Илья Кононов. Нуждается ли история в адвокатах? (Размышления над книгой: W potrzasku historii i geografii. Prof. Andrzej Nowak rozmawia Piotr Legutko. Kraków: Wydawnictwo Esprit, 2024. 442 s.)
Размышления над книгой «В ловушке истории и географии. Профессор Анджей Новак беседует с Пьотром Легутко» позволяют лучше понять идейный багаж правой части политического спектра в современной Польше. Профессор Анджей Новак – значимая фигура в современной Польше. Он занимает важное место в современном поле власти этой страны на пересечении научного и политического полей. Содержание книги очень разнообразное: от возникновения польской этнической общности и польского государства до современных геополитических проблем и путинской агрессии против Украины. А. Новак – противник экстремизма как слева, так и справа, поэтому его можно рассматривать как живого участника современного идейного диалога в мире. Идеи А. Новака рассматриваются в контексте польской культуры и современной ситуации в мире.
Ключевые слова: Польша, Украина, Россия, Беларусь, Литва, Германия, история, историческая политика.
Reflecting on the book “Trapped by History and Geography: Professor Andrzej Nowak in Conversation with Piotr Legutko” offers a deeper understanding of the intellectual foundations of the political right in contemporary Poland. Professor Andrzej Nowak is a significant figure in Poland today, occupying a prominent position at the intersection of the academic and political spheres. The book covers a wide range of topics—from the origins of the Polish ethnic community and the Polish state to contemporary geopolitical challenges and Putin’s aggression against Ukraine. As an opponent of both left-wing and right-wing extremism, Nowak can be seen as an active participant in today’s global intellectual discourse. His ideas are examined within the context of Polish culture and the current state of the world.
Keywords: Poland, Ukraine, Russia, Belarus, Lithuania, Germany, history, historical policy.
Книга «В ловушке истории и географии. Профессор Анджей Новак беседует с Пьотром Легутко» состоит из 27 интервью[1]. Беседы известного и влиятельного польского историка с известным журналистом и публицистом охватывают очень широкий круг вопросов: от происхождения польского народа до путинской агрессии против Украины и её влияния на современную Польшу.
Иностранцу сложно написать рецензию на эту книгу. Во-первых, она очень польская и ориентирована во многом исключительно на польскую аудиторию. Для тех, кто не вырос на произведениях А. Мицкевича, Ю. Словацкого, З. Красинского, Ц. Норвида, Г. Сенкевича, Б. Пруса, Э. Ожешко, С. Выспянского, В. Реймонта и Ч. Милоша, сложно понять само напряжение диалогов, их глубокую ценностную основу. Здесь много рефлексий и аллюзий, предполагающих глубокое погружение в польскую культуру и одновременно в современную польскую политику. Анджей Новак (1960 г. р.) – не просто один из польских историков, профессор Ягеллонского университета в родном для него Кракове, не просто заведующий Отделом истории Восточной Европы и изучения империй XIX – XX веков в Институте истории Польской академии наук (Варшава). Он не просто один из международно признанных интеллектуалов, читавший лекции в университетах США, Канады, Великобритании, Японии и других стран. Анджей Новак всегда стремился влиять и влиял на ситуацию в Польше и будучи главным редактором журнала «Arcana» (1991–2012 гг.), и входя в Национальный совет развития при президенте Польши, и являясь с 2016 г. членом Коллегии Института национальной памяти, который считает «сильной институцией в рамках исторической памяти» (с. 333). Национальный совет развития он оставил по причине его слабого практического влияния на политику. Наверное, самым амбициозным проектом историка, который должен повлиять на самосознание польской нации, является монументальная многотомная работа «Dzieje Polski» («История Польши»). Авторская концепция предполагала написание 11 книг. В настоящий момент издано 7 томов (рассмотрение доведено до 1763 г.). И здесь мы сталкиваемся со второй сложностью. Анджей Новак является представителем польского поля власти. Как пишет, развивая идеи Пьера Бурдьё, видный польский социолог Томаш Зарицкий, «Поле власти, как каждое общественное поле, является областью интеграции вокруг общих целей, правил и рамок деятельности и одновременно пространством конфликта, борьбы за общие ресурсы, доминацию над ними. Эта двойственная функция создает также главную ось разделов поля власти. С одной стороны, разделяя его, с другой, являясь детерминантом, координирующим игру как в нём, так и шире – во всем обществе. <…> В общем, речь о том, что поле власти можно рассматривать в этом конкретном измерении, то есть при определении основных социальных оппозиций, как генератор общественных значений» (Zarycki 2022: 17). Так понимаемое поле власти не тождественно политическому или административному полям и включает представителей всех общественных полей, которые в системе своих взаимодействий вырабатывают решения, влияющие на всё общество. Поле власти в любой стране является конфликтным и разделенным на разные лагеря. Но в Польше это имеет особое значение. Лариса Лыкошина справедливо писала: «По сути есть две Польши, каждая из которых имеет своих политических лидеров, свою идеологию, своё видение будущего и своих врагов» (Лыкошина 2011: 158). Интересно то обстоятельство, что после маргинализации польских левых в начале 2000 годов, борьба, разделяющая польское общество, ведется в правой части политического спектра. «Главное содержание политической жизни Польши с 2005 г. определялось противостоянием двух ведущих партий правого спектра – «Гражданской платформы» (ГП) и «Права и справедливости» (ПиС). Амплитуда движения политического маятника стала очень ограниченной: маятник задержался в правой части политического спектра, и борьба разворачивается между очень близкими, по сути, партиями ГП и ПиС. Причем борьба ожесточенная, не на жизнь, а на смерть, принявшая форму настоящей “польско-польской войны”» (Лыкошина 2017: 179).
Анджей Новак является активным участником этой внутрипольской идейной борьбы. Он является интеллектуалом, близким к руководству ПиС, принимающим участи в формировании повестки дня польской правицы. Консервативно-традиционные ценности откровенно им прокламируются и защищаются, часто не отделяясь от научных утверждений. В 2019 г. тогдашний президент Польши Анджей Дуда наградил историка орденом Белого Орла, среди прочего это мотивировалось его заслугами в «пропаганде патриотических ценностей» (Prezydent odznaczył 2019). Если исходить из идей Пьера Бурдьё, которые уже применялись к польской историографии (Behr 2022: 230), то Анджей Новак обладает капиталами как научного, так и политического полей. В научном поле он владеет как «чистым» капиталом, то есть признанными высокими достижениями в своей области исследований, так и «институциональным» капиталом, занимая влиятельные должности в академических учреждениях. Третьей сложностью является то обстоятельство, что рассматриваемая книга во многом является свободным изложением идей, к которым Анджей Новак пришел в своих предшествующих многочисленных работах. Он является специалистом по Восточной Европе, но как раз здесь его работы отрефлексированы плохо. На русский язык не переведена ни одна монография автора, что объясняется его резким неприятием России. Он мог, например, после Смоленской трагедии заявить, что приезд Д. Медведева в Варшаву напоминает приезд царя Николая II в этот город в 1897 г. (Лыкошина 2011: 168). В Беларуси работы польского историка тоже не издавались. Только две его работы вышли в Украине (Новак 2021; Новак 2025), что объясняется, скорее, идеологическими обстоятельствами, а не комплексным подходом к представлению его исследований украинским читателям. В силу этого многие идеи польского историка для читателей не будут известными.
Всё сказанное предполагает взвешенность и такт при размышлениях над книгой. Она не может однозначно восприниматься в самой Польше с её расколотым интеллектуальным полем. Неосторожные суждения могут повредить взаимопониманию между исследователями Украины, России, Беларуси и Польши. Я со своей стороны буду стремится к тому, чтобы мои рефлексии могли способствовать диалогу между интеллектуалами этих стран.
Есть еще одно обстоятельство, которое следует обозначить в самом начале. Я и профессор Новак тяготеем к разным полюсам политического спектра. Мне как человеку левых взглядов тем не менее интересны многие постановки вопросов правым польским историком. Это касается и его критики состояния левой идеи в современном мире. В связи с этим возникает более общий вопрос: возможен ли в современном мире некий диалог между неэкстремистски настроенными левыми и правыми. Речь здесь конкретно о профессоре Новаке, а не о ПиС, которую с легкой руки экономиста и одного из архитекторов польской приватизации Вальдемара Кучиньского, часто называют «большевиками» III Речи Посполитой (Лыкошина 2015: 87).
Центральной темой рецензируемой книги является поиск понимания места Польши в современном мире, нахождение для неё modus vivendi с соседями, понимание связи международного положения Польши с её внутренними проблемами. Уже из названия книги становится понятно, что Анджей Новак воспринимает положение Польши с долей трагизма.
С «ловушки истории и географии» и начнем, к тому же польский историк с неё также начинает: «Мы уже сунули лапу в ловушку и нет выхода, нам этого не избежать. И что же нас завело в эту ловушку? Время и место, в которых существуем» (s. 5). Как видим, автор задаёт своим размышлениям модус трагического фатализма. Суть в том, что, по его мнению, польская общность и её государственность, сформировалась между двумя более старыми общностями – русской и германской. Общности, «творимой Мешком и Болеславом»[2], приходилось «работать локтями», чтобы не разделить судьбу полабских славян и прусов, ибо «нас ещё могли раздавать эти два больших соседних, раньше от полян возникшие, центры силы» (s. 11).
Следует отметить, что Анджей Новак достаточно прямолинейно смотрит на историю польской общности, считая, что она развивалась как некая историческая сущность с начала политогенеза на польских землях в X в. до настоящего времени. Из «этого зерна», которое Бруно из Кверфурта в Житии святого Войцеха назвал «Polonia», начинает вырастать и эволюционировать сознание, охватившее в XIX – XX веках несколько десятков миллионов нынешних поляков (s. 9). Это в польской историографии достаточно архаичный взгляд на историю народа, характерный скорее для националистически ориентированных историков XIX века. Польская историография еще в начале 1950-х годов серьёзно использовала методологию французской школы «Анналов», «которая концентрировалась на роли “масс” и общественных классов в историческом процессе». Тем самым польские исследователи пытались оторваться от традиции историописания, в котором на первый план выдвигалась политическая история с её интересом к великим людям и великим битвам (Behr 2022: 234). В методологических дискуссиях была выработана изысканная историческая герменевтика. Скажем, в работах Войцеха Вжосека (Wojciech Wrzosek) всесторонне обсуждается такое явление, влияющее на исторические исследование, как культурное приписывание (imputacja kulturowa). Он писал: «История как одна из сфер культуры разделяет с ней все эти свойства. Отношения современной исторической науки к прошлому (особенно – отдаленному) является ничем иным, как отношением одной культуры к другой, отношением культурного приписывания» (Вжосек 2014: 47). Одно из проявлений культурного приписывания В. Вжосек характеризует так: «Историк (антрополог), исследуя объект своих интересов, привносит в него, вписывает в него образ, логику, характерную для языка, на каком он о нём думает и говорит» (Вжосек 2014: 167). Возможно, с некоторым преувеличением он продолжает: «Даже хуже, в исследуемый мир мы обычно привносим, что является очень важным, наши убеждения про то, что и как существует. Как правило мы не принимаем во внимание то, какие иные виды существования допускают носители исследуемой культуры; считаем ли, например, что, если Бог существует, то существует для них так же, как для нас, либо существует для них иначе, чем красота, и иначе, нежели дерево, если для них они существуют как таковые, так, как считаем мы – представители модерной европейской культуры – признаём, по меньшей мере, три типа существования» (Вжосек 2014: 170). А. Новак, будучи хорошо осведомлённым в польской и мировой историографии, тем не менее не вступает в полемику с идеями культурной герменевтики или конструктивизма, рассматривая народы как некие исторические личности. Возможно, что здесь сказывается его прошлое: связь с «Солидарностью», которую он истолковывает как «архипольское движение» (s. 129), его участие в культурном подполье. Политический капитал историка, наверное, тоже способствует такой позиции. Валентин Бер обратил внимание, что в условиях ПНР польская историография достигла значительной автономии от власти, а в диссидентском движении возродились новые формы гетерономии. Это повлияло и на политику посткоммунистических правительств: «Этим способом польские власти, как и в других посткоммунистических странах, которые претендуют на имя наиболее антикоммунистических, ввели парадоксальную историческую политику, опирающуюся на механизмы в определенном смысле аналогичных тем, которые действовали в коммунистическую эпоху перед 1989 г.» (Behr 2022: 259).
Трагическим результатом «ловушки истории и географии» стали разделы Польши в конце XVIII в. (1772, 1793, 1795 гг.). А. Новак объясняет ликвидацию польской государственности преимущественно внешними факторами. По его мнению, в период от Вестфальского мира (1648 г.) до Утрехтского мира (1713 г.) в Европе закончились «христианские времена» (s. 22). Это достаточно странное утверждение можно истолковать так, что в этот период распалась некая христианская политическая общность, предполагавшая внутреннюю солидарность (не ясно, имеется ли ввиду Священная Римская империя германской нации, которая существовала до 1806 г.). Думаю, что во многом это миф. Но с XVIII в. основой европейской политики становится баланс сил. Политики уже не считались с христианством или вообще с какими-либо ценностями, кроме силы. «Вместо этого в условиях игры, обозначенной как balance of power слабые не имеют каких-либо шансов и каких-либо прав» (s. 23). Речь Посполитая постепенно теряет свою субъектность. Даже сохраняясь на карте, она становится лишь объектом других государств. Идеология «концерта государств», основывшаяся на философии Просвещения, стала для неё приговором (s. 24 - 26).
Ситуация повторилась в Пакте Молотова – Риббентропа. Да и в дальнейшем Россия и Германия смотрели друг на друга как на соседей, хотя между ними была Польша: «В ментальности немцев Россия остаётся восточной соседкой, самой важной, так, как если бы Польши не было, либо она была бы в лучшем случае saisonstaat, сезонным государством» (s. 71-72). А. Новак позитивно оценивает призыв Хэлфорда Маккиндера силой препятствовать сближению России и Германии (s. 86). Работу английского географа “Democratic Ideals and Reality” (Маккиндер 2021: 93 – 305), написанную для Версальской мирной конференции в 1919 г., он считает вполне актуальной и пригодной для разработки геополитической стратегии современной Польши. Например, ужасной ему представляется гипотетическая ситуация, когда Украина становится членом ЕС и подпадает под немецкий патронат. Он делает вывод, что такая ситуация будет блокировать субъектность стран Центрально - Восточной Европы, включая Польшу (s. 73).
А. Новак почему-то не ставит вопрос о том, почему Первая Речь Посполитая (I Rzeczpospolita – I RP), будучи достаточно большим средневековым государством, не вступила в союз с Францией, к которой культурно тяготела её элита, и не поместила немецкие государства в «капкан истории и географии». Только в ином контексте польский историк говорит о внутренних проблемах I RP, констатируя, что тогда граждане научились жить параллельно с государством. Более того, он пишет еще жестче: «Государство было угрозой для гражданина» (s. 191). При этом он утверждает, что в XVI – XVII вв. в I RP число людей, участвовавших в политике, было большим, чем в других странах Европы (s. 205). Но участвовала в политике шляхта с правом liberum veto, очень усложняющим принятия каких-либо решений на сеймах. В повседневной жизни шляхты этому отвечал произвол. Его выразил один из героев «Потопа» Сенкевича: «Каждый сам по себе в нашей Речи Посполитой, кто имеет саблю в руке и какую-то ватагу собрать сумеет. Что мне сделают? Кого мне тут бояться?» (Сенкевич 2024: 64). А. Новак заключает: «Наша структура, опиравшаяся на гражданские вольности, не выдержала внешнего напора – восстания Хмельницкого, вторжения со всех сторон: шведско-бранденбургско-семиградского и московского» (s. 205).
Одним из последствий поражений I RP стал чудовищный разрыв элиты и народа. Высшие слои страны рассматривают Францию как общественный образец, говорят по-французски и смотрят как на дикарей на своих соотечественников, говорящих по-польски и одетых «по-сарматски». Обсуждаются проекты присоединения к Франции. А. Новак говорит, что для части элиты этот раскол приобрел вид разделения на терапевтов и пациентов, раскол «наиболее драматичный, поскольку терапевт здоровый, а вместо этого пациент является кем-то, кто должен подвергаться лечению, кто в определенном смысле является неполноценным, интеллектуально или физически» (s. 212). Метод лечения разрабатывался в треугольнике Париж-Амстердам-Лондон. Часть польской элиты принимала миссию спасения «несчастного края», а другая решала покинуть «это болото».
Альтернативу предложил ксёндз Станислав Конарский (Stanisław Konarski), выступивший против liberum veto и предложивший реформу системы образования. В 1740 г. он открыл в Варшаве для сынов шляхты элитный Collegium Nobilium. Вместо зазубривания средневековой латыни предлагалось изучать современные языки и естественные науки. А. Новак видит в этом просвещенческую программу саморазвития I RP, «только не на тех условиях, что приходим к сарматам и говорим: вы завшивленные дебилы, которых нужно взять под каблук элегантного ботинка, пошитого парижским сапожником» (s. 213). По мнению польского историка, деятельность Конарского и подготовленная его идеями конституция 3 мая 1792 г. испугали хищных соседей, которые и пошли на полную ликвидацию польского государства.
Поскольку крах I RP А. Новак в основном связывает с внешними факторами, следует хотя бы кратко остановится на тех силах, которые загнали былую Первую Речь Посполитую в «ловушку». Начнем з отношений Польши с Западом. Несмотря на то, что современная Польша является членом ЕС, отношение к капиталистическому Западу у польского историка крайне критическое. В ПНР существовала историческая школа анализа зависимости (Małowist 1973; Kula 1983). Современные польские социологи развивают некоторые идеи этой школы в рамках мир-системного анализа И. Валлерстайна (Polska jako 2016). А. Новак говорит о колониализме стран центра мировой капиталистической системы по отношению к Польше без ссылок на эти серьезные работы. Он говорит, что с формированием капиталистического центра на северо-западе Европы, голландские купцы начали выступать колонизаторами Польши. С этого времени Польша попадает в ситуацию неравенства в отношениях с Западной Европой вообще. Это касается не только экономических зависимостей, но и пренебрежительного отношения к культуре: «Мы находимся в так называемой худшей Европе, той, которая не находилась в пределах границ Римской империи» (s. 18). Западная Европа рассматривает культурное и экономическое наследие этой «прекрасной» империи как свою собственность, а все другие в сомнительной Восточной Европе должны быть их послушными учениками.
У А. Новака неприкрытое раздражение вызывают распространяющиеся из стран Западной Европы и США модные движения типа постколониализма, cancel culture, BLM и т.д. Будучи в ЕС, Польша испытывает влияние этих идеологических мод. Скажем, вину за колониализм они возлагают на всех европейцев: «Слышим, что колониализм является великой виной целой Европы, даже тех её частей, которые с колониальным наследием не имеют ничего общего. И это есть огромная фальсификация истории!» (s. 29).
Как и во многих других случаях, у польского историка совмещаются в некоем едином потоке разные, а иногда и противоречащие друг другу исторические явления. Для него экспансия формировавшегося центра мировой капиталистической системы, вылившаяся в отношениях с I RP в откровенный колониализм, связана с идеями Просвещения, прежде всего с идеей прогресса, а тем самым угроза локализуется в левой части культурно-политического спектра. Он уверен, что в развитии идеи прогресса «от XVIII до ХХ века есть преемственность, от Руссо и маркиза де Сада до Ленина и Леннона» и эта преемственность вплетена в борьбу за гегемонию (s. 31-32). Соединить воедино Ленина и Леннона можно, вероятно, лишь по тому признаку, что деятельность и одного, и другого разрушает традиционные ценности, которые автору такого объединения как раз дороги.
Особым символом извращения истории, идущего из центра мировой капиталистической системы, А. Новак считает Дом европейской истории (House of European History) в Брюсселе. Он создан как образцовый музей и проникнут антиколониализмом как ведущим посланием. Но именно в утверждении тотальной вины всех европейцев этот музей выполняет репрессивные функции по отношению к Восточной Европе, которая представлена как «младшая» и «худшая». Этим стирается реальная вина стран Западной Европы. И перед House of European History спокойно стоит памятник бельгийскому королю Леопольду II, который владел Конго как личной колонией и виновен в смерти нескольких миллионов людей.
А. Новак пишет о House of European History: «Исключена память о христианстве, о культуре, обычаях, о том, что сделало Европу притягательным явлением для миллионов людей, которые приезжают здесь осматривать соборы, рыцарские замки, почувствовать климат музыки Моцарта, чтобы узнать феномен творчества Шекспира, Данте или Мольера. Ни одного из этих имен нет и в помине в Доме европейской истории» (s. 28). Там нет не только Мицкевича, но и Баха, Сервантеса или Гёте. Но угрозу национализма в этом музее символизирует Генрик Сенкевич. Второй поляк – Феликс Дзержинский – подан даже в более привлекательном свете, так как символизирует «советский эксперимент», поданный как «вдохновляющий». Церковь представлена только в черном свете и в основном через энциклику Humanae Vitae папы Павла VI. В описании недостатков современной концепции истории Европы в House of European History у А. Новака появляется тема Холокоста, которой он будет уделять внимание практически во всех беседах. В данном случае он говорит, что в музее представлена образцовая и сомнительная память о Холокосте. Последняя относится к полякам и украинцам. Её иллюстрацией становится книга Яна Томаша Гросса (Гросс 2002). Местечко Едвабне, где в июле 1941 г. произошло массовое убийство евреев, упоминается в книге, наверное, чаще, чем любое другое географическое название. Имя Гросса становится чуть ли не нарицательным для обозначения искажения истории, коим на поляков перекладывается чужая вина. К этому мы еще вернемся.
А. Новак говорит, что над идеей «конца Запада» принято потешаться, но эта потеха может быть крайне опасной. При нынешних тенденциях Запад может погибнуть. Война в Украине – это симптом кризиса Запада, но она может стать и моментом поворота к реальности. С этой войной «вернулось то, что архаично, одвечно, а не идея какого-то чудесного будущего, равенства, совершенства» (s. 37). Это выражение надежды является явным выражением возврата к консервативному идеалу. Впрочем, польский историк не сильно надеется, что западные элиты прислушаются к его мнению. Для них характерно смешение высокомерия и невежества, что выливается в их позиции по отношению к «младшим» партнерам: «Но мы попросту знаем лучше» (s. 51).
С Россией дела обстоят несколько иначе. Она стала силой, превратившись в империю. Для I RP образовалась экзистенциальная угроза. Эта угроза до настоящего времени сплачивает враждующие фракции польской элиты. Платформа согласия, сформировавшаяся в 1990-е гг., узкая, но пока эффективная: «Общее прозападное направление было принято всеми и принято было также всеми определённого рода недоверие относительно России» (s. 248).
Россия начала превращаться в мощную силу в результате изменений, которые начались лет за 200 до Петра I. Во-первых, с XVI в. В Европе изменилась внутренняя ситуация в связи с появлением протестантизма и началом религиозных войн: «Москва была использована протестантским миром в XVI в. как потенциально ценный партнер для разрушения католического мира» (s. 19). А. Новак сразу оговаривается, что речь не идет о православно-протестантском заговоре против католицизма, но, в свое манере, тут же добавляет, что элементы такого тоже присутствовали. Взаимный интерес Англии и России своей почвой имел экономические интересы. Польский историк несколько небрежно говорит, что английская королева Елизавета I открыла путь в Архангельск, хотя корабль «Эдуард Бонавентура» под командованием Ричарда Ченслера вошел в Двинский залив еще в 1553 г., а в ноябре этого же года Ченслера был принят в Москве Иваном Грозным. В России восприняли этот визит как прорыв морской блокады, организованной Швецией и Ливонским орденом. Англичане получили монопольное право морской торговли на 30 лет (Браиловская 2015). Однако, я не собираюсь упрекать польского историка в неточностях. Это, скорее всего, именно небрежность. Действительно Елизавета I в дальнейшем способствовала развитию морской торговле с Россией через Архангельск (основан в 1584 г.). А. Новак говорит, что она же способствовала борьбе России за выход к Балтийскому морю, которая попутно разрушала в большей части католическую I RP. Проникновение английских купцов в Россию было похоже на действия голландских купцов в Речи Посполитой, то есть Россия при Иване Грозном становилась периферией расширяющейся мировой капиталистической системы и объектом эксплуатации со стороны её центра. Однако, Россию избавило от колониальной перспективы другое изменение – присоединение пространства от Урала до Камчатки (XVI – XVIII вв.). В тех условиях у России появилась стратегическая глубина территории, которая сделала ее непобедимой в тогдашних войнах: «Россия в XVII в. становится государством с несравнимой стратегической глубиной, которую невозможно победить, и одновременно путём торговых контактов между Европой и Азией, в том числе Центральной Азией» (s. 19 - 20).
В 1689 г. Россия подписала Нерчинский договор с Маньчжурской империей Цин, что упрочило её международное положение. I RP проигрывает Москве борьбу за Украину. С этого момента «Москва становится силой, с которой нужно считаться» (s. 20).
А. Новак указывает и на другую линию противостояния России колонизаторским устремлениям стран центра мировой капиталистической системы. Важным элементом московской идеологии было чувство исключительности, религиозной избранности как мирового хранителя православия после падения Византии в 1453 г. В 1589 г. Москва получила патриархат, что давало ей духовную власть над православными I RP. Ответом со стороны Речи Посполитой стала Брестская уния 1596 г., что в перспективе способствовало нарастанию внутреннего кризиса в этом государстве (s. 97).
Петр I, опираясь на эти достижения, продолжил и значительно интенсифицировал процесс превращения России в империю.
Польская мысль долго искала выход из исторически возникшей «ловушки». Исключительная роль здесь принадлежит Ежи Гедройцу (1906 – 2000) и журналу «Культура», бессменным редактором которой он был. Журнал издавался в Париже, но в ПНР проникал и влиял на интеллектуалов. Со времени краха социализма и создания Третей Речи Посполитой (III RP) программа, выработанная Гедройцем и другими сотрудниками журнала «Культура» (Ю. Чапский, Ю. Мерошевский и др.), во многом определила отношение Польши к своим соседям. Сам Е. Гедройц поиск способа существования Польши после Второй мировой войны в первую очередь связывал с новыми границами страны. Их активно обсуждали в эмигрантской среде: «В конце концов, эмиграция как целое довольно быстро признала границу на Одере и Нейсе <…> Но эмиграция не приняла восточной границы и в большинстве, думаю, не принимает его и до сегодня, возможно, потому, что тут есть мощное львовское лобби» (Гєдройць 2015: 161). Редактор «Культуры» пишет, что его журнал занял «решительную позицию относительно того, что Львов должен быть украинским, а Вильнюс – литовским. Западной границей мы интересовались в меньшей степени» (Гєдройць 2015: 161). Относительно западной границы на тот момент новаторскую позицию занял Ю. Чапский: «Немецкую публику больше всего поразило акцентирование Чапским потребности примирения между Польшей и Германией. Он был предшественником более поздних инициатив в этом направлении» (Гєдройць 2015: 185). Однако программа Гедройца предполагала не просто признание новых границ в то время ПНР. Она была ориентирована в будущее, предполагавшее распад СССР и создание независимых Украины, Беларуси и стран Балтии (идея УЛБ -Украина – Литва – Беларусь, разработанная Ю, Мерошевским). Эти страны должны были создать некий пояс безопасности между Польшей и Россией. Со странами «пояса безопасности» должны быть союзнические отношения. Но Гедройц предполагал установление нормальных отношений и с Россией, которая при этом должна признать независимость Украины, Беларуси и прибалтийских стран. Гедройц встречался с рядом диссидентов, например, с Еленой Боннэр, через которую установил связь с А. Сахаровым. Он говорил: «Благодаря этому, что для меня было важным, удалось организовать декларацию российских деятелей относительно независимости Украины. Впервые плеяда выдающихся российских личностей одобрительно отнеслась к независимости Украины – только с предостережением, что в определённых местностях нужно будет провести референдум, на что украинцы не соглашались» (Гєдройць 2015: 194). О каких украинцах идет речь и кого они представляли, установить по автобиографии Гедройца сложно. Его контакты всю жизнь характеризовались всеядностью. Например, ещё будучи государственным чиновником во Второй Речи Посполитой, он достаточно дружественно контактировал с идеологом украинского национализма Дмитрием Донцовым, который, по его же словам, «был националистом с фашистскими склонностями» (Гєдройць 2015: 74). Очень позитивно он оценивал проф. Владимира Кубийовича, безапелляционно заявляя, что во время нацистской оккупации тот возглавлял Украинский центральный комитет в Кракове и вел себя «очень достойно» (Гєдройць 2015: 196). Относилось ли к этому «очень достойному» поведению участие в формировании 14-й гренадерской (галицийской) дивизии Ваффен-СС (Чернявский 2026) редактор «Культуры» не уточняет. П. Легутко говорит, что Юзеф Чапский по инициативе Е. Гедройца имел разговоры с представителями ОУН и УПА, в результате которых и было принято решение отказаться от Львова (s. 92). А. Новак добавляет, что Гедройц всю жизнь боролся с польским национализмом и на алтарь этой борьбы положил Львов (там же). В этой эклектичности круга общения Гедройца проявляется его независимость. Он хотел иметь информацию с разных сторон. Но одновременно это и проявление определенного цинизма.
Я специально изложил доктрину Е. Гедройца его словами. В современной Польше эта доктрина трактуется очень разнообразно. А. Новак иронично говорит, что «Культура», конечно, ПНР достигала, но очень неожиданно в современной Польше нашлось настолько много учеников Гедройца (s. 75). Сам А. Новак дважды посещал Е. Гедройца и оценивает его работу и работу его группы как «невероятную». Большинство нынешних политиков и интеллектуалов его доктрину прочитывают весьма упрощенно: «Это прочтение сводится к тезису, что мы должны отгородиться от России буфером в виде ЛБУ – Литвы, Беларуси, Украины. Доктрина Гедройца на самом деле была другой. Её целью, многократно им декларируемой, было достижение хороших отношений Польши с Россией путем утверждения независимости Украины, важнейшей здесь, а также Беларуси и Литвы. Гедройц обосновывал, что Польша не будет в безопасности до тех пор, пока Россия не согласится с утратой империи и до тех пор, пока Польша не установит хороших отношений с неимперской Россией» (s. 77).
А. Новак говорит, что долго верил, что это возможно и видел в этом выход из «ловушки». Но уже к концу ХХ в. он стал воспринимать такую установку как нереалистическую. Сейчас польский историк разделяет упрощенную версию доктрины: полной безопасности Польши достигнуть невозможно, но она будет большей, если между Польшей и Россией будут находится Украина, Беларусь и Литва. Важнейшей является Украина. Украинский вопрос является одной из главных точек напряжения в польско-российских отношениях, ибо «Россия делает всё, чтобы независимой Украины не было» (s. 78).
Именно упрощенная доктрина Гедройца провоцирует антироссийский консенсус польских элитных групп. Я внутрипольских политических дрязг в этих размышлениях буду касаться минимально. Сейчас отмечу, что А. Новак своему политическому противнику Дональду Туску вменяет вину в сломе доктрины Гедройца. Сломал же он её якобы в 2007 г., пойдя на перезагрузку отношений с Россией (s. 248). С его точки зрения, сочетание либеральной проевропейской политики и одновременная перезагрузка отношений с Россией – это путь к потере независимости. Это всё равно, что «написать на западной стене дома; “Herzlich willkommen”, а на восточной; “Мин нет”» (s. 79).
А. Новак интерпретирует доктрину Гедройца с использованием идей о межморье, которую он возводит к другу Александра I, министру иностранных дел Российской империи, затем во время восстания 1830 – 1831 гг. главе национального правительства Польши, а после поражения восстания предводителю польской консервативной эмиграции Адаму Ежи Чарторыйскому. По мнению польского историка, зрелую форму этой идее придал Х. Маккиндер. Согласно этой конструкции, блок стран от Финляндии до Греции должны контролировать важнейший участок Евразии от восточных границ Польши до западных границ Казахстана – важнейшую часть heartland’а. Такой блок должен препятствовать сближению «типично континентальных держав» России и Германии. Украина в этой конструкции должна играть ключевую роль. Эта выморочная конструкция постоянно актуализируется, но не получает каких-либо практических воплощений, ибо у стран – предполагаемых союзников, большинство интересов не совпадает с этой конструкцией. Однако этот проект «находит поддержку у американцев» и ещё может ожить (s. 91).
А. Новак часто не обращает внимание на противоречия своих конструкций. Если центральным пунктом реализации идеи межморья является Украина, то это сразу порождает сомнения в его реализуемости. Его собеседник, П. Легутко, замечает, что трудно говорить о хороших отношения поляков и украинцев на каком-либо отрезке истории. Только с 1989 г. появился в них позитив (s. 95). А. Новак парирует, что до восстания Хмельницкого эти отношения не были такими уж плохими. Более того, он утверждает, что именно русская шляхта выбрала по Люблинской унии присоединение к Короне, так как там было больше вольностей, чем в олигархическом на тот момент Великом княжестве Литовское: «Отношение русской шляхты, определенно, помогло в успехе Люблинской унии» (s. 96).
Говоря об отношениях Польши и Украины, А. Новак явно принимает роль адвоката польской стороны, настойчиво подчёркивая, что украинских крестьян эксплуатировала в основном местная православная шляхта. По его мнению, никакого насильственного обращения в католицизм и полонизации как целенаправленной политики не было, хотя крупнейшие магнаты полонизировались и окатоличивались. Но это был «попросту естественный процесс свободного выбора» (s. 97). Якобы только Хмельницкий вначале как личность, а затем как символ сделал карту польско-украинских отношений кровавой. Ни отбросить этого, ни обратить вспять невозможно (s. 98).
В связи с этим П. Легутко задаёт вопрос о Гадячском договоре 1658 г., по которому I RP должна была преобразована в государство трёх равноправных политических субъектов: Короны, Великого княжества Литовского и Великого княжества Русского. А. Новак уклоняется от обсуждения альтернативных версий истории, говоря о том, что в совместной украинско-польской истории были разные страницы. Сейчас для отношений между странами выбор отправной точки зрения задаёт взгляд на историю и сегодняшний день. Выбирать можно либо Сагайдачного, либо Хмельницкого. Во время обороны Хотина именно казаки Сагайдачного защитили I RP. А в 1617 г. они топорами рубили деревянные ворота московского Кремля, чтобы проложить путь на царский престол для Владислава Вазы. Хотину противостоит Батог, где в 1652 г. украинские казаки разгромили польское войско под командованием Марцина Калиновского. После битвы Б. Хмельницкий выкупил у Нуреддин-султана за 50 тысяч талеров несколько тысяч пленных поляков и приказал их казнить. Два дня казаки систематически рубили головы пленным. Сам Хмельницкий это объяснял якобы местью за Берестечко, хотя такое обращение с пленными нарушало обычаи войны даже того времени. Возмущение А. Новака вызывает тот факт, что Национальный Банк Украины в 2002 г. выпустил в честь 350-летия битвы при Батоге памятную монету. Он горько иронизирует, что это всё равно, если бы Банк РФ отчеканил монету в честь Катыни (s. 99). Вкупе с «нечеловеческим поведением относительно польских жертв» геноциадарной резни, учиненной украинскими националистами на Волыни, это дало основание польскому историку сделать вывод, что «историческая политика украинского государства опирается после 1991 года всё ещё на ресентименты относительно Польши» (s. 100). Все это делает для польских интеллектуалом украинский вопрос самым сложным для решения.
Достаточно сложным является и литовский вопрос, ибо движение за независимость Литвы формировалось в противостоянии Польше (s. 113). Не знаю, насколько рассуждения А. Новака могут способствовать польско-литовскому сближению, ибо он с удовольствием замечает, что перед Кревской унией 1385 г. Литва была в три раза больше за Корону, а сейчас она в 10 раз меньше по численности населения в сравнении с Польшей (s. 112). Понятно, что сравнение Литвы как национального государства с Польшей как национальным государством некорректно опрокидывать в прошлое на отношения Короны Королевства Польского и Великого княжества Литовского. Последнее было преимущественно белорусским и украинским политическим объединением с частичным вхождением в него этнических русских земель. Эти небрежности в рассуждениях А. Новака являются следствием выбранной им позиции адвоката польской истории.
И здесь я перейду к последнему сюжету, который хочу обсудить в рамках этого текста. Речь о том, что А. Новак называет «исторической политикой» (polityka historyczna). Сразу замечу, что данный термин не представляется мне удачным. Предметом политики здесь выступает история, что делает содержание понятия двусмысленным. То ли политика нацелена в прошлое на историю как уже произошедшее, то ли на рассказ об этом произошедшем. В реальности польский историк имеет в виду политику исторической памяти, проводимую различными государствами и социальными группами внутри этих государств.
Известно, что в практическом плане политика исторической памяти представляла серьезную проблему в ФРГ после Второй мировой войны. Это было связано с денацификацией и исследованиями Холокоста, что породило длительную дискуссию немецких историков. Джеффри Олик к этому добавляет кризис модернистских проектов и переход к политике идентичности (Olick 2008). А. Новак рассказ о возникновении современной политики исторической памяти выстраивает через событийную интригу. Преступления, совершенные во время Второй мировой войны Вермахтом, всегда упоминались как немецкие. 14 марта 1960 года в нью-йоркском отеле «Вальдорф-Астория» произошла тайная встреча президента Израиля Давида Бен-Гуриона и канцлера ФРГ Конрада Аденауэра. Президент Израиля предложил, чтобы прилагательное «немецкие» по отношению к преступлениям был заменён на «нацистские». Взамен на выплату многомиллионных компенсаций «немцам будет возвращено доброе имя» (s. 307). «Нацисты» стали конструктом исторической политики. Эта немецкая политика показала свою эффективность, постепенно снимая с немецкого народа груз исторической ответственности. Но, по мнению А. Новака, это позволило переложить ответственность за преступления, совершавшиеся под маркой “Deutsches Reich”, на других, прежде всего на поляков.
А. Новак считает, что 2005 г. (год 60-летия окончания Второй мировой войны) можно считать в определенной мере переломным в проведении политики исторической памяти. Старые послевоенные дискурсы Ялтинской системы исчерпали себя, а новые были ориентированы на политику идентичности, разделяющую народы. Польша почувствовала себя объектом чужой политики, которая «представляет этот объект в очень плохом свете – как исторических должников и преступников» (s. 310). Главным объектом критики А. Новака становится Ян Томаш Гросс с его книгой «Соседи» посвященной убийству еврейской общины городка Едвабне, о чем я уже писал выше. А. Новак возмущается тем, что, по его мнению, Гросс навязывает преступления антисемитизма всему польскому народу. Историк с этим категорически не согласен и гордится тем, что одним из первых начал публичную критику выводов Гросса. Заметим, что критика эта скорее была похожа на травлю. Польский историк утверждает, что поляков нельзя делать ответственными за убийства евреев, ведь «Польша не готовила Холокост» (s. 347). Поскольку в межвоенной Польше в прессе публиковались статьи с резкой критикой евреев, А. Новак заявляет, что польско-еврейские отношения необходимо рассматривать в контексте, в том числе в контексте экономического соревнования. Во время нацистской оккупации некоторые из тех авторов, кто до войны критиковали евреев, спасали их (ojciec Kolbe, ksiądz Godlewski, Zofia Kossak-Szczucka) (s. 348). По мнению польского историка, единственно виноватым в Холокосте является немецкий народ: «Говорю “немецкий народ”, ибо немецкий народ в значительной части поддержал Адольфа Гитлера. А немецкое государство выполнило операцию Холокоста» (s. 347). С поляков как общности вину нужно снять, ибо «невозможно строить, поддерживать общность исключительно с опорой на чувство стыда» (s. 334).
А. Новак идет еще дальше. Отправной точкой становится голливудский фильм «Операция «Валькирия» (реж. Брайан Сингер, 2008). Он говорит, что в фильме героизируется реальный военный преступник полковник Клауса фон Штауффенберг, что коррелируется с поворотом в немецкой политике исторической памяти, который можно выразить так: «достаточно уже бить себя в грудь, будем вспоминать наши великие традиции». И единственная жертва, за которую еще принято испытывать стыд, — это евреи.
Польский историк говорит, что такой подход ведет к забвению 2 миллионов этнических поляков, погибших от рук нацистов (s. 311). С его точки зрения, нельзя концентрироваться только на Холокосте, ибо можно «сконцентрировать взор на солнце зла, но тогда, ослепленные, мы не увидим уже реальности» (s. 439).
А. Новак сваливает на своих идейных оппонентов вину за то, что Польша, на его взгляд, не проводила активной политики исторической памяти. Достается здесь авторитетной в Польше «Gazeta Wyborcza», которая якобы «продвигала лозунг, что польское государство не должно проводить какой-либо исторической политики, поскольку историческая политика по замыслу есть чем-то плохим. <…> Историческая политика есть дискурсом власти, то есть является чем-то мерзко пахнущим» (s. 302). Такой взгляд обусловлен состоянием польской элиты, которая является трансформировавшейся элитой ПНР. На вопрос П. Легутко о том, когда закончилась реальная власть «хозяев ПНР», А. Новак отвечает: «О, это процесс, который не имеет конца» (s. 156). Доминирующие в поле власти Польши элитные группы историк то называет deep state, то утверждает, что в польской реальности глубинного государства нет, ибо «это группа, бусолью которой не является суверенность, только ориентация на сильнейшего патрона, который ласково учтёт её интересы» (s. 228). С основания III RP (современного польского государства) доминирующее в поле власти группы считали, что сплочения нужно достигать на основе общего видения будущего. Прошлое в большей части должно быть подвергнуто критике. А. Новак много раз вспоминает слова премьер-министра Тадеуша Мазовецкого о «толстой линии», которой нужно отчеркнуть прошлое, чтобы «горб истории» не тянул назад (s. 299). Через всю книгу проходит критика Дональда Туска, из эссе которого «Polak rozłamany» (1987 г.) историк много раз цитирует фразу: «Польскость – это ненормальность»[3]. Это искажает суть текста Туска, который заканчивается фразой, что польскость является общим сознательным выбором автора („wspólnym świadomym wyborem”) (Tusk 1987). Такое обращение с текстами оппонентов подрывает доверие к самому Анджею Новаку. Но он многократно говорит о том, что Евросоюз, будучи «конструкцией постнациональной», предполагает, что перед вступлением в «этот рай» нужно пройти «чистилище самобичевания» под надзором «светлых и единственно моральных контролеров». В этой связи «на целую историю Польши следует смотреть через призму Едвабне» (s. 303).
Выводы А. Новака – теоретика часто расходятся с актами воспоминания А. Новака – наблюдателя. Как антикоммунистический теоретик, он считает, что ПНР была внешней колонией СССР, которую в современной идейной борьбе оправдывают тем, что это была «модернизационная зависимость» (s. 122). Я не стал бы переводить такую постановку вопроса в ироническую площадь, а посмотрел бы на неё как на серьезную научную проблему. Во всяком случае в период ПНР многие видные польские историки сознательно принимали марксизм, усматривая в нем потенциал модернизации для своей страны (Behr 2022: 233). Но и сам А. Новак, сравнивая деятельность СМИ в ПНР и в современной Польше, говорит: «Думаю, что основания государственной пропаганды в ПНР, в общем и целом были такими, что следует зрителя поднимать. Поднимать идейно, то есть стараться протягивать какие-то пропагандистские нити, но вписанные в высокую культуру» (s. 330). Широко издавалась польская классика, пусть и на плохой бумаге и мелким шрифтом, снимались замечательные фильмы и развивалась современная польская литература. Времена, когда первым секретарем ПОРП был Владислав Гомулка, А. Новак без иронии называет «золотым временем» польской культуры: «Начинается лучшее время польского кино, польского театра» (s. 331). Созданное тогда остаётся бесценной «сокровищницей культуры с современной точки зрения». Эти достижения очень важны в наше время, когда СМИ приспосабливаются к самым низшим инстинктам потребителя (s. 332).
А. Новак и П. Легутко обсуждают изменения стандартов исторических исследований. С одной стороны, идейный плюрализм в обществе неизбежно ведёт к плюрализму толкования исторических фактов. Но, с другой стороны, под сомнения ставится сама возможность объективных исторических фактов: «Нужно быть тупой средневековой темнотой, чтобы упираться, что существуют исторические факты» (s. 271). Но историк, к его чести, упирается: «Правда едина, однако реальность можно интерпретировать разными способами. Проблема в том, что те, кто провозглашают плюрализм взглядов, толерантность, нередко демонстрируют, я бы так сказал, сильную аллергию на иного рода интерпретации реальности, нежели та, которую присвоили и считают за единственно соответствующую» (s. 353).
Польский историк выступает категорическим противником любого государственного регулирования исторических исследований: «Я являюсь фундаментально и по существу противником какого-либо законодательства, которое вмешивается в исторические исследования» (s. 335). Правда, он тут же оговаривается, что законодательно должно быть запрещено «восхваление тоталитарных систем» (s. 336). Исторические знания важны для общества, ибо «если люди имеют какой-то доступ к знаниям о прошлом, то могут критически смотреть на современность, могут сравнивать» (s. 296).
В качестве заключения к размышлениям о пёстрой и противоречивой книге бесед историка и журналиста можно сказать, что она была вдохновлена моральными мотивами. А. Новак обозначил свои высшие устремления следующим образом: «Речь о том, чтобы не склонять человечество к коллективному самоубийству, к признанию этого мира и нашей роли в нем такими плохими, что следовало бы уничтожить этот плохой мир и паразитирующих на нём людей» (s. 432). Гностическая картина плохого мира утверждается через отрыв людей от реальности. Люди, живя в фантастических мирах, становятся объектами манипуляций. А. Новак приводит в качестве примера встречающиеся среди молодежи ответы, что «поляки убивали евреев в Катыни» (s. 397). К сожалению, фантастические картины действительности предлагаются не только либералами, но и людьми, выступающими за экологический и демократический социализм. В западных левых кругах в дополнение к борьбе за права разнообразных сексуальных меньшинств возникли идеи освобождения домашних животных от человеческого господства. А. Новак потешается над перспективой освобождения собак от хозяев и говорит: «Моя собака умерла бы от тоски, если бы я её выгнал и сообщил ей, что должна жить сама, без меня. Но, наверное, это моё сознание, очевидно, обусловленное принадлежностью к классу господствующих над собаками» (s. 373). Смещение левой повестки дня к требованию «Free Palestine», не говоря уж о борьбе за права квадроберов и за освобождение животных от человеческого рабства, радикально меняют понятие самой левой идеи. В таком виде она совместима с буржуазным обществом и является манипулятивной технологией. Если же мы понимаем левую идею как борьбу за права людей труда, как борьбу за перспективу общего будущего человечества, то мы можем найти общую платформу для плодотворной дискуссии с таким консервативным мыслителем как А. Новак. Такой платформой может выступить признание приоритета общественного блага над индивидуальным, признание высшей ценностью сохранение человеческого рода и предотвращение его гибели, которая стала вполне реальным сценарием ближайшего будущего.
Однако, относительно позитивной программы А. Новака следует сказать о её нереалистичности и прямой опасности. Его стремление к модернизации с сохранением всего традиционного уклада жизни, с сохранением всех традиционных ценностей нереалистично. Конечно, разрушение традиционного уклада и традиционных ценностей несет опасность распада социальной ткани. Но так или иначе это разрушение в ходе модернизации происходит. Следовательно, нужно искать новую ценностную платформу, сохраняющую человеческое достоинство и обеспечивающую общее благо. Что касается актуализации различных геополитических комбинаций от Чарторыйского до Маккиндера, то это архаичная игра, способная добавить дополнительный импульс к сползанию человечества к бездне небытия. Выжить мы можем только вместе – украинцы и поляки, русские и немцы, американцы и китайцы… Нужно искать формы эффективного и равноправного единства человечества. Консервативная идея, растаскивая человечество по националистическим вольерам, резко расходится с потребностями самовыживания рода Homo sapiens sapiens. Про «вольеры» я написал умышленно, ибо А. Новак игнорирует социальное расслоение в народных общностях, которые он рассматривает как примордиальные. Между тем, в националистической политике идентичности есть свои бенифициары и есть те, кто выполняет функции инструментов чужой воли. Видимо, из-за этого в большой рецензируемой книге не нашлось места классовой борьбе, революциям, эволюции социальных структур. Ярко это видно на примере интерпретации истории «Солидарности», в деятельности которой А. Новак принимал участие. Для него, это – национальное движение, хотя без мощного рабочего движения оно было бы невозможным. Когда «Солидарность» была живым движением, то в ней были разные возможности развития. Советник «Солидарности» и одновременно член ЦК ПОРП Ян Маляновский (Jan Malanowski -1932 – 1992) считал, что «польский рабочий класс заявил о себе в 1980 году как большая, зрелая общественная сила, требующая новых оценок, по сути отличающихся от применявшихся до этого времени» (Malanowski 1981: 9). С позиций нового, как ему казалось, видения Маляновский делал вывод, что события 1980 г. реально выдвинули на руководящие позиции в обществе рабочий класс, что было достигнуто не насилием, а духовной гегемонией (Malanowski 1981: 213). Это была иллюзия момента, но иллюзия с некими возможностями. Ежи Гедройц отмечал: «” Солидарность” была прорывом огромного значения, не колеблясь, скажу – мирового значения. Социальная проблематика была тогда в тупике и всем – от профсоюзов на Западе вплоть до Южной Америки – “Солидарность” представлялась каким-то новым светом. Поэтому она порождала чрезвычайную заинтересованность и огромные надежды. Однако этот прорыв был упущен, ибо немедленно начались ссоры. Послание людям труда Восточной Европы было поддержано случайно, а потом его осуждали» (Гєдройць 2015: 240). Во многом изменение траектории развития «Солидарности» связано с влиянием извне страны. Многие увидели в движение шанс подорвать социализм. Кроме того, на руководящие должности в движении выдвинулись представители антикоммунистической интеллигенции, представителями которой были межу прочим и Д. Туск с братьями Качиньскими. Диссидентски настроенные интеллигенты привнесли в движение старые антикоммунистические программы. Возможность выработки новой программы демократического социализма, которая могла бы превратить Польшу в мирового идейного лидера, была упущена.
А. Новак серьезно роль интеллигенции в истории Польши в книге не рассматривает. В связи с особенностями восстановления капитализма в Польше он замечает, что среда интеллигенции характеризуется стадностью (s. 171). Тем самым нивелируется особенность Польши, которая делает её уникальной в современном мире. Одним из первых на неё обратил внимание социолог проф. Томаш Зарицкий, который пришел к выводу, что «капиталистическая трансформация усилила историческое доминирование интеллигенции в Польше» (Zarycki 2016). Это не означает, что интеллигенция в Польше стала неким правящим классом. Но она выступила средой формирования этого правящего класса. Скажем, в правительстве Т. Мазовецкого 26 членов кабинета имели учёные степени, около 50% министров в трёх последующих кабинетах до прихода в правительство были научными сотрудниками (Лыкошина 2017: 177). Целиком можно согласиться с Т. Зарицким, что посткоммунистические преобразования в Польше были реализованы во многом по программам, выработанным в интеллигентской среде. Так, чтобы не создать мощный слой олигархов, ведущие предприятия Польши либо были проданы транснациональным компаниям, либо остались в государственной собственности (Zarycki 2022: 36-41). А. Новак, скорее, отмахивается от этой реальности, которая расходится с его ценностными представлениями. Он убежден, что слова бывшего министра культуры и национального наследия, а ныне депутата Европарламента Бартоломея Сенкевича (Bartłomiej Sienkiewicz) о том, что в действительности Польша является частью немецкой экономики, являются выражением отношения к своей стране как к разменной монете (s. 73-74). Но это и есть отходом от реальности, чего так боится польский историк.
Позиция историка-адвоката тоже вряд ли может быть признана эффективной. Она не даёт видеть историю во всей целостности. В отношениях с Украиной, скажем, он предлагает опираться на символы Сагайдачного и защиты Хотина, но для Украины более значимыми являются символы Хмельницкого и битвы под Пилявцами и т.д. В этом случае история превратиться в поле нескончаемых раздоров. И это не абстрактная перспектива. Примерами могут служить споры польских и российских историков вокруг судьбы пленных красноармейцев после поражения Красной армии под Варшавой и вокруг преступления в Катыни. В этих спорах активную роль играет сам А. Новак. Например, исследования судьбы красноармейцев в польском плену он объявляет «эквивалентом Катыни» и заявляет: «Никто их не приказывал убивать, и никто их не убивал» (s. 261). На это уже готов ответ с другой стороны. Не обязательно, чтобы был письменный приказ на уничтожение военнопленных: «Вполне достаточно было того, чтобы люди, которым были доверены судьбы десятков тысяч военнопленных красноармейцев, продолжали с ними свою личную войну, без угрызений совести и чувства христианского милосердия, обрекая своих беззащитных подопечных на холод, голод, болезни и мучительную смерть» (Матвеев, Матвеева 2011: 161). Так можно продолжать без конца. Необходимо видеть историю в её целостности и прекратить довоёвывать прошлые войны. Подлинное сотрудничество народов возможно только на основе общего проекта будущего.
Это касается и истории собственного народа. Её тоже необходимо видеть целостной, в единстве славы и бесславия, в единстве милосердия и жестокости, в единстве добрых и ужасных черт, которые проявляли люди в различных обстоятельствах. К тому же нужно говорить о конкретных людях, конкретных группах и конкретных обстоятельствах. Если виноваты все, то не виноват никто. Если весь народ прав, то это снимает ответственность с реальных преступников. Так у А. Новака получается с антисемитизмом в польском обществе. Преступление в Едвабно подтверждено расследованием польского Института национальной памяти[4]. Оно совершено конкретными людьми в конкретных обстоятельствах и не делает автоматически всех поляков антисемитами. Но такой вывод не снимает проблемы антисемитизма в межвоенной Польше. Е. Гедройц вспоминает о подготовке документа, посвященного решению еврейского вопроса. Польские чиновники это решение видели в стимулировании массовой миграции польских евреев в Палестину для создания государства Израиль. Е. Гедройц говорит о документе: «Он был написан языком, который ныне выглядит просто расистским, хотя отличался от языка расистов тех времен. Была предложена правовая дискриминация еврейского населения в Польше, чтобы принудить его эмигрировать» (Гєдройць 2015: 67). А. Новак часто в таких случаях пользуется аргументом ad hominem, что в науке недопустимо. Скажем, будучи несогласным с Гедройцем относительно Львова, он заявляет, что редактору «Культуры» он был безразличным, ибо он боярского рода из Великого княжества Литовского, а один из его предков, Мельхиор Гедройц, в 1573 – 1575 гг. предлагал без оглядки на Корону выбрать русского царя великим князем литовским. Это говорится на полном серьезе! Более того, историк добавляет: «Считаю, что эта традиция не без значения» (s. 93). Это выходит за пределы научной дискуссии и науки как особого вида деятельности.
В целом книга является автопортретом консервативной части польского общества. Этот автопортрет следует принять во внимание, ибо Польша – очень важная страна для всех восточных славян. Конечно, Польша в современной политической ситуации – важная страна в мировом раскладе сил. Но для восточных славян она особо значима. Диалоги А. Новака и П. Легутко позволяют лучше понять правую часть её политического спектра. Когда-то Лариса Лыкошина точно написала: «За борьбой различных политических сил в Польше видится нечто большее – исполненные драматизма попытки национального государства найти своё место в глобальном мире» (Лыкошина 2015: 88). В полной мере это относится и к книге, ставшей предметом наших размышлений.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
Браиловская 2015 – Браиловская Т. В. Особенности истории становления российско-британских отношений // Вестник МГЛУ. Общественные науки. Выпуск 26 (737). 2015. С. 27 – 37.
Гєдройць 2015 – Гєдройць Є. Автобіографія у чотири руки / упорядкування та післямова Кшиштофа Пом’яна / переклад з польськ. Лесі Лисенко. К.: Дух і Літера, 2015. 408 с. 56 с. іл.
Гросс 2002 – Гросс Я.Т. Соседи. История уничтожения еврейского местечка /пер. с польск. В. С. Кулагиной-Ярцевой. Предисловие Адама Михника. М.: Текст; Дружба народов, 2002. 157 с.
Лыкошина 2011 – Лыкошина Л. С. «Польско-польская война» начала XXI века // Россия и современный мир. 2011. №4 (73). С. 158 – 173.
Лыкошина 2015 – Лыкошина Л. С. Братья Качиньские и десятилетняя «польско-польская война». Конец «великого противостояния»? // Россия и современный мир. 2015. №4. С. 73 – 89.
Лыкошина 2017 – Лыкошина Л. С. Политическая элита современной Польши // Актуальные проблемы Европы. 2017. №2. С. 169 – 187.
Маккиндер 2021 – Маккиндер Х. Географическая ось истории / пер. с англ. В. Желнинова. Алматы: РДЦ – Алматы, 2021. 328 с.
Матвеев, Матвеева 2011 – Матвеев Г. Ф., Матвеева В. С. Польский плен. Военнослужащие Красной армии в плену у поляков в 1919 – 1921 гг. М.: Родина медиа, 2011. 173 с.
Новак 2021 – Новак А. Як поставала імперія зла? Досвід Центрально-Східної Європи / пер. з польської Миколи Яковини. К.: Дух і Літера, 2021. 352 с.
Новак 2025 – Новак А. Повернення «Імперії зла». Ідеології сучасної Росії, їхні творці та критики (1913 – 2023) / пер. з польської Миколи Яковини. К.: Дух і Літера, 2025. 464 с.
Сенкевич 2024 – Сенкевич Г. Потоп. Роман. У трьох книгах. І. / пер. з польськ. Є. В. Тарнавського. Харків: Фоліо, 2024. 427 с.
Чернявский 2026 – Чернявский С. В. 14-я галицийская дивизия СС: название, история, современный контекст // Историческая экспертиза. URL https://www.istorex.org/post/sergei-cherniavsky-the-14-th-galician-ss-division
Behr 2022 – Behr V. Nauki historyczne w PRL: autonomiczne czy heteronomiczne? Perspektywa socjologii pól // Polskie nauki społeczne w kontekście relacji władzy I zaleźności międzynarodowych / Redakcja naukowa Tomasz Zarycki. Warszawa: Wydawnictwa Uniwersytetu Warszawskiego, 2022. S. 229 – 261.
Kula 1983 – Kula W. Historia, zacofanie, rozwój. Warszawa: Czytelnik, 1983. 323, [4] s.
Malanowski 1981 – Malanowski J. Polscy robotnicy. Warszawa: Ksążka I Wiedza, 1981. 215 s.
Małowist 1973 – Małowist M. Wschód a Zachód Europy w XIII–XVI wieku: konfrontacja struktur społeczno-gospodarczych, Warszawa: PWN 1973 (wyd. 2 – 2006). 436 s.
Olick 2008 – Olick J. K. Turning Points and Myths of German Memory // Zeithistorische Forschungen/Studies in Contemporary History. 2008. N5. S. 372-386.
Polska jako 2016 – Polska jako peryferie / redakcja naukowa Tomasz Zarycki. Warszawa: Wydawnictwo Naukowe SCHOLAR, 2016. 356 s.
Prezydent odznaczył 2019 – Prezydent odznaczył Orderem Orła Białego prof. Andrzeja Nowaka i prof. Grażynę Świątecką // Polska Agencja Prasowa. 11.11.2019 r. URL https://www.pap.pl/aktualnosci/news%2C540598%2Cprezydent-odznaczyl-orderem-orla-bialego-prof-andrzeja-nowaka-i-prof
Tusk 1987 – Tusk, Donald. Polak rozłamany // Znak. 1987, nr 11-12, s. 190–192.
Zarycki 2016 – Zarycki T. Prof. Tomasz Zarycki o sile polskiej inteligencji // Polityka. 16 lutego 2016 r. URL https://www.polityka.pl/tygodnikpolityka/spoleczenstwo/1650902,1,prof-tomasz-zarycki-o-sile-polskiej-inteligencji.read
Zarycki 2022 – Zarycki T. Polskie pole władzy w XX wieku jako generator znaczeń. Szkic ujęcia syntetycznego // Polskie nauki społeczne w kontekście relacji władzy I zaleźności międzynarodowych / Redakcja naukowa Tomasz Zarycki. Warszawa: Wydawnictwa Uniwersytetu Warszawskiego, 2022. S. 13 – 44.
[1] Поскольку описание книги дано в заглавии, то в дальнейшем я буду при ссылках на неё указывать в круглых скобках только номера страниц. Остальные источники будут цитироваться по обычным правилам.
[2] Мешко I и его сын Болеславом I – первые правители из династии Пястов (с Х в. по 1370 г.).
[3] Полная фраза: „Polskość to nienormalność – takie skojarzenie narzuca mi się z bolesną uporczywością, kiedy tylko dotykam tego niechcianego tematu”.
"Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.
