного местными финансовыми органами» (f. 46).

Лишь в 1995 дело было пересмотрено. На основании заявления М.В. Ливинцы, к тому времени (примерно в 1993) уже умершего, председатель Верховного суда РМ В.С. Пушкаш внёс протест, в котором, в частности, указал:

«В приговоре не приведены ни показания осуждённого, ни другие доказательства, подтверждающие его вину.

Приговор основан на показаниях одного свидетеля Еремчук М С.

Преступление, предусмотренные статьёй 54-10 ч.2 об антисоветской агитации, не нашло своё подтверждение ни материалами дела, ни свидетельскими показаниями.

Некоторые высказывания осуждённого по вопросу службы в Советской Армии были основаны на его внутреннем убеждении и не содержали какие-либо призывы» (f. 42).

Более того. Действия подсудимого квалифицируются как преступные по тому закону, который действовал на момент их совершения, то есть в данном случае — по УК УССР 1927 года (мера наказания— это уже другой вопрос). Но В.С. Пушкаш показал, что даже этот кодекс не давал оснований для обвинительного приговора:

«В соответствии со статьей 54-1б УК УССР как изменнические действия закон предусматривал шпионаж, выдачу военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелёт за границу.

А согласно статье 16 УК УССР покушением на преступление считается действие, направленное на совершение преступления.

По материалам дела Ливинца никаких изменнических действий не совершал и не покушался на их совершение.

Таким образом, в действиях Ливинца М.В. не усматривается состав преступления, предусмотренного ст. 54-10 ч.2 и ст. 16-54-1б УК УССР» (f. 42v).

Решение было принято 21.03.1995 уголовной коллегией Верховного Суда РМ. В нём констатируется, что доказательства вины подсудимого (кроме голословных утверждений Еремчука) так и не были получены и представлены (f. 44). Антисоветская агитация не подтверждается ни материалами дела, ни показаниями свидетелей. Зато в день, о котором идёт речь, обвиняемый и свидетель пили вместе, так что первый и сам не помнил, что говорил (f. 44). Повторив аргументы В.С. Пушкаша, коллегия отменила приговор за отсутствием состава преступления (f. 44v).

Вот чем могла обернуться обычная пьяная болтовня «в те времена укромные, теперь почти былинные, / когда срока огромные брели в этапы длинные» (В. Высоцкий). И тут трудно не вспомнить С. Довлатова: Сталина ругают поделом, и всё же кто написал два миллиона доносов? Как бы ни поощряла власть это дело, какие бы комфортные условия ни создавала для доносчиков, — но даже в таких условиях кто-то доносил, а кто-то — нет. И это — не чья-нибудь национальная черта. Такая же эпидемия доносительства, как в сталинском СССР, поразила Рим при Тиберии и его преемниках, не исключая даже Траяна[4], Испанию — в эпоху инквизиции, Францию — во время Террора, Германию — в годы нацизма. Уильям Ширер, в 1935–1940 работавший корреспондентом в Германии, 4.02.1940 записал в дневнике:

«На днях мать одного немецкого лётчика получила от люфтваффе извещение, что её сын пропал без вести и его следует считать погибшим. Пару дней спустя Би-би-си, ежедневно передающая из Лондона списки немецких военнопленных, сообщила, что её сын в плену. На следующий день она получила восемь писем от друзей и знакомых, которые слышали, что её сын жив и находится в плену. После этого история приобретает дурной поворот. Мать заявила на всех восьмерых в полицию, сообщив, что они слушают английское радио, и их арестовали. (Когда я попытался рассказать эту историю по радио, нацистский цензор вырезал её на том основании, что американские слушатели не оценят героизм этой женщины, которая донесла на восьмерых друзей!)» (Ширер 2012 [1941]: 265).

И очень важно, что в этой истории добро и зло не разложены по национальным полочкам. Ф.О. Усатинская, пережившая гибель своего родного местечка Згурица, много вспоминала о жестокости румынских и немецких солдат. Но вспоминала и другое: румынского полковника, отпустившего её семью из лагеря смерти (Усатинская 2025: 93–94); немецких солдат, заставивших прекратить оргию насилия — «Это были обычные немцы — люди, а не фашисты» (: 65); немецкого военного хирурга, спасшего её сестру (: 94–95). В Молдове именно немецкие войска в 1944 позволяли себе бессмысленную жестокость — материалы ЧГК полны показаний об этом. Но вот в данном случае как раз немцы спасли жену Левинца из гетто, заботились о его маленькой дочери. Хорошо ещё, что капитан Катревич не узнал хотя бы об этом. При румынской власти Левинец в первые, самые жаркие месяцы лишь случайно избежал ареста — но в дальнейшем его не трогали. Зато от односельчан можно было ждать всякого. При румынах нашлось кому донести на еврейку — жену нашего героя (а ведь это было уже в 1943, после Сталинграда, когда правительственный антисемитизм уже шёл на убыль), при Советах — донести на него самого как на «изменника». В семье оба этих случая были запретными темами (Константинеску 2026: 10.40–10.44). Режимы менялись — «стук» оставался.

Такова была изнанка патриархальной идиллии. Веками крестьянская психология позволяла выживать даже в тяжелейших обстоятельствах — но для условий XX века она оказалась уже непригодной, приводя порой и к страшным последствиям. Скажете, и в этом виноваты только диктаторы? Или только «чуждые влияния»?

Так что не следует искать источник вреда на стороне: мол, это Он виноват, это они виноваты, а мы — а мы ничего. Злу нас может научить и государство, но вот добро зависит только от нас самих. Всех «так учили», но это не оправдывает не только таких «учителей», но и «первых учеников». Ни в Германии, ни в России, ни в Бессарабии никто не мог предвидеть заранее, что новая власть будет поощрять доносы. Но как себя в таких обстоятельствах поведёт конкретный человек — это вопрос его личной ответственности, а не только того, какой век стоит на дворе.

Л.А. Мосионжник,

доктор истории, доцент.

Университет «Высшая Антропологическая Школа», г. Кишинэу

Библиография

Архивные материалы

ANA. Fondul R-3401. Inv. 3, un.p. 3767. Дело №8 по обвинению Левинец М.В. по ст. 16-54 1б.

ANA. Fondul 1026. Inv. 2, dosar 20. Акты о совершённых злодеяниях немецко-румынских оккупантов по Чадыр-Лунгскому, Кангазскому, Баймаклийскому, Кагульскому, Тараклийскому и Вулканештскому районам Кагульского уезда МССР.

ANA. Fondul 1026. Inv. 2, dosar 25. Акты о совершённых злодеяниях немецко-румынскими захватчиками по Бравичанскому, Сусленскому, Киперченскому, Криулянскому, Теленештскому, Распопенскому, Оргеевскому районам Оргеевского уезда МССР.

ЦГИАК. Ф.419. Оп.1. Д.6934. Представления прокурора Кишинёвского окружного суда прокурору Одесской судебной палаты.

Литература

Анисимов 1999: Анисимов Е.В. 1999. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII веке. Москва: Новое литературное обозрение. — 720 с., илл.

Григулевич 1985: Григулевич И.Р. Инквизиция. — 3-е изд. — Москва: Политиздат, 1985. — 448 с., ил. — (Библиотека атеистической литературы).

КК УРСР 1950: Кримінальний кодекс УРСР. Затверджений Центральним Виконавчим Комітетом Української РСР 8 червня 1927 р. Офіціальний текст із змінами и доповненнями на 1 листопада 1949 р. — Київ: Державне видавництво політичної літератури УРСР, 1950. — 167 с.

Константинеску 2026: Елена Константинеску: история семьи в Бессарабии XX века. — URL: https://www.youtube.com/watch?v=zTBfrk31P3c&t=37s (размещено 9.03.2026).

Кравчук 2010 [1986]: Кравчук А. Галерея римских императоров. Принципат / Пер. с польск. В. С. Селивановой. — Екатеринбург: У-Фактория; Москва: Астрель, 2010. — 508, [4] с. — (Историческая библиотека). — ISBN 978-5-9757-0496-2; 978-5-271-26532-7. — [Кrawczuk A. Poczet cesarzy rzymskich].

Уль, Хаустов 2026: Уль М., Хаустов В.Н. (сост.). Н.С. Хрущёв и МГБ/КГБ СССР. 1953–1964. — Кишинэу : Historical expertise, 2026. — 752 с.

Усатинская 2025: Усатинская (Гринзайд) Ф.О. Холокост в Згурице: свидетельство выжившей. (Публикатор Леонид Мосионжник) // Историческая экспертиза, 2025, №2. С. 37–105.

Ширер 2012 [1941]: Ширер У. Берлинский дневник. — Москва: Астрель: Полиrрафиздат, 2012. — 541, [3] с. — ISBN 978-5-271-40138-1; 978-5-4215-3054-1.

Encyclopedia of Camps and Ghettos… 2018 (III): Encyclopedia of Camps and Ghettos, 1933–1945. Vol. III: Camps and Ghettos under European Regimes Aligned with the Nazi Germany / Volume editor Joseph R. White. Published in association with the United States Holocaust Memorial Museum (USHMM). Bloomington; Indianapolis: Indiana University Press, 2018. — 990 p. — ISBN 978-0-253-02373-5 (cloth); — ISBN 978-0-253-02386-5 (ebook) 

Harward 2021: Harward G.T. Romania’s Holy War. Soldiers, Motivation, and the Holocaust. — Ithaca; London: Cornell University Press, 2021. — 340 p. — ISBN 9781501759963 (hardcover), 9781501759987 (ebook), 9781501759987 (pdf).

Recensământul… 1938 (II): Recensământul general al populației României din 29 decemvrie 1930. Publicat de Dr. Sabin Manuilă, Directorul Recensământului general al populației. Volumul II: Neam, limbă maternă, religie. — București: Monitorul oficial, 1938. — CXLIII + 780 p.

Recensământul… 1939 (IV): Recensământul general al populației României din 29 decemvrie 1930. Publicat de Dr. Sabin Manuilă, Directorul Recensământului general al populației. Volumul IV: Locul nașterii; situația în gospodărie, menaje colective, mărimea gospodăriilor; cunoașterea limbii române; cetățenia; vârsta. — București: Monitorul oficial, 1939. — CCXCII+ 427 p.

Сокращения

ANA — Agenţia naţională a arhivelor (бывший Национальный архив Республики Молдова).

ИТЛ — исправительно-трудовые лагеря

МГБ — Министерство государственной безопасности

МТС — машинно-тракторная станция

НКВД — Народный комиссариат внутренних дел

ОКР — отдел контрразведки

РМ — Республика Молдова.

Смерш — «Смерть шпионам» (название ряда органов советской контрразведки)

УК УССР — Уголовный кодекс Украинской ССР

ЦГИАК — Центральный государственный исторический архив Украины, г. Киев

ЧГК — Чрезвычайная Государственная Комиссия по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников в период Великой Отечественной войны

un.p. — unitatea păstrării (единица хранения)

[1] https://collections.yadvashem.org/ru/names/search-results-names?page=1&gn_place=Chiperceni&gnt_place=yvSynonym, дата обращения 1.03.2026

[2] Скорее всё же в Рыбницкое гетто. В Резине и её окрестностях были только транзитные лагеря, действовавшие лишь до октября 1941, в то время как Рыбницкое гетто действовало вплоть до освобождения города в марте 1944 (Encyclopedia… 2018 (III): 747, 749–750). Путаница могла быть вызвана тем, что Резина и Рыбница находятся на Днестре напротив друг друга.

[3] Аналогично инквизиционный процесс допускал только однократное применение пытки, но на практике это правило легко обходилось тем же приёмом: «Инквизиторы просто объявляли пытку “незаконченной”, “прерванной” и возобновляли её по своему усмотрению до тех пор, пока жертва не давала нужных показаний или когда они убеждались, что пыткой нельзя сломить её» (Григулевич 1985: 127–128).

[4] «Дело в том, что в Риме не было органов общественного обвинения, не было прокуроров, о преступлениях властей извещали граждане, частные лица, делая это зачастую из соображений личной выгоды» (Кравчук 2010 [1986]: 249).

Следите за Исторической Экспертизой и за проектом в telegram https://t.me/istorex_ru

Наш Youtube-канал https://www.youtube.com/@HistoricalExpertise

Готовится к печати первый том «Кишинев и Кишиневский уезд».

При подготовке материалов к печати мы стараемся найти всю возможную информацию о жертвах. Обращаемся с просьбой присылать любые свидетельства об их жизни и обстоятельствах гибели к их потомкам, родственникам, соседям: istorexorg@gmail.com

Материалы будут опубликованы на сайте журнала «Историческая экспертиза». См.: https://www.istorex.org/blog/categories/tragedy-two-banks-of-the-dniester

Для чего мы совместили проекты публикации документов и семейные воспоминания?

«Одна из чреватых опасными последствиями проблем нынешней РМ относится к сфере коллективной памяти. Среди представителей культурной и политической элит присутствует, к сожалению, немало желающих использовать трагические события 1940-х годов с целью расколоть граждан на два пронизанных антагонизмом сообщества памяти. Одни недобросовестные «дискурс-манагеры» (Виктор Пелевин) призывают скорбеть исключительно о жертвах сталинских репрессий и голода 1946 года. Их оппоненты прибегают ко всевозможным ухищрениям, чтобы оправдать преступления сталинизма и призывают помнить исключительно тех мирных граждан, кто пал от рук нацистов и представителей режима Антонеску. Такая политика памяти «стенка на стенку» не позволяет сформировать молдавское полиэтничное гражданское общество, способное эффективно отвечать на грозные вызовы современности. Мы уверены, что деление жертв на «наших» и «чужих» противоречит не только европейским ценностям и поэтому является реальным препятствием к европейской интеграции РМ, но бросает вызов таким азам человечности, как сочувствие к боли других людей и обязанность помогать слабым. Лишь благодаря способности испытывать сострадание к попавшим в беду, люди имеют право именовать себя людьми. Альтернативой попыткам расчеловечить наших граждан является подход, согласно которому не может быть жертв «своих» и «чужих», все жертвы 1940-х, в большинстве, напомним, дети, женщины и старики, – наши!»

См. об этом: https://www.istorex.org/post/31-07-2024-announcement

ПОМОЧЬ ПРОЕКТУ

Оплатите авансом экземпляр первого тома Материалов ЧГК по МССР (Кишинев и Кишиневский уезд, ориентировочный выход в свет – осень 2025 года) по льготной цене 300 MDL. Всем благотворителям проекта признательность будет выражена поименно.

PAYPAL istorexorg@gmail.com (в комментарии указываете Ваше имя и эл. почту для контакта).

ПЕРЕВОД НА КАРТУ БАНКА MAIB 4356 9600 6652 7729 (ВАЛЮТА MDL, ПОЛУЧАТЕЛЬ ERLIH SERGHEI (в комментарии указываете Ваше имя и эл. почту для контакта).