К.Ю. Ерусалимский. Радикальное Просвещение в России: Емельян Пугачев vs. Екатерина II (о книге Кирилла Осповата)

К.Ю. Ерусалимский

Радикальное Просвещение в России: Емельян Пугачев vs. Екатерина II

(о книге Кирилла Осповата)[1]

Аннотация. Книга К.А. Осповата «Пугачевщина» (ОГИ, 2026) пересматривает идейные, социальные и культурные основания народного движения под руководством Е.И. Пугачева (1773-1775), намечая новые концептуальные поля и интерпретации этого исторического события из перспективы исторической семиотики, «истории снизу» и “subaltern studies”. Соединяя литературоведческие методики с историко-марксистской критикой Просвещения и т.н. Пушкинского мифа Пугачевщины, автор воссоздает целостную, но весьма дискуссионную картину, в которой, по мнению автора данной статьи, предполагаемые исторические истоки бунта и анахроничный для основной проблематики книги круг ключевых понятий (концепты «народа», «мира», «крепостного права», «народной монархии» и т.д.) не работают на тезисы монографии, а наоборот, заставляют автора подтягивать в обоснование своей концепции аргументацию, угрожающую подорвать основные тезисы, а не обосновать их. Ориентируясь на круг источников, изученный в монографии, можно предположить, что радикальное Просвещение как единое движение, мировой процесс, нацеленный на освобождение людей от рабства и безграмотности, представляет гораздо более революционное событие в истории мысли, чем полагает Кирилл Осповат, выстраивая российские генеалогии радикализма, а «крестьянская» модель восстания Пугачева сочетается с более широким спектром освободительной риторики, что не встраивается в концепцию диалога Пугачева и его сподвижников с просветителями, но не противоречит тезисам о взаимовлиянии российских протестов и мировых революционных преобразований второй половины XVIII – начала XIX в. 

Ключевые слова: Пугачевщина, народные движения, Просвещение, революция, крестьянский вопрос в России, Российская империя

Автор: Константин Юрьевич Ерусалимский, д.и.н., доц., профессор исследовательского центра Res Publica Европейского университета в Санкт-Петербурге, научный сотрудник Санкт-Петербургского Института истории РАН. E-mail: kerusalimski@mail.ru 

Konstantin Erusalimskii. 

The Radical Enlightenment in Russia: Yemelyan Pugachev vs. Catherine II (On Kirill Ospovat’s Book)

Abstract. Kirill Ospovat’s book “Pugachevshchina” (publ. by OGI, 2026) re-examines the ideological, social, and cultural foundations of the popular movement led by E.I. Pugachev (1773–1775), outlining new conceptual frameworks and interpretations of this historical event through the lenses of historical semiotics, “history from below,” and “subaltern studies”. By combining literary-critical methods with a historical-Marxist critique of the Enlightenment and the s.c. Pushkin’s myth of the Pugachev Insurgency, the author constructs a coherent yet highly controversial picture. In the view of the reviewer, however, alleged historical origins of the uprising and the set of key concepts employed in “Pugachevshchina” — anachronistic in relation to the book’s central themes — such as “the people,” “the mir,” “peasant serfdom law,” and “popular monarchy” fail to support the monograph’s arguments. Instead, they compel the author to marshal evidence that threatens to undermine, rather than substantiate, the work’s core ideas. Given the evidence, drawn by Kirill Ospovat, it should have been assumed, that the Radical Enlightenment as a unified movement — i.e. a global process aimed at liberating people from servitude and illiteracy — represents a far more revolutionary event in the history of thought than Ospovat suggests when tracing Russian genealogies of radicalism; furthermore, the “peasant” model of the Pugachev Insurgency aligns with a broader spectrum of emancipatory rhetoric—a fact that does not fit the concept of a dialogue between Pugachev and his combatants and the figures of Enlightenment, yet does not contradict the thesis regarding the mutual influence between Russian protests and the global revolutionary transformations of the late 18th and early 19th centuries.

Keywords: Pugachev Insurgency, popular movements, Enlightenment, revolution, the peasant question in Russia, Russian Empire.

Corresponding author: Konstantin Erusalimskii, Doctor of Historical Sciences, Professor at the Res Publica Research Center of the European University at St. Petersburg, and Research Fellow at the St. Petersburg Institute of History of the Russian Academy of Sciences. E-mail: kerusalimski@mail.ru 

Пугачевщина выступает в новой книге К.А. Осповата как предыстория мировых революций и одна из первых (если не первая в мире) народная революция. Она стала неизбежной в результате не столько кризиса, сколько радикального раскрытия просветительского проекта. Однако в буквальном значении просвещение — это открытость разума к знанию, и разве можно считать случайностью, что именно движение Е.И. Пугачева в европейском Просвещении было осмыслено как предел (один из пределов) проекта, противодействие ему и даже признак его неминуемой неудачи на «русской почве»? В этом качестве о движении Пугачева писали и будущий жирондист Жан-Пьер Бриссо, и контрреволюционер Эдмунд Бёрк — оба напоминая о плачевном опыте России, где бунт был неизбежен из-за реакции масс на просветительские новации. Риторика противоборства между силами «порядка» и мятежной «сволочью» была общей и для восприятия событий 1773—1775 гг. императрицей, придворными и генералитетом в России. К.А. Осповат выстраивает необычную перспективу, в которой мы — наследники необходимо двух возможных точек зрения на Пугачевщину, поскольку выйти из полярного двуединства, выбрать конвенциональную риторику, принять умеренную точку зрения мы не в силах, даже если вслед за чередой исследователей попытались бы.

Историография XIX в. разделилась на сторонников умеренного Просвещения (и дворянской государственности) и полуподпольных историков, видевших в восстании различные начала протеста: народное движение (романтики, народники и марксисты) или дух казачества (Н.И. Костомаров, Д.Л. Мордовцев) и северно-русского самоуправления (А.П. Щапов, М.М. Богословский). В книге К.А. Осповата множество ценных замечаний о формировании федералистских политических программ и повстанческого украинского универсализма (в духе Михаила Драгоманова), упертости С.М. Соловьева в его колониалистской концепции государства (уже Костомаров выступил с резкой критикой в адрес концепции казачества у Соловьева) или о нерешительности советских историков (Пугачевщина пугала Партию анархическими проявлениями и прозорливостью крестьянства, которому положено было отставать от пролетариата).

Д.М. Петрушевский и М.М. Ковалевский видели в Пугачевщине аналог движению Уота Тайлера. Эта параллель была реализацией народнических интерпретаций и дожила до советской эпохи. Сходным направлением мысли отличались и западные историки-марксисты, разработавшие понятие «истории снизу» (Ж. Лефевр, Э.П. Томпсон, Дж. Скотт, Р. Гуха, Г. Спивак).

Принимаясь за выработку концептуальных рамок своей работы, К.А. Осповат осуществляет едва ли не тотальную ревизию подходов московско-тартусской структурно-семиотической школы, доказывая приверженность коллег из этой научной традиции к устаревшим взглядам на культуру в целом и на протестные движения – в частности. Мне почему-то не кажется, что диалог после подобной ревизии возникнет. Несовпадение методологических оснований слишком вопиюще. Было бы странно обратное, учитывая близость Осповата к поискам Мишеля Фуко, Джона Покока, социальных историков в духе Жоржа Лефевра и Эдварда П. Томпсона и постколониальных исследований. Хотя, конечно, неизбежен вопрос: к чему такие усилия по деконструкции? Для культурологов семиотической направленности протестные движения вплоть до войн Степана Разина, Емельяна Пугачева и революций XX в. – явно на периферии исследовательских интересов, а самые важные попытки в этом направлении в работах 1980—1990-х гг. Ю.М. Лотмана, Б.А. Успенского, М.Б. Плюхановой были, прежде всего, экспериментами, будившими мысль и уходившими (с почвенным креном) в сторону символической антропологии в духе Эрнста Канторовича и Перси Шрамма. Этому неожиданному повороту мы обязаны самой возможностью гуманитарных междисциплинарных обобщений в советских гуманитарных науках. Хотя невозможно не признать вслед за К.А. Осповатом – целый ряд логик и конкретных наблюдений, созданных в рамках семиотической школы, спорны и несостоятельны.

Мое несогласие вызывают в концепции К.А. Осповата самые общие вопросы оценки революции и других массовых движений. Прежде всего, вызывает удивление многоступенчатая выработка семиотической концепции революционного человека, как если бы все слова о происхождении семиотики из духа почвенного консерватизма были впустую и понадобился ресурс для привития семиотической традиции к ее тотальной критике. Лишь внешним поводом для скепсиса могло послужить собственно размежевание в структурализме и структурно-семиотической школе наших дней или скептические реплики в адрес семиотики лидеров культурно-антропологической школы (например, цитируемая в книге реплика Роберта Дарнтона об узости взгляда на интеллектуальные истоки Французской революции – Осповат 2026: 72). Исходным посылом для построения К.А. Осповата на этом пути служит критическая доктрина Просвещения, продуманная, вслед за М.Б. Плюхановой, как продолженная в семиотике. В руссоизме выработан идеал обнаженного, разоблаченного, примитивного человека, служивший отправной точкой для воспитания протестных настроений в Европе и по всему миру. Из руссоизма можно было бы почерпнуть концептуальный фрейм для переосмысления революционных настроений в России, соединив эту оптику с бунтом Ю.М. Лотмана против ленинской концепции революционного движения в его статье об А.Н. Радищеве и суждениях — в чем-то вслед за Лефевром — о фантомах крестьянской революции в сознании Екатерины II (уже современники почувствовали, что Лотман покусился на учение Ленина). Само по себе единство просветительской теории социального контракта и бунта семиотики против советского марксизма — это теоретическая бомба, призванная взорвать привычные исследовательские фреймы. Однако у меня вызывает сомнение, что руссоизм поможет объяснить масштабные народные движения XVIII в., будь то английские, индийские или турецкие крестьяне, парижские печатники или поволжские казаки и башкиры.

Никто из повстанцев не читал Руссо и «стихийно» не воспроизводил его логику. Почему нам недостаточно более предметного и ощутимого в риторике тезиса о вооруженном сопротивлении людей насилию без особого желания реализовать какой-то целостный проект, например просветительский? Кажется рудиментарной истиной, что человек – существо хищное (по словам П.С. Потемкина, «человеки буйны суть»), и попытки противопоставить насилию господствующих классов гуманную модель сопротивления со стороны униженных и оскорбленных противоречат не только многочисленным историческим свидетельствам (если не всему их комплексу), но и элементарной интуиции. Когда меня насилуют, я сопротивляюсь рефлекторно, я не думаю о том, могу ли я и должен ли я убить насильника, и если могу и должен, то в рамках какой правовой и ученой концепции.

Классовая природа насилия и классовая насильственная сущность государства – это изобретение поздней модерной эпохи. Зачем приписывать мысль о насилии и смерти несуществующим в XVIII в. «социально-экономическим классам»? Говорила ли власть до Пугачева, да и при нем самом, на языке классового насилия и государства, репрезентирующего класс или осуществляющего классовую эксплуатацию? Может показаться, что это вопрос методологических и в определенном смысле – идеологических предпочтений. Однако во многих ключевых темах, касающихся публичного насилия, это не так. Неестественная или насильственная смерть христиан (крестьян) обсуждалась в рамках доктрин, не различавших князей и сельских тружеников[2]. Договорные учения об идеальном государе и совете при государе, были погружены в эсхатологический страх, который не казался «широким массам» обманом, изобретенным господствующими классами, и не был им уже потому, что сами классы, обладавшие относительной – и также весьма ограниченной – монополией на насилие, его неподдельно испытывали вместе со своими «классовыми врагами»[3].

На насилии и классовой вражде не строились ни контрактные отношения, ни перспективы противостояния в гражданских конфликтах. После Пугачевщины повстанцам, в случае их победы, нужно было возвращаться к делению людей на привычные страты, избегая случившихся ошибок последних примерно ста лет, начиная с церковного раскола, ограничений прав казаков и порабощения населения в годы, предшествующие восстанию. Это понимали «царь Петр Федорович» и его сподвижники. Войско Е.И. Пугачева не было бунтующим против дворян «крестьянством», не вело Крестьянскую войну, но не занималось и чтением Руссо, Мерсье или Радищева (в книге К.А. Осповата звучит даже обратный вывод: Радищев близок в своих оценках к манифесту Пугачева от 12 июня 1774 г. – Осповат 2026: 423), выработкой революционной доктрины, не осуществляло надежды Ленге и Дидро на новое восстание Спартака, не приобщалось к европейскому Просвещению и даже к «открытой» в семиотических интерпретациях народной религиозности.

Есть ли выход из подобной неразрешимости? Думаю, интуитивно наиболее рациональным решением для поиска модуса интерпретации было бы не выстраивать преемственность между революционной доктриной Л.Д. Троцкого, творческими поисками Ю.М. Лотмана (а также Г.П. Макогоненко и других исследователей) и постколониальной критикой, с одной стороны, и протестами XVIII в. — с другой, а прямо сформулировать ущербность просветительского проекта как особой формы философии подавления, которая привела к череде массовых геноцидов и ответным вооруженным движениям. Но, конечно, этому препятствует и общий настрой исследователя на диалог с семиотической традицией, оправданный еще и потому, что семиотика стала действенным языком интерпретации культурных разломов и конфликтов. И заметна теоретическая агрессия К.А. Осповата в адрес работ культурно-антропологической направленности, которые к структурно-семиотической школе не принадлежат (А.Л. Юрганов, М. По, К.-С. Ингерфлом)[4].

Отметим здесь лишь один несостоявшийся диалог. Книга Клаудио-Сержио Ингерфлома “Le Tsar, c’est moi” впервые увидела свет в 2015 г., хотя ряд ее тезисов звучал неоднократно в печати и ранее (Ингерфлом 2003). На русский язык французский оригинал книги был переведен в новейшую цензурную эпоху с существенными дополнениями и сокращениями и издан в 2021 г., уже когда вызревала концепция К.А. Осповата (Ingerflom 2015; ср.: Ингерфлом 2021)[5]. Возможно, издательская и переводческая кутерьма усложнила коммуникацию между двумя близкими исследованиями, тем не менее на автора «Пугачевщины» ложится доля ответственности за нераспознанный тезис. Книга Ингерфлома выводит не только механизмы передачи власти, но и само российское понятие о власти из дискурсов Смутного времени. Как это возможно? Власть, как и обладание властью, не является достоянием модерной политики, и в своей публичной тезисной форме, наследуемой от определений и инструктивных высказываний теоретиков (как правило, белых европейских мужчин, выступающих от их же лица), представляет лишь одну из политических культур, причем такую, в которой говорение о не-модерных политических культурах затруднено. Из этого не следует, что Россия осваивала некий политический Sonderweg, как не следует и обратного – европейский путь не является сам по себе Sonderweg, визиткой сугубо европейской политики. К.-С. Ингерфлом предлагает своей монографией поднять вопрос о других формах политического: жреческих функциях и персонификациях царя, царе Пахоме-Петре, царе-батюшке, народном царе, оборотничестве самозванства и легитимности, христоподобной царственной жертве и учреждающем детоубийстве, незримом царевиче, знаках и символах власти, молитвах и клятвах верности, милленаризмах и Царствах Божьих на земле, слухах и суевериях как носителях властной легитимации.

Восстания эпохи Смуты заслуживают отдельной дискуссии и, на наш взгляд, далеки от проблематики Пугачевщины, тогда как Разинщина является ее полновесным предшественником, а ее интерпретация у Ингерфлома тем более интересна, что на Разинщине прямо не отразился Пушкинский миф Пугачева (не существует подобного мифа в отношении С.Т. Разина и его сподвижников). На его месте, по наблюдениям Л.С. Шептаева, девятнадцать разнообразных мифологем (или «фольклорных традиций»), тогда как на роль властного мифа могла бы претендовать разве что ревнивая ремарка в рескрипте Екатерины II лифляндскому генерал-губернатору Ю.Ю. Броуну от 26 октября 1774 г., где императрица, грубо игнорируя все известное о восстании XVII в., выстроила в один ряд «гисторию» Пугачева с «гисторией разбойника Стеньки Разина», будто бы называвшего себя царем Федором Федоровичем (Ingerflom 2015: 209—211; Ингерфлом 2021: 150—152. В книге цит. по: Бартенев 1869: 232. См. также: Шептаев 1967; Иванова 2023). Это уподобление настолько далеко от Пушкинского мифа Пугачева, что речь должна идти разве что о Екатерининской пропаганде, заложившей лишь самые общие очертания официозной истории народных движений в истории России (продолжив эту традицию, с одной стороны, к «Крестьянским войнам» Реформации и И.И. Болотникова, а с другой – к народничеству и эсерам, мы получим целостную мифологию совсем другого официоза). Впрочем, и сам «Пушкинский миф» расщеплен на официальную версию восстания и, по словам Марка Альтшуллера, «утопию “романических вымыслов”» (Альтшуллер 2022: 144. См. также: Петрунина, Фридлендер 1974; Овчинников 1981; Bethea 2009: 301—322)[6].

В восстании Стеньки Разина проявилась та же всероссийская демократическая вольница, что и в восстании Емельяна Пугачева, а факторами восстания послужили сходные процессы закрепощения и усиления гнета на все «чины» Российского государства и особенно давление «мирских кравапивцев» на его окраины и на его низы – на «чорных людей» (Ingerflom 2015: 179; Ингерфлом 2021: 133). Амбиции Разина в книге Клаудио Ингерфлома сходны с планами Пугачева в концепции Кирилла Осповата. Разин, возможно, был даже «демократичнее», поскольку не выдавал себя за царя, а выступал от лица незримого царевича Алексея Алексеевича (этот тезис книги Ингерфлома оспорен: роль царевича исполняли конкретные лица, и он был неоднократно предъявлен повстанцами) (Шпрингель 2005; Усенко 2006: 74)[7].

Вся мощь не-модерной инфраструктуры была применена повстанцами так, как если бы символические ресурсы были для них средством достижения каких-то иных целей, и современники гадали, собирается ли Разин сам стать царем или стремится к воцарению своего претендента, или же, наконец, согласится на власть действующего на троне царя Алексея Михайловича, заставив его расправиться со всеми кровопийцами. Подлинные задачи разинцев, пользуясь термином Джованни Леви, вырастают не из «нематериального наследия» потустороннего мира, а из мира реального: «Такой материальностью было и само Разинское восстание, и его дискурсивное орудие, имманентное движение, направленное на борьбу за власть во имя народного блага и, таким образом, таившее в себе ростки современной политики» (Ingerflom 2015: 204; Ингерфлом 2021: 145)[8].

Это гипотеза К.-С. Ингерфлома, высказанная более чем за 10 лет до «Пугачевщины» К.А. Осповата. «Пугачевщина» пестрит подобными тезисами. Пугачевское движение – радикальное общенародное сопротивление крепостнической политике под личиной Просвещения и при этом подлинное Просвещение, подобно тому как Разинское движение в интерпретации К.-С. Ингерфлома — подлинный материальный росток современной политики в России XVII в. под прикрытием символических форм своего времени. Народ в обоих случаях не был «безмолвствующим большинством» (если воспользоваться концептуализацией А.Я. Гуревича). Но что именно он говорил и в каких формах объединялся для коллективного протеста? Здесь мы вернемся еще раз в предысторию Пугачевщины, в XVII век.

Книге К.А. Осповата заметно недостает ревизионистского взгляда на вечевую демократию, земские соборы и народное самоуправление, которые он старательно пытается вписать в предысторию радикального Просвещения в России. Критика модерной герменевтики коллективного действия донесла эти понятия до наших дней не иначе как в кавычках и под знаком вопроса.

Обсуждение «истории снизу» в «Пугачевщине» нарочито чурается немарксистских точек зрения на низовой протест, например, исследований бандитизма и государственности в рамках Чикагской школы исторической социологии[9]. Важными для контекста исследования К.А. Осповата представляются и наблюдения историков, осуществивших пересмотр концепций широкого социального контракта в годы Французской революции. Сейчас кажется не столь очевидным, что маркеры социального контракта, принимавшиеся за данность в высоколобых учениях Ж.-Ж. Руссо и Томаса Пейна, находили опору в политически активных читательских массах (А.В. Чудинов, Л. Хант, Р. Дарнтон). Бандитизм народных движений и бандитизм высшей светской власти – явления одного порядка, а не асимметричные или даже встречные ментальные явления.

Социальные и коммунальные термины, служившие повстанцам XVIII в. в какой-то (далеко не всегда понятно, в какой именно) мере опорой для воплощения своей солидарности и рекрутирования новых соратников, не работают на концепцию автора, по крайней мере, до тех пор, пока ревизионистские интерпретации им последовательно не отведены. Вслед за Теодором Шаниным следовало бы задаться вопросом, насколько крестьянский мир был универсальным государственным проектом. Имперские и советские историки в самом этом понятии видели отсылку к реалиям низовых сельских протестов, а следовательно, принижали и силу сопротивления крестьян, и значение самих объединительных факторов. Между тем, слово «мир» еще в XVII в. не имело «крестьянской», т.е. сельской семантики и не предполагало ничего общего с «моральной экономикой» или подавленным политическим сознанием «низов»[10]. Этой идентичностью пользовалось дворянско-казацкое Первое ополчение, горожане в восстаниях середины века и стрельцы на рубеже XVII—XVIII вв.[11] Дискредитация общего христианского «мира», возможно, и началась с подавления стрельцов, за которым последовали просветительские эксперименты над «низами» (а по сути – эксперименты по их формированию). По крайней мере, риторика стрелецких восстаний 1682 и 1698 гг. и убежденность в стоянии за «семя избранное», «народ христианский» против иноземцев, иноверцев, еретиков, бояр и подмененного царя с его «немками» в самосознании повстанцев конца XVII в., а затем и во время Астраханского восстания не имели ничего общего с противостоянием крестьян дворянам. Евгений Акельев справедливо отмечает, что стрельцы почти стихийно поддержали «идеологию православного консерватизма и культурного изоляционизма» (Акельев 2022: 195—218, здесь с. 219).

Как и соратники крестьян на ниве борьбы с христопродавцами-царями и их «немками», ни сельские труженики, ни народы, захваченные к тому времени совсем недавно на окраинах России, не проявляли никакого интереса ни к Просвещению как таковому, ни к его радикальным флангам. Во многом именно это определило ненавистническое отношение пролетарских идеологов рубежа XIX—XX вв. к крестьянству как (неполноценному) классу. Когда в начале XX в. именно крестьяне, а не рабочие возглавили протестные и революционные движения, то перехват инициативы различными «авангардами» рабочего класса поднял на повестку последовательное принижение «крестьян» и «миров» в прошлом России (наряду с локальными протестами, казацкими движениями, протестами иноверцев и т.п.). Как и в 1613 г. на Земском оборе, в 1917 г. государственный порядок был учрежден при активном участии казачества. К.А. Осповат приводит еще один факт – в год выхода «Путешествия из Петербурга в Москву» (1790 г.) австрийский историк Й.Х. Энгель защитил диссертацию, в которой сопоставлялся военно-республиканский строй Спарты и Запорожской Сечи (Осповат 2026: 79, 456—457). Значит ли это событие, что в оппозиции Руссо и Вольтера появился третий? Еще один факт в другом месте книги Осповата: Л.Д. Троцкий приписывал введение в обиход слова «республика» консервативному генералу-казаку А.М. Каледину. Но, конечно, цель у Троцкого была в том, чтобы развенчать республиканскую риторику А.Ф. Керенского и временных правительств в глазах своих товарищей и всего пролетариата (Осповат 2026: 36—37).

Учреждающее значение республиканской «вольницы» можно было бы рассматривать как политическое и государствообразующее, но в книге К.А. Осповата акцент смещен таким образом, что анархическое в народных движениях мыслится вне этой оптики, хотя и противостоящие ей дискурсы порядка можно было бы осмыслить в своеобразной фрейдистской перспективе политической сублимации в рамках государственнических и централистских доктрин. Тем более что вслед за Дж. Скоттом исследователь обдумывает фрейдистскую оптику на работу идеологий: «Крестьяне не столько неспособны понять официальную идеологию, сколько с полным основанием распознают в ней словесное прикрытие для режимов угнетения» (Осповат 2026: 37—40, цит. на с. 39). Впрочем, К.А. Осповат не принимает эту оптику:

«Современная либеральная культурология, с непринужденной легкостью интегрирующая имена и концепты левых теоретиков вроде Дж. Скотта в чуждую им систему аргументов, видит в крестьянской общине не только инструмент крепостного права, но и национальную парадигму рабского сознания[12]. Мы, напротив того, будем рассматривать крестьянскую коллективность как локус радикально-демократического протеста, удерживавшегося под спудом только огромным давлением полицейского и церковного аппарата» (Осповат 2026: 40).

За этими словами открывается как «левый крен» в монографии К.А. Осповата, так и готовность пересмотреть мнение о «безмолвствующем» крестьянстве. Однако на протяжении всей монографии ключевой аспект отношений крестьян с императорами и императрицами, дворянами и другими представителями «господствующих классов» - прочтение официальных текстов крестьянами в свою пользу и к своей выгоде. Что в этих прочтениях от протеста, а что от смирения? Что от чтения, а что от письма? И что от анархии, а что от учреждения своего классового единства и готовности к договору и государственному строительству?

Источники говорят о многообразии форм сопротивления во время Пугачевщины, и классовая интерпретация уступает всякий раз, когда мы обращаемся к многочисленным фактам раскола внутри крестьянства, горожан, купечества, служилых людей и дворянства на сторонников и противников восстания (Курмачева 1991 (здесь см. гл. IV—VI); Файзрахманов 2014; Файзрахманов 2024). Сам класс «крестьян» как предмет политической заботы – несомненный продукт государственной идеологии, а не разделения труда (Kaštanov 1986. Русская версия: Каштанов 2025)[13]. Предыстория «крепостного права» XVIII—XIX вв. состоит из череды сомнительных допущений и хронологических привязок, среди которых, например, дискуссионные членения зависимых «слоев общества», будто бы эксплуататорские значения статей Судебников 1497 и 1550 гг. и рубежа XVI—XVII вв., так называемые «заповедные» и «урочные» годы XVI — начала XVII в. и череда «крестьянских» войн и «городских» восстаний XVII — начала XVIII в., от которых историкам, социологам и культурологам нередко логичным представляется прямой переход к Пугачеву и народным движениям XIX — начала XX в. (см., например: Миронов 2015, т. 2: 355—356). 

Существенный аргумент против этой будто бы единой истории заключается в полнейшем беспамятстве повстанцев о своих предшественниках. Никакой единой «народной традиции» Емельян Пугачев в своем движении не видел, а его полководцы и воины боролись не за «дело» какого-то единого общественного класса[14].

Е.В. Анисимов отмечает, что возникновение податных страт относится к тому же времени, когда и властный гуманизм в отношении «тягости и скудости крестьянской», т.е. в ходе податных реформ 1720-х гг., причем суждения о «тягости и скудости» были оценкой результатов реформ и осознанием необходимости их свернуть (Анисимов 2026: 273). Указ Петра I «О разных государственных сборах, о наказании хищников за взятки лишением имения и живота» от 22 июня 1720 г. привязывал к вычитанному петровскими интеллектуалами из европейских авторов понятию «государственного интереса» не только «бедственные всенародные тягости» (это понятие также было открытием – народ в более ранние эпохи не мыслился как носитель тягот), но и их спецификацию: из-за несоблюдения государственного интереса «многие всяких чинов люди, а наипаче крестьяне, приходят в разорение и бедность» (ПСЗ, т. 6: 205—206. № 3601; Редин 2021: 327; Келлер 2024: 585—586). Труд в России XVII—XVIII вв. не делился на крестьянский и некрестьянский, а дворянство, городские и церковные классы не позволяют исследователям говорить ни о сословиях, ни об экономических классах, по крайней мере, если придерживаться терминологии и языковых градаций в подлинных источниках.

Не следовало ли углубиться в дискуссию о концепте «народ» в политической теории? Высказанный в книге К.А. Осповата взгляд на эту проблему исключительно свеж для российской науки, и мне представляется, что мы скорее сходны во взглядах, хотя я в своих работах обращался к этой проблеме главным образом в той сфере, где политический народ исследователи не находили, но где бытовало – а на мой взгляд, было единственно уместно – слово «народ» в Российском государстве XV – начала XVIII в.: на церковных церемониях и в попытках узурпации церковных символов со стороны светской власти. Между тем, К.А. Осповату концепт народного движения приходится вынести далеко за рамки истории понятий или раскрытия его социальных значений, поскольку все заявленные в источниках объединительные значения для пугачевщины исследователь подвергает неомарксистской, а по сути – фрейдистской критике. Монархизм и монархические импликации движений Разина, Булавина, Пугачева автор считает поверхностными смыслами, снимая которые мы приближаемся к подлинным анархическим стихиям и утопическим мирам народных воззрений. Уже одно то, что К.А. Осповат помещает Пугачевщину в один ряд с восстанием Разина и революциями 1917 г., а не с движением Абд Аль-Кадира, декабристов, суфражисток, сионистов или Арабской весны, говорит в пользу того, что в протестных движениях «низ», по мнению исследователя, должен быть «снизу»[15].

Принимая концепцию (на мой взгляд, речь должна идти о мистической доктрине) Карла Шмитта и прибавляя к ней интерпретацию наивного монархизма в качестве маски, подменяющей подлинный плебисцитарный конституционализм низов (образцом служит Гаитянская революция), К.А. Осповат вырабатывает рабочую гипотезу о причинах и смыслах Пугачевщины. Автор соединяет все три линии своих рассуждений (марксистскую, культур-ревизионистскую и семиотическую) и приходит к выводу, что в Пугачевщине отразилась крестьянская классовая война, неудачная революция эпохи Просвещения и антиколониальная борьба[16]. В целом, главное усилие направлено на то, чтобы отстоять весьма амбициозную и в этом смысле удачную формулировку, ставшую последним предложением первой части книги: «Крестьянские интеллектуалы могли артикулировать идеи бунта на языке просветительской критики, а просвещенные авторы – от Екатерины II до Радищева – едва ли не распознавали в живом опыте пугачевщины и крестьянских бунтов практическое осуществление таких понятий книжной политической теории, как республика, демократия, свобода и революция» (Осповат 2026: 116). Сразу отмечу, что на выработанной стезе автор последовательно противостоит преувеличениям и недооценкам – например, убедительно, на мой взгляд, полемизирует с Клаусом Шарфом, доказывая, что Пугачев не стремился к абсолютной власти и не придерживался имперских взглядов на свою власть (Осповат 2026: 224 и сл.). Не соглашается К.А. Осповат и с ленинской интерпретацией пугачевщины как крестьянской войны, как и в целом с недооценками крестьянских движений как несознательных и незрелых форм протеста.

Из многочисленных упоминаний в источниках вырисовывается целостный массив идейных оснований российских повстанцев. Их язык был близок к делиберативным декларациям Ш.-Л. Монтескьё и целого ряда повстанцев на четырех континентах в XVIII в. Действительно, ключевые понятия Емельяна Пугачева и интеллектуалов его круга восходят к той же традиции Просвещения, на которую опиралась Екатерина II, американские и особенно гаитянские повстанцы: государственная польза (но с сохранением «государственных выгод», т.е. гвардейских привилегий для ведущих повстанцев), права и вольности (как их вариант – головы, старая вера, бороды и русское платье), независимость (или, по Радищеву, бесподданство), борьба с беззаконием, вольность и свобода каждого (с акцентом на крепостных и риторическим заимствованием из Манифеста о вольности дворянской 1762 г.), сословное равенство, проект перевода дворянства на зарплату (в том числе уже имевшихся дворян, кроме «злодеев дворян»). Официальные власти, сумевшие подавить восстание, конечно, были далеки от народного эха пугачевцев и народной молвы Радищева, а императрица видела в Радищеве и Пугачеве соразмерную опасность. Было бы полезно вслед за К.А. Осповатом искать и дальше общие источники конкурентных идеологий, однако на этом пути есть и более ранние дискурсы, далекие от обеих противоборствующих сторон.

Риторика освобождения почерпнута повстанцами не только из дискурсов Просвещения, но и, например, из книги «Исход» Ветхого Завета, недавно представленной в качестве идеологической основы Московского царства (а не освободительных народных движений) в монографии Кристофа Витценрата (Witzenrath 2022), или их дискурсов Просвещения и Революции в правительственных учениях об освобождении Крыма, Греции и самой Российской империи – в монографии А.Л. Зорина (Зорин 2026).

Идеал освобождения от ига и непризнание христианского мученичества заимствованы напрямую из официальных политических дискурсов, которым посвящена монография и ряд публикаций А.И. Поповича. На рубеже XVII—XVIII вв. как раз на фоне обострения протестных настроений Петр I, Феофан Прокопович и Священный Синод выступили с серией запретов на несанкционированное мученичество, целясь, прежде всего, в старообрядческие выступления и индивидуальные «меланхолические» и юродские акции, которые в наши дни назвали бы террористическими актами (Попович 2023).

Во второй и третьей частях книги К.А. Осповата сделано и переосмыслено вслед за историографией множество наблюдений за жизнью «гулящих» людей в России и на рубежах государства в XVII – начала XX в. На этом пути, который оценят знающие, отмечу только один показавшийся мне сомнительным момент. Многие тексты, относящиеся к пугачевщине и выражающие ее те или иные идейные и идеологические установки, носят апокрифический характер. Время их создания, связь с восстанием и войной начала 1770-х гг. и сами заключенные в них идеи нуждаются в детальной проверке на подлинность. Это касается не только анахроничных фольклорных «Плача холопов» и «Начала восстания на Яике», но и современных восстанию подметных писем, челобитных и манифестов. При этом в вопросах авторства К.А. Осповат не всегда последователен: предположение о единстве происхождения «Плача холопов» и подложного манифеста 1763 г. высказано в книге в одном небольшом предложении в скобках, как если бы это был проходной момент для книги (Осповат 2026: 135); относительно «Начала восстания на Яике» К.А. Осповат почему-то «с порога» убежден, что этот памятник отвечает «устойчивым представлениям исполнителей и слушателей об устройстве мира и общества» (Осповат 2026: 160)[17]. Мы хоть что-то знаем о бытовании этих памятников в казачьей и крестьянской среде? «Плач» носит все черты подметного письма – такими словами ни один народ в XVIII в. не выражался. А «Начало», по замечанию самого же исследователя, бытовало и вовсе в солдатской среде, где к восставшим относились с высоты официальных властей, а не сочувственно.

Как показывают процитированные в книге Осповата выводы Д.И. Раскина, крестьяне опирались в подавляющем большинстве случаев не на проективное мышление и не на программную рефлексию, а на предыдущие законодательные своды и правительственные указы, которые толковали в нужном для себя ключе и нередко не обращая внимания на официальные толкования и последующие законодательные акты (Осповат 2026: 122—123). Не избежал автор и модерных «переименований», в которых общий прием – это присвоение недостающих российской культуре структур, функций и сфер деятельности их подозреваемым аналогам. Скажем, адвокатов в российской актуальности 1770-х гг. не было, но автор их обнаруживает в крестьянах-челобитчиках. Мне представляется, в книге необходимо пояснение о переводе французского “servitude” (в «Истории России» П.-Ш. Левека или в «Истории» Н.Г. Леклерка) выражениями «крепостное право» (при анализе К.А. Осповат использует другие определения: «крепостной строй», «крепостной порядок») (Осповат 2026: 360—361, 366—368). Этот перевод анахроничен и в нужном автору ключе заостряет значение, тогда как французскому оригиналу в российском XVIII в. соответствовало слово рабство. Эта деталь была бы малозначительной, если бы за «крепостным правом» в русскоязычной традиции не закрепилась узкая «крестьянская» семантика, далекая от региональных конфликтов, аболиционистских проектов и политической борьбы времен Е.И. Пугачева.

Непонятно для меня в книге и подключение к интерпретации концепции «моральной экономики» Э.П. Томпсона. Это термин, сформулированный к концу XVIII в. и использованный в английском переводе книги «Религия в пределах только разума» (“Die Religion innerhalb der Grenzen der bloßen Vernunft”) Иммануила Канта (1793—1794 гг.), лишь к 1830-м гг. вошел в политическую экономию и в 1971 г. прозвучал в заголовке одной из самых известных работ британского марксиста Эдварда П. Томпсона. Однако насколько уместен этот термин, когда мы говорим о российских реалиях XVIII—XIX вв.? Крестьяне во время пугачевщины – как и в ряде других примеров вплоть до революции 1905 г. – не сжигали проклятое имущество господ, как делали английские крестьяне XVIII в., опираясь на народные традиции (само по себе – это был конструкт), разум, культурный порядок, на прямые библейские указания, почерпнутые из популярной литературы и проповедей. В России крестьяне вели себя в духе прямо понятой справедливости – как отмечали еще Теодор Шанин и О.Г. Буховец, крестьяне и казаки во время восстаний и массовых движений делили и потребляли имущество между собой («разбирали по себе», «себе в награждение»). Никакой моральной экономики в этом нет. А какая есть?

Неоднократно в книге встречаем рассуждения о любви к вольности и демократизму социальных низов в России XVIII в. В ряде случаев К.А. Осповат игнорирует, думаю, тот факт, что слова вольность и демократия звучали нередко именно с негативным значением, как проявление своеволия, дикости и даже тирании. Можно было бы выуживать из непрямых толкований цитат побочные или диаметрально противоположные прочтения, как это автор делает применительно к сочинениям Ивана Тимофеева (И.Т. Семенова, нач. XVII в.), Демидовых (1752 г.) или С.П. Крашенинникова (1755 г.). Это возможная и нередко оправданная стратегия, хотя не всегда в равной мере успешно реализованная. Вместе с тем ряд случаев показывает, что многие смысловые пласты сопротивляются концепции народного Просвещения.

Один из самых дискуссионных тезисов монографии К.А. Осповата – роль дворянства в самосознании Емельяна Пугачева и его сподвижников. Даже при самом последовательном толковании эгалитарной программы повстанцев у нас нет оснований отказаться ни от дворянских источников их политической мысли, ни от убеждения Пугачева в необходимости вооруженного класса в будущем. Как себе представляли вооруженные крестьяне и казаки вооруженное гражданство будущего? Неужели они верили в то, что можно будет отказаться от класса профессиональных воинов? Именно военный класс определял строй Екатерининской России, а вовсе не деление «общества» на «антагонистические классы». Поэтому когда К.А. Осповат обращается к ленинскому определению революционной ситуации применительно к кануну восстания Пугачева и называет сценарий объединения униженного дворянства и угнетенного народа «совершенно фантастической для российских условий картиной» (Осповат 2026: 354), то складывается ощущение, что ради этой формулировки автор книги вынужден был поступиться целым пластом в своих же наблюдениях за риторикой повстанцев.

В этой перспективе тем более удивительно, что К.А. Осповат обращается к таким конструктам, как «земский» или «Земский собор» как к особой традиции, которая чуть ли не объединяет казачью вольницу, польско-литовскую и московскую политическую культуру (например, Осповат 2026: 152, 163). Это, с одной стороны, далеко уводит автора от интернационального радикального взгляда на истоки российского Просвещения, с другой стороны, на мой взгляд, это – сильное преувеличенное сближение между несходными явлениями, а применительно к Земским соборам недопустимое толкование, особенно в свете ревизионистских работ о соборах (Белоновский 1999; Козача 2004; Морова 2008; Соколова 2007; Красницкая 2012; Лисейцев 2016. № 5. С. 3—20; Лисейцев 2019; Лисейцев 2025; Кром 2023; Кром 2024). Применительно к политико-культурным контактам между Россией и Речью Посполитой тезис о единстве, диффузности или даже сходстве соборной практики еще менее очевиден. Я отстаиваю прямо противоположный взгляд и полагаю, что Речь Посполитая служила для московских властей точкой отталкивания в создании и пропаганде модели исключающего монархизма[18]. Польско-литовский опыт был известен в России, но воспринимался высшей властью как анти-пример, а московской шляхтой и стрельцами – как политический инструмент в годы Смуты, а после ее завершения как недопустимая вольность. Повлияла ли сеймовая демократия и казачий круг на российские политические практики XVIII в., до сих пор науке неизвестно.

Мы уже говорили о трудностях в интерпретации таких идеологических реалий, как земля, собор, мир – все они не были достоянием низовой или крестьянской риторики. Неясно и в какой момент произошло смещение столь значимого для правовой мысли пугачевщины понятия обида в низовую среду. Оно тесно связано с общеправовым термином ябеда (т.е. иск) и не характеризует отличия низового сознания от правосознания господствующих классов. Изучая формулы казачьей вольницы (круг, скоп, громада, рада, голытьба, сирома, товарищество, сечь и др.), К.А. Осповат не уделяет внимания и ранним версиям пожалований рекою и землею (и травою), в которых проступает совсем иная мотивация: казаки не получали эти пожалования как угодья, а служили с них царю. Подразумевалось, что служба казаков зависела от наступления удобных условий для судоходства по рекам и выпаса коней, а не от права на владение всеми соответствующими угодьями как в своем роде недвижимостью. С первых же указов Пугачева звучат и другие пожалования – свинец, порох, крест, борода. Последние два компонента относятся к свободе исповедовать православие старого обряда (Акельев 2022: 433—440). Призыв к маргинализированным в империи религиозным и этническим сообществам звучит уже с первых указов Пугачева (см. в именных указах царя Петра Федоровича казакам Яицкого войска от 17 сентября 1773 г. и солдатам и офицерам гарнизона Яицкого городка от 19 сентября 1773 г., коменданту Красногорской крепости Б.С. Уланову, сакмарским казакам и населению крепости 4 октября 1773 г. и др.) (ДСППВУ: 23. № 1; 24. № 3; 29. № 10). Эта практика сохраняется на всем протяжении восстания (см. манифест, объявленный донским казакам Царицынского гарнизона и всему Донскому войску, от 21 августа 1774 г.) (ДСППВУ: 51—52. № 46).

Радикальное Просвещение в первых же указах самозванного царя Петра Федоровича выразилось не в поддержании рационального порядка, а в его ниспровержении силами окраин, маргинальных социальных групп и потерпевшими от политики Екатерины II. И, конечно, восставшие не были ни борцами за общенародное дело, ни теоретиками. Взгляды повстанцев на высшую власть были переполнены реактивным протестом – к власти в России незаконно и насильственно пришли иноземцы и иноверцы во главе с женщиной, позабывшей своего мужа – законного императора, воплощением которого и был Пугачев. Своих подвластных он называет в указах «верноподданными рабами» и призывает их принять его «за действительнаго и природнаго своего чадолюбиваго монарха» (ДСППВУ: 42. № 31 (Манифест от 3 марта 1774 г.)), прийти к нему в «единственное верноподданство» (ДСППВУ: 52. № 46 (Манифест от 21 августа 1774 г.)). За патернализмом и архаизацией указного образа народного самодержца не вырисовывается никакого радикального Просвещения.

Одно из самых таинственных мест в книге, наполненное неразъясненными формулировками, представляется весьма значимым для общего понимания концепции К.А. Осповата. Поэтому приведу его полностью: «У Радищева параллель между Запорожской Сечью и восставшей деревней вписана в общую структуру книги, в которой Екатерина заподозрила призыв к бунту мужиков. Эта параллель опиралась на аппарат имперской этнографии, к которому Радищев обращался не только в набросках описания Санкт-Петербургской губернии, но и в “Путешествии...”[19]. Вместе с тем Радищев отсылал к универсалистским радикально-просветительским прочтениям казацкой истории. Если екатерининские администраторы стремились представить Сечь локальным и архаичным явлением, обреченным перед лицом имперского просвещения, − то западные авторы, опираясь на непечатные украинские и российские труды, помещали казаков на глобальную карту революционных движений, угнетения и сопротивления (Шерер)» (Осповат 2026: 454). Что значит: вписана в общую структуру книги? И как эта параллель опиралась на аппарат имперской этнографии? На какие непечатные украинские и российские труды опирались западные авторы?

Говоря о становлении политического амплуа Пугачева, К.А. Осповат, отчасти вслед за А.И. Андрущенко и Р.В. Овчинниковым, резко противопоставляет царскую власть и атаманскую. Однако в научной литературе этот взгляд давно не единственный. Сергий Плохий отмечал царские амбиции Богдана Хмельницкого, а царские полномочия других атаманов и гетманов в XVII—XVIII вв. были очевидны и в дипломатии, и в военном деле, и в казачьей символике (Plokhy 2001; Плохій 2006). Превращение Пугачева из атамана в царя в этом смысле отвечало не смене подлинных чаяний народных масс на конвенциональные формы (в «роли главы восстания»), а скорее преображению атамана в гетмана, который и себя называл царем-отцом, и свою роль видел в передаче престола наследнику – Павлу Петровичу. Царская власть не была чем-то неприемлемым для Запорожья, Дона, Терека и Яика. Поиск у казаков демократии не приведет нас ни к каким революционерам-борцам с царизмом.

Превращая Юрия Крижанича в пророка надвигающейся на Россию революции, К.А. Осповат делает рискованный шаг, поскольку для Крижанича вопрос мятежа был тесно связан с преодолением открытости царства перед «чужими странами». Он был одержим идеей изгнания иноземцев и иноверцев и в своем трактате старательно раздувал опасность, угрожая неминуемым крушением христианского царства в случае неповиновения его простой доктрине. Вместе с тем, много рассуждая о политическом наследии Смутного времени в России XVIII в., К.А. Осповат, как кажется, не воспользовался возможностью сравнить тишину в понимании Екатерины II с безумным молчанием в понимании интеллектуалов начала XVII в. (Яковлев 1909; Солодкин 2021). Это сравнение напрашивается.

Наконец, когда К.А. Осповат сравнивает образы Фридриха II и Екатерины II в оценках Дидро (справедливо отмечая их ангажированность), то напрашивается сравнение Вольтера и Руссо в концепции двух «Восточных Европ», построенной в книге Ларри Вульфа (Вульф 2003). Хотя тематика книги Вульфа формально отстоит от предмета Осповата, противопоставление вырастает также во многом из опыта двух оценок, причем выходя на сложный и, неизбежно, недодуманный в книге Осповата вопрос польской демократии. Вспомним, что судьба Османской империи и Речи Посполитой решалась одновременно с судьбой Российской империи в момент восстания Пугачева. В какой-то момент во французской культуре от симпатий Руссо произошел переход к симпатиям Гаррана де Кулона – но в какой и почему? Когда французы начали восхищаться вместо польской демократии повстанцами-казаками Украины? И как этот переход связан с дискуссией Руссо с Вольтером, если как-то связан вообще?

В заключение отметим, что монография К.А. Осповата по-своему отвечает на общую историографическую тенденцию – несмотря на некоторую неочевидность и внешнюю экстравагантность сравнения Пугачевщины с революциями XVIII – начала XIX в., ключевые референты в этом сравнении, республики Франции и Америки почему-то вызывают устойчивые параллели с Россией. Это общее увлечение историографии, причем захватившее весьма разных по концептуальным посылам и убеждениям авторов от советских историков-немарксистов до российских либералов и французских историков школы Фернана Броделя (Шоню 2005 (фр. издание – 1984 г.); Миронов 2014—2015, т. 1—3; Sabol 2017; Курилла 2018).

При чем же здесь Просвещение? О Пугачевщине никак не скажешь, что это было движение «страстно антихристианского века» или, наоборот, всплеск «теологического неистовства», повстанцы не были язвительными интеллектуалами, говорящими на позднеантичный манер в публичной сфере журналов, салонов и брассери, не разыгрывали они и кровавый спектакль, наслаждаясь театральными зрелищами смертей и разрухи. Принимая исследовательские программы Мишеля Фуко или Антуана Лильти, зададимся другими вопросами. Не был ли Пугачев «знаменитостью», и, если да, когда именно к нему пришли его слава и репутация, с кем его сравнивали и как им восхищались? Не был ли Пугачев «безумцем», и если да, то из каких недр неразумия вырос его устрашающий облик? Возможно, за этими новыми общественными образами «классического века» не кроется никакой радикальной общественной стратификации и формы мышления, однако и после книги К.А. Осповата не оставляет ощущение, что Крестьянская война под предводительством Емельяна Пугачева не имеет ничего общего с радикализмом эпохи модерных идеологий. И в то же время книга Кирилла Осповата – многогранное, чрезвычайно живое и полемичное исследование, доказывающее и всем своим инструментарием говорящее о том, что Пугачевщина была чем-то еще, чем-то, для чего очень сложно подобрать язык и аналитический вопросник.

Библиографический список

Авдеев 2026 — Авдеев, А. Г. «Каменный архив» Московской Руси: люди, события, культура в отражении монументальной эпиграфики / отв. ред. О.Н. Радеева. СПб.: Алетейя, 2026. С. 98—117.

Акельев 2022 — Акельев, Е. В. Русский Мисопогон: Петр I, брадобритие и десять миллионов «московитов». М.: НЛО, 2022.

АИ, т. 2 — Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. Т. 2: 1598—1613. СПб.: Тип. Экспедиции заготовления государственных бумаг, 1841.

Альтшуллер 2022 — Альтшуллер, М. Г. Пушкин. Кюхельбекер. Грибоедов. СПб.: Пушкинский Дом, 2022.

Анисимов 2026 — Анисимов, Е. В. Собр. соч. Т. IV. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России 1719—1728 гг. М.: НЛО, 2026.

Аракчеев 2024 — Аракчеев, В. А. Спорные проблемы истории закрепощения и миграций в России конца XVI – первой половины XVII в. // Российская история. 2024. № 1. С. 31—48.

Бартенев 1869 — Осмнадцатый век. Исторический сборник / изд. П. И. Бартенев. М.: Типография Т. Риса, 1869.

Белоновский 1999 — Белоновский, А. В. Выборные начала и формирование представительства земских соборов XVI—XVII вв. М., 1999.

Булычев 2005 — Булычев, А. А. Между святыми и демонами: заметки о посмертной судьбе опальных царя Ивана Грозного. М.: Знак, 2005.

Булычев 2012 — Булычев, А. А. Ответ энергичному критику, или опыт авторецензии (по поводу «размышлений» К. Ю. Ерусалимского) // Очерки феодальной России. М., 2012. Вып. 15. С. 324—369.

Вульф 2003 — Вульф, Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения / пер. с англ. И. Федюкина. М.: НЛО, 2003.

Герасимов 2017 — Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Балансирование имперской ситуации. XVIII—XX вв. / под ред. И. Герасимова. Казань: Ab Imperio, 2017.

Данилевский 2025 — Данилевский, И. Н. Интеллектуалы Древней Руси. Зарождение соблазна русского мессианизма. М.: НЛО, 2025. 

ДСППВУ — Документы ставки Е. И. Пугачева, повстанческих властей и учреждений / сост. А. И. Аксёнов, Р. В. Овчинников, М. Ф. Прохоров; отв. ред. Р. В. Овчинников. М.: Наука, 1975.

Ерусалимский 2010 — Ерусалимский, К. Ю. Между канонизированными и демонизированными: казни Ивана Грозного в культурно-символической интерпретации (рассуждения над книгой А.А. Булычева) // Одиссей: Человек в истории, 2009: Путешествие как историко-культурный феномен / Рос. акад. наук, Ин-т всеобщ. истории. М.: Наука, 2010. С. 361—390.

Ерусалимский 2023 — Ерусалимский, К. Ю. Крепостное право и миграционная политика в России в конце XVI – начале XVII в. // Российская история. 2023. № 1. С. 3—25.

Ерусалимский 2025 — Ерусалимский, К. Ю. Император Святой Руси. М.: НЛО, 2025.

Ерусалимский 2025а — Ерусалимский, К. Ю. «Крестьянский вопрос» в России XVI — первой половины XVII в.: апокалиптические фантазии во сне и наяву (ответ В. А. Аракчееву) // Историческая экспертиза. 2025. № 3 (44). С. 257—279.

Ерусалимский 2026 — Ерусалимский, К. Ю. Царица Грозная: Женщины и власть в России XVI—XVII веков. М.: Слово / Slovo, 2026.

Зорин 2026 — Зорин, А. Л. Кормя двуглавого орла...: Литература и государственная идеология России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. 3-е изд. М.: НЛО, 2026.

Иванова 2023 — Иванова, Т. Г. Историческое пространство в былинах. СПб.: Дмитрий Буланин, 2023.

Ингерфлом 2003 — Ингерфлом, К. Между мифом и логосом: действие 1. Рождение политической репрезентации власти в России // Homo Historicus: К 80-летию со дня рождения Ю. Л. Бессмертного. М.: Наука, 2003. Кн. 2. С. 65—96.

Ингерфлом 2021 — Ингерфлом, К. Аз есмь царь. История самозванства в России / пер. с фр. П. Каштанова. М.: НЛО, 2021.

Калинкина 2019 — Калинкина, М. В. Рец. на кн.: Svetlana Stephenson. Gangs of Russia: From the Streets to the Corridors of Power. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2015. 288 p.; Светлана Стивенсон. Жизнь по понятиям. Уличные группировки в России / авториз. пер. с англ. Юлии Казанцевой. М.: Страна Оз, 2017. 304 с. // Антропологический форум. 2019. № 40. С. 188—199.

Каштанов 2025 — Каштанов, С. М. К вопросу о происхождении понятия «крестьяне» // Археографический ежегодник за 2024 год. М., 2025. С. 51—74.

Келлер 2024 — Келлер, А.В. Наука и общее благо в системе экономического учения камерализма // Идея «общего блага» в интеллектуальном дискурсе Британии и России (1650—1750) / под ред. Л. П. Репиной. М.: Аквилон, 2024. С. 585—586.

Козача 2004 — Козача, А. С. Земские соборы Смутного времени. М., 2004.

Красницкая 2012 — Красницкая, А. В. Земские соборы как важнейший политико-правовой институт в процессе укрепления государственности Московской Руси XVII в. Дисс.... канд. юрид. наук. Краснодар, 2012.

Кром 2023 — Кром, М. М. Московские соборы и европейские парламенты: проблемы сравнительно-исторической типологии // Порядок и смута. Государство, общество, человек на востоке и западе Европы в Средние века и ранее Новое время. К 85-летию Владислава Дмитриевича Назарова. М., 2023. С. 194—206.

Кром 2024 — Кром, М. М. Земские соборы на фоне представительных учреждений средневековой и раннемодерной Европы: опыт сравнительной типологии // Российская история. 2024. № 3. С. 3—21.

Курилла 2018 — Курилла, И. И. Заклятые друзья: история мнений, фантазий, контактов, взаимо(не)понимания. России и США. М.: НЛО, 2018.

Курмачева 1991 — Курмачева, М. Д. Города Урала и Поволжья в крестьянской войне 1773—1775 гг. М.: Наука, 1991.

Лисейцев 2016 — Лисейцев, Д. В. Земский собор 1616 г. и сбор третьей пятины в Московском государстве: механизмы взаимодействия правительства и податного населения на исходе Смутного времени // Российская история. 2016. № 5. С. 3—20.

Лисейцев 2019 — Лисейцев, Д. В. Земский собор 1613 г.: выборы без выбора или выбор без выборов? // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4. История. Регионоведение. Международные отношения. 2019. Т. 24. № 2. С. 137–146.

Лисейцев 2025 — Лисейцев, Д. В. Ускользающий предмет сравнения: земские соборы в зеркале компаративистики // Российская история. 2025. № 4. С. 3—23.

Ляпин 2022 — Ляпин, Д. А. Игра в царя: социально-политическая борьба в России во второй половине XVII века. М.; СПб., 2022.

Миронов 2014—2015, т. 1—3 — Миронов, Б. Н. Российская империя: от традиции к модерну. СПб.: Дмитрий Буланин, 2014—2015. Т. 1—3.

Михайлин 2016 — Михайлин, В. Ю. Лукавый и ленивый: раб как антропологическая проблема // Новое литературное обозрение. 2016. № 142. С. 389—424.

Морова 2008 — Морова, О. В. Роль земских соборов в управлении Московским государством при Михаиле Федоровиче. Дисс.... канд. ист. наук. М., 2008.

Овчинников 1981 — Овчинников, Р. В. Над «Пугачевскими» страницами Пушкина. М.: Наука, 1981.

Осповат 2026 — Осповат, К. А. Пугачевщина: Политическая семиотика бунта в эпоху Просвещения (Опыт демократической историографии). М.: ОГИ, 2026.

Петрунина, Фридлендер 1974 — Петрунина, Н. Н., Фридлендер, Г. М. Над страницами Пушкина. Л.: Наука, 1974.

Плохій 2006 — Плохій, С. Наливайкова віра: Козацтво та релігія в ранньомодерній Україні. Вид. 2-є, випр. Київ: Критика, 2006.

Погосян 2002 — Погосян, Е. А. Ненаписанное «Путешествие» Радищева // Тыняновский сборник. Девятые Тыняновские чтения. Исследования. Материалы. М., 2002. Вып. 11. С. 67—78.

Попович 2023 — Попович, А. И. Мученики на государевой службе: идеология и «лагерные проповеди» рубежа XVII–XVIII вв. // Новое прошлое / The New Past. 2023. № 2. С. 36—50.

ПСЗ, т. 6 — Полное собрание законов Российской империи, с 1649 года. СПб.: Типография II Отделения С.Е.И.В.К., 1830. Т. 6.

Редин 2021 — Редин, Д. А. Очарование «регуляторства»: Еще раз о «ментальном государстве» Петра Великого. Часть 2. «Российское имперское государство» // Диалог со временем. 2021. № 75. С. 315—334.

Сень 2021 — Сень, Д. В. Народное движение под предводительством С. Т. Разина в историографии середины 1990-х — 2000-х гг. (Новый этап изучения или «Тема закрыта»?) // Историческая экспертиза. 2021. № 3. С. 232—263.

Соколова 2007 — Соколова, Э. В. Эволюция сословно-представительной власти в России с середины XVI до середины XVII в. Дисс.... канд. ист. наук. Иваново, 2007.

Соколовский 2020 — Соколовский, И. Р. Интерсекциональность по-сибирски: дискурсивные и недискурсивные практики патриархального угнетения в XVII веке // Идеи и идеалы. 2020. Т. 12. № 2. Ч. 1. С. 108—123.

Солодкин 2021 — Солодкин, Я. Г. «Восхищения» московского престола в канун и начале Смуты (Иван Тимофеев об одном из последствий «безсловесного молчания» его современников) // Novogardia. 2021. № 1 (9). С. 165—180.

Стивенсон 2017 — Стивенсон, С. Жизнь по понятиям. Уличные группировки в России / авториз. аер. с англ. Ю. Казанцевой. М.: Страна Оз, 2017.

Усенко 2006 — Усенко, О. Г. Разин и Разинщина // Родина. 2006. № 11. С. 70—74.

Файзрахманов 2014 — Файзрахманов, И. З. История Казанского адмиралтейства (1718–1830 гг.). Казань: Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ; Изд-во «ЯЗ», 2014.

Файзрахманов 2024 — Файзрахманов, И. З. Служилые татары в период восстания Е.И. Пугачёва 1773–1775 гг. // Из истории и культуры народов Среднего Поволжья. 2024. Т. 14. № 3. С. 76–85.

Хархордин 2024 — Хархордин, О. В. Республиканские проекты в России // НЛО. 2024. № 188 (4). С. 197—217.

Шептаев 1967 — Шептаев, Л. С. Песенный разинский цикл и исторические песни XVIII века // Историко-литературный сборник: Статьи и сообщения. Л., 1967. С. 3—24 (Учен. зап. Ленингр. гос. пед. ин-та им. А. И. Герцена; Т. 321).

Шокарев 2020 — Шокарев, С. Ю. Источники по истории московского некрополя XII — начала XX в. / под ред. В.Ф. Козлова. М.; СПб.: Нестор-История, 2020. С. 315—356.

Шоню 2005 — Шоню, П. Цивилизация классической Европы / пер. с фр. и послесл. В. Бабинцева. Екатеринбург: У—Фактория, 2005.

Шпрингель 2005 — Шпрингель, В. А. Миф о царевиче Алексее Алексеевиче и попытки легитимации властных претензий Степана Разина // Научные труды Московского педагогического государственного университета. Серия «Социально-исторические науки». М., 2005. C. 645–655. 

Яковлев 1909 — Яковлев, А. И. Безумное молчание (причины Смуты по взглядам русских современников) // Сборник статей, посвященный В.О. Ключевскому. М., 1909. С. 651–678.

Bethea 2009 — Bethea, D. M. The Superstitious Muse: Thinking Russian Literature Mythopoetically. Boston: Academic Studies Press, 2009.

Coats 1972 — Coats, A. W. Contrary Moralities: Plebs, Paternalists and Political Economists // Past & Present. 1972. Vol. 54. P. 130—133.

Frevert 2019 — Frevert, U. Moral Economies, Present and Past: Social Practices and Intellectual Controversies // Geschichte und Gesellschaft. 2019. Sonderheft, Vol. 26, Sonderheft/Special Issue 26: Moral Economies. P. 13—43.

Genovese 1973 — Genovese, E. F. The Many Faces of Moral Economy: A Contribution To a Debate // Past & Present. 1973. Vol. 58. P. 161–168.

Götz 2015 — Götz, N. “Moral Economy.” Its Conceptual History and Analytical Prospects // Journal of Global Ethics. 2015. No. 11. P. 147—162.

Groce 2010 — Groce, A. Alexander Pushkin’s “The Captain’s Daughter”: A Poetics of Violence // Ulbandus Review. Vol. 13. Violence. 2010. P. 64—78.

Hunt 1993 — Hunt, P. Ivan IV’s Personal Mythology of Kingship // Slavic Review. 1993. Vol. 52. № 4. P. 769–811.

Ingerflom 2015 — Ingerflom, C.-S. Le tsar, c’est moi. L’imposture permanente, d’Ivan le Terrible à Vladimir Poutine. Paris: PUF / Humensis, 2015.

Ingerflom, Boureau 1992 — La Royauté sacrée dans le monde chrétien / Sous la dir. de C.-S. Ingerflom, A. Boureau. Paris: EHESS, 1992.

Kaštanov 1986 — Kaštanov, S. M. Zum Herkunftsproblem des Begriffes Krestjane / Aus dem Russischen übertragen von U. Halbach // Geschichte Altrusslands in der Begriffswelt ihrer Quellen. Festschrift zum 70. Geburtstag von Günther Stökl / Hrsg. von U. Halbach, H. Hecker und A. Kappeler. Stuttgart, 1986. S. 188–219.

Martin 2022 — Martin, J.-J. A Beautiful Ending: The Apocalyptic Imagination and the Making of the Modern World. New Haven, CT: Yale University Press, 2022.

Perrie 2014 — Perrie, M. Moscow in 1666: New Jerusalem, Third Rome, Third Apostasy // Quaestio Rossica. 2014. № 3. P. 75–85.

Plokhy 2001 — Plokhy, S. The Cossacks and Religion in Early Modern Ukraine. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Rowland 2020 — Rowland, D. B. God, Tsar, and People: The Political Culture of Early Modern Russia. Ithaca, NY: Northern Illinois Univ. Press, 2020.

Sabol 2017 — Sabol, S. “The Touch of Civilization”: Comparing American and Russian Internal Colonization. Boulder, Colorado: University Press of Colorado, 2017.

Thompson 1992 — Thompson, E. P. Customs in Common: Studies in Traditional Popular Culture. New York: The New Press, 1992.

Volkov 2002 — Volkov, V. Violent Entrepreneurs: The Use of Force in the Making of Russian Capitalism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002.

Witzenrath 2022 — Witzenrath, Ch. The Russian Empire, Slaving and Liberation, 1480—1725: Trans-Cultural Worldviews in Eurasia. Berlin; Boston: De Gruyter, 2022.

References

Akel'ev, E. V. Russkii Misopogon: Petr I, bradobritie i desiat' millionov "moskovitov". Moscow: NLO, 2022.

Akty istoricheskie, sobrannye i izdannye Arkheograficheskoi komissiei. Vol. 2: 1598–1613. St. Petersburg: Tipografiia Ekspeditsii zagotovleniia gosudarstvennykh bumag, 1841.

Al'tshuller, M. G. Pushkin. Kiukhel'beker. Griboedov. St. Petersburg: Pushkinskii Dom, 2022.

Anisimov, E. V. Sobranie sochinenii. Vol. IV. Podatnaia reforma Petra I. Vvedenie podushnoi podati v Rossii 1719–1728 gg. Moscow: NLO, 2026.

Arakcheev, V. A. Spornye problemy istorii zakreposhcheniia i migratsii v Rossii kontsa XVI – pervoi poloviny XVII v. In: Rossiiskaia istoriia. 2024. No. 1. P. 31–48.

Avdeev, A. G. "Kamennyi arkhiv" Moskovskoi Rusi: liudi, sobytiia, kul'tura v otrazhenii monumental'noi epigrafiki. In: Radeeva, O. N. (ed.). St. Petersburg: Aleteiia, 2026. P. 98–117.

Belonovskii, A. V. Vybornye nachala i formirovanie predstavitel'stva zemskikh soborov XVI–XVII vv. Moscow, 1999.

Bethea, D. M. The Superstitious Muse: Thinking Russian Literature Mythopoetically. Boston: Academic Studies Press, 2009.

Bulychev, A. A. Mezhdu sviatymi i demonami: zametki o posmertnoi sud'be opal'nykh tsaria Ivana Groznogo. Moscow: Znak, 2005.

Bulychev, A. A. Otvet energichnomu kritiku, ili opyt avtoretsenzii (po povodu "razmyshlenii" K. Iu. Erusalimskogo). In: Ocherki feodal'noi Rossii. Moscow, 2012. Vol. 15. P. 324–369.

Coats, A. W. Contrary Moralities: Plebs, Paternalists and Political Economists // Past & Present. 1972. Vol. 54. P. 130—133.

Danilevskii, I. N. Intellektualy Drevnei Rusi. Zarozhdenie soblazna russkogo messianizma. Moscow: NLO, 2025.

Dokumenty stavki E. I. Pugacheva, povstancheskikh vlastei i uchrezhdenii. Comp. by A. I. Aksenov, R. V. Ovchinnikov, M. F. Prokhorov. Ed. by R. V. Ovchinnikov. Moscow: Nauka, 1975.

Erusalimskii, K. Iu. "Krest'ianskii vopros" v Rossii XVI – pervoi poloviny XVII v.: apokalipticheskie fantazii vo sne i naiavu (otvet V. A. Arakcheevu). In: Istoricheskaia ekspertiza. 2025. No. 3 (44). P. 257–279.

Erusalimskii, K. Iu. Imperator Sviatoi Rusi. Moscow: NLO, 2025.

Erusalimskii, K. Iu. Krepostnoe pravo i migratsionnaia politika v Rossii v kontse XVI – nachale XVII v. In: Rossiiskaia istoriia. 2023. No. 1. P. 3–25.

Erusalimskii, K. Iu. Mezhdu kanonizirovannymi i demonizirovannymi: kazni Ivana Groznogo v kul'turno-simvolicheskoi interpretatsii (rassuzhdeniia nad knigoi A. A. Bulycheva). In: Odissei: Chelovek v istorii, 2009: Puteshestvie kak istoriko-kul'turnyi fenomen. Moscow: Nauka, 2010. P. 361–390.

Erusalimskii, K. Iu. Tsaritsa Groznaia: Zhenshchiny i vlast' v Rossii XVI–XVII vekov. Moscow: Slovo / Slovo, 2026.

Faizrakhmanov, I. Z. Istoriia Kazanskogo admiralteistva (1718–1830 gg.). Kazan: Institut istorii im. Sh. Mardzhani AN RT; Izd-vo "IaZ", 2014.

Faizrakhmanov, I. Z. Sluzhilye tatary v period vosstaniia E. I. Pugacheva 1773–1775 gg. In: Iz istorii i kul'tury narodov Srednego Povolzh'ia. 2024. Vol. 14. No. 3. P. 76–85.

Frevert, U. Moral Economies, Present and Past: Social Practices and Intellectual Controversies. In: Geschichte und Gesellschaft. 2019. Sonderheft, Vol. 26, Sonderheft/Special Issue 26: Moral Economies. P. 13—43.

Genovese, E. F. The Many Faces of Moral Economy: A Contribution To a Debate. In: Past & Present. 1973. Vol. 58. P. 161–168.

Groce, A. Alexander Pushkin’s “The Captain’s Daughter”: A Poetics of Violence. In: Ulbandus Review. Vol. 13. Violence. 2010. P. 64—78.

Götz, N. “Moral Economy.” Its Conceptual History and Analytical Prospects. In: Journal of Global Ethics. 2015. No. 11. P. 147—162.

Hunt, P. Ivan IV’s Personal Mythology of Kingship. In: Slavic Review. 1993. Vol. 52. № 4. P. 769–811.

Iakovlev, A. I. Bezumnoe molchanie (prichiny Smuty po vzgliadam russkikh sovremennikov). In: Sbornik statei, posviashchennyi V. O. Kliuchevskomu. Moscow, 1909. P. 651–678.

Ingerflom, C. Az esm' tsar'. Istoriia samozvanstva v Rossii. Moscow: NLO, 2021.

Ingerflom, C. Mezhdu mifom i logosom: deistvie 1. Rozhdenie politicheskoi reprezentatsii vlasti v Rossii. In: Homo Historicus: K 80-letiiu so dnia rozhdeniia Iu. L. Bessmertnogo. Book 2. Moscow: Nauka, 2003. P. 65–96.

Ingerflom, C.-S. Le tsar, c’est moi. L’imposture permanente, d’Ivan le Terrible à Vladimir Poutine. Paris: PUF / Humensis, 2015.

Ivanova, T. G. Istoricheskoe prostranstvo v bylinakh. St. Petersburg: Dmitrii Bulanin, 2023.

Kalinkina, M. V. Rev. of: Svetlana Stephenson. Gangs of Russia: From the Streets to the Corridors of Power. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2015; Svetlana Stivenson. Zhizn' po poniatiiam. Ulichnye gruppirovki v Rossii. Moscow: Strana Oz, 2017. In: Antropologicheskii forum. 2019. No. 40. P. 188–199.

Kashtanov, S. M. K voprosu o proiskhozhdenii poniatiia "krest'iane". In: Arkheograficheskii ezhegodnik za 2024 god. Moscow, 2025. P. 51–74.

Kaštanov, S. M. Zum Herkunftsproblem des Begriffes Krestjane / Aus dem Russischen übertragen von U. Halbach. In: Geschichte Altrusslands in der Begriffswelt ihrer Quellen. Festschrift zum 70. Geburtstag von Günther Stökl / Hrsg. von U. Halbach, H. Hecker und A. Kappeler. Stuttgart, 1986. P. 188–219.

Keller, A. V. Nauka i obshchee blago v sisteme ekonomicheskogo ucheniia kameralizma. In: Ideia "obshchego blaga" v intellektual'nom diskurse Britanii i Rossii (1650–1750). Ed. by L. P. Repina. Moscow: Akvilon, 2024. P. 585–586.

Kharkhordin, O. V. Respublikanskie proekty v Rossii. In: Novoe literaturnoe obozrenie. 2024. No. 188 (4). P. 197–217.

Kozacha, A. S. Zemskie sobory Smutnogo vremeni. Moscow, 2004.

Krasnitskaia, A. V. Zemskie sobory kak vazhneishii politiko-pravovoi institut v protsesse ukrepleniia gosudarstvennosti Moskovskoi Rusi XVII v. PhD diss. Krasnodar, 2012.

Krom, M. M. Moskovskie sobory i evropeiskie parlamenty: problemy sravnitel'no-istoricheskoi tipologii. In: Poriadok i smuta. Gosudarstvo, obshchestvo, chelovek na vostoke i zapade Evropy v Srednie veka i ranee Novoe vremia. K 85-letiiu Vladislava Dmitrievicha Nazarova. Moscow, 2023. P. 194–206.

Krom, M. M. Zemskie sobory na fone predstavitel'nykh uchrezhdenii srednevekovoi i rannemodernoi Evropy: opyt sravnitel'noi tipologii. In: Rossiiskaia istoriia. 2024. No. 3. P. 3–21.

Kurilla, I. I. Zakliatye druz'ia: istoriia mnenii, fantazii, kontaktov, vzaimo(ne)ponimaniia Rossii i SShA. Moscow: NLO, 2018.

Kurmacheva, M. D. Goroda Urala i Povolzh'ia v krest'ianskoi voine 1773–1775 gg. Moscow: Nauka, 1991.

La Royauté sacrée dans le monde chrétien / Sous la dir. de C.-S. Ingerflom, A. Boureau. Paris: EHESS, 1992.

Liapin, D. A. Igra v tsaria: sotsial'no-politicheskaia bor'ba v Rossii vo vtoroi polovine XVII veka. Moscow; St. Petersburg, 2022.

Liseitsev, D. V. Uskol'zaiushchii predmet sravneniia: zemskie sobory v zerkale komparativistiki. In: Rossiiskaia istoriia. 2025. No. 4. P. 3–23.

Liseitsev, D. V. Zemskii sobor 1613 g.: vybory bez vybora ili vybor bez vyborov? In: Vestnik Volgogradskogo gosudarstvennogo universiteta. Seriia 4. Istoriia. Regionovedenie. Mezhdunarodnye otnosheniia. 2019. Vol. 24. No. 2. P. 137–146.

Liseitsev, D. V. Zemskii sobor 1616 g. i sbor tret'ei piatiny v Moskovskom gosudarstve: mekhanizmy vzaimodeistviia pravitel'stva i podatnogo naseleniia na iskhode Smutnogo vremeni. In: Rossiiskaia istoriia. 2016. No. 5. P. 3–20.

Martin, J.-J. A Beautiful Ending: The Apocalyptic Imagination and the Making of the Modern World. New Haven, CT: Yale University Press, 2022.

Mikhailin, V. Iu. Lukavyi i lenivyi: rab kak antropologicheskaia problema. In: Novoe literaturnoe obozrenie. 2016. No. 142. P. 389–424.

Mironov, B. N. Rossiiskaia imperiia: ot traditsii k modernu. Vols. 1–3. St. Petersburg: Dmitrii Bulanin, 2014–2015.

Morova, O. V. Rol' zemskikh soborov v upravlenii Moskovskim gosudarstvom pri Mikhaile Fedoroviche. PhD diss. Moscow, 2008.

Novaia imperskaia istoriia Severnoi Evrazii. Pt. 2. Balansirovanie imperskoi situatsii. XVIII–XX vv. Ed. by I. Gerasimov. Kazan: Ab Imperio, 2017.

Osmnadtsatyi vek. Istoricheskii sbornik. Ed. by P. I. Bartenev. Moscow: Tipografiia T. Risa, 1869.

Ospovat, K. A. Pugachevshchina: Politicheskaia semiotika bunta v epokhu Prosveshcheniia (Opyt demokraticheskoi istoriografii) [The Pugachev Revolt: Political Semiotics of Insurgency in the Age of Enlightenment (An Essay in Democratic Historiography)]. Moscow: OGI, 2026.

Ovchinnikov, R. V. Nad "Pugachevskimi" stranitsami Pushkina. Moscow: Nauka, 1981.

Perrie, M. Moscow in 1666: New Jerusalem, Third Rome, Third Apostasy. In: Quaestio Rossica. 2014. № 3. P. 75–85.

Petrunina, N. N., Fridlender, G. M. Nad stranitsami Pushkina. Leningrad: Nauka, 1974.

Plohii, S. Nalyvaikova vira: Kozatstvo ta religiia v rann'omodernii Ukraini. 2nd ed. Kyiv: Krytyka, 2006.

Plokhy, S. The Cossacks and Religion in Early Modern Ukraine. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Pogosian, E. A. Nenapisannoe "Puteshestvie" Radishcheva. In: Tynianovskii sbornik. Deviatye Tynianovskie chteniia. Issledovaniia. Materialy. Vol. 11. Moscow, 2002. P. 67–78.

Polnoe sobranie zakonov Rossiiskoi imperii, s 1649 goda. Vol. 6. St. Petersburg: Tipografiia II Otdeleniia S.E.I.V.K., 1830.

Popovich, A. I. Mucheniki na gosudarevoi sluzhbe: ideologiia i "lagernye propovedi" rubezha XVII–XVIII vv. In: Novoe proshloe / The New Past. 2023. No. 2. P. 36–50.

Redin, D. A. Ocharovanie "reguliatorstva": eshche raz o "mental'nom gosudarstve" Petra Velikogo. Part 2. "Rossiiskoe imperskoe gosudarstvo". In: Dialog so vremenem. 2021. No. 75. P. 315–334.

Rowland, D. B. God, Tsar, and People: The Political Culture of Early Modern Russia. Ithaca, NY: Northern Illinois Univ. Press, 2020.

Sabol, S. “The Touch of Civilization”: Comparing American and Russian Internal Colonization. Boulder, Colorado: University Press of Colorado, 2017.

Sen', D. V. Narodnoe dvizhenie pod predvoditel'stvom S. T. Razina v istoriografii serediny 1990-kh – 2000-kh gg. (Novyi etap izucheniia ili "Tema zakryta"?). In: Istoricheskaia ekspertiza. 2021. No. 3. P. 232–263.

Sheptaev, L. S. Pesennyi razinskii tsikl i istoricheskie pesni XVIII veka. In: Istoriko-literaturnyi sbornik: Stat'i i soobshcheniia. Leningrad, 1967. P. 3–24.

Shokarev, S. Iu. Istochniki po istorii moskovskogo nekropolia XII – nachala XX v. Ed. by V. F. Kozlov. Moscow; St. Petersburg: Nestor-Istoriia, 2020. P. 315–356.

Shoniu, P. Tsivilizatsiia klassicheskoi Evropy. Ekaterinburg: U-Faktoriia, 2005.

Shpringel', V. A. Mif o tsareviche Aleksee Alekseeviche i popytki legitimatsii vlastnykh pretenzii Stepana Razina. In: Nauchnye trudy Moskovskogo pedagogicheskogo gosudarstvennogo universiteta. Seriia "Sotsial'no-istoricheskie nauki". Moscow, 2005. P. 645–655.

Sokolova, E. V. Evoliutsiia soslovno-predstavitel'noi vlasti v Rossii s serediny XVI do serediny XVII v. PhD diss. Ivanovo, 2007.

Sokolovskii, I. R. Intersektsional'nost' po-sibirski: diskursivnye i nediskursivnye praktiki patriarkhal'nogo ugneteniia v XVII veke. In: Idei i idealy. 2020. Vol. 12. No. 2. Pt. 1. P. 108–123.

Solodkin, Ia. G. "Voskhishcheniia" moskovskogo prestola v kanun i nachale Smuty (Ivan Timofeev ob odnom iz posledstvii "bezslovesnogo molchaniia" ego sovremennikov). In: Novogardia. 2021. No. 1 (9). P. 165–180.

Stivenson, S. Zhizn' po poniatiiam. Ulichnye gruppirovki v Rossii. Moscow: Strana Oz, 2017.

Thompson, E. P. Customs in Common: Studies in Traditional Popular Culture. New York: The New Press, 1992.

Usenko, O. G. Razin i Razinshchina. In: Rodina. 2006. No. 11. P. 70–74.

Volkov, V. Violent Entrepreneurs: The Use of Force in the Making of Russian Capitalism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002.

Vul'f, L. Izobretaia Vostochnuiu Evropu: Karta tsivilizatsii v soznanii epokhi Prosveshcheniia. Moscow: NLO, 2003.

Witzenrath, Ch. The Russian Empire, Slaving and Liberation, 1480—1725: Trans-Cultural Worldviews in Eurasia. Berlin; Boston: De Gruyter, 2022.

Zorin, A. L. Kormia dvuglavogo orla...: Literatura i gosudarstvennaia ideologiia Rossii v poslednei treti XVIII – pervoi treti XIX veka. 3rd ed. Moscow: NLO, 2026.

[1] В центре нашего внимания печатное издание: Осповат К.А. Пугачевщина: Политическая семиотика бунта в эпоху Просвещения (Опыт демократической историографии). М.: ОГИ, 2026. 544 с., ил. ISBN 978-5-907879-53-9 (Осповат 2026). Имеются также версии в форматах PDF и EPUB.

[2] Этот же аспект в концепциях организованного насилия обсуждался нами в полемике вокруг монографии А.А. Булычева (Булычев 2005; Ерусалимский 2010; Булычев 2012; Соколовский 2020; Шокарев 2020: 315-356; Авдеев 2026: 98-117).

[3] Среди множества только недавних работ об ожидании Страшного суда в связи с политическими учениями отметим две монографии, построенные на концепции апокалиптического перегрева как одном из главных источников модерных идеологий и модерности как таковой (Martin 2022; Данилевский 2025).

[4] В качестве дополнительной перспективы, которую К.А. Осповат в своей книге не анализирует, отметим, что приглашением к дискуссии об эсхатологии в политической культуре Московского царства послужили отнюдь не советская семиотика, не традиции Эрнста Канторовича и Майкла Чернявского или труды Г.П. Федотова, а все же независимые от трех названных традиций исследования французских и американских русистов (Ingerflom, Boureau 1992; Hunt 1993; Perrie 2014; Rowland 2020).

[5] Из русскоязычной версии удален почти весь научный аппарат, включая все сноски и указатели, а также архивные шифры. Лишь в минимальной степени это компенсировано в русской версии краткой библиографией.

[6] Говоря о Пушкинском мифе восстания Пугачева, К.А. Осповат проходит мимо концепции Александра Гроса, который предположил, что насилие Пугачева в «Капитанской дочке» — это прямая отсылка Пушкина к насилию Николая I во время восстания декабристов (Groce 2010).

[7] Историография народных движений XVII в. и в числе прочего критические ремарки в адрес концепции К.-С. Ингерфлома см.: Сень 2021: 232-263; Ляпин 2022.

[8] Во французском тексте несколько иначе расставлены акценты и более отчетливо звучит заимствованный из тезауруса Мишеля Фуко термин дискурсивный диспозитив торжествующего восстания: “Cette matérialité est donc la révolte triomphante et son dispositif discursif, soit un mouvement immanent qui, puisqu'il vise le pouvoir au nom du peuple, abrite une vocation politique moderne”.

[9] В книге К.А. Осповата нет ни единого упоминания этих концепций, хотя они уже применялись к истории России. Впрочем, марксистская традиция толкования чикагской научной оптики настолько анахронична, что вряд ли встроилась бы в «историю снизу» применительно к истории России XVIII в. (см.: Volkov 2002; Стивенсон 2017; ср.: Калинкина 2019).

[10] Момент превращения «мира» из всечиновного объединительного начала в подобие крестьянской общины в книге К.А. Осповата никак не проговорено. Однако обсуждение «мира» только в контексте крестьянских движений не представляется надежно подтвержденным. В одном из приведенных случаев — вслед за М.М. Громыко (Осповат 2026: 198). Это — анахроничная оптика как для реалий XVII-XVIII вв., так во многом и для последующего периода. Крестьянское «обычное право» в России, чем-то напоминающее “customs in common”, не следовало бы прямолинейно «вчитывать» в протестные движения XVII-XVIII вв., например, вслед за исследованиями В.А. Александрова, А.Л. Шапиро, Л.В. Милова, С.В. Ворошиловой, П.Ю. Мельникова, Б.Н. Миронова и др. (см.: Thompson 1992, ссылаются также на издания 1991 и 1993 гг.). В свою очередь понятие «моральная экономика» Э.П. Томпсона (1-я публ. статьи — 1971 г.), открывшее многолетнюю полемику о последствиях рыночной экономики для бедноты и «предпролетариата», прежде всего, неясным образом для российских реалий переводится и додумывается без учета прямых его ветхозаветных и британских экономических источников (дискуссию на страницах журнала “Past & Present” см.: Coats 1972; Genovese 1973. Э.П. Томпсон в значительной мере принял критику в свой адрес, о чем сказал в книге “Customs in Common”. Обширная библиография использования термина «моральная экономика» в науке и публицистике приведена в статьях: Götz 2015; Frevert 2019).

[11] Приведем один пример из ряда – переписка дворян, городских элит и этнических представительств Перми и Казани в 1611 г. Обсуждается совместная борьба против самозванцев и готовность сторон противостоять казакам, если они решат выбрать на Московское государство царя «по своему изволенью». Пермские представители пишут, в частности: «И мы, господа, отписку вашу в Перми Великой чли во весь мир многижда, и в пермские пригороды, списав, послали списки тотчас, и в любви и в совете и с соединенье с вами быти и за православную христианскую веру стоять ради, и о добром совете о православной христианской веры мы с вами одномысленны» (АИ, т. 2: 399. № 333. Казань, 18 сентября 1611 г.).

[12] Здесь ссылка на: (Михайлин 2016).

[13] Дискуссия о частных этапах в этой череде разрозненных и весьма «пестрых глав»: Ерусалимский 2023; Аракчеев 2024; Ерусалимский 2025.

[14] Об этом см. здесь ниже.

[15] Применительно к «народному» монархизму в России XVII-XVIII вв. оговорки К.А. Осповата требуют более детальной аргументации: историографический крен, на наш взгляд, вполне закономерен, учитывая, во-первых, несоответствие народного «низового» монархизма (при всей условности концепции «верхов» и «низов») «верховой» не-монархии (при Иване III число единовременно правящих великих князей достигало трех только в одной Москве, при потомках царя Алексея Михайловича точнее было бы говорить о родовом правлении Романовых), и во-вторых, противостояние заостренно гендерно-мужских, «мужицких», народных движений «Бабьим» царствам, царским своякам, правительницам-женщинам, женщинам-фавориткам во власти и т.д. как в правление цариц эпохи Смуты и в народных движениях XVII-XVIII вв. (об этом см., в частности, в моей кн.: Ерусалимский 2026).

[16] Учтена К.А. Осповатом и недавняя попытка пересмотреть народные движения из перспективы новой имперской истории (Герасимов 2017).

[17] Проблемы рецепции и контекстов бытования касаются и других фольклорных памятников. К.А. Осповат, отмечу с со всем почтением к коллеге, весьма аккуратен в оговорках о препятствиях и ловушках интерпретации. Скажем, песня «Ой да не бела зорюшка занималася» переносит начало восстания на Дон, который не поддержал пугачевщину (Осповат 2026: 170). К «Песне о Фроле Минаеве» следует вывод, также разводящий исторические события и память о них: «Если исторический Булавин искал мира с царем на основании старинных донских привилегий, то эпический рассказ о казни Долгорукова связывает этот эпизод с более бескомпромиссным Некрасовым и толкует казацкий бунт как войну, в которой стороны несут друг другу только смерть» (Осповат 2026: 212). Не слишком убедительно получилось связать песни о Пугачеве с «традицией» восстаний К.А. Булавина, И.Ф. Некрасова и С.Т. Разина – песни конца XVIII – XIX в. свидетельствуют о «подобиях» между повстанцами, но не декларируют никакой связности и преемственности между ними. Показательно, что имя Разина полностью исчезает в книге, когда автор переходит к радикальному Просвещению (Осповат 2026: ч. III).

[18] Это понятие дискуссионно апеллирует к работам О.В. Хархордина, отмечающего в качестве одной из форм модерного республиканизма его исключающую версию, ошибочно толкуемую в научной традиции как наиболее адекватное или даже главное и единственное понимание республиканской традиции. По моему мнению, проблема усложняется за счет ошибочного круга представлений о том, будто российская власть Нового времени была монархической. Ср.: Хархордин 2024; Ерусалимский 2025. Гл. 2, 4.

[19] Здесь сноска на статью: Погосян 2002.

"Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

Хочу помочь журналу