top of page

Результаты поиска

Поиск по этому сайту

Найдено 989 результатов с пустым поисковым запросом

  • Душенко К.В. Первые дебаты о ‘русофобии’: 1836—1841

    Душенко К.В. Первые дебаты о ‘русофобии’: 1836—1841 Аннотация: В статье рассматриваются обстоятельства появления слова ‘русофобия’, а также круг значений, который связывался с ним на первом этапе его истории в Англии и Германии. Понятие ‘русофобия’ ввели английские радикалы во 2-й половине 1830-х годов в полемических целях, как обозначение фантомного либо преувеличенного страха перед угрозой со стороны России. Виднейшие представители антироссийского алармизма, равно как и критики ‘русофобии’, принадлежали к различным течениям британского либерализма. Спор между ними шел не столько о том или ином образе России, сколько о реальности русской угрозы британским интересам. Слово ‘Russophobia’ в английской печати того времени чаще всего следует понимать как ‘Россия-боязнь’. Критика ‘русофобии’ вполне могла сочетаться с негативным образом Российской империи; в свою очередь, антироссийский алармизм не обязательно предполагал неприязнь к России и русским. В Германии споры о ‘русофобии’ получили гораздо более отчетливую идеологическую окраску: здесь водораздел проходил между демократами и национал-либералами, с одной стороны, и консерваторами — с другой; и образ России у тех и других отличался очень заметно. Ключевые слова: Политический язык, национальные фобии, русско-английские отношения, Р. Кобден, Дж.С. Милль, Д. Уркварт, Дадли Стюарт, Генрих Карл Гофман. Abstract: The article examines the circumstances of the appearance of the word ‘Russophobia’, as well as the range of meanings associated with it at the first stage of its history in England and Germany. The concept of ‘Russophobia’ was introduced by British radicals in the second half of the 1830s for polemical purposes, as a designation of phantom or exaggerated fear of a threat from Russia. The most prominent representatives of anti-Russian alarmism, as well as the denouncers of ‘Russophobia’, belonged to various currents of British liberalism. The dispute between them was not so much about this or that image of Russia, but about the reality of the Russian threat. to British interests. The word ‘Russophobia’ in the English press of that time most often should be understood as ‘Russia-fear’. Criticism of ‘Russophobia’ may well have been combined with a negative image of the Russian empire; in turn, anti-Russian alarmism did not necessarily imply hostility towards Russia and the Russians. In Germany, the ‘Russophobia’ debate took on a much clearer ideological connotation. The dividing line was between democrats and national liberals, on the one hand, and conservatives, on the other; and the image of Russia was very different for both. Keywords: Political language, national phobias, Russian-English relations, R. Cobden, J.S. Mill, D. Urquart, Dudley Stewart, Heinrich Karl Hoffmann. Несмотря на немалое уже число работ, в заглавии которых встречается слово ‘русофобия’, история самого этого понятия, сколько нам известно, специально не изучалась. Между тем в разное время, в разных странах, у разных авторов оно означало отнюдь не одно и то же; поэтому его неотрефлектированное использование в качестве термина сплошь и рядом приводит к смешению разнородных явлений. Мы рассмотрим обстоятельства появления слова ‘русофобия’, а также круг значений, который связывался с ним на первом этапе его истории. Этот сюжет представляет интерес еще и потому, что ‘русофобия’ была первым обозначением подобного рода, получившем широкое распространение. Слово ‘франкофобия’ (francophobie, фр.) встречалось уже в 1759 г., ‘англофобия’ (anglophobia, англ.) — в 1793 г., однако до конца 1830-х годов эти обозначения использовались крайне редко. *** Понятие ‘русофобия’ вошло в обиход в Англии в 1836 г. Следующие пять лет были временем оживленной полемики по поводу явления, обозначаемого этим словом, а также по поводу самого слова. Полемика затрагивала преимущественно вопросы внешней политики, а ‘русофобия’ означала прежде всего фантомный либо преувеличенный страх перед угрозой со стороны России. Тема русской угрозы занимала видное место во французской пропаганде 1806—1807 и 1812—1813 гг. В эпоху Просвещения Россия представлялась страной, хотя еще и не цивилизованной, но цивилизующейся; теперь же, напротив, акцентировалась тема «русского варварства». В 1812 г. в Париже был обнародован первый набросок апокрифического плана установления мирового господства России, позднее названного «Завещанием Петра Великого». Те же мотивы нередки в высказываниях Наполеона-изгнанника, публиковавшихся с начала 1820-х годов. Россия, однако, была не единственным и даже не главным сюжетом наполеоновской пропаганды. Главным противником на пути к господству в Европе и в мире Наполеон считал Англию; соответственно, ведущей темой пропаганды Первой империи был «коварный Альбион», «нация лавочников». К эпохе наполеоновских войн относится единичный пример слова ‘казакофобия’. В марте 1807 г. в лондонской «Morning Post» появилось письмо к издателю за подписью «Англо-московит», выдержанное в бурлескном стиле. Здесь сообщалось, что французскую армию в Польше охватил «ужаснейший испуг (the most dreadful consternation)»[1], а парижские академики пришли к выводу, что «корни этого расстройства восходят к некой стране Древних Скифов, и потому весьма мудро постановили, что впредь оно будет именоваться казакофобией (the Kosukophobia)» [To the publisher… 1807]. Всего два года спустя после Ватерлоо тема русской угрозы возникает в книге Роберта Вильсона «Очерк военной и политической власти в России в 1817 году». В 1812 г. Вильсон представлял интересы Британии при штабе русской армии; теперь же главную опасность он усматривал со стороны России, которая способна «обеспечить себе господство над Европой и Азией» [Wilson 1818, p. 128]. В то же время Вильсон отвергает образ России как страны варварской, изображая ее «как вымышленную страну, тем более опасную, что она уже достигла высокого уровня цивилизации» [Resis 1985, p. 685]. Здесь «крестьяне живут в лучших домах, <...> лучше одеты и на свой манер лучше питаются, чем крестьяне любой страны континентальной Европы или современной Англии!». «Россия <...> довольствуется своими завоеваниями с умеренностью; во всех странах она уважает их веру, обычаи, сохраняет их законы, если считает, что они не противоречат законам гуманности; <...> она ищет не прозелитов, но подданных, которым открыты все гражданские и военные должности согласно их способностям и заслугам <...>. В Азии она азиатка, в Европе — европейка, в Америке <...> — американка» [Wilson 1818, p. 36, 128—129]. *** В 1817 г. предостережения Вильсона заметного отклика не нашли. Тема русской угрозы актуализировалась в Англии с конца 1820-х, и особенно — в 1830-е годы. Вызвано это было совпадением целого ряда причин, рассмотренных в монографии Дж. Г. Глисона «Генезис русофобии в Великобритании» (1950). Ближневосточный вопрос. 1828—1833 гг. были периодом наибольших военных и дипломатических успехов России на Ближнем Востоке. Туркманчайский трактат (1828) обеспечил ей преобладание в Персии, Адрианопольский договор (1829) — в Черноморском бассейне. В октябре 1829 г. «Таймс», прибегая к гиперболам, писала: «Турция <...> существует отныне <...> в качестве рабыни и собственности России» [Gleason 1950, p. 85]. Еще больше встревожил общественность и правительство Англии Ункяр-Скелессийский мирный договор (1833), который, в частности, обязывал Турцию закрывать Проливы по требованию России. Польский вопрос. Созданное в 1815 г. Царство Польское было конституционным государством, объединенным с Россией личной унией. Роберт Вильсон мог с полным основанием утверждать, что положение поляков в России гораздо лучше, чем в Пруссии и Австрии [Wilson 1817, p. 130—132]. Восстание 1830—1831 гг. повлекло за собой кардинальное изменение русской политики в Польше. Согласно Органическому статуту 1832 г. Царство Польское становилось частью самодержавной России. Варшавский и Виленский университеты были закрыты; широко практиковались ссылки поляков во внутреннюю Россию, конфискации имений и т.д. Репрессии в ходе, и особенно — после подавления восстания оказали огромное влияние на образ России в европейском общественном мнении. До 1830 г. сообщения о русской жизни в английской печати в целом были выдержаны в духе сочувственного любопытства; теперь же выражения ‘варварство’, ‘варвары’, ‘варварская тирания’ становятся обычными, и связаны они с действиями военных и гражданских властей в Польше [Gleason 1950, p. 133—134]. То же относится к французской и немецкой печати (там, где она могла высказываться свободно.) Органический статут расценивался как нарушение решений Венского конгресса; в глазах либералов «польская революция» была борьбой свободы против деспотизма; католическая общественность сочувствовала полякам как единоверцам. Внешнеторговая политика. Усиление позиций России на Ближнем Востоке представлялось угрозой британской торговле, составлявшей основу могущества Британской империи. Кроме того, в 1822 г. Россия ввела протекционистский таможенный тариф взамен фритредерского тарифа 1819 г.; сотни наименований товаров были вовсе запрещены к ввозу, что вызвало недовольство пострадавших групп интересов. Идеологический фактор. Июльская революция 1830 г. установила во Франции либеральную монархию, а парламентская реформа 1832 г. ликвидировала полуфеодальную избирательную систему в Англии. «На развалинах Священного союза на Западе возник конституционный альянс, который уравновешивал союз самодержцев», т.е. России, Австрии и Пруссии [Gleason 1950, p. 107]. Политический и социальный строй России чем дальше, тем больше воспринимался как архаичный. *** В августе 1828 г. Джордж Эванс, ветеран наполеоновских войн, выступил с памфлетом «О замыслах России». Эванс предостерегал перед угрозой завоевания Россией Константинополя, что повлекло бы за собой крах Османской империи, а затем, возможно, и британского владычества в Индии. Россия рисуется страной милитаристской и отсталой («полуварвары Севера» с «наполовину азиатским, наполовину европейским» правительством) [Evans 1828, p. 15, 55], но это не означало ее противопоставления Европе как некоему целому. Эванс, убежденный либерал, лишь в Англии и Франции видит полноценных представителей европейской цивилизации среди великих держав; он ратует за англо-французский военный союз, направленный не только против России, но и против возможной «русско-германской конфедерации» [Там же, p. 14—15]. Автор анонимных «Замечаний о замыслах России», опубликованных после обнародования Органического статута, предрекает — если не принять меры — участь Польши всей Центральной и даже Южной Европе, а также Османской империи, после чего под угрозой окажутся британские владения в Индии [Remarks on… 1832]. С середины 1830-х годов наиболее деятельным и влиятельным публицистом, говорившим о русской угрозе, стал Дэвид Уркварт (1805—1877). В позднейшей литературе наименование ‘русофоб’ закрепилось за ним чуть ли не в качестве прозвища[2]; встречалось даже слово ‘урквартизм’ (Urquhartism), одним из значений которого была ‘русофобия’. В 1827 г. Уркварт воевал за свободу Греции, в 1831 г. приехал в Стамбул в составе дипломатической миссии и здесь обнаружил привлекательные черты турецкой культуры; позднее именно он популяризировал в Англии турецкие бани. В книге «Турция и ее ресурсы» (1833) Уркварт доказывал, что Османская империя отнюдь не клонится к упадку, но полна жизненных сил, хотя пока еще слишком слаба, чтобы устоять против России без помощи извне. Памфлет Уркварта «Англия, Франция, Россия и Турция» (январь 1834) стал началом его неутомимой кампании против русской политики на Ближнем Востоке. Аргументация автора памфлета двойственна. С одной стороны, это риторика защиты цивилизации от варварства: «…Самой цивилизации угрожает затмение более опасное, чем нашествие варваров в 604 году» [Urquhart 1835, p. 139; далее цит. то же изд.]; «Станет ли мамонт сарматских равнин Левиафаном Гесперийских морей?» [p. 101]. Однако подобного рода риторика носит скорее орнаментальный характер. Такие же обороты — применительно к России и Германии в равной мере — можно найти, например, у философа Дэвида Юма (1711—1776), незадолго до смерти сожалевшего о том, что «национальный долг разорит Англию и <...> две наиболее цивилизованные нации, английская и французская, должны прийти в состояние упадка, а варвары, готы и вандалы Германии и России, — достичь могущества и славы» (в частной беседе 24 апреля 1776 г.) [Home 1822, p. 170]. Для Уркварта, как и для других британских либералов 1-й половины XIX в., Европа отнюдь не единое целое, противостоящее России. Главный критерий, по которому он оценивает государства, — их социально-политический строй. И хотя сначала он называет Речь Посполитую оплотом против «славянских орд» [p. 2], далее оказывается, что Польша «по расе родственна России; ее язык — диалект русского языка (!)», а Речь Посполитая была страной религиозных преследований (тут Уркварт ошибался), закрепощения и бесправия основной массы народа, словом, «государством презренным и отвратительным», как никакое другое в истории [p. 65]. Австрия, как можно заключить из памфлета, недалеко ушла от России: это «империя, в сущности, феодальная»; среднего класса здесь нет — только аристократия и крепостные, «положение которых немногим лучше положения русских крепостных». «Не Франция и Англия выступят против Австрии и России, но Либерал против Абсолютиста, право народа — против божественного права монархов» [p. 94, 137]. Пруссия стоит в том же ряду, что Россия и Австрия. Туркофилия Уркварта — не конъюнктурная, а вполне искренняя, — ясно показывает, что дело было не в цивилизационой чуждости России, а в восприятии ее как угрозы интересам Британии (которая для Уркварта не только отечество, но и оплот мирового либерализма). Доминация России на Ближнем Востоке угрожает английской торговле; все прочие соображения для Уркварта второстепенны. Если Россия овладеет Дарданеллами, «торговля Европы будет в ее руках» [p. 98]. «Наши индийские владения — будем ли мы сражаться за них на Днепре, имея за собой всех мусульман, или на Инде, в Багдаде или в Персии, в одиночку <...>?» [p. 91]. Мотив цивилизационной чуждости России развит в позднейшей публицистике Уркварта, однако «чуждость» сама по себе не оценивается им негативно; из всех «урквартистов» Уркварт в наименьшей степени европоцентрист. В 1855 г., анализируя понятия политического языка, он критикует использование во внешней политике понятий ‘цивилизация’ и ‘варварство’ и с одобрением говорит о «разумных людях, политических мужах, которым было наплевать на Турцию или цивилизацию, но которые с глубокой проницательностью видели, что Россию нужно держать в стороне» [Urquhart 1855, p. 186]. С ноября 1835 по 1837 г. Уркварт издавал на английском и французском языках журнал «Портфолио, или Собрание государственных документов <...>, иллюстрирующих историю нашего времени». Главный интерес представляла здесь секретная переписка российских послов, вывезенная в 1831 г. из канцелярии вел. кн. Константина Павловича в Варшаве. В ней можно было усмотреть свидетельства более амбициозных планов в отношении Константинополя и Проливов, нежели это признавалось официально [Улунян 2014, с. 72]. Велика была роль Уркварта и в журнале «The British and Foreign Review», основанном в июле 1835 г. с теми же целями, что и «Портфолио». Г. Пальмерстон, министр иностранных дел в правительстве вигов, воспользовался публикацией секретной переписки в своих целях[3], не разделяя при этом главных тезисов Уркварта, требовавшего проведения гораздо более жесткой политики по отношению к России. В этом вопросе позиции правительства и общественности различались очень существенно. По оценке британского историка дипломатии, «в период между Венским конгрессом и революциями 1848 года новая война Франции против Европы была единственной, которую имели ввиду стратеги», а «приготовления английского военно-морского флота <...> были направлены исключительно против Франции» вплоть до конца XIX в. [Тэйлор 1958, с. 51]. *** Огромное впечатление на европейскую общественность произвела речь Николая I перед магистратом Варшавы 10 октября 1835 г., обнародованная в № 1 «Портфолио»: царь угрожал навсегда разрушить Варшаву «при малейшем возмущении»[4]. «Таймс» сперва отказалась поверить в подлинность этой речи, а затем, 17 ноября, в газете появилась редакционная статья, начинавшаяся со слов: «Жестокий татарин, восседающий на русском престоле…» [Gleason 1850, p. 179; A fierce Tartar… 1835]. В ноябре 1835 г. Аарон Вейл, американский поверенный в делах в Лондоне, сообщал в Вашингтон об антироссийских настроениях (anti-Russian sentiments) британской печати [Gleason 1950, p. 186]. Симптоматично, что он еще не пользуется словом ‘русофобия’, как стали называть подобные настроения в следующем году. Непосредственным поводом дебатов о ‘русофобии’ послужила речь Дадли Стюарта в Палате общин. 19 февраля 1836 г. лорд Стюарт, виг, единомышленник Уркварта и друг польской эмиграции, выступил с пространным обличением России и ее внешней политики. «Прежде нам говорили, что Россия цивилизует варваров, но времена, когда можно было говорить таким языком, прошли навсегда»; примером тому Польша. «…Повсюду, где Россия распространяла свое влияние, вы видели варварские пытки, жестокое угнетение, неистребимую продажность, крайнюю развращенность, вероломную систему шпионажа, грабежа, морального разложения и рабства со всеми сопутствующими пороками и ужасами» [Hansard’s 1836, col. 632]. Россия хочет стать во главе «великого союза всех славянских народов мира» [Там же, col. 630], и она тем опаснее, что ее население охвачено «одним пламенным чувством — желанием добиться превосходства своей страны и ее владычества над остальным миром» [Там же, col. 616]. Уже в недалеком будущем Россия может стать великой военно-морской державой; и что было бы, если бы она «вышла из <...> портов на западе Европы и к ней присоединился американский, а скорее всего, и голландский флот?» [Там же, col. 631—632]. На другой день в еженедельнике «Spectator» появился отзыв о речи Стюарта: «Русофобия (the Russo-phobia) крепко овладела этим любезным вельможей, который, кажется, прилежно читал апокрифические бумаги, публикуемые в Портфолио[5], а также в Британском и иностранном обозрении». Однако «министры заявили о своей решимости “сохранять мир столь долго, сколь это будет возможно” и доказали, к удовлетворению Палаты, что для войны нет ни причины, ни оправдания»[6] [News of the week… 1836, p. 165]. Нельзя исключить, что слово ‘русофобия’ встречалось несколько раньше, но известность оно получило лишь с этого времени. «Spectator» отражал взгляды радикального крыла вигов, которое и пустило в ход полемически заостренное словечко ‘русофобия’. Вскоре в том же духе высказался Джон Стюарт Милль, один из лидеров радикалов. В апрельском номере редактируемого им журнала «London and Westminster Review» Милль, осуждая «увеличение военно-морского флота под надуманными предлогами», замечает: «Настоящая причина, согласно общему мнению, заключается в том, что министры поражены эпидемической болезнью русофобии» [Mill 1836, p. 276]. Милль, как и его соратники-радикалы, выступал не в поддержку России, а против наращивания вооружений. Виднейший идеолог либерализма, понятно, не мог испытывать симпатий к империи Николая I. Радикалы к тому же вполне сочувствовали польскому делу. Двумя годами ранее рецензент «London and Westminster Review» высказывался в духе Уркварта: русский самодержец «не остановится до тех пор, пока его владения не будут простираться от Белого моря до Киклад, чтобы хлынуть живым потоком на Запад и повторить в XIX веке ужасы Алариха и Аттилы. <...> Ему нужен Константинополь как ключ к Черному и Средиземному морям, который откроет для мировой торговли обильные и богатые продукты его империи. <...> Если Россия займет такое же выдающееся положение в коммерции, как в физической мощи, прежде чем принципы свободы сокрушат форму ее правления, свободные государства Европы могут содрогнуться» [The History of Modern… 1834, p. 294]. Тема «враждебности/антипатии к русским» (а по сути — к России как государству) затрагивалась в апрельском номере журнала «Tait’s Edinburgh Magazine» за 1836 г. Журнал симпатизировал радикальному крылу вигов; в числе его сотрудников были Дж. С. Милль и Ричард Кобден. «История “баланса сил”, — говорилось здесь, — покажет, что Англия на протяжении более столетия настойчиво и безвозмездно приносит себя в жертву политическому фантому, который в действительности никогда не существовал и не может существовать, кроме как в качестве химеры воображения дипломата. <...> Нас, признаёмся, приводит в некоторое недоумение враждебность к русским, овладевшая общественным сознанием. Один наш остроумный приятель объясняет это тем, что каждый народ непременно должен иметь какой-то объект национальной ненависти: так, говорит он, французы ненавидят пруссаков; турки не выносят персов; американцы питают отвращение к своему цветному населению; англичане же, на протяжении нескольких столетий всей душой ненавидевшие французов, теперь перенесли свою неприязнь на русских. Но какова бы ни была причина нашей антипатии к этому народу, причины нашей любви к туркам — которая, кажется, в известной степени породила эту антипатию, — объяснить гораздо труднее» [England, Turkey… 1836, p. 241]. *** 9 июля 1836 г. в «Manchester Times» появилось сообщение о выходе в свет памфлета «Россия» за подписью «Манчестерский фабрикант» и с подзаголовком «Лекарство от русофобии». Автором памфлета (что сразу же стало известно) был Ричард Кобден (1804—1865), промышленник, апостол свободы торговли и убежденный антимилитарист. В памфлете осуждались призывы «наших помешавшихся на России [букв. ‘русоманиакальных’ — ‘Russo-maniac’. — К.Д.] ораторов и литераторов» к расширению морских вооружений [Cobden 1836, p. 21]; конкретно упоминалась речь лорда Стюарта 19 февраля. Памфлет распространялся очень широко, «с плакатами и рекламой <...> в каждом городе, деревне и деревушке королевства» [Russia. By a Manchester… 1836, p. 448]. Сочинение Кобдена, в отличие от других выступлений с критикой ‘русофобии’, носило подчеркнуто эпатирующий характер. Россия предстает здесь носительницей цивилизации на Балканах и Ближнем Востоке. Возможность появления русских на берегах Босфора Кобдена ничуть не страшит: если Россия не свернет с пути цивилизации, тогда, даже если она покорит Турцию, «Англия скорее выиграет, чем проиграет» [Cobden 1836, p. 2], поскольку британская торговля, в том числе ближневосточная, возрастет. Если же Россия двинется вспять, к варварству, она утратит значение великой державы, как в экономическом отношении, так и в военном. Для Кобдена немыслим «Чингисхан с телеграфом», которого так опасался Герцен. Источник богатства и власти — промышленность и торговля; территория сама по себе бесполезна. Британия «без колоний, которые представляют собой лишь дорогостоящий придаток аристократического правительства, без войн, которые были лишь еще одним аристократическим способом грабежа и угнетения торговли <...>, благодаря богатству, накопленному ее искусством и трудолюбием, решала бы судьбы России с ее миллионами квадратных миль территории. Ливерпуль и Халл с их тысячами судов будут в состоянии диктовать законы повелителю четвертой части земного шара: <...> блокировать Россию в Мраморном море, <...>, лишить ее гордую знать всех иностранных товаров и предметов роскоши и низвести их, владельцев тысяч крепостных, до варварского состояния их предков, древних русинов, — и держать ее царя взаперти в Константинополе, этой великолепной тюрьме» [Cobden 1836, p. 10]. Сочувственный отклик на памфлет появился в «Leicester Chronicle» от 27 августа, критический — в «British and Foreign Review», т.е. исходил из круга Уркварта. Здесь специально говорилось о «чувстве, которое г-н Кобден <...>, а также писатели и ораторы его калибра имели удовольствие назвать русофобией». «…Мыслящие люди всех партий, — разъяснял рецензент, — были вынуждены смотреть на замыслы русского кабинета не со “страхом” — нам как нации неизвестно значение этого слова, — но с той подозрительностью и недоверием, которые возникают при игнорировании международных договоров <...>». Причина этого недоверия — «изощренное варварство и более чем пунийское вероломство» русского правительства [Russia. By a Manchester… 1836, p. 448]. Журнал намекал на личную заинтересованность автора памфлета — «экспортера крученой хлопчатобумажной ткани в Петербург» [Там же]. О том же говорилось в циркуляре Польского демократического общества от 22 октября 1836 г.: «Из Лондона нам сообщают, что автор, г-н Кобден, отправился в Санкт-Петербург с рекомендациями г-на Пуллета Томсона, министра торговли, вся семья которого, как нам известно, ведет самую большую торговлю с Россией» [Okólniki… 1836, s. 188]. Кобден и Пуллет в самом деле вели крупную торговлю с Россией (хлопчатобумажные ткани составляли треть русского импорта из Англии), но визит Кобдена в Петербург и Москву состоялся лишь в 1847 г. В сентябре 1836 г. «Spectator» отозвался на анонимный памфлет[7] «Продвижение и современное положение России на Востоке» [McNeill 1836], используя аргументы, приведенные ранее Кобденом: «Автор явно заражен русофобией <...>. …Он видит лишь территориальное расширение русских владений, не оценивая, насколько усилили или ослабили ее эти приобретения, или каковы у Англии причины беспокоиться по этому поводу» [Progress and Present… 1836, p. 875]. Памфлет Кобдена сыграл крайне важную роль в популяризации понятия ‘русофобия’. Позднейший английский историк допускает любопытную неточность в названии брошюры Кобдена: «Русофобия» вместо «Россия»; это показывает, до какой степени слово ассоциировалась с памфлетом [Prentice 1853, p. 48]. *** ‘Русофобия’, понимаемая как выдвижение русской угрозы на первый план, не обязательно предполагала неприязнь к России и русским. Примером тому служит анонимный памфлет «Несколько замечаний о нашей внешней политике», автор которого полемизировал с Кобденом. Россия, по его убеждению, самый могущественный соперник Британии и ее главный враг. Однако и Франция не может быть союзником Англии ввиду несходства их интересов. Автор предлагает союз с Испанией и Португалией против Франции, и союз с Германией — против России. Слово ‘русофобия’ его не смущает: «Если “русофобии” и суждено возникнуть, я верю, что она будет слишком сильной, чтобы какой-либо “манчестерский фабрикант” мог ее “вылечить”» [A Few Remarks… 1836, p. 2]. При этом мысль о варварстве русских ему так же чужда, как и Роберту Вильсону. «…Стало модно называть русских варварами и обильно награждать этот народ и его правителей всевозможными оскорбительными наименованиями, в то же время крайне негодуя, если они поступают так же и осмеливаются одаривать нас такими же эпитетами». Но «если бы упомянутые авторы прожили несколько лет в России, они, возможно, обнаружили бы, что русские далеки от варваров; что их богатый, гибкий, звучный язык во многих отношениях превосходит наш офранцуженный англосаксонский; а их литература, хотя и не изобилует “наблюдениями, замечаниями, зарисовками и личными сообщениями” множества странствующих джентльменов, обладает, несмотря на сей крупный изъян, многочисленными произведениями безупречного достоинства, которые сделали бы честь любому веку и любой стране. К своему немалому удивлению они также смогли бы заметить, что положение русского крепостного предпочтительнее положения манчестерского рабочего <...>; и <...> русский, размышляя о растущей мощи своей страны и об огромном прогрессе, уже достигнутом ею и все еще совершаемом как в искусствах, так и в военном деле, может испытывать патриотизм не менее сильный, нежели тот, что когда-либо согревал грудь британца» [A Few Remarks… 1836, p. 19, 20]. Жестокости русского правительства в Польше сильно преувеличены и вызваны отнюдь не врожденной жестокостью русских, а соображениями государственной пользы, хотя, вероятно, неверно понятыми. «Ирландцы, как и поляки, часто восставали; после одного из этих восстаний мы решили сделать их англичанами и протестантами <...>; но ирландцы держались языка и веры своих предков, и мы выгоняли их из дому <...> почти так же, как русские теперь гонят поляков в дебри Сибири» [A Few Remarks… 1836, p. 22—23]. В свою очередь, критика ‘русофобии’ не означала принятия позитивного образа России. В журнале «Monthly Magazine», например, она соседствовала с крайне негативным изображением Российской империи. Все три материала с упоминанием ‘русофобии’, появившиеся здесь осенью 1836 г., принадлежали одному автору — вероятно, основателю журнала и редактору его политического отдела Ричарду Филлипсу (1767—1840). В рецензии на «Несколько замечаний о нашей внешней политике» говорилось: «…Автор — один из тех, кто заражен русофобией, как бы сильно он ни восхищался правительством и политикой этой страны, посвящая ее восхвалению более четвертой части памфлета» [A Few Remarks… [Revue] 1836, p. 406]. «…Русский император, — утверждалось в другой статье, опубликованной в том же номере, — не так силен, каким его обычно изображают те, кто страдает модной болезнью русофобии; в действительности скудость военных ресурсов царя была ясно доказана во время последнего подавления польской независимости <...>» [On the Present Crisis… 1836, p. 315]. Этот тезис развернут в статье «Россия, какова она есть, а не какой ее обычно изображают»: «Из всех европейских государств, за вычетом Османской империи, Россия, несомненно, наименее цивилизована, наименее населена и управляется наиболее деспотично; ее разноплеменные, полуварварские и не признающие закона жители по праву считаются современными вандалами и гуннами севера, а ее правители на протяжении столетий были если не хуже, то определенно не намного лучше, чем Гейзерихи и Аттилы древности». Однако военная мощь России преувеличена, а «необъяснимое представление о подавляющем величии России, по всей вероятности, преднамеренно пропагандировалось некоторыми заинтересованными политическими писателями, тайными врагами всеобщей цивилизации, свободы и независимости; и российский кабинет не был недоволен тем, что его так переоценивают в Европе» [Russia, as It… 1836, p. 423]. После того как Россия добилась некоторых успехов в войнах с «нецивилизованными народами Азии», персами и турками, «болезнь русофобии достигла такой остроты, что заразила легковерную часть британской нации, и эта зараза, кажется, ширится из-за некоторых алармистов, которые в течение последних двух лет так горячо и так часто выступали против будущего всеобщего преобладания России <...>, и то, что на самом деле есть всего лишь химерическое предположение, в глазах многих англичан превратилось почти в реальность <...>» [Там же, p. 425]. По этому поводу автор рассказывает «один анекдот, случившийся в Париже в 1831 году». «На собрании политического кружка несколько зараженных русофобией французских джентльменов <...> доказали, к своему собственному удовлетворению, что в течение полувека Россия завоюет не только всю Малую Азию, персидские и турецкие владения и английские владения в Индии, но также покорит весь Юг и Запад Европы. Присутствовавший при этом генерал Ламарк[8] не произнес ни слова, но, когда спросили его мнение, заметил: “Messieurs, <...> il me semble qu’un Cauchemer Russe vous fait déraisonner: ce que vous supposez de la future toute puissance de la Russie est tout-à-fait impossible”» («Господа, <...> мне кажется, что Русский Кошмар не позволяет вам рассуждать разумно: грядущее всемогущество России, о котором вы говорите, совершенно невозможно») [Там же]. Автор убежден, что «Россия никогда не сможет стать настолько грозной державой, чтобы устрашать свободную и энергичную Англию или цивилизованный европейский континент» [Там же]. Для этого она слишком неразвита, бедна и неустроена. На усмирение небольшого Царства Польского ей понадобился почти год; Россия не смогла помешать ни свержению Бурбонов, ни появлению независимой Бельгии, ни конституционным реформам в Испании и Португалии. Далее в общих чертах предугадан ход событий во время Крымской войны: «…Английский и французский флот, подкрепленный богатством своих наций, очень скоро положил бы конец всеобщему господству русского царя, даже не стараясь разжечь восстание в многочисленных недовольных и угнетенных русских провинциях или атаковать ее границы на суше» [Там же, p. 430]. В августе 1836 г. вышел в свет памфлет «Дополнительные замечания о нашей внешней политике» (расширенное изд.: январь 1837). Здесь обсуждалась книга француза Гюстава д’Эйхталя «Два мира» (1836). Эйхталь «нисколько не “испорчен русофобией”»; главным противником он считает Англию и ратует за продвижение Франции в Средиземноморье, чтобы «нанести ощутимый удар морскому господству Англии, напомнив о торговле Индии ее древними путями» [Supplementary Remarks… 1836, p. 12, 13]. Пока что, замечает автор памфлета, франко-русскому союзу мешает «их [французов] нелепое представление о русских как о варварах», но «национальные предрассудки быстро исчезают в каждой стране», и в будущем такой союз вполне возможен [Там же, p. 20]. В сентябре 1836 г. близкий к радикалам еженедельник «Examiner» писал о книге Г. Темпла «Путешествия в Грецию и Турцию»: «…Все его [Темпла] аргументы и разъяснения ведут к полной дискредитации “русофобии”», несмотря на симпатии автора к туркам и Турции [Travels in Greece… 1836, p. 580]. В июле 1837 г. сотрудник военного журнала «United Service Journal» отмечал возросшую боеспособность Балтийского флота. «Вряд ли есть необходимость указывать на почти непоправимый ущерб, который такая сила может нанести неожиданным нападением на наши военно-морские учреждения на Темзе и Медуэе[9]; и, хотя я далек от участия в той русофобии, которую ощущают или которой поражены наши псевдопатриоты, я все же считаю крайне предосудительным любое правительство, которое при таких обстоятельствах пренебрегает морской обороной страны...» [The Russian Fleet… 1837, p. 410]. В 1838 г. банкир Томас Рейкс опубликовал книгу «Город царя» о своей поездке в Петербург. Россия, полагал он, хочет захватить Константинополь и всю торговлю на Черном и Каспийском морях. «Examiner» констатировал, что Рейкс «заражен болезнью Этвуда[10], именуемой “кошмарный медведь России”[11]», и проявляет «несчастную склонность к русофобии» [The City of… 1838, p. 564]. Тогда же лондонская газета «Standard» вступила в полемику с «Morning Chronicle», заявившей: «Не позволяйте такой великой нации выставлять себя на смех безумной русофобией», имея в виду надуманность русской угрозы индийским владениям Англии[12] [цит. по: Our few… 1838]. «Standard» возражала: «московский деспот» ненавидит Англию как оплот разумной свободы во всем мире, так что русская угроза вполне реальна. Любопытно, что здесь же цитировался лидер ирландских националистов Дэниел О’Коннел: пока Англия ведет себя в Ирландии так же, как Россия в Польше, она не имеет морального права выступать в роли защитника свободы. «Standard» не оспаривала это утверждение, а лишь указывала на опасность подстрекательства Ирландии к мятежу со стороны России. Журнал «Eclectic review» в статье о русской территориальной экспансии (апрель 1839) осуждал «запугивание наших соотечественников» территориальными приобретениями России, повторяя аргументацию Кобдена: «Почва, климат, ситуация, нехватка населения или полезных производств и различные другие обстоятельства часто упускаются из виду среди галлюцинаций русофобии» [Aggressive Policy… 1839, p. 459]. Осенью 1840 г. Джон Прингл Никол, шотландский экономист и астроном, предостерегал перед угрозой войны Англии и России против Франции. Обозреватель «Tait’s Edinburgh magazine», считая такие опасения преувеличенными, замечает: «Д-р Никол, возможно, слегка заражен русофобией, которая скорее преобладает в Глазго; но, в конце концов, для искреннего поборника свободы это совершенно естественно» [Political Register 1840, p. 812]. В памфлете Уильяма Уолтера Каргилла «Мехмет Али, лорд Пальмерстон, Россия и Франция» (1840) утверждалось, что Россия готовит оккупацию Константинополя, после чего Англию ожидает судьба Польши. Темой его второго памфлета была т.н. «Прусская лига» — союз абсолютистских государств, направленный против Англии и Франции. Особый пассаж посвящен здесь слову ‘русофобия’ как средству злонамеренной манипуляции общественным сознанием: «Достаточно глупцу или предателю изобрести слово, пригодное в качестве знака принадлежности к его “партии”, — достаточно произнести “Русофобия”, чтобы половина нации оказалась слепа к актам несправедливости или агрессии <...>». «...Слова и впрямь мощные орудия действия, и прозорливый Талейран был прав, сказав, что слова изобретены лишь для того, чтобы скрывать мысли! <...> …Таковы средства, с помощью которых действует Россия, и это ей удается <...>» [Cargill 1840, p. 36—37]. Действие романа Бенджамина Дизраэли «Конингсби» (1844) происходит в 1830-е годы. Один из персонажей, политик-карьерист Ригби, получает от посетившего Англию русского великого князя «материалы для “сокрушительной” статьи против русофобии, <...> доказывающей, что московская агрессия отвечала интересам Англии и полностью объяснялась нехваткой морского побережья, что заставило царя из чисто торговых соображений двинуться на Балтику и Черноморье» [Disraely 1844, p. 149]. Ригби был карикатурным портретом Джона Уилсона Крокера (1780—1857) — человека, менее всего пригодного для написания русофильской статьи: он сотрудничал в консервативном «Quarterly Review», вполне разделявшем мнение о реальности русской угрозы. Пропагандистская кампания радикалов против ‘русофобии’ не осталась без влияния на общественное мнение. В разгар Крымской войны сотрудник журнала «British Quarterly Review» с неудовольствием вспоминал: «За десятилетие, закончившееся в 1835 году, ежегодные расходы на национальную оборону сократились более чем на пять миллионов фунтов стерлингов. <...> Если бы в те дни безудержного сокращения кто-либо в Палате общин попробовал <...> хотя бы заикнуться о подозрениях в отношении агрессивных намерений этой грозной державы [России] на Черном море или где-либо еще, его бы немедленно заклеймили как ‘русофоба’; в то время это был персонаж почти столь же одиозный, как в наши дни русофил» [The War 1855, p. 199]. Однако слово ‘русофоб’ (Russophobist, затем также Russophobe) вошло в обиход лишь с середины 1840-х годов. Ранее в том же значении встречалось слово ‘алармист’. Рецензент журнала «Metropolitan Magazine»[13] писал по поводу книги о состоянии русского Балтийского флота: «Мы сердечно рекомендуем это разумное сочинение вниманию тех алармистов, которые думают, что в одно прекрасное утро русские проглотят нас перед завтраком» [A Few Observations… 1837]. Летом 1840 г. российский министр финансов граф Е.Ф. Канкрин писал в своем дневнике: «Русофобия газет доходит до безумия. Англичане утверждают, что Россия желает Константинополя <...>» (запись от 27 июля / 8 августа в Бад Гаштейне, Австрия) [Kankrin 1865, S. 69 (2-я паг.)]. В турецко-египетской войне 1839—1841 гг. все пять великих держав поддержали султана, а Лондонские конвенции 1840 и 1841 гг. отменили фактический контроль России над Проливами. Дискредитации антирусского алармизма способствовала также крайне неудачная англо-афганская война 1838—1842 гг., начатая из опасений перед русской угрозой в Центральной Азии. После этого тема русской угрозы в британской печати на время — до Восточного кризиса, приведшего к Крымской войне, — утратила прежнюю остроту. *** В 1830-е годы либеральная — т.е. преобладающая — часть общественного мнения Западной Европы видела в России страну абсолютистскую и феодальную, а ее политику в Польше осуждала как варварскую. В немецких землях Россия (наряду с Францией) воспринималась как препятствие к объединению Германии, а кроме того, ассоциировалась с угрозой панславизма [Осповат 1990, с. 233]. Поэтому здесь круг значений, связывавшихся со словом ‘русофобия’, был, вообще говоря, шире, чем в Англии. Предшественником слова ‘русофобия’ в немецком языке было слово ‘Russen-Scheu’ — ‘русобоязнь’. Так называлась статья гессенского либерального политика Генриха Карла Гофмана (1795—1845), опубликованная летом 1831 г. в его журнале «Материалы к обсуждению отечественных дел». Гофман рассказывает, что на заседании Баденского ландтага 24 марта 1831 г. одного из депутатов прервали, едва он начал говорить в пользу Польши и против России. Комиссар правительства указал ему на опасность, грозящую Бадену, если Россия сочтет себя оскорбленной. Гофман так комментирует этот инцидент: «...Поляки <...> доказали, что даже сегодня <...> нет ничего более неодолимого, чем твердая воля одушевленных людей, и с тех пор голова Медузы русского всевластия утратила свою парализующую силу. Страх (Angst) ушел; отвращение (Abscheu) осталось. Я говорю “отвращение” не потому, что я — или же мой народ, склонный оценивать другие народы более чем справедливо, — слеп к здоровой силе полудикого народа России, а равно к стремлению его правителей формировать и обрабатывать эту сырую массу. Напротив, друг человечества будет крайне обрадован, приглядевшись ближе к тому и другому. Но мракобесы и холопские души в Западной Европе в течение многих лет использовали силу России в качестве пугала, чтобы при помощи страха погрузить народы в сон, — уж точно не из уважения к колоссальному государству, которое так прочно и тесно объединяет столь разные народы, и которое, едва явившись глазам образованного мира, словно юный Геракл, убило дракона, напавшего на него в колыбели. Если Россия освободила Европу от тирании Наполеона, смирила варваров в двух частях света, освободила Грецию, — то во всем этом партия тьмы и корыстолюбия видит лишь свидетельство физической силы, страх перед которой должен сдерживать прогресс цивилизации в остальной Европе». «Пусть Россия справедливостью и умеренностью по отношению к Польше разоружит ненависть, устыдит презрение <...>. Россия уже ничего не достигнет в Европе угрозами; ей следует завоевать уважение и доверие; именно поэтому Франция, Англия и Северная Америка царят во всех сердцах; именно поэтому Каннинг все еще жив, а Веллингтон мертв, как и Каслри[14]» [Hofmann 1831, S. 59—60]. В контексте статьи ‘Russen-Scheu’ можно перевести также как ‘запугивание Россией’. Созданное Гофманом слово не вошло в язык. Нам известны лишь два позднейших примера его употребления, оба раза в качестве перевода или аналога английского ‘russophobia’: «“Courier”, гордый орган вигов, 4 октября проповедовал против мании русофобии (die Manie der Russen-scheu)» [Mahmud und… 1838, S. 1]; «…Бессмысленно и глупо пытаться привить нации “русофобию” (“Russenscheu (Russophobia)”), которая может без надобности вовлечь ее в войну» [Großbrittanien 1838]. Слово ‘русофобия’ (Russophobie) в немецкой печати появилось, по-видимому, вскоре после памфлета Кобдена. В сентябре 1836 г. в литературном прибавлении к газете «Allgemeine Literatur-Zeitung» была помещена рецензия на т. 6 «Всеобщей истории новейшего времени» Й. Мюнха. Раздел о русско-турецкой войне 1828—1829 гг. был написан главным образом по материалам английской печати. «Возможно, — замечает рецензент, — и он [автор] не совсем чужд той русофобии, которой охвачены многие наши современники <...>» [Leipzig u. Stuttgart… 1836, S. 657]. В июне 1837 г. газета «Frankfurter Ober-Post-Amts-Zeitung» назвала «продуктом русофобии» предостережение «Morning Chronicle» перед угрозой высадки русского десанта на побережье Британии [Russland’s Heer… 1837, S. 2]. Позднее та же газета сообщала, что англичане в Индии считают угрозу со стороны России реальной: «…В Калькутте, Мадрасе и Бомбее русофобия совершенно сбивает людей с толку» [Perspective… 1838, S. 1]. Вскоре новое слово стало использоваться и во внутригерманском контексте, преимущественно в консервативной печати. В январе 1837 г. берлинский корреспондент «Nürnberger Zeitung» сообщал: «…Русский император стал гражданином Берлина, приобретя в собственность здание русского посольства на Унтер ден Линден; в подтверждение ему должны послать диплом гражданина в золотой оправе. <...> Для успокоения тревожных умов, которые в своей русофобии любой дружественный акт подобного рода готовы счесть усилением влияния России в нашем немецком отечестве, мы отмечаем, что наше Королевское Величество [т.е. прусский король Фридрих-Вильгельм III. — К.Д.] также является домовладельцем за границей, а именно в Париже; тем не менее до сих пор ни одному французу не пришло в голову усмотреть тут рост влияния Пруссии во Франции» [Politische Nachrichten 1837, S. 2]. В 1840 г. рецензент либерально-консервативного «Литературного листка» замечает по поводу путевых очерков о Петербурге немецкого географа И.Г. Коля: «Изредка автор также позволяет себе немного русофобии, скорее чтобы поддразнить, словно бы желая попугать политических недорослей в Германии просто ради шутки» [Neueste Schriften… 1840, S. 348]. «Листок» выходил под редакцией известного критика Вольфганга Менцеля (1798—1873), прозванного «французоедом» за обличение пагубного влияния французских идей. Обозреватель ультраконсервативного еженедельника «Berliner politisches Wochenblatt» склонен «видеть в громко заявляющей о себе то и дело русофобии искусственный продукт, созданный с особыми целями; тем очевиднее опасность, угрожающая с запада» — т.е. со стороны Франции, не оставляющей мысли о возвращении себе Рейнских провинций Пруссии [Preussens Stellung 1841]. В 1841 г. католический богослов Франц фон Баадер, один из идеологов консервативного романтизма и проповедник экуменизма, опубликовал трактат «Восточный и западный католицизм». Французские и немецкие журналисты, пишущие о России, говорит Баадер, «часто страдали от недоброжелательности, даже настоящей русофобии, отчасти из-за воображаемой угрозы вторжения, мало того: поглощения Германии этими, как вам представляется, совершенно необразованными и унизительно порабощенными варварами». Русским «также вменяют в вину то, что они столь неутомимо продвигаются в своем национальном становлении и, чтобы не отказаться от русских начал в пользу немецких или французских <...>, также позволяют себе самоутверждаться» [Baader 1841, S. 9]. В начале 1840-х годов слово ‘русофобия’ было в Германии уже настолько известно, что стало заглавием сатирического стихотворения Георга Гервега. Стихотворение «Русофобия» вошло в расширенное издание его сборника «Стихи живого человека» (1842), необычайно популярного в революционно-демократических кругах. Оно построено в виде диалога; первый собеседник обращается к «отошедшим от политики духовидцам, башкироманам»: Наша свобода будет [завоевана] здесь, Никакой царь на своем Кавказе ее не выкует. Другой отвечает: Вы просто утратите ее слишком рано, И ваши насмешки исчезнут сами собой, Потому что всё, всё указывает на башкир. Разве вы не бредите русскими стихами? Не напрасно же Раупах уже сейчас Выводит на сцену всю русскую историю![15] [Herwegh 1842, S. 165] Авторским комментарием к этим стихам может служить отзыв Гервега о публицистике графа Адама Гуровского[16]: «…Истинный Спаситель должен явиться к нам из России! От всей души желаем русскому народу процветания и изобилия; но можно ли услышать что-либо более безвкусное, несуразное, более самонадеянное, чем это бахвальство русской политикой прогресса, глубинами полуазиатской премудрости? Европа, ушедшая далеко вперед, должна пойти в школу страны, где еще не решена борьба между абсолютизмом, боярством и крепостными массами <...>?» [Herwegh 1844, S. 108]. Раннее упоминание о ‘русофобии’ в русской дипломатической переписке относилось к Германии. В 1839 г. в Лейпциге была издана, без указания автора, книга «Европейская пентархия» (1839), принадлежавшая перу К.Э. фон Гольдмана, цензора при канцелярии графа И.Ф. Паскевича в Варшаве [Goldmann 1839]. Здесь предлагалось разделить Европу на пять сфер влияния, по числу великих держав. Сферой влияния России должен был стать Германский союз, что никак не могло понравиться не только сторонникам единой Германии, но и правительствам Пруссии и Австрии. Министр иностранных дел России граф К.В. Нессельроде поначалу книгу одобрил, но 25 ноября 1839 г. русский посланник в Берлине П.К. Мейендорф сообщил ему, что в Пруссии «Пентархия возбудила против нас много брани» [цит. по: Осповат 1990, с. 245]. В ответном письме от 3 декабря 1839 г. граф отыграл назад: «Действие, произведенное Пентархией, — это вода на мою мельницу; Вы знаете, я всегда полагал, что нельзя отвечать на диатрибы зарубежных газет. Мне еще не случалось видеть, чтобы книги и статьи, написанные в нашу пользу, переубедили кого-либо; русофобия пройдет, как и прочие безумства нашего века, и наступит время, когда нас будут любить так же, как ненавидят сегодня; нужно лишь ждать и жить» [Nesselrode 1908, p. 296]. *** Итак, понятие ‘русофобии’ было введено английскими радикалами во 2-й половине 1830-х годов в полемических целях. Спор между противниками ‘русофобии’ и их оппонентами шел не поводу положительного или негативного образа России и русских: это был спор о реальности русской угрозы британским интересам и способах противодействия ей. В огромном большинстве случаев слово ‘Russophobia’ в английской печати того времени следует понимать как ‘Россия-боязнь’. Виднейшие представители алармистов, равно как и критики ‘русофобии’, принадлежали к различным течениям британского либерализма; но алармисты выступали в роли «ястребов», а критики ‘русофобии’ — в роли «голубей». В Германии споры о ‘русофобии’ получили гораздо более отчетливую идеологическую окраску: здесь водораздел проходил между демократами и национал-либералами, с одной стороны, и консерваторами — с другой, и образ России у тех и других отличался очень заметно. Это различие между двумя странами сохранялось на протяжении всего XIX в. Два известных нам ранних упоминания о ‘русофобии’ во французской печати появились в легитимистских журналах «La France» и «La Quotidienne», и оба они относятся к Англии: «Корреспонденция из Константинополя, помещенная в “Morning Chronicle”, может дать ключ к всплеску русофобии по ту сторону Ла Манша. <...> Англией опять овладел ее вечный кошмар владения Индией; а известно, что она начинает терять рассудок всякий раз, когда задет этот чувствительный пункт» [La France 1837]; «На франкфуртского корреспондента “Morning Chronicle” возложена миссия снабжать свою газету статьями, озаглавленными “Русская наглость”, “Русская жестокость”, “Русское варварство”[17], которые имеют немалый успех в тавернах Сити и на радикальных скамьях Палаты общин. <...> …Необходимо было найти способ удовлетворить русофобию англикан[18], и корреспонденция из Франкфурта в “Morning Chronicle” писалась, конечно, ради того, чтобы дать материал для новых декламаций северного колосса» [Extérieur 1838, p. 2]. Таких упоминаний, надо полагать, было больше. Французская печать еще требует изучения; электронный архив французских газет retronews.fr крайне скуден по сравнению с английским newspapers.com и немецким digitale-sammlungen.de. Однако нам представляется, что во Франции XIX в. обозначение ‘русофобия’ играло гораздо более скромную роль, чем в Англии и Германии. Список литературы Осповат А.Л. Элементы политической мифологии Тютчева (комментарий к статье 1844 г.) // Тютчевский сборник. II. — Тарту: Ээсти раамат, 1999. — С. 227—263. Тэйлор А.Д. Борьба за господство в Европе. 1848—1918. — М.: Изд-во иностр. лит., 1958. — 644 с. Улунян Ар.А. Дэвид Уркварт, «The Portfolio» и начало конца тайной дипломатии Санкт-Петербурга: Секретные дипломатические документы Российской империи в британской печати (1835–1837 гг.) // Славяне и Россия: славянские и балканские народы в периодической печати. К 90-летию со дня рождения А.А. Улуняна: Сб. статей. — М.: Ин-т славяноведения РАН, 2014. — С. 58—90. Феоктистов Е.М. Русская политика на востоке пред Крымскою войной // Русский вестник. — М., 1868. — Т. 73, № 1. — С. 21—82. Фомин Я.В. Император Николай Павлович в Варшаве в 1835 г. // Русская старина. — 1873 г. — Т. 7. — № 5. — С. 677—690. A Few Observations on the Russian Fleet in the Baltic [Revue] // The Metropolitan Magazine. — London, 1837. — Vol. 20, September. — P. 51. A Few Remarks on our Foreign Policy. — 2nd ed., with additions. — London: Ridgway, 1836. — 76 p. A fierce Tartar who now tills the throne of Russia… [Editorial] // Times. — London, 1835. — November 17. — P. 2. [Aggressive Policy of Russia. Revue] // The Eclectic review. — London, 1839. — Vol. 5, April. — P. 457—478. (Заглавие дано в колонтитуле.) Baader F. von. Der Morgenländische und Abendländische Katholicismus. — Stuttgart: Köhler, 1841. — 168 S. Cargill W. An Examination of the Origin, Progress, and Tendency of the commercial and political Confederation against England and France, Called the “Prussian League” — Newcasle: W. Cargill, 1840. — 50 p. [Cobden R.] Russia: A cure for the Russo-phobia / By a Manchester Manufacturer. — W. Tait: Edinburgh, 1836. — 52 p. Disraely B. Coningsby; Or, The New Generation. — Paris: Baudry, 1844. — 347 p. [Eichthal G. de]. Les Deux Mondes. Par M. G. D. E. — Paris: Bertrand, 1836. — 352 p. England, Turkey, Russia — The Balance of Power, and the Non-Intervention Principle // Tait’s Edinburgh Magazine. — Edinburgh, 1836. — Vol. 3, № 26, April. — P. 240—246. Evans G. On the Designs of Russia. — London: J. Murray, 1828. — 251 p. Extérieur // La Quotidienne. — Paris, 1838. — № 60, 1 mars. — P. 1—2. Gleason J.H. The Genesis of Russophobia in Great-Britain: Study of the Interaction of Policy and Opinion. — Cambridge (Mass.): Harvard University Press; London: Oxford University Press, 1950. — IX, 314 p. [Goldmann K.E. von]. Die europäische Pentarchie. — Leipzig: Wigand, 1839. — VI, 442 S. Großbrittanien. London, 6. November // Bayreuther Zeitung. — Bayreuth, 1838. — № 272, 16 November. — S. 1087. Hansard’s Parliamentary Debates. — London: Hansard, 1836. — Vol. 31. — 1396 col. [Herwegh G.] Gedichte eines Lebendigen. — 4. Aufl. — Zürich; Winterthur: Verlag des literarischen Comptoirs, 1842. — 202 S. [Herwegh G.] Polen’s Zukunft und der Graf Gurowski. (Von R. Nauwerk.) [Rezension] // Einundzwanzig Bogen aus der Schweiz / [Hrsg. von Georg Herwegh]. — Glarus: F. Schmid, 1844. — Bd. 1. — S. 99—110. Hofmann H.K. Russen-Scheu // Beiträge zur Erörterung vaterländischer Angelegenheiten. Gesammelt und herausgegeben von Heinrich Karl Hofmann. — Darmstadt: Leske, 1831. — 1. Bd., 1. Lieferung. — P. 57—60. Home J. The Works. — Edinburgh: A. Constable, 1822. — Vol. 1. — 387 p. Kankrin E.F. Aus den Reisetagebüchern des Grafen Georg Kankrin, ehemaligen Kaiserlich Russischen Finanzministers, aus den Jahren 1840—1845. — Braunschweig: Leibrock, 1865. — 1. Theil. — 118, 288 S. La France. — Paris, 1837. — № 198, 17 jullet. — P. 3. Leipzig u. Stuttgart, h. Scheible: Allgemeine Geschichte der neuesten Zeit <...> durch Joseph Münch. // Ergänzungsblätter zur Allgemeinen Literatur-Zeitung. — Halle; Leipzig, 1836. — № 83, September. — S. 657—658. [McNeill J.] Progress and Present Position of Russia in the East: An Historical Summary. — Murray, 1836. — 151 p. Mahmud und Mehemed. (Zweiter Artikel) // Frankfurter Ober-Post-Amts-Zeitung. — Frankfurt, 1838. — № 280, 10. October. — S. 1—2. [Mill J.S.] State of Politics in 1836 // The London and Westminster Review. — London, 1836. — Vol. 25 (2), № 1, April. — P. 271—278. — Подпись: A. Nesselrode C. Lettres et papiers. — Paris: Lahure, 1908. — T. 7. — 308 p. Neueste Schriften über Rußland. Petersburg in Bildern und Skizzen von J. G. Kohl. <...>. Dresden und Leipzig, Arnold, 1841 [Rezension] // Morgenblatt für gebildete Leser. Literaturblatt. — Stuttgart; Tübingen, 1841. — № 87, 27. August. — S. 345—348. News of the Week // The Spectator. — London, 1836. — № 399, February 20. — P. 165—166. Okólniki Towarzystwa Demokratycznego Polskiego: 1836/37. — Paryż: Maulde I Renou, 1837. — T. 5. — 392 s. On the Present Crisis of Spain: Its Real Cause and its Most Probable Results, in Connexion with the Present State of France and Europe // The Monthly Magazine. — London, 1836. — Vol. 22, № 129, September. — P. 309—319. Perspective des Whig cabinets // Frankfurter Ober-Post-Amts-Zeitung. — Frankfurt, 1838. — № 335, 5 декабря. — [S. 1—2]. Political Register // Tait’s Edinburgh Magazine. — Edinburgh, 1840. — Vol. 7, № 84, December. — P. 809—812. Politische Nachrichten // Nürnberger Zeitung. — Nürnberger, 1837. — № 21, 21. Januar. — S. 2—4. Prentice A. History of the Anti-corn-Law League. — London: Cach, 1853. — Vol. 1. — 774 p. Preussens Stellung // Berliner politisches Wochenblatt. — Berlin, 1841. — № 2, 9 Januar. — S. 8. Progress and Present Position of Russia in the East // The Spectator. — London, 1836. — № 428, September 10. — P. 875—876. Progress of Russia <...> by David Urquart [Revue] // The Free Press. — London, 1855. — Vol. 1, № 11, December 22. — P. 2. Remarks on the Conduct and Probable Designs of Russia. — London: Ridgway, 1832. — 18 p. Resis A. Russophobia and the “Testament” of Peter the Great, 1812-1980 // Slavic Review. — Cambridge, 1985. — Vol. 44, N 4. — P. 681—693. Russia, as It Really Is, and not as It Is Commonly Represented // The Monthly Magazine. — London, 1836. — № 131, November. — P. 423—431. (На титуле ошибочно: № 141.) Russia. By a Manchester Manufacturer <...> Edinburgh. <...> [Revue] // The British and Foreign Review: Or, European Quarterly Journal. — London, 1836. — Vol. 3, № 6. — P. 446—477. Russland’s Heer und Flotte // Frankfurter Ober-Post-Amts-Zeitung. — Frankfurt/a./M, 1837. — № 170, 21. Juni. — S. 1—2. Supplementary Remarks on our Foreign Policy.... — London: Ridgway 1836. — 59 p. Supplementary Remarks on our Foreign Policy. [Continuation:] Supplementary Remarks. — London: Ridgway, 1837. — 27 p. The City of the Tsar. By Thomas Raikes. [Revue] // The Examiner. — London, 1838. — № 1597, September 9. — P. 563—564. The History of Modern Greece. By James Emerson <...> London. 1830 [Revue] // The London and Westminster Review. — London, 1834. — Vol. 20, № 40, Aprile. — P. 274—295. The Russian Fleet in the Baltic in 1836. By H. W. Crawford [Revue] // The United Service Journal. — London, 1837. — Pt. 3, July. — P. 410—412. The War: Who’s to Blame? <...> [Revue] // The British Quarterly Review. — London, 1855. — Vol. 21, № 41, January. — P. 182—215. (Art. VII.) Travels in Greece and Turkey. By Major Sir Grenville Temple’s. <...> 1836. [Revue] // The Examiner. — London, 1836. — № 1493, 11 September. — P. 579—580. To the publisher the Morning Post // Morning Post. — London, 1807. — March 31. — P. 3. — Подпись: Anglo-Moscovite. [Our few words yesterday…: Editorial] // The Standard. — London, 1838. — № 4483, November 2. — P. 2. [Urquhart D.] England and Russia. Being a Fifth Edition of England, France, Russia, Turkey. — London: Ridgway, 1835. — 197 p. Urquhart D. Familiar Words, as Affecting the Conduct of England in 1855. Second Series. — London: Trübner, 1855. — Pt. 2. — P. 151—350. [Wilson R.T.] A Sketch of the Military and Political Power of Russia in the Year 1817. — 5-th ed. — London: Ridgwey, 1817. — 208 p. [1] Имелось в виду крайне кровопролитное сражение при Прейсиш-Эйлау в Восточной Пруссии 7-8 февраля 1807 г., после которого обе стороны заявили о своей победе. [2] В 1855 г. издававшаяся Урквартом газета писала: «На протяжении многих лет Уркварта клеймили как русофоба (Russophobist); ныне он может гордиться своим прозвищем (nickname)» [Progress of Russia 1855]. [3] Одной из них была дискредитация русской политики в глазах Меттерниха [Улунян 2014, с. 74]. [4] Текст речи был опубликован также в «Journal des débats» от 11 ноября и перепечатан (с комментариями) в «Journal de Saint-Pétersbourg» от 24 нояб. / 3 дек. [Фомин 1873, с. 679]. [5] О том же спустя три десятилетия писал Е.М. Феоктистов в «Русском вестнике»: «К документам подлинным легкo было присочинить множество других» [Феоктистов 1868, с. 57]. Но русское правительство не выступило с опровержениями относительно публиковавшихся в «Портфолио» документов, а позднейшие историки не ставили под сомнение их подлинность. [6] Именно таким был смысл ответа Пальмерстона на речь Стюарта. [7] Автором был Джон Макнил, британский дипломат в Тегеране. [8] Жан Максимильен Ламарк (1770—1832), участник революционных и наполеоновских войн. Рассказанный здесь «анекдот» не слишком правдоподобен: Ламарк считал Россию главным оплотом реакции в Европе и в 1831 г. требовал от правительства Луи Филиппа вмешательства на стороне восставшей Польши. [9] Медуэй — судоходная река, впадающая в эстуарий Темзы. [10] Томас Этвуд (1783—1856), экономист и политик-либерал, выступал в парламенте с резкой критикой русской политики, прежде всего в Польше, и требовал усиления военно-морского флота ввиду русской угрозы. [11] В оригинале “night-bear”, по созвучию с ‘nightmare’ — кошмар. [12] Как мы увидим ниже, «Morning Chronicle» вовсе не отрицала русской угрозы в принципе и, в свою очередь, нередко обвинялась в ‘русофобии’. [13] Редактором журнала был писатель-маринист Ф. Мариетт. [14] Джордж Каннинг (1770—1827), лидер либерального крыла консерваторов, оппонент Священного союза; Роберт Стюарт Каслри (1769—1822), консервативный британский политик, в 1812—1822 гг. министр иностранных дел; крайне неприязненно относился к России; Артур Уэлсли Веллингтон (1769—1852), британский полководец, политик-консерватор, противник расширения избирательного права, в 1828—1830 и 1834 гг. премьер-министр. [15] Эрнст Раупах (1784—1852), автор трагедий «Княжна Хованская» (1820), «Крепостные, или Исидор и Ольга» (1826), а также драмы «Тимолеон Освободитель» (1814), где под именем Тимолеона выведен Александр I. [16] Участник Польского восстания 1830—1831 гг., в эмиграции стал панславистом и апологетом русского самодержавия. [17] В «Morning Chronicle» не было статей под такими заглавиями, хотя корреспонденция из Франкфурта от 3 августа 1832 г. начиналась словами: «Германия каждый день делает шаг навстречу русскому варварству и австрийскому мракобесию». (Источник: газетный архив newspapers.com.) [18] «Morning Chronicle» неизменно выступала против «папизма», т.е. католицизма. Константин Васильевич Душенко (Институт научной информации по общественным наукам Российской Академии наук; кандидат исторических наук) Россия, 117997, Москва, Нахимовский пр-т, д. 27, 51/21 kdushenko@nln.ru Тел. 8-495-204-59-52 Konstantin V. Dushenko (Institute of Scientific Information for Social Sciences of the Russian Academy of Sciences; Ph.D. (History) Russia, 117997, Moscow, Nahimovsky Prospekt, 27, 51/21 kdushenko@nln.ru

  • Исурина Л. «Как нации вспоминают»: Размышления по поводу интеллектуального влияния научных...

    Исурина Л. «Как нации вспоминают»: Размышления по поводу интеллектуального влияния научных трудов Джеймса Верча “How nations remember:” Reflection on the intellectual power of James Wertsch’s scholarship Abstract: In this paper, I reflect on the impact that James Wertsch’s scholarship had on my quest into collective memory. From his inspirational call for ignoring disciplines and forging ahead to his influential narrative templates known as “expulsion of foreign enemies,” from his emphasis on a counterpoint in the exploration of national memories to his broad intellectual take on the research of collective memory, my own path in the field has been shaped. I have provided specific examples and findings from my research to illustrate the points shared with Wertsch’s stance as well as those that challenge it. Rather than focusing on his latest book, How nations remember (2021), the paper elucidates the intellectual impact that the scholarship of one academic can have on others. Резюме: В своем докладе я рассуждаю по поводу влияния, которое оказали на меня научные труды Джеймса Верча. Мой собственный опыт исследований коллективной памяти формировался под воздействием его вдохновляющего призыва двигаться вперед, не признавая существующие дисциплинарные рамки, его влиятельного нарративного шаблона «Изгнание иностранного врага», его особого внимания к противостоящим взглядам (counterpoint) в процессе познания национальных памятей, а также присущей ему широты интеллектуального охвата исследовательского поля национальной памяти. Я представила примеры из моих работ, чтобы показать какие взгляды Верча разделяю и с какими не согласна. Доклад скорее посвящен интеллектуальному влиянию одного ученого на идеи коллег, чем детальному разбору книги «Как нации вспоминают» (2021) Key words: interdisciplinarity, collective memory, memory of WWII, Russian collective memory, narrative templates, counterpoint, mnemonic standoff Ключевые слова: междисциплинарность, коллективная память, память о Второй мировой войне, нарративные шаблоны, противоположная точка зрения, мнемоническое противопостояние Bio: Ludmila Isurin is a professor at the Ohio State University, USA. An interdisciplinary scholar whose research encompasses psycho- and sociolinguistics, social sciences and humanities with a recent focus on how collective memory is reflected in text and constructed in individual minds, she has written numerous chapters and journal articles, including an award-winning article in Language Learning. She has authored or coedited six books, including the Global Psychology Book Award nominee, Collective Remembering: Memory in the world and in the mind (Cambridge University Press). Her forthcoming book, Reenacting the enemy: Collective memory construction in Russian and U.S. media (Oxford University Press) is a continuation of her work on collective memory. Сведения об авторе: Людмила Исурина профессор Государственного университет Огайо, США. Ее междисплинарные исследования охватывают психо- и социолингвистику, социальные и гуманитарные науки. С недавних пор в центре внимания Исуриной оказались текстуальные отражения коллективной памяти и ее конструирование в индивидуальных сознаниях. Она автор глав в ряде коллективных трудов и многих журнальных статей, включая статью, получившую премию журнала «Лэнгвич Лернинг» (Language Learning). Исурина автор и соредактор шести книг, включая выдвигавшуюся на Всемирную психологическую книжную премию (Global Psychology Book Award) монографию «Коллективное воспоминание: Память в мире и в сознании» (Isurin, 2017). Ее готовящаяся к выходу книга «Воссоздание врага: Конструирование коллективной памяти в российских и американских СМИ» (Isurin, forthcoming) является продолжением исследований автора в сфере коллективной памяти. Авторизованный перевод с английского С.Е. Эрлиха Коллективная память не входила в сферу моих исследовательских интересов ученого, работающего, прежде всего, над психолингвистическими аспектами двуязычия и двуязычной памяти, до тех пор, пока в 2012 мне не встретился сборник выдающихся работ под редакцией Паскаля Бойера и Джеймся Верча (Boyer & Wertsch, 2009). Мне не так часто доводилось читать научную книгу от корки до корки и затем возвращаться к более углубленному чтению ее отдельных частей. Позже я прочла монографию Верча «Голоса коллективного воспоминания» (Wertsch, 2002). С этих двух книг, которые повлияли на мою академической карьеру в наибольшей степени, началось мое путешествие в мир коллективной памяти. Постепенно родилась идея написать монографию, посвященную как коллективной, так и автобиографической памяти. Хотя у меня большой опыт работы с автобиографической памятью, которая является одной из тем моих семинаров для аспирантов, область коллективной памяти в тот момент оставалась для меня практически неизвестной. В связи с этим мне потребовалось преодолевать многочисленные сомнения в те минуты, когда я не ощущала достаточной уверенности в своей способности вторгнуться на «чужую» территорию, хотя она была захватывающе интересной и все-таки не полностью чужой. В работе над этим проектом я руководствовалась словами Бойера и Верча, ученых чьи работы в огромной мере вдохновляли меня в этом странствии: «[Ч]тобы понять эти феномены (коллективную и автобиографическую памяти – Л.И.) не надо выступать в роли “междисциплинарного специалиста” по приготовлению ведьмовского зелья (concocting a witches’ brew) из разрозненных результатов. Скорее надо игнорировать существующие дисциплины и двигаться вперед…» (Boyer & Wertsch, 2009, p. 1). Хотя эмпирическая база моего исследования российской коллективной памяти состояла из представлений россиян и российских иммигрантов в США о различных событиях двадцатого века (Isurin, 2017), предложенная Верчем идея нарративного шаблона, проиллюстрированная им на примерах российских нарративов, относящихся к войне (Wertsch, 2002), присутствовала в моем сознании все время пока я работала над своей книгой. Не случайно один из сюжетов моего исследования относится к российской коллективной памяти о Второй мировой войне или, точнее, о Великой отечественной войне. Информанты исследования, большинство из которых были отделены от этого события несколькими поколениями, разделяли эмоциональную память о Второй мировой войне, что свидетельствует о чрезвычайном значении памяти о ней для русских как нации. И россияне, и российские иммигранты в США считают Вторую мировую войну самым важным событием, память о котором должна передаваться из поколения в поколение. Эти свидетельства также могут рассматриваться как превосходная иллюстрация того, что Верч именует схематическим шаблоном «Изгнание иностранного врага». Однако именно этот момент вызвал у меня сомнения, и тогда когда я читала «Голоса коллективного воспоминания», и сейчас при чтении недавней книги Верча «Как нации вспоминают». Я считаю, что надо с осторожностью подходить к ответам на поставленный перед разными нациями общий вопрос «Кто выиграл войну», который до сих пор вызывает жаркие дебаты в странах, затронутых ею, и приводит к созданию различающихся списков наиболее важных событий Второй мировой войны. Мой анализ как российских, так и американских текстов, относящихся ко Второй мировой войне, показывает, что в советском и постсоветском дискурсах намеренно отсутствует четкое различение терминов Вторая мировая война и Великая отечественная война. Это заставляет россиян считать, что СССР выиграл войну, независимо от того каким из двух названных термином она обозначается. Случайно (а, может, и нет) американские СМИ склонны к тому, чтобы рассматривать не 2 сентября, когда капитулировала Япония, а российский День победы 9 мая как дату празднования годовщины победы во Второй мировой войне. На основе эмпирических находок моего исследования я считаю, «что вечный вопрос кто выиграл войну, похоже, глубоко укоренен в существующем недопонимании того что россияне понимают под войной, в которой они объявляют себя единственными победителями. Результаты внутригруппового анализа для обеих групп показали, что те, кто приписывают победу исключительно СССР на самом деле имеют в виду Великую отечественную войну, которая без сомнений была выиграна советскими вооруженными силами ценой более 20 миллионов жизней» (Isurin, 2017, p. 202). Другими словами, прилагая понимание россиян какую именно войну они выиграли (т.е. Великую отечественную войну) к предложенному Верчем схематическому шаблону «Изгнание иностранного врага» мы на самом деле можем сказать, что «благодаря героизму и своим исключительным качествам и всем шансам вопреки Россия, действуя в одиночку [курсив добавлен] с триумфом сумела изгнать иностранного врага» (Wertsch, 2002, p. 131) и таким образом даже можно закрыть горячий вопрос кто выиграл войну. Концепция нарративных шаблонов Верча как фундамента, на котором строится национальная память, привела к революции в исследованиях коллективной памяти. С этой точки зрения его новая книга «Как нации вспоминают» не только развивает положения «Голосов коллективной памяти», она обогащает их привнесением психологической, философской, исторической и лингвистической перспектив. Более того эта книга предоставляет новые инструменты для анализа нарративов, относящихся к национальному прошлому, что демонстрирует как глубокое понимание Верчем данных нарративов, так и его способность предлагать аналитические инструменты, которые несомненно востребуются в будущих исследованиях. Признавая сложность понятия коллективная память, и отмечая существование различных подходов к ее изучению, что в итоге может приводить к различиям при восприятии и определении этого понятия, Верч приходит к выводу, что «различные методы изучения национальной памяти порождают различное видение природы национальной памяти. В отличие от заявления о потребности в единственном правильном (orthodox) методе, в данном случае предполагается, что разнообразие подходов допускается в зависимости от того что именно требуется объяснить. Но это ставит нас перед проблемой, каким образом результаты различных подходов могу дополнять друг друга в широком смысле. В идеале это могло бы осуществиться в форме единицы анализа, которая позволяла бы нам действовать на перекрестке, где методы и утверждения различных дисциплин могли бы согласовываться» (Wertsch, 2021:2). Такой призыв к междисциплинарности в обращении с предметом коллективной памяти разделяется и другими исследователями. Сходной позиции придерживаются когнитивные психологи Уильм Хирст (William Hirst) и Дэвид Мэньер (David Manier), считающие, что «… полное понимание коллективной памяти не может быть достигнуто без исследования “проблемы восприятия”. То есть необходимо серьезно рассматривать индивида, даже с учетом того, что любая индивидуальность глубоко укоренена в социальном мире. Чтобы сформировать коллективную память общество должно конструировать, поддерживать и со временем преобразовывать практики и ресурсы памяти, чтобы эффективно изменять память членов сообщества. Две эти крайности в наборе подходов к коллективной памяти нельзя, в конечном счете, считать несовместимыми. В действительности они дополняют друг друга» (Hirst & Manier, 2008, p. 192). В моих скромных попытках искать ответы на перекрестках дисциплин и методов я руководствовалась вдохновляющими словами Верча и других исследователей. Рассматривая совместно производителей и потребителей коллективной памяти посредством анализа текста и эмпирических данных и вглядываясь в индивидуальную память, мы часто можем прояснить и заполнить пробелы (gaps) коллективной памяти. Придерживаясь этих принципов, я предприняла исследование российской коллективной памяти, в которой обнаружила интерфейс между миром и сознанием, что представляет наибольший интерес в исследовании коллективной памяти (Isurin, 2017). Такое междисциплинарное погружение в нечто столь сложное, как коллективная память, в моем случае было бы невозможным, если бы я не руководствовалась работами Верча. Так совпало, что когда он заканчивал «Как нации вспоминают», я была полностью вовлечена в другой мой проект по коллективной памяти, который продолжает мое междисциплинарное исследование этого сложного предмета. На этот раз я заинтересовалась, каким образом в эпоху недоверия к СМИ, идеологической предвзятости и схематических шаблонов, присущих российским и американским СМИ, они работают над воссозданием и расширением нарративов, присущих эпохе Холодной войны и тем самым разжигают вражду, как в индивидуальных сознаниях, так и в коллективной памяти обеих наций (Isurin, forthcoming). Роль схематических шаблонов в конструировании национальных нарративов, посвященных как прошлому, так и недавним событиям, как в очередной раз подчеркивает Верч (2021:2), действительно чрезвычайно важна, что подтвердилось и в моем исследовании. Междисциплинарному исследователю не просто выбрать путь. Что более всего поразило меня в «Как нации вспоминают» это способность Верча мастерски пересекать границы дисциплин, не теряя при этом фокус своего доказательства и не придавая приоритетного значения ни одному из дисциплинарных подходов. Он смотрит на национальные памяти и на то, как они должны исследоваться, используя комбинацию нескольких подходов, что позволяет делать замечательные находки, основанные на достижениях психологии, философии, антропологии, истории, политических наук, исследованиях коммуникации и литературных исследованиях. Мы редко встречаем среди ученых тех, кто не только обладает огромными знаниями во многих областях, но и способен представить свои выводы в доступной форме, используя в частности любопытные и полные юмора примеры из собственной жизни. Это труд истинного ИНТЕЛЛЕКТУАЛА! Начав книгу главными для него иллюстрациями из российской и китайской национальной памятей, Верч впоследствии добавляет захватывающие примеры Сербии, Эстонии, Азербайджана, Израиля и Палестины. По его словам «включение противоположных точек зрения показывает, что национальная память часто раскрывается в полную силу (flushed out into the open) только при конфронтации с альтернативной точкой зрения. <…> Использование противостоящих мнений приводит к тому, что нарративные инструменты часто воздействуют через отражения в «радаре» сознания, создавая впечатление, что перед нами прямая, неопосредованная картина реальности» (Wertsch, 2021:1). Рассматривая противоположные точки зрения подобные российской и американской памятям о Второй мировой войне, или китайской и американской памятям о бомбежке китайского посольства в Белграде, или израильскому и палестинскому восприятию одних и тех же событий в качестве «нарративного диалога», когда два нарратива сталкиваются в открытом разговоре (Wertsch, 2021: 5), мы создаем чрезвычайно благоприятный вызов для нашего понимания событий, исходя одновременно из перспективы двух стран, оказавшихся в мнемоническом противостоянии. Кроме того те же самые примеры, которые служат настоящей сутью, питающей теоретические/интеллектуальные аргументы, повторяются в разных главах. При этом они получают новые «трактовки» в зависимости от угла зрения, избранного автором для их рассмотрения в той или иной главе. Я положительно оцениваю этот подход: глубокое рассмотрение нескольких случаев с разных точек зрения предпочтительнее приведения многочисленных примеров. В этом контексте я не считаю, что книга Верча посвящена российской или еще какой-нибудь другой национальной памяти. Фокусируясь на нескольких примерах, автор поднимается над их спецификой, выявляя общие свойства коллективной памяти, что придает чтению книги захватывающий характер. Продвигаемая Верчем идея учета противоположных точек зрения при изучении национальных памятей оказала большое влияние на мои исследования российских коллективных памятей. Если в первом своем масштабном проекте (Isurin, 2017) я рассматривала как события российского прошлого отражаются в России и в США и как они, соответственно вспоминаются россиянами, проживающими в России и российскими иммигрантами в США, то мой второй проект сосредоточен на недавних политических событиях (2014-2018), в которые была вовлечена Россия и на том как они отражались в российских и американских цифровых СМИ и потом вспоминались жителями двух стран. Я считаю, что без учета противоположностей в исследовании национальных памятей, не важно относятся ли они к далекому прошлому или к недавним событиям, мы можем упустить из виду почему некоторые элементы этих памятей становятся ключевыми в нашем понимании мнемонических споров между двумя рассматриваемыми странами. Мнемоническое противостояние, в том виде в каком он понимается в работах Верча, включая обсуждаемую книгу, действительно является важным понятием, на которое часто опираются исследования памяти. «Как нации вспоминают» вносят огромный вклад в аккумуляцию знания о коллективных памятях и вдохновляют исследователей пересекать дисциплинарные границы в поисках сложного и одновременно завораживающего понятия общих (shared) памятей. Эта книга вышла весьма своевременно. Я надеюсь, что если не политики, то, по крайней мере, эксперты, вовлеченные в политические дебаты и в процессы принятия решений, могут углубить свои знания посредством этого научного труда. Недостаток понимания того как и почему нации по-разному конструируют коллективные памяти ведет к близоруким политическим решениям и к неудачам во внешней политике. Как я пишу в моей недавней работе «академическое сообщество не способно разрешать политические кризисы и конфликты или привнести больше понимания и широты взглядов в сознание политиков и других людей, принимающих решения. Мы не должны становиться рупорами и оракулами изменчивых идеологий тех, кто стоит у власти, не важно где мы живем и как сильно желаем быть услышанными» (Isurin, forthcoming). В этом отношении могучий голос и научное новаторство Верча не только вносят значительный вклад в растущую область коллективной памяти, они также показывают как интеллектуал, независимо от того в какой стране он живет, может преодолевать национальные границы, что собственно доказывается настоящей дискуссией по поводу «Как нации вспоминают» на страницах российского академического журнала. References Boyer, P. & Wertsch, J. (eds.) (2009). Memory in mind and culture. Cambridge, UK: Cambridge University Press. Hirst, W., & Manier, D. (2008). Towards a psychology of collective memory. Memory, 16(3), 183-200. Isurin, L. (2017). Collective remembering: Memory in the world and in the mind. Cambridge, UK: Cambridge University Press. Isurin, L. (forthcoming). Reenacting the enemy: Collective memory construction in Russian and U.S. media. New York/ Oxford: Oxford University Press. Wertsch, J. (2002). Voices of collective remembering. Cambridge, UK: Cambridge University Press. Wertsch (2021). How nations remember. New York/ Oxford: Oxford University Press

  • Ludmila Isurin. “How nations remember:” Reflection on the intellectual power of James Wertsch’s...

    Ludmila Isurin. “How nations remember:” Reflection on the intellectual power of James Wertsch’s scholarship Abstract In this paper, I reflect on the impact that James Wertsch’s scholarship had on my quest into collective memory. From his inspirational call for ignoring disciplines and forging ahead to his influential narrative templates known as “expulsion of foreign enemies,” from his emphasis on a counterpoint in the exploration of national memories to his broad intellectual take on the research of collective memory, my own path in the field has been shaped. I have provided specific examples and findings from my research to illustrate the points shared with Wertsch’s stance as well as those that challenge it. Rather than focusing on his latest book, How nations remember (2021), the paper elucidates the intellectual impact that the scholarship of one academic can have on others. Key words: interdisciplinarity, collective memory, memory of WWII, Russian collective memory, narrative templates, counterpoint, mnemonic standoff As a scholar that primarily worked on psycholinguistic aspects of bilingualism and bilingual memory, the field of collective memory remained outside of my research interests until 2012 when a selection of excellent works edited by Pascal Boyer and James Wertsch (2009) came to my attention. Rarely does any academic book make me read all contents, from cover to cover, and then return back in order to read some parts more in depth. Later I read James Wertsch’s monograph “Voices of collective remembering” (2002). My journey started with these two books that became some of the most influential, inspiring, and pivotal works in my academic career. The idea of writing a new monograph on collective memory by bringing collective and autobiographical memories together gradually was born. Although I had a good grip on autobiographical memory, which is one of the topics in my graduate seminars, I was entering the territory of collective memory that had remained largely uncharted by me; this required me to overcome numerous moments of hesitation when I would feel lack of confidence and belief in my abilities to tackle the major issue of trespassing the “foreign” territory. However, the foreign territory was fascinating and somehow did not feel totally foreign. The words by Boyer and Wertsch, scholars whose work tremendously inspired me in that journey, “[T]o understand those phenomena (collective and autobiographical memory – L.I.), one should not be ‘interdisciplinary,’ if that means concocting a witches’ brew of disparate results. Rather, one should ignore disciplines altogether and forge ahead…” (Boyer & Wertsch, 2009, p. 1), encouraged me to persist with that project. Although my approach to the study of collective memory was empirically based and involved a case study of Russian collective memories of the 20th century among Russians living in Russia and Russian immigrants in the United States (Isurin, 2017), the idea of James Wertsch’s schematic templates illustrated on the example of Russian narratives surrounding wars (Wertsch, 2002) was at the back of my mind while I was working on that book. Not incidentally, one of the topics in my project pertained to Russian collective memory of WWII or, more precisely, the Great Patriotic War. The emotionally charged memories shared by the participants of the study, who in most cases, were separated by generations from the event, did signify the tremendous importance of the collective memory of WWII for Russians as the nation. Both Russians in Russia and Russian immigrants in the U.S. ranked the memory of WWII as the most important in passing down the generations. Those excerpts also could provide an excellent illustration to Wertsch’s conceptualization of what he called the “expulsion of foreign enemies” schematic template. However, already at that point when I read “Voices of collective remembering” and later when I read Wertsch’s recent book How nations remember (2021), I argued that the entire question of “who won the war” that still invokes heated debates in countries affected by the war and the lists of the most important events in WWII, as they are elicited by different nations, should be treated with much caution. From my analysis of texts related to WWII, both in Russia and the U.S., it became clear that there is a deliberate lack of clear differentiation between the two terms, WWII and the Great Patriotic War in Soviet and, later, post-Soviet discourse, which makes most Russians believe that it was the USSR that won the war – whichever name one applies. Incidentally (or maybe not) the U.S. media tend to refer to Russian V-Day (May 9) as the WWII victory celebration. Based on the empirical findings from my study I suggested that “the eternal question, who won the war, seems to be rooted deeply in the existent misunderstanding of what Russians consider as the war when they claim their sole victory. The results of within-group analyses for both groups did show that those people who credit the USSR with victory do think of the war as the Great Patriotic War, which undeniably was won by the Soviet military and cost over 20 million human lives” (Isurin, 2017, p. 202). In other words, having applied this Russian understanding of what war they were fighting (i.e., the Great Patriotic War) to the “expulsion of foreign enemies” schematic template proposed by James Wertsch we, indeed, can say that “through heroism and exceptionalism, and against all odds, Russia, acting alone [emphasis added] triumphs and succeeds in expelling the foreign enemy” (Wertsch, 2002, p. 131) and we may even put an end to a burning question of who won the war. Wertsch’s conceptualization of narrative templates as a foundation on which national memories are built has been groundbreaking in the field of collective memory. From this point of view, his new book How nations remember not only develops further the argument that he started in Voices of Collective Remembering (2002), it does enrich it with bringing in psychological, philosophical, historical, and linguistic perspectives. Moreover, the book provides technical tools for the analysis of narratives related to the national past; this illustrates James Wertsch’s deeply intellectual take on such narratives as well as his ability to provide analytical instruments that can be used in future research. By recognizing the complexity of the notion of collective memory and acknowledging the existence of various approaches to its study – that ultimately may contribute to a difference in how such concept is perceived and defined – Wertsch concludes that “different methods for studying national memory tend to encourage different visions of what national memory is. Instead of suggesting the need for a single orthodox method, however, this suggests that different methods may be called for, depending on what one is trying to explain. But that still leaves us with the problem of how various results complement one another in larger effort. Ideally, this would take the form of a unit of analysis that allows us to operate at the crossroads where various disciplinary methods and claims can be coordinated” (Wertsch, 2021:2). Such call for interdisciplinarity in tackling the issue of collective memory has been shared by other scholars. A similarly strong call was made by cognitive psychologists, Hirst and Manier, who maintained that “… a full appreciation of collective memory will never be achieved until the ‘problem of reception’ is investigated. That is, one must take the individual seriously, even if the individual is deeply embedded in a social world. For a collective memory to form, society must construct, maintain and, over time, reconfigure memory practices and resources to be effective in altering the memories of members of a community. The two extremes in the array of approaches to collective memory are, in the end, not incompatible. In fact, they complement each other” (Hirst & Manier, 2008, p. 192). In my humble attempts to find answers at such crossroads of disciplines and methods, I was guided by the inspirational words of James Wertsch and a few other scholars. By bringing together producers and consumers of collective memory through the combination of text analysis and empirical data analysis and by looking into individual memory that often elucidates and fills gaps in collective memory, I launched a study on Russian collective memory in which I found the interface between what is in the world and what is in the mind the most interesting in the study of collective memory (Isurin, 2017). Such interdisciplinary plunge into something as complex as collective memory would not be possible, in my case, had not I been driven by the works of James Wertsch. Incidentally, at the time when he was finishing How nations remember (2021), I was deeply engaged in yet another project on collective memory as a continuation of my interdisciplinary inquiry into this complex issue. This time, I was interested to see how in an age of media distrust, ideological bias, distortion, and schemata in Russian and American media outlets work to reestablish a Cold War-like narrative – and by extension, reignite perceived enmities in the individual minds and collective memories of both nations (Isurin, forthcoming). The role of schemata in the construction of national narratives, whether about past or recent events, as emphasized again by James Wertsch (2021:2), indeed is highly important, as I have found it in my research. Being an interdisciplinary scholar is not an easy path to choose. What struck me the most in How nations remember is Wertsch’s ability to cross disciplines in a masterful way without losing the focus of his argument or giving priority to any particular disciplinary approach. It is from the combination of different approaches that he looks at the national memories and how they should be studied. Indeed, his insights from psychology, philosophy, anthropology, history, political sciences, communication and literary studies are remarkable. Rarely do we see publications by scholars who are so knowledgeable and well versed in multiple areas and still are capable to deliver their argument is such an accessible way, often providing interesting and humorous examples from his own life! It is truly a work of an INTELLECTUAL! Having started with three major illustrations, two from the Russian collective memory of the past and one from the Chinese account of the past, he later added intriguing examples from Serbia, Estonia, Azerbaijan, Israel, and Palestine. In his own words, “the inclusion of counterpoints reflects the fact that national memory is often flushed out into the open only when confronted with an alternative…. Using counterpoints brings up the fact that narrative tools often operate under the radar of conscious reflection, leaving us with the impression that we have a direct, unmediated picture of reality” (Wertsch, 2021:1). Counterpoints, like Russian and American contrasting memories of WWII, or Chinese and American memory of the bombing of the Chinese Embassy in Belgrade, or Israeli and Palestinian takes on same events and presenting them as “narrative dialogism” to suggest two narratives facing off against one another in an explicit conversation (Wertsch, 2021: 5), all these provide a much welcome challenge to our understanding of different political events from the perspectives of two countries caught in the mnemonic standoff. Also, the same illustrations that serve as a “real meat” for the theoretical/ intellectual argument are repeated across chapters and they get a new “treatment” depending on the angle that the author takes in that particular chapter. I have appreciated this approach: It is better to have a few cases explored in depth from different perspectives than to be drowned in multiple examples. From this point of view, I do not see this book as one on Russian or any other nation’s memory. The author rises above any specific instances of a collective memory manifestation while keeping a few selected illustrations in focus, which makes the reading of this book very engaging. The idea of a counterpoint in the exploration of national memories, as it was promoted by Wertsch’s works, has been very influential in my research on Russian collective memories. If in my first large scale project (Isurin, 2017) I have looked into how events in Russian past are reflected in Russia and in the United States and how, respectfully, they are recollected by Russians residing in Russia and Russian immigrants in the U.S., my second project focused on recent political events (2014-2018) involving Russia and how they were reflected in Russian and American digital media and subsequently remembered by people in both countries. I believe that without having such a counterpoint in the study of nation’s memories, whether they relate to distant past or recent events, we may lose a focus on why certain elements of such memories become crucial in our understanding of the contested memories constructed by the two nations in question. Mnemonic standoff, as Wertsch refers to it across his publications, including his recent book, indeed is an important concept on which collective memory research often is based. How nations remember makes a great contribution to the accumulated knowledge on collective memories and will encourage scholars to cross the disciplinary boundaries in their pursuit of this complex – yet fascinating – notion of shared memories. The publication of this book is also timely, as I hope politicians – or at least those who are involved in political debates and decision-making processes – may become better educated through such scholarship. Lack of understanding of how and why nations are different in their construction of collective memories leads to near-sighted political decisions and failed foreign policies. As I said in my recent work, “in academia, we may never solve political crises and conflicts or make decision-makers and politicians smarter and more open-minded. Yet, we should not become messengers and oracles of the ever-shifting ideologies of those who are in power, no matter where we live or how much we want to be heard” (Isurin, forthcoming). In this respect, James Wertsch’s strong voice and intellectually groundbreaking scholarship not only have significantly contributed to the growing field of collective memory, they also have demonstrated how an intellectual, no matter where he lives, can trespass national boundaries, which is further manifested by the present discussion of How nations remember, on pages of a Russian academic journal. References Boyer, P. & Wertsch, J. (eds.) (2009). Memory in mind and culture. Cambridge, UK: Cambridge University Press. Hirst, W., & Manier, D. (2008). Towards a psychology of collective memory. Memory, 16(3), 183-200. Isurin, L. (2017). Collective remembering: Memory in the world and in the mind. Cambridge, UK: Cambridge University Press. Isurin, L. (forthcoming). Reenacting the enemy: Collective memory construction in Russian and U.S. media. New York/ Oxford: Oxford University Press. Wertsch, J. (2002). Voices of collective remembering. Cambridge, UK: Cambridge University Press. Wertsch (2021). How nations remember. New York/ Oxford: Oxford University Press Bio Ludmila Isurin is a professor at the Ohio State University, USA. An interdisciplinary scholar whose research encompasses psycho- and sociolinguistics, social sciences and humanities with a recent focus on how collective memory is reflected in text and constructed in individual minds, she has written numerous chapters and journal articles, including an award-winning article in Language Learning. She has authored or coedited six books, including the Global Psychology Book Award nominee, Collective Remembering: Memory in the world and in the mind (Cambridge University Press). Her forthcoming book, Reenacting the enemy: Collective memory construction in Russian and U.S. media (Oxford University Press) is a continuation of her work on collective memory.

  • Август 2021. Хроника Исторической политики

    См.: О проекте "Мониторинг исторической политики" Хроника исторической политики: Хроника исторической политики за 2019 год Хроника исторической политики за 2020 год - сентябрь 2021 - август 2021 - июль 2021 - июнь 2021 - май 2021 - апрель 2021 - март 2021 - февраль 2021 - январь 2021 Август 2021 ХРОНИКА ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ 1) НОВОСТИ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ 1 августа - День Тыла Вооруженных Сил Российской Федерации. 1 августа - День памяти российских воинов, погибших в Первой мировой войне 1914 - 1918 годов. 1 августа. ВОВ. Высказывание. Нарышкин заявил, что воспринимает переписывание истории как личное оскорбление. Глава СВР (и Россйского исторического общества) подчеркнул, что, как и большинство россиян, чувствует свою сопричастность к Великой Отечественной войне. СМИ: https://tass.ru/obschestvo/12035711/ 2 августа - День Воздушно-десантных войск. Поздравление личному составу и ветеранам Воздушно-десантных войск. Сайт Президента РФ: http://kremlin.ru/events/president/news/66309 Вячеслав Володин поздравил личный состав и ветеранов Воздушно-десантных войск с Днем ВДВ. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52081/ 3 августа. Россия-Украина. Геноцид. Высказывание. «по словам Президента Украины, россияне никогда не полюбят Крым так, как украинцы. Однако такие заявления лучше не делать, если сам не искренен и не любишь, подчеркнул Вячеслав Володин. «Если под «любовью» [Владимир] Зеленский понимает водную, энергетическую, транспортную, продовольственную и финансовую блокады, которые он объявил жителям Крыма, то это не любовь, а геноцид», — заявил Председатель ГД». Вячеслав Володин указал Владимиру Зеленскому на геноцид Крыма со стороны Украины. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52095/ 4 августа. Массовой захоронение. ВОВ. Административные инструменты. Следователи изучат обнаруженное в Карелии массовое захоронение времен ВОВ. СМИ: http://rapsinews.ru/incident_news/20210804/307268663.html 4 августа. ГУЛАГ. Коммеморация. «Здесь ничего нет»: Скандальный бутафорский концлагерь в Карелии закрыт. СМИ: https://stolicaonego.ru/news/zdes-nichego-net-skandalnyj-butaforskij-kontslager-v-karelii-zakryt-foto-i-video/ 6 августа - День Железнодорожных войск. 8 августа (первое воскресенье августа) - День железнодорожника. Поздравление работникам и ветеранам железнодорожного транспорта (от 01/08/2021). Сайт Президента РФ: http://kremlin.ru/events/president/news/66303 Михаил Мишустин поздравил работников железнодорожного транспорта с профессиональным праздником (01.08.2021). Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/42927/ 8 августа. Репрессии. ГУЛАГ. Юридические инструменты. Алтайский краевой суд отказался удовлетворить жалобу Александра Котенкова на УФСБ по Алтайскому краю. Истец требовал ознакомить его с делом не реабилитированного прадеда. «Смерть в установленном порядке не зарегистрирована». СМИ: https://novayagazeta.ru/articles/2021/08/08/smert-v-ustanovlennom-poriadke-ne-zaregistrirovana 9 августа - День воинской славы России. День первой в российской истории морской победы русского флота под командованием Петра Первого над шведами у мыса Гангут (1714 год). 11 августа. Берлинская стена. Коммеморация. В Берлине открыли стелу в память о застреленном советском солдате. СМИ: https://www.dw.com/ru/v-berline-otkryli-stelu-v-pamjat-o-zastrelennom-sovetskom-soldate-odincove/a-58832934 12 августа - День Военно-воздушных сил. Поздравление Вячеслава Володина с Днем Воздушного Флота России (15.08.2021). Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52128/ 12 августа. Нижний Новгород. Юбилей. Дмитрий Чернышенко обсудил с главой Нижегородской области подготовку к 800-летию столицы региона. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/42995/ 14 августа (вторая суббота августа) - День физкультурника. Поздравление Дмитрия Чернышенко с Днём физкультурника. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43009/ 14 августа. ВОВ. Памятник. Административные инструменты. В Выборге возбудили уголовное дело после повреждения мемориала в память погибших в Великой Отечественной войне. СМИ: http://flashnord.com/news/83932 15 августа (второе воскресенье августа) - День строителя. Поздравление Вячеслава Володина с Днем строителя (от 08.08.2021). Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52111/ Михаил Мишустин поздравил работников строительной отрасли с профессиональным праздником (от 08.08.2021). Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/42966/ 16 августа. А. Невский. Высказывание. Административные инструменты. В Новосибирске директора колледжа вызвали в СК из-за поста о переименовании площади Свердлова. СМИ: https://www.currenttime.tv/a/novosibirsk-direktor-kolledzha-vyzvali-sk-pereimenovanie-ploschadi-sverdlova/31412626.html СК отказался комментировать проверку поста новосибирца в фейсбуке об Александре Невском. СМИ: https://tayga.info/170664 18 августа - День географа. 18 августа. Путч. Годовщина. 30 лет ГКЧП: путч и его последствия. Время покажет. СМИ: https://www.1tv.ru/shows/vremya-pokazhet/vypuski/30-let-gkchp-putch-i-ego-posledstviya-vremya-pokazhet-fragment-vypuska-ot-19-08-2021 Девала-центр. ГКЧП. 30 ЛЕТ «Три четверти (75%) россиян знают о событиях августа 1991 года. 38% респондентов знают о путче из кино и ТВ, 18% – сами были свидетелями событий, 13% – знают от родственников и знакомых. 24% – ничего не знают об этом». https://www.levada.ru/2021/08/17/gkchp-30-let/ Фотоувеличение. Неопубликованные снимки времен путча 1991 года. СМИ: https://theins.ru/history/244334 18 августа. Развал СССР. Высказывание. По мнению Вячеслава Володина, партийная бюрократия КПСС перечеркнула свои идеалы и предала интересы народа, не пытаясь спасти страну. «Он отметил, что, говоря о событиях 1991 года, стоит вспомнить 1917-й. И тогда, и в девяностых наша страна переживала трагические дни. «Пора признать: демагогия и популизм разрушительны. И в 1991 году, и в 1917-ом произошло предательство элитами интересов народа и государства», — написал Председатель ГД». Председатель ГД дал оценку событиям, которые привели к развалу СССР. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52155/ 19 августа (третье воскресенье августа) - День Воздушного Флота России. 21 августа. Распад СССР. Независимость. Годовщина. Путь к свободе. Как страны Балтии восстановили независимость 30 лет назад. СМИ: https://www.currenttime.tv/a/baltic-states-independence-anniversary/31419830.html 21 августа. Нижний Новгород. Юбилей. Владимир Путин посетил Нижегородский кремль. Сайт Президента РФ: http://kremlin.ru/events/president/news/66425 Посещение центрального городского парка Нижнего Новгорода. Сайт Президента РФ: http://kremlin.ru/events/president/news/66422 Гала-концерт по случаю 800-летия Нижнего Новгорода. Сайт Президента РФ: http://kremlin.ru/events/president/news/66423 Поздравление Заместителя Председателя Правительства, сопредседателя оргкомитета по празднованию 800-летия Нижнего Новгорода Дмитрия Чернышенко. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43042/ 22 августа - День Государственного флага Российской Федерации. Церемония поднятия Государственного флага Российской Федерации. Сайт Президента РФ: http://kremlin.ru/events/president/news/66427 Вячеслав Володин поздравил россиян с Днем Государственного флага. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52142/ 23 августа - День разгрома советскими войсками немецко-фашистских войск в Курской битве (1943 год). 25 августа «Россия Православная» попросила Травникова разрешить 1 сентября открытый урок «Живи как Невский». СМИ: https://tayga.info/170900 27 августа - День кино. Поздравление Вячеслава Володина с Днем кинематографиста. Сайт Думы РФ: http://duma.gov.ru/news/52159/ Михаил Мишустин вручил государственные и правительственные награды деятелям культуры и искусства (31.08.2021). Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43134/ 29 августа (последнее воскресенье августа) - День шахтера. Поздравление работникам и ветеранам угольной отрасли России. Сайт Президента РФ: http://kremlin.ru/events/president/news/66489 Михаил Мишустин поздравил работников и ветеранов угольной промышленности с профессиональным праздником. Сайт Правительства РФ: http://government.ru/news/43113/ 29 августа. ВОВ. Памятник. Административные инструменты. Памятник погибшим в Великой Отечественной войне осквернили в Кузбассе. СМИ: https://tayga.info/171026 29 августа. ВОВ. Памятник. Административные инструменты. Бастрыкин поручил проверить информацию о казнях в Орловской области в годы ВОВ. СМИ: https://www.kommersant.ru/ 30 августа. Эпоха Грозного. Убийство Филиппа. Высказывание. Глава региона в ходе встречи рассказал об инициативе передвинуть речной вокзал, построенный на месте снесенного в советские годы древнего Отроч монастыря. "Он сделан на части того места, где была церковь. Это та церковь, где Малюта Скуратов задушил патриарха Филиппа", - сказал Руденя. "Это только одна из версий", - заметил в ответ Путин. Путин усомнился в версии убийства митрополита Филиппа Малютой Скуратовым в 1569 году. СМИ: https://tass.ru/obschestvo/12253921 30 августа. Реформа ЕГЭ. История. Юридические инструменты. Из экзамена по истории уберут задания о зарубежных странах — и добавят еще больше вопросов про Великую Отечественную войну. «Из экзаменационной работы по истории исключено историческое сочинение, но добавлено новое задание на установление причинно-следственных связей, а вместо задания с кратким ответом, посвященного Великой Отечественной войне, включено задание с развернутым ответом, предполагающее работу с историческими источниками о Великой Отечественной войне». СМИ: https://paperpaper.ru/kak-izmenitsya-ege-i-chto-ob-etom-dumayut-e/ 30 августа. Гагарин. Памятник. Административные инструменты. На Сахалине возбуждено уголовное дело после сноса памятника Гагарину по указанию вице-мэра. СМИ: https://theins.ru/news/244614 31 августа - День ветеринарного работника. 31 августа. Распад СССР. Независимость. Киргизия. Поздравление Президенту Киргизии по случаю 30-летия провозглашения независимости республики. Сайт Президента РФ: http://kremlin.ru/events/president/news/66528 31 августа. СССР. Независимость. Басмачи. Юридические инструменты. «Президент Узбекистана Шавкат Мирзиеев признал лидеров басмачей, репрессированных в 1920-1930 годах, борцами за национальную независимость... «Очевидно, что были репрессированы лидеры с большим потенциалом, ученые, литераторы, врачи, учителя. Они были лучшими представителями нашего народа. Тоталитарному режиму не нужны были умные люди, которые открыли бы глаза нации, укрепили бы ее самосознание. Они провинились лишь в том, что были великими»». Мирзиеев признал лидеров басмачей борцами за независимость Узбекистана СМИ: https://mediazona.ca/news/2021/08/31/basmachi 2) СТАТЬИ Алексей Пивоваров. «Гибель империи». Фильм Алексея Пивоварова с предисловием автора. Видео https://youtu.be/tQy15S5-bMo Сергей Смирнов. Другой СССР. Вичуга-1932: Рабочие против Сталина. Видео. https://youtu.be/GBJ5vdzIqJA Вероника Доваль. Одесса: эхо сталинских репрессий. https://ru.euronews.com/2021/08/31/ukraine-mass-graves-excavation Яна Титоренко.Памяти убитых церквей: как Советский Союз расправлялся с храмами и в каких из них можно было плавать, жить или слушать рок. https://knife.media/churches-in-ussr/ Максим Сухоруков. Не место для жестов. Как вернуть смысл в исторический диалог России и Польши https://carnegie.ru/2021/07/22/ru-pub-85018 Ксения Хабибулина. Как петербургский историк создал бесплатный сервис по поиску родственников — с профилями людей и базой архивов — и чем Familio похож на соцсеть. https://paperpaper.ru/kak-peterburgskij-istorik-sozdal-bes/ Виктор Ерофеев: Об истории России - либо ничего, либо только хорошее? https://dw.com/ru/viktor-erofeev-ob-istorii-rossii-libo-nichego-libo-tolko-horoshee/a-58752006 Какой будет история России "под редакцией Мединского" https://www.dw.com/ru/kakoj-budet-istorija-rossii-pod-redakciej-medinskogo/a-58983332 «Они единственные, кто сопротивлялся этому носорогу»Как Сталин разгромил Троцкого и уничтожил оппозицию в СССР. https://lenta.ru/articles/2021/08/27/ *Нерабочие праздничные дни, дни воинской славы и официальные памятные даты РФ. Подготовила Н. Липилина

  • Майкл О’Хэнлон. Расширение НАТО, российско-американские отношения и память

    Майкл О’Хэнлон. Расширение НАТО, российско-американские отношения и память Abstract: O’Hanlon argues that NATO expansion has gone far enough. While not creating a military threat to Russia, NATO’s growth has predictably been seen quite differently, and more negatively, among Russians. In the West, history taught that nations in central Europe that had suffered too long through world wars and Cold War finally deserved their freedom. For Russians, by contrast, history taught of a long series of aggressions against them emanating from western Europe, and bred fear about the possibility that could happen again. Russian pride also was wounded, given that Russia’s strength in the 1990s and early 2000s was not what it had once been. In many Russian eyes, existing NATO countries then took advantage of that temporary Russian weakness in choosing to expand an alliance that arguably was no longer even needed. For all these reasons, we need a new security architecture for eastern Europe, and especially the former Soviet republics that are not now in NATO, that would not expand NATO further. This concept should not be offered as a “concession” or admission of guilt or apology to Moscow, however, and it should require Russia to protect the sovereignty of countries like Ukraine and Georgia as part and parcel of the overall new architecture.” Keywords: NATO, Kennan, Gorbachev, Perry, alliances, Article V, Article X Резюме: О’Хэнлон считает, что расширение НАТО зашло слишком далеко. Хотя этот процесс не представляет военной угрозы для России, тем не менее русские оценивают его в весьма негативном ключе. С западной стороны считают, что как показала история, народы Центральной Европы слишком сильно пострадали от двух мировых войн и Холодной войны. В связи с этим они заслуживают того, чтобы их свобода была надежно обеспечена. Русские, напротив, видят уроки прошлого в том, что Запад не раз обрушивал на них свою агрессию и обеспокоены тем, чтобы это больше не повторилось. Национальная гордость русских была уязвлена ослаблением их страны в 1990-е и в начале 2000-х. По мнению многих русских, страны НАТО использовали временное ослабление России, чтобы расширить своей альянс, существование которого в современных условиях ничем не оправдано. С учетом этих доводов мы нуждаемся в новой архитектуре безопасности в Восточной Европе и особенно в том, чтобы НАТО не расширялось впредь, прежде всего через включение в свои ряды тех бывших советских республик, которые сегодня не являются членами альянса. Такой подход не должен рассматриваться как «уступки» Москве или как признание НАТО своей вины и извинение за нее. Он должен сопровождаться требованием к России обеспечивать суверенитет таких стран как Украина и Грузия, исходя из того, что такая политика является неотъемлемой частью новой архитектуры безопасности в Восточной Европе. Ключевые слова: НАТО, Джордж Кеннан, Михаил Горбачев, Уильям Перри, пятая и десятая статьи Североатлантического договора 4 апреля 1949. Майкл О’Хэнлон (Michael O'Hanlon), старший научный сотрудник Института Брукингса, автор книги The Art of War in an Age of Peace: U.S. Grand Strategy and Resolute Restrain. (Искусство войны в эпоху мира. Великая американская стратегия и решительное самоограничение). New Haven: Yale University Press, 2021. В своем превосходном исследовании «Как нации вспоминают» Джеймс Верч обосновывает тезис, справедливость которого мы часто чувствуем, но редко действуем в соответствии с ним: страны вырабатывают собственные взгляды на историю, собственные нарративы и, даже, собственные мифы. Все это используется не только для понимания прошлого, но и для направления действий в современных условиях, а также для формирования будущего. Как заметил великий американский писатель Уильям Фолкнер по поводу глубинного американского Юга, но уточнил, что это наблюдение применимо ко всей мировой истории: «Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое». Я часто думаю насколько эти наблюдения применимы к расширению НАТО. Для США и многих их союзников принятие бывших членов Варшавского договора и даже трех бывших советских республик в Североатлантический альянс — по определению оборонную организацию наций-государств, мыслящих сходным образом — имело целью распространить демократию на страны Восточной Европы и дать им гарантию, что в будущем не повторится то, что они пережили в прошлом, а именно отсутствие свободы и безопасности. При этом я знаю, что большинство русских видят в НАТО анахронизм Холодной войны, существование которого воспринимается если не в качестве военной угрозы, то как психологическое оскорбление, как символ американских стратегических амбиций глобального доминирования. Я считаю, что широко распространенный русский взгляд на НАТО должен обязательно учитываться при формировании нашей будущей политики. Особенно, я не приветствую возможное принятие Украины и Грузии; я бы вообще воздержался от дальнейшего расширения НАТО и предложил бы иные способы обеспечения безопасности в Восточной Европе. В 1990-х и начале 2000-х, когда Россия была слаба, расширение НАТО объяснялось не теми соображениями, которыми руководствовалась эта организация до 1991. В новых условиях речь стала вестись о продвижении демократии и, говоря в более общем смысле, о создании общего европейского пространства и общей европейской идентичности. В результате чего бывшие члены Варшавского договора и даже бывшие советские республики были приняты в НАТО. Хотя у меня эти решения вызывали и до сих пор вызывают вопросы, необходимо отметить, что процесс расширения не имел ничего общего со зловещими угрозами, империализмом и агрессией. Россия, по моему мнению, не должна была реагировать на этот процесс тем образом как она на него реагировала. Я еще вернусь к этой теме. Да реакции России были не только предсказуемы, но и были предсказаны в том числе Джорджем Кеннаном, Михаилом Горбачевым и Уильямом Перри. Более того, расширение НАТО не соответствовало изначальной цели альянса по стратегическому усилению ключевых точек мирового пространства, а именно первых трех из пяти — США, Великобритания, Западная Европа, СССР, Япония — стратегических промышленных и военных центров, намеченных Кеннаном в 1947 в анонимной статье «Источники советского поведения» (The Sources of Soviet Conduct). Целью было противодействие потенциальным угрозам враждебных сил, представляющим непосредственную опасность. НАТО не рассматривалась тогда в качестве инструмента продвижения демократии, не ставилась также задача защиты или включения в состав альянса всех достойных американских партнеров в Европе, например, Швейцарии, Австрии, Швеции и Финляндии. Но самоуверенность 1990-х и начала 2000-х привела, на мой взгляд, к изменению этой логики и придала процессу расширения слишком многое от понятия мягкой силы, тогда как главная цель НАТО должна, в конечном счете, соответствовать пятой статье об обязанностях по взаимной защите Договора об учреждении Североатлантического альянса 1949 года. Кто-то может упомянуть десятую статью Договора 1949 года, провозглашающую политику «открытых дверей», на основании которой европейские страны уполномочены определять будущие приоритеты альянса. Да, но США в не меньшей мере имеют право определять в каких именно странах далекой Евразии наши сыновья и дочери будут рисковать жизнью, оказывая помощь по защите союзников. Речь не идет о пересмотре прежних решений или о том, чтобы упрочить российских коллег во мнении, что их недовольство расширением НАТО является обоснованным. Для их негативных реакций не существует достаточных оснований. И мы не должны распускать Североатлантический альянс или пренебрегать безопасностью каждого из нынешних его членов. Фукидид учил, что нации начинают войну, движимые алчностью, страхом или уязвленным достоинством. Уязвленные достоинство и гордость русских — это те чувства, который древнегреческий историк обязательно бы признал значимыми. И мы тоже должны это признать. Несмотря на все предшествующие успехи, необходимо предвидеть, что дальнейшее расширение НАТО обойдется дорого. Это наверняка ухудшит американо-российские отношения и отношения России к НАТО. Возрастет напряженность в сфере европейской безопасности, уменьшится надежность взаимного сдерживания, все это приведет к нарастанию риска войны с неисчислимыми и принципиально неприемлемыми потерями. Существуют гораздо более успешные пути обеспечения безопасной европейской интеграции и сотрудничества, чем любое расширение НАТО, нынешнее число членов которой (30 стран) почти вдвое превышает ее состав (16 стран) в 1989. В заключение я мог бы привести политический аргумент, который может понравиться многим русским, по меньшей мере, он будет для них предпочтительнее планов НАТО, утвержденных Бухарестским саммитом в 2008, по будущему принятию Украины и Грузии в состав альянса. Я бы также обратился к русским друзьям с предложением задуматься в какой мере это решение бросает вызов их историческим взглядам. Американцам необходимо проявлять больше стратегической эмпатии, мы должны приложить усилия, чтобы понимать как расширение НАТО выглядит с точки зрения русских. Но и русским необходимо переосмыслить их исторический нарратив, чтобы понять, что нельзя считать неверным решение Брюсселя, Вашингтона и других западных столиц с целью обезопасить Польшу, Румынию, Болгарию, Венгрию, Чешскую республику, Словакию и, да, страны Балтии от повторения истории, когда они были подчинены более могущественным соседям. Если мы предпримем совместные усилия в этом направлении, мы сможем достичь двойной цели: не допустить дальнейшего расширения НАТО и уменьшить напряженность в американо-российских отношениях, которая во многом возникла в результате предшествующего расширения альянса.

  • Шубин А. В.: «Распад СССР стал результатом не антиноменклатурной революции, а ее неполноты...»

    Шубин А. В.: «Распад СССР стал результатом не антиноменклатурной революции, а ее неполноты и непоследовательности» 30 лет назад, 19 -21 августа 1991 г. закончилась провалом попытка путча, направленного на отстранение от власти М.С. Горбачева. В те августовские дни получили ускорение процессы, приведшие в конце того же, 1991 года, к полному распаду СССР. О событиях 30-летней давности размышляет известный историк и левый политический мыслитель Александр Шубин. Беседовал А. Стыкалин В мае этого года ИЭ провела круглый стол к 100-летию со дня рождения А.Д. Сахарова. Мне запомнилось выступление известного правозащитника и общественного деятеля Льва Пономарева: «я только тогда осознал, что в стране происходят необратимые перемены, когда в декабре 1986 г. пришла весть о том, что Горбачев распорядился вернуть Сахарова в Москву». Вы много моложе Пономарева, но в годы Перестройки тоже были политически активны. А когда у Вас возникло ощущение необратимости перемен и возникло ли оно в принципе? АШ: Ощущение серьезности перемен в нашей подпольной группе возникало примерно в это же время, но безо всякой связи с возвращением Сахарова (который, кстати, после возвращения взял паузу в политической деятельности). Мы постепенно расширяли нашу общественную активность и видели, что она не подавляется. В начале 1987 г. мы обнаружили, что не одиноки во вселенной, что таких оппозиционно настроенных групп много, и есть товарищи, которые опытнее нас. Оптимизма добавила радикальная антибюрократическая риторика январского пленума 1987 года. Хотя понятие «необратимость перемен» для нас явно отличалось от либерального. Мы ведь ставили очень высокие, по сути постиндустриальные задачи, так что и состоявшиеся перемены «от Брежнева до Путина» до сих пор нельзя оценивать как совершенно необратимые. Изменилась форма индустриального общества в России, но его кризис, начавшийся в 80-е годы, все еще не преодолен. Для нас тогда было очень важно, не вернется ли репрессивность андроповского уровня. То, что она не вернется в ближайшее время, стало ясно только в 1991 году. Хотя, как видим, она возвращается спустя десятилетия. Конечно, смена распределительной системы с планово-бюрократической на монопольно-рыночную тоже была важна (хотя мы оценивали эти перемены куда скептичнее либералов), но и здесь необратимость перемен очевидно проявилась только после распада СССР. Мы знаем конкретно-исторические обстоятельства вхождения стран Балтии в состав СССР летом 1940 г. Можно ли говорить о том, что любое размораживание, любая либерализация советского проекта делали заведомо обреченными все попытки удержать эти три республики в составе СССР? Как Вы считаете: после обнародования в 1989 г. к 50-летию пакта 1939 г. о ненападении с Германией секретных приложений к этому пакту, на фоне активизировавшихся во всех трех балтийских республиках общественных движений с требованиями расширения суверенитета, остался ли вообще хоть какой-то гипотетический шанс удержать эти три республики в составе даже реформируемого Советского Союза? АШ: Мы тогда считали, что удержать Балтию в Союзе можно было бы, только расширяя автономию его частей такими высокими темпами, которые даже для национальных движений были слишком оптимистичными. А это было возможно только до 1989 г. В 1989 г. стремление к независимости национальных движений уже вполне оформилось, но тогда можно было предоставить независимость на любых условиях – включая гарантии прав русскоязычного населения, военные базы, обязательства невступления в НАТО и т.д. Решения II съезда имели небольшое значение – вся эта история с протоколами давно была секретом Полишинеля. Мы тогда боролись за независимость стран Балтии и за гарантии прав человека в них. Но проблема горбачевских реформ заключается в том, что они всегда опаздывали на пару или несколько лет, и в итоге срабатывали худшие варианты. Продолжая предыдущий вопрос: а не было ли в принципе включение в 1939-1940 гг. в состав СССР ряда плохо интегрируемых западных территорий (не только вышеупомянутых стран Балтии, но также Западной Украины и Западной Белоруссии, Бессарабии) той миной замедленного действия, которая делала советский проект в конечном итоге обреченным, и это хорошо показали события 1988-1991 гг.? Обреченным в том числе и потому, что Советская Украина в 1939 г. получила тот свой «Пьемонт» (никогда не входивший в состав Российской империи), который мог стать естественным центром в борьбе за реализацию проекта по созданию самостийной (внесоветской и дистанцирующейся от России) украинской государственности. Не думаете ли Вы, что цепная реакция была неизбежной и вслед за Балтией со 100%-ной вероятностью должны были оживиться и восторжествовать сепаратистские тенденции в Западной Украине, а потом и в Молдавии (где среди немалой части интеллигенции существовало стремление к унии с этнически родственной Румынией), в Грузии, да и в некоторых других республиках, причем кровопролитные инциденты вроде тбилисского стали только катализатором происходивших процессов, так что стремление к выходу всех или почти всех республик из-под контроля центра и достижению полного суверенитета восторжествовало бы в любом случае? И нереформируемый Советский Союз неизбежно развалился бы если б не в 1991 г., то независимо от ГКЧП в 1992-м. АШ.: Расширение СССР на Запад в 1939-1940 гг. происходило в контексте исторических обстоятельств начального этапа Второй мировой войны, когда действовали совершенно иные внутренние и внешние факторы, нежели в 1988-1991 гг. Кремлевские руководители не могли и не должны были опасаться всеобщего развала СССР из-за этих «плохо интегрированных» регионов в совершенно других условиях. Однако, когда уже в совершенно других условиях начался подъем национальных движений, выяснилось, что время включения в СССР не является принципиальным фактором распада Советского Союза. Во-первых, мощные национальные движения поднялись в Закавказье, которое «вернулось в родную гавань» в 1920-1921 гг. Национальное движение на Украине было сильным не только в бывшей Галиции, но и в Киеве. А в 1991 г. за выход из СССР проголосовало даже большинство жителей Крыма. То есть дело было далеко не только в регионах, которые вошли в СССР позднее. Но – и это главное – СССР распался не в Прибалтике и не на Кавказе. Отпадение окраинных территорий от государства не является фактом его распада. СССР распался в треугольнике Москва-Минск-Киев. Соответственно, и причины распада СССР нужно искать не на «новых» территориях и вообще не на «окраинах», а в самом территориальном ядре СССР. Он мог сократиться в размерах из-за национальных движений в республиках, но распался от по другим причинам. Возвращаюсь к «сахаровскому круглому столу», недавно организованному. Мне запомнились воспоминания одного из участников о том, что на академика Сахарова очень угнетающе повлияла информация о провале всероссийской политической забастовки, она вызвала стресс, который ускорил его кончину. Вы помните свои ощущения тех месяцев. Было ли у Вас тогда ощущение целесообразности всеобщей политической забастовки, не казалось ли Вам, что стремление дальше раскачивать лодку не приведет ни к чему хорошему, обострит существующие противоречия и уж во всяком случае крайне негативно скажется на уровне жизни и материального благосостояния, который и так постоянно падал? И в этой же связи: не кажется ли Вам, что именно память о конце 80-х гг. и опасения, что страна пойдет по деструктивному пути, во многом движут сегодня командой Путина в ее стремлении нейтрализовать активность оппозиционеров? АШ: Это группа очень разных вопросов, которые требуют выстраивания ответов в цепочку рассуждений. Начну с того, что я не могу согласиться с этим неведомым мне оратором, пытавшимся так трактовать причины смерти Сахарова. Я общался с Сахаровым по поводу этой забастовки, которую считал как минимум совершенно неподготовленной, и было видно, что Сахаров, настаивая на ней, тоже не исключает неудачи, а занимается своего рода тестированием настроений трудящихся, «революционной гимнастикой», используя выражение испанских анархо-синдикалистов. Это была не первая и не последняя стачка, Сахаров считал, что нужно пробовать качать лодку – и рано или поздно народ поднимется. Не думаю, что неудача той стачки, которая была лишь эпизодом длительной борьбы, вогнала Сахарова в смертельную депрессию. Просто это было его последнее прижизненное деяние, отсюда и преувеличение значения этого эпизода. Декабрьская стачка – это продолжение истории рабочего протеста и его использования для борьбы с коммунистическим режимом. Слово «использование» я произношу безоценочно. И сам я активно в этом участвовал, будучи членом Совета Конфедерации труда. Рабочие массы, поднявшиеся на борьбу летом 1989 г., были справедливо возмущены условиями труда и несправедливостью общественного устройства СССР. Вполне естественно, что рабочий актив обратился к оппозиционной интеллигенции с запросом на модель общественного устройства, которая решала бы эти проблемы. Рабочие в хорошем смысле слова использовали интеллектуальный потенциал интеллигенции, а интеллигенция – физическую мощь рабочего движения. Сначала наиболее популярной в рабочей среде была синдикалистская идея, и я до сих пор считаю, что она в наибольшей степени соответствовала интересам рабочих. Но затем, как часть более широкого поворота оппозиционного движения от демократического социализма к периферийному либерализму, началось увлечение рабочих лидеров либерализмом и ориентация на Ельцина и его окружение. Думаю, смерть Сахарова также способствовала превращению Ельцина в единоличного популистского лидера «демократов». Экономическая концепция его либеральных советников не соответствовала интересам рабочего класса, особенно шахтеров, но лидеры шахтерского движения уже стали отрываться от рабочей среды и делать самостоятельную карьеру, сливаясь с движением за капитализм. Само по себе стачечное движение могло привести к ухудшению экономического положения, но кратковременному. А как сохранение стагнирующего бюрократического индустриализма, так и переход к периферийному полубюрократическому капитализму вели к долговременному ухудшению положения трудящихся. Так что опыт 80-90-х гг. говорит нам о том, что не нужно бояться стачечного движения в борьбе за права трудящихся. Это не самое болезненное средство излечения социальной ситуации. Но принципиально важно, чтобы задачи стачечного движения были направлены действительно на защиту социальных интересов стачечников и других отрядов работников. Что касается современной российской господствующей касты, лицом которой выступает Путин, то она является наследником победы ельцинской стратегии перехода к периферийному капитализму и президентской автократии. Стремление этой касты покончить с оппозицией продиктовано защитой собственных социальных интересов, противостоящих социальным интересам большинства жителей страны. Но, как показывает опыт Перестройки, такая репрессивная стратегия не дальновидна. Ведь демократически настроенные оппозиционеры ценят плюрализм, мнение оппонентов и вообще не кровожадны. Доминирование в общественном движении в 80-е годы (в отличие от 90-х) сторонников ненасильственной борьбы, своего рода гандистов, способствовало малой кровавости столь масштабных перемен в европейской части СССР. Это вообще уникальный случай в отечественной истории. Выпалывая сегодня цивилизованную оппозицию, господствующая каста рискует столкнуться с куда более брутальными и нецивилизованными народными вождями. Как человек, приверженный принципам ненасилия, и как историк, который изучает в том числе и кровавые периоды нашей истории, я гляжу на выкорчевывание гражданского общества в России с тревогой и печалью. Где была точка невозврата в отношениях между Горбачевым с его ближайшим окружением и теми, кто организовал ГКЧП? Возможен ли был компромисс внутри партийной элиты и если да, то на какой основе? И почему не мог состояться сколько-нибудь продолжительный союз между Горбачевым и Ельциным, в августе 1991 г. оказавшимися по сути по одну сторону баррикад? Дело было прежде всего в личных амбициях Ельцина, уже поставившего в августе 1991 г. крест на советском проекте? АШ.: Окончательный разрыв Горбачева и организаторов ГКЧП произошел после провала ГКЧП. Когда эта комбинация провалилась, столкнулись две противоположные интерпретации событий. ГКЧПисты утверждали, что Горбачев с ними почти согласился и сказал «действуйте», а он настаивал, что был чуть ли не в заключении и не имеет с путчем ничего общего. А компромисс в партийной элите сохранялся до августа 1991 года, когда и умер вместе с партией. Я не думаю, что Ельцин и Горбачев были в августе по одну сторону баррикад, у них были разные игры, и за ними стояли разные силы и стратегии. Очевидно, что на сторону Ельцина перешли некоторые соратники Горбачева, такие как Яковлев, но сам Горбачев пытался реформировать, а не ломать систему, балансируя между охранителями и «демократами», и эта игра в августе провалилась. Второе направление политики Горбачева – борьба за сохранение единого государства в видоизмененной форме – продолжалось и после августа. И здесь Ельцин нехотя готов был соглашаться с Горбачевым при условии максимального суверенитета республик, не настаивать на провозглашении независимости. Но если Ельцин и его окружение были мотором суверенизации, то мотором парада независимостей оказалось украинское руководство. Кравчук настаивал на выходе Украины из единого государства, и между Кравчуком и Горбачевым Ельцин выбрал первого, тем более, что давно мечтал избавиться от второго как от начальника, даже формального. В этой связи можно говорить и об амбициях Ельцина как об одном из факторов беловежского исхода. Эти во многом субъективные обстоятельства наложились на объективные факторы, ослаблявшие СССР, и вкупе с ними привели к распаду Союза. С советским проектом сложнее, так как это многозначное понятие. На его коммунистической интерпретации Ельцин поставил крест уже в 1989 г. Демократическая ипостась советского проекта – власть Советов – смущала Ельцина уже в 1990 г., но он не мог в этом прямо признаться, так как Советы были его опорой в борьбе за власть против союзного центра. Истинное отношение Ельцина к власти Советов стало проявляться уже после распада СССР, когда исчезновение союзного центра и начало шоковой «терапии» привели к прямому конфликту между президентской и представительной властями. А что касается «советского» проекта как сохранения СССР, то Ельцин еще в начале 1991 г. публично заявлял, что Союз не распадется. Отношение Ельцина и его команды к большой стране было ситуативным. Удастся провести переход к капитализму в большой стране – хорошо, не удастся – можно и отдельно в России это сделать. Это проявилось еще во время полемики о программе «500 дней», когда Ельцин, вопреки мнению Явлинского, заявил о готовности начать введение основанного на частной собственности рынка отдельно в России. Но в любом случае амбиции Ельцина были лишь выражением более глубоких социальных процессов. Ельцин был выразителем стремления новой буржуазно-бюрократической элиты к приватизации и избавлению от оков старой номенклатуры. Для них сохранение большой страны было второстепенным фактором, которым можно было пожертвовать ради главного – раздела власти и собственности. В основе создания ГКЧП лежали так и не разрешившиеся противоречия внутри правящей партийной элиты. Они проявлялись среди многого прочего в различиях представлений о путях реформирования СССР как союза республик – на первый план к лету 1991 г. вышел вопрос о степени централизации власти. Мы уже говорили о том, что в старом, нереформируемом виде советскому центру было проблематично удержать многие республики. Но даже в случае реализации того конфедеративного проекта, который замышлял Горбачев и которому не дали осуществиться путчисты, можно ли представить себе, к примеру, сожительство Армении и Азербайджана (после размораживания конфликта между ними) в рамках какого бы то ни было совместного проекта? Как Вы считаете: была ли трансформация СССР в совсем иное качество и под иным названием заведомо обречена на неудачу и в этом смысле путч ГКЧП, как и последующие беловежские соглашения лишь ускорили развитие событий по абсолютно безальтернативному пути? АШ: И организаторы ГКЧП, и их противники выступали за реформирование – с разной степенью демонтажа старых систем управления. Но авантюра ГКЧП взорвала хрупкий компромисс, в котором было место и государственному регулированию, и общему гражданству Союза, и Армении, и Азербайджану (могли же Турция и Греция сосуществовать в НАТО, Турция и в ЕС пыталась войти, и это не казалось невозможным). Если почитать проект Союзного договора, который готовы были принять и российское, и украинское руководство, то это была бы более сильная интеграция, чем ЕС. Сохранение такого интеграционного ядра открывало бы возможность возвращения в него и Армении, и Грузии, лидеры которых тогда взяли курс на независимость, но в дальнейшем настроения в этих странах менялись. Несмотря на трудности урегулирования армяно-азербайджанского и других конфликтов на Кавказе, ситуация в 1991 г. была еще не настолько «запущена», как во время последующих кровавых войн. Но, повторю главную мысль в этом вопросе: даже сокращение территории СССР за счет Прибалтики, Закавказья, Средней Азии или их части не означало распада страны, включающей Москву, Киев и Минск. В середине 1991 г. сохранялись предпосылки для сохранения этой многонациональной страны, причем настолько серьезные, что большинство ее жителей поддерживали единство. Вы правы в том, что в основе трагических событий второй половины 1991 г. лежали конфликты внутри партийной элиты. Но эти конвульсии номенклатурщиков – действующих и недавних, переметнувшихся на «другую сторону» - были ответом на массовое народное движение, которое поставило власть бюрократии под угрозу. В этом отношении я совершенно не согласен с мнением, что распад СССР стал результатом падения власти номенклатуры КПСС. Напротив, распад СССР стал результатом действий номенклатуры КПСС (отчасти перекрасившейся путем выхода из партии с сохранением властных рычагов и номенклатурных связей). Распад СССР стал проявлением номенклатурной контрреволюции, частью которой, конечно, были и Ельцин, и Кравчук. Распад СССР стал результатом не антиноменклатурной революции, а ее неполноты и непоследовательности. Шубин Александр Владиленович – доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института всеобщей истории РАН, профессор ГАУГН и РГГУ

  • Бэйда О., Петров И. «Национальная Россия для нас опаснее, чем большевистская»: неизвестная...

    Бэйда О., Петров И. «Национальная Россия для нас опаснее, чем большевистская»: неизвестная филиппика Адольфа Гитлера Для русской эмиграции 22 июня 1941 года стало определяющим днём, когда довоенный раскол на «оборонцев» и «пораженцев» достиг своего логического предела. Основная часть европейской эмиграции, хотя и имела свое мнение о новой войне, осталась в стороне от участия в событиях и ушла в частную жизнь. «Пораженцами» же, составлявшими большой процент активного меньшинства, начало войны было встречено с ликованием. Чины разнообразных объединений, кружков, ещё худо-бедно продолжавших существовать в оккупированной Европе движений, витали в туманных облаках иллюзий относительно собственной значимости, планов немцев и грядущего уже в ближайшие месяцы возвращения домой. Эмигранты желали поскорее помочь немцам в их войне, борясь, как им виделось, за русские интересы. Учреждённые оккупационными властями институты, казалось, давали этим надеждам некое основание. Комитет взаимопомощи русских эмигрантов в Париже, контролировавшийся СД и возглавляемый Юрием Жеребковым и Владимиром Модрахом, выпустил обращение к русской эмиграции. «22-го июня 1941 года явится в современной истории одной из самых знаменательных дат: Верховный Вождь Новой Германии, духовный водитель национал-социализма, Адольф ГИТЛЕР в это день отдал приказ своим войскам положить предел коварству и интригам Советского Правительства и объявил войну С.С.С.Р., кабалистическому псевдониму плененной иудо-коминтерном России». Комитет пригласил эмигрантов «письменно подтвердить готовность слить на любом поприще их усилия с усилиями внутри-российских националистов и жертвенностью национал-социалистической Германии». [1] Более мелкие и формально независимые эмигрантские организации держались схожей линии. 26 июня с обращением выступил Великий Князь Владимир, поддерживая «крестовый поход против коммунизма-большевизма» и призывая эмигрантов «способствовать по мере сил и возможностей свержению богоборческой власти и освобождению нашего Отечества от страшного ига коммунизма». [2] В тот же день Комитетом Взаимопомощи была открыта запись добровольцев: анкета содержала общие биографические вопросы, среди которых выделялся лишь пункт «Какую часть России хорошо знаете». [3] СД, одобрившая акцию, всё же сделала запрос в Берлин на случай, если добровольцев окажется слишком много. 28 июня Париж повторно запросил Берлин, сообщив, что от Комитета получено обращение — эмигранты готовы «в любой приемлемой для национал-социалистической Германии форме предоставить себя в ее распоряжение для борьбы за уничтожение иудо-коммунистического ига». Кроме Модраха и Жеребкова обращение подписали генералы Николай Головин и Михаил Граббе, а также митрополит Серафим (Лукьянов). Одновременно князь Владимир отправил Гитлеру свое обращение с сопроводительным письмом. [4] Ответ Берлина не заставил себя ждать: 29 июня министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп послал немецкому послу во Франции Отто Абецу телеграмму, в которой рекомендовал пока занять выжидательную позицию. Он также доверительно сообщил, что правительство рейха не заинтересовано в участии эмигрантов в войне против России. Решение было закреплено 30 июня: на специально созванном совещании в МИДе обсуждались вопросы участия европейских добровольцев в походе против СССР. Представители ОКВ, СС и один из руководителей будущего Восточного министерства Георг Лейббрандт решили, что ни сторонники Великой России, ни эмигранты-сепаратисты в общем случае не должны приниматься добровольцами в вермахт. Желавших послужить в вермахте изгнанников не следовало регистрировать, а на их обращения предписывалось реагировать мягко, но без конкретных обещаний. Лишь в частных случаях предполагались исключения из правила, если какой-то эмигрант был необходим для выполнения особых задач. Теперь настало время проинформировать посольства в разных европейских странах. В некоторых государствах эмигранты устроили настоящее паломничество к немецким сановникам, что последних порядком утомляло. 2 июля статс-секретарь МИДа Эрнст фон Вайцзекер разослал по немецким посольствам в Европе специальный циркуляр. Обычным эмигрантам требовалось достаточно твёрдо указать на дверь; в качестве отговорки было рекомендовано указывать, что в случае пленения с эмигрантами не будут обращаться в соответствии с нормами международного военного права. [5] С изгнанниками, имевшими влияние, обошлись менее вежливо. 5 июля Риббентроп через Абеца направил Великому Князю Владимиру резкий ответ. Правительство ознакомилось с его призывом и нашло его затрудняющим задачу вермахта; призыв якобы усиливал сопротивление Красной армии, играя на руку советской пропаганде, давая ей повод говорить о грядущем возвращении царской власти. От Великого Князя требовали сообщить, кому он уже направил свой призыв и отказаться от его дальнейшего распространения, как и от любой политической деятельности. В случае же отказа ему грозило немедленное интернирование. Разумеется, Риббентроп приказал установить за Великим Князем строжайшую слежку и воспрепятствовать публикации призыва во французской прессе. [6] Этот контекст необходим для впервые публикуемого документа от 5 июля 1941 года, в котором Адольф Гитлер даёт свою оценку ситуации. По форме этот отрывок является одной из «застольных бесед», что с учетом последних исследований [7] неизбежно ставит вопрос, насколько дословно были воспроизведены рассуждения Гитлера. Тот факт, что текст [8] был сохранен среди своих бумаг Вальтером Тисслером, сотрудником управления пропаганды НСДАП и одним из ближайших помощников Йозефа Геббельса, как и то, что слова в данном случае не расходятся с вышеупомянутыми указаниями немецкого МИДа, заставляет отнестись к изложению с доверием. [9] Документ публикуется впервые в нашем переводе. Копия с копии. Главная ставка фюрера Суббота, 5 июля 1941 года За обедом шеф высказался о русской эмиграции: Национальная Россия для нас опаснее, чем большевистская; последней, после того, как мы ее разобьем, понадобится двадцать лет для восстановления, в то время как руководство национальной России постоянно видело в нас противника. Уму непостижимо, насколько холуйски вел себя [кайзеровский] рейх по отношению к русскому правительству. Вопреки всем докладам военного атташе это подобострастное отношение тянулось до самой войны, хотя годами шли сообщения о враждебных Германии настроениях при дворе, о том, что и царица вовсе не дружелюбна к Германии. Немецкий склад характера чужд русскому существу: наши чувство долга, чистоплотность, тяга к порядку, трудолюбие неприятны русским. Русский гораздо больше тянется к Франции: во французской легкости жизни, в отсутствии глубоких проблем, в грязи там и сям, в беззаботности он видит родственную натуру. Этим объясняется и то, что эмиграция обосновалась в Париже, а не в Германии, другой ее центр в Белграде. Все эмигранты говорят по-французски, но почти никто по-немецки. Если бы они снова пришли к власти, то их правление было бы дружественным Франции и враждебным Германии. Следует обдумать, а не оставить ли в России несколько политкомиссаров, чтобы передавать в их руки князей, коли последние ступят на русскую территорию. Поводом для этих высказываний шефа было письмо, в котором Великий Князь Владимир на правах русского царя сообщил фюреру, что собирается выступить с призывом к своему народу. Ему дадут понять, что это нежелательно. [1] Stanford University, Hoover Institution Archives, Boris I. Nicolaevsky Collection (далее HIA/Nicolaevsky), Box 755, Folder 1-4. Обращение к российской эмиграции, 22 июня 1941. [2] Бюллетень Объединения Лейб-Гвардии Московского полка Nr. 87, Париж, 23 августа/8 сентября 1941 г., с. 2. [3] HIA/Nicolaevsky, Box 755, Folder 1-4. Анкета, июль 1941. [4] Akten zur Deutschen Auswärtigen Politik 1918-1945, Serie D: 1937-1941, Band XIII.1, S. 79. [5] Akten zur Deutschen Auswärtigen Politik 1918-1945, Serie D: 1937-1941, Band XIII.1, S. 67. [6] Akten zur Deutschen Auswärtigen Politik 1918-1945, Serie D: 1937-1941, Band XIII.1, S. 79. [7] Mikael Nilsson, Hitler Redux: The Incredible History of Hitler s So-called Table Talks, London/New York, Routledge/Taylor & Francis Group, 2020. [8] Bundesarchiv Berlin, NS18/1396, Bl. 89-90. По соседству отложились две других застольных беседы, от 5 и 11/12 июля 1941 г. Ibid. Bl. 87-88, 91-94. В отличие от обсуждаемой выше они хорошо известны и уже публиковались раньше, см. к примеру Хью Тревор-Ропер, Застольные беседы Гитлера, М., Центрполиграф, 2004, с. 31-32, 33-36. [9] Можно также указать на речь Альфреда Розенберга, произнесенную несколькими днями раньше: «Мы не ведем “крестовый поход” против большевизма сегодня лишь для того, чтобы навсегда освободить “бедных русских” от этого большевизма. Нет, — для того, чтобы проводить немецкую политику и обеспечить безопасность германского рейха... Война с целью создать неделимую Россию поэтому исключается. Замена Сталина новым царем или даже назначение вождя-националиста как раз и приведет к мобилизации всей энергии [населения] на этих территориях против нас». International Military Tribunal (IMT), Volume XXVI, Document 1058-PS. Rede des Reichsleiters A. Rosenberg, 20 июня 1941.

  • Кирчанов М.В. Когда нации вспоминают: что, где и как.

    Кирчанов М.В. Когда нации вспоминают: что, где и как. Заметки культурного антрополога на полях книги Джеймса Верча “How Nations Remember: A Narrative Approach” Современные общества и нации являются акторами памяти, формируя коллективные представления о прошлом и предлагая его различные интерпретации которые формируют идентичность наций как воображаемых сообществ. В 21 веке академическая историография постепенно утрачивает монополию формировать историческую память наций и социальных классов. Автор полагает, что массовая культура стала ее основным конкурентом, потому что формирует свои версии исторической памяти, ассимилируя достижения профессиональной историографии. Статья представляет собой комментарий к 23 эпизоду 4 сезона американского сериала «Звездный путь: Вояджер» в форме заметок на полях новой книги американского психолога Джеймса Верча “How Nations Remember: A Narrative Approach”. Ключевые слова: историческая память, массовая культура, академическая историографии, локализация исторической памяти Сведения об авторе: Кирчанов Максим Валерьевич, доктор исторических наук, доцент кафедры регионоведения и экономики зарубежных стран факультета международных отношений Воронежского государственного университета (Воронеж). Контактная информация: maksymkyrchanoff@gmail.com Maksym V. Kyrchanoff WHEN NATIONS REMEMBER: WHAT, WHERE AND HOW cultural anthropologist’s notes in the margins of James Wertsch's book “How Nations Remember: A Narrative Approach” Modern societies and nations are actors of memory, forming collective perceptions of the past and offering its various interpretations that shape the identity of nations as imagined communities. In the 21st century, academic historiography is losing gradually its monopoly to form the historical memory of nations and social classes. The author believes that mass culture became its main competitor because it forms its own versions of historical memory, assimilating the achievements of professional historiography. The article is a commentary to the 23rd episode of the 4th season of the American TV series "Star Trek: Voyager" in the form of notes in the margins of the new book "How Nations Remember: A Narrative Approach"by American psychologist James Wertsch. Keywords: historical memory, mass culture, academic historiography, localization of historical memory About the author: Kyrchanoff Maksym V., doctor of historical sciences, associate professor, Department of the regional studies and economics of foreign countries, Faculty of international relations, Voronezh State University (Voronezh). Contact information: maksymkyrchanoff@gmail.com Историческая память в большинстве обществ подвержена манипуляциям со стороны как представителей правящих политических элит, так и интеллектуальных сообществ, которые непосредственно ответственны за формирование компромиссного комплекса нарративов, формирующих представления о прошлом, признаваемые в качестве каноничных. Именно поэтому таким версиям истории приписываются характеристики исключительной верности и правильности, хотя в ряде случаев представления современных историков о тех или иных событиях прошлого, которые предыдущими поколениями интеллектуалов локализованы в исторической памяти и институционализированы в ней в качестве мифов, могут быть фрагментированными и поэтому не только неполными, но и неправильными. На современном этапе пространство, в котором формируются социальные представления о прошлом, не монополизировано профессиональными историками, хотя конкуренты у них были и раннее. По мнению ряда авторов, «интерпретационный поворот дает возможность исследователям не ограничивать себя ложной альтернативой между ориентированной на монокаузальную схему научностью и эстетизирующими отклонениями от нее» (Досс 2013:27). Вероятно, к числу последних могут быть отнесены и штудии, сфокусированные на роли неакадемических акторов в развитии исторической памяти. Среди подобных акторов ведущую роль начинает играть массовая культура. Сериалы, исторические, фантастические, детективные, в различной степени обращаются к проблемам идентичности, периодически актуализируя проблемы исторической и культурной памяти. Классикой современной массовой культуры считается американская франшиза «Звёздный путь», а в центре авторского внимания в этом обзоре будут проблемы восприятия обществом потребления памяти (на примере 23 эпизода «Живой свидетель» 4 сезона сериала «Звёздный путь: Вояджер») как мобилизационного ресурса и основы формирования идентичности, что представляется в достаточной степени актуальным, так как и создатели масскульта, и современные западные интеллектуалы в ряде случаев используют схожие тактики и стратегии, основанные на политически и идеологически мотивированном понимании прошлого, что неизбежно отражается и на формах изучения памяти, которая и формирует коллективные представления того или иного сообщества о прошлом. КЭТРИН ДЖЕЙНВЭЙ: Лучший способ свергнуть правителя – заставить его людей страдать. ПОСОЛ: Капитан! КЭТРИН ДЖЕЙНВЭЙ: У нас нет времени на половинные решения. Вы хотели победу? - Скоро вы её получите. Мостик медотсеку. Статус? ТУВОК: Фазеры готовы. КЭТРИН ДЖЕЙНВЭЙ: Нацельтесь на первый город и стреляйте. ЭКСКУРСОВОД: Военный корабль «Вояджер» - одно из самых мощных судов того времени, оборудованный фотонными торпедами и лучевым оружием. Этот корабль разрушения, мог стереть целую цивилизацию в считанные часы. Но именно в этот исторический день нам повезло, потери людей могли быть намного больше. Когда Вояджер нацелился на наши города, Тэддер уже начал эвакуацию, были спасены тысячи жизней. К сожалению, это было только началом резни, устроенной капитаном Джейнвэй. Как видите, её действия произвели длительный эффект на наш мир. Даже сейчас, спустя 700 лет, мы всё ещё встречаем последствия столкновения с Вояджером. Если еще два десятилетия назад утверждение о том, что «история является представлением о прошлом, тесно связанным с выработкой идентичности в настоящий момент» (Friedman 1992:195), было вполне рациональным, то к 2020-м гг. массовая культура в определенной степени потеснила историю в этом направлении, взяв на себя часть ее социальных функций. На современном этапе память, национальная и историческая, меняет традиционные аналоговые или «ламповые» пространства своей локализации, постепенно становясь компонентом современной массовой культуры. Точнее, массовая культура стала влиятельна в такой степени, что начинает интерпретировать прошлое, конкурируя в этом сомнительном занятии с профессиональными историками. Комментируя метаморфозы памяти в современном мире, американский исследователь Джеймс Верч указывает на то, что его «особенно волнует, как внутренняя структура и логика нарративов формирует дискурс и психическую жизнь. Кроме того, мой анализ сосредоточен на нарративах как культурных инструментах, предоставленных культурными, историческими и институциональными контекстами. Также большая часть того, что я исследую, затрагивает схематичные основные коды нарративов и привычки, которые они порождают» (Wertsch 2021:9), а на современном этапе в индустрии подобного «порождения» одну из ведущих ролей начинает играть массовая культура. В этом контексте тактики и стратегии интерпретации и реинтерпретации текстов источников, их канонизации или ревизии самым существенным образом влияют на функционирование исторической памяти, а «национальная память отличается от других форм коллективной памяти тем, что она поддерживается современным государством» (Wertsch 2021:Х). Поэтому, при непосредственном участии государства или в условиях не столь явной государственной поддержки одни события могут на современном этапе восприниматься чрезвычайно категорично, так как ранее они стали объектами мифологизации, а предшествующие поколения историков могли быть политически и идеологически ангажированными и зависимыми интерпретаторами. Кроме этого, в такой ситуации историческое воображение неизбежно развивается как дихотомия, основанная на одновременной актуализации образов Самости и Другости и, если первые могут позитивно идеализироваться, особенно в тех случаях, когда речь идет о жертвах и потерях, то на вторых будут проецироваться исключительно негативные и отрицательные характеристики. В этой ситуации не должно вызывать удивления, почему история, точнее – различные, диаметрально противоположные и противоречащие интерпретации прошлого важны на современном этапе для практикующих политиков как символический ресурс, одинаково успешно используемый как для политических мобилизаций, так и для легитимации сложившихся политических отношений и институтов, основанных в том числе и на доминировании одних сообществ над другими, что неизбежно актуализирует и фактически легитимирует дискриминационные практики, в том числе – и в сфере исторического воображения, превращая историков в вынужденных или добровольных участников «боев за историю», что, впрочем, редуцирует и саму историю до одного из символических пространств, где нации как воображаемые сообщества воспринимают прошлое как изобретенную традицию, но не очень оригинальную, вынужденно сосуществующую с другими, уже воображенными или еще воображаемыми, историями, представленными набором компромиссных нарративов, возведенных в статус канона национальной памяти, интерпретационные отступления от которого признаются нежелательными или вообще воспринимаются как невозможные. КЭТРИН ДЖЕЙНВЭЙ: Вы говорите, как мученик. Очень предусмотрительно. Но вы так горды, что скорее дадите своим людям умереть, чем унизитесь сами? Прикажите им сдаться. ТЭДРЕН: Вы осрамили нас. Мы могли закончить это сами, мирно, без неё. КЭТРИН ДЖЕЙНВЭЙ: Сдавайтесь. (берет бластер и стреляет в спину женщине) ТЭДРЕН: Нет. Мы победим. (Джейнвэй берет бластер и стреляет в спину Тэдрена) КЭТРИН ДЖЕЙНВЭЙ: Что вас так шокировало посол? Это - то, чего вы хотели, разве нет? Американский исследователь Дж. Верч в 2021 г. сформулировал три вопроса, которые давно пребывают в центре исследований исторической памяти: «Что способствует тому, что члены одного национального сообщества так безоговорочно согласны между собой и так резко отличны во мнениях с другими о событиях прошлого? Почему сообщества так убеждены в правдивости своих сведений о прошлом? И как культурным и психическим процессам, порождающим эти закономерности, удается действовать таким образом, чтобы скрывать своё влияние, затрудняя для нас их обнаружение и управление ими?» (Wertsch 2021:31). Академическая историография не очень преуспела в ответе на эти вопросы, в то время, как массовая культура, активно ассимилируя ее достижения, фактически визуализирует противоречия исторической политики и националистические манипуляции с прошлым, предлагая, правда, свои, совсем неакадемические ответы, сформулированные в соответствии с канонами жанра. В этой ситуации некоторые визуальные формы масскульта вполне могут «обыгрывать» проблемы, знакомые и академическим историкам под названиями исторической политики, политики прошлого, политики идентичности, политики памяти, культуры памяти, культуры истории и исторического сознания (Шеррер 2009), правда, делая это несколько упрощенно и ассимилируя эти концепты в канон массовой культуры. Историческая память о любых событиях прошлого, особенно о тех, которые в рамках гетерогенных и многосоставных обществ, содействуют их фрагментации и отделении одного сообщества от другого, всегда подвержены политизации. Одной из универсальных практик и стратегий такой политизации является виктимизация как целых сообществ, так и их отдельных представителей, которым в зависимости от политической ситуации может приписываться статус жертв и мучеников или отцов-основателей нации. В ряде случаев роль жертвы и отца-основателя нации может совпадать, что стимулирует еще большую мифологизацию как исторической фигуры, так и ее политического наследия. Поэтому история националистического воображения знает не только много примеров того, как политики прошлого усилиями нескольких поколений книжников, писателей, а затем и интеллектуалов и даже профессиональных историков канонизировались и мифологизировались. Националисты в этом отношении в полной степени использовали художественный, мобилизационный и символистический потенциал, унаследованный ими от жанра средневекового мученичества или жития. В этом контексте националистическая агиография эры романтизма, или национализма, скормленного стандартизированной системой образования и поддержанная печатным станком капиталистической эпохи, или позднейшего национализма, вдохновленного визуальной культурой общества потребления и массовой культуры – все в одинаковой степени склонны воспроизводить компромиссный канон национальной памяти, основанный на проекции современных политических идей (от коммунизма до либерализма, от национализма до религиозного фундаментализма) в спектр возможных интерпретаций тех исторических деятелей, чье пребывание в национальном пантеоне отцов-основателей нации и ее мучеников признано обязательным. ЭКСКУРСОВОД: Продолжение было кратким и жестоким, 2 миллиона кирианцев были уничтожены за пару дней. Военный корабль Вояджер продолжил свой путь, оставив нацию кирианцев в руинах. Восканские лидеры продолжили оккупации наших земель, превращая людей в рабов. Потребовались века, чтобы исправить урон, нанесённый капитаном Джейнвэй. И кирианская борьба за равенство давно закончилась. Эта симуляция и этот музей являются духовным памятником этой борьбы. Надеюсь, пребывание здесь пошло вам на пользу. Если хотите узнать больше о Вояджере и о его роли в истории планеты, предлагаю изучить остальную экспозицию. Спасибо за внимание. Интерпретации истории в большинстве модерных обществ – это почти всегда политически и идеологически мотивированные нарративы. В этом контексте историческое воображение актуализирует свою зависимость от политического воображения того или иного сообщества, историю которого оно воображает, изобретает и конструирует. Поэтому в ситуации институционализированной зависимости истории от политики первая может быть в большей или меньшей степени описана и сконструирована в категориях национальной истории, но она всегда будет наполнена разного рода нарративными конструкциями. По мнению Дж. Верча, «сказать, что национальная память выстроена вокруг нарративов, едва ли будет оригинальным, однако сосредоточение внимания на том, как нарративы служат инструментами, может стать важным» (Wertsch 2021:31). Перечень этих нарративов разнообразен, но по мере превращения национализма в универсальное политическое явление такие нарративы постепенно утрачивают свою оригинальность, редуцируясь до относительно легко трансплантируемых в различные национальные контексты нарративов нации, класса, угнетения, освободительной борьбы, дискриминации, равноправия и оккупации. До недавнего времени эти нарративы были уделом ограниченных интеллектуальных сообществ, но прогресс масскульта и его трансформация в мэйнстрим привела к визуализации этих нарративов, превратив саму массовую культуру в участника политики памяти. Поэтому историческая память в этой ситуации становится категорией почти лингвистической, так как именно прошлое, институционализированное в форме написанных историй, будь то истории наций, классов, революций или политических идеологий (от национализма до коммунизма или либерализма) играет важную роль в формировании политического языка современных обществ, когда его интеллектуалы предлагают своим согражданам политические идентичности, основанные в том числе на интерпретации и ревизии как прошлого, так и современности. ПОСЕТИТЕЛЬ: У меня вопрос об этой истории ЭКСКУРСОВОД: Пожалуйста. ПОСЕТИТЕЛЬ: Как вы можете доказать, что это правда? ЭКСКУРСОВОД: Присмотритесь, доказательства вокруг вас. ПОСЕТИТЕЛЬ: Заплесневелые окаменелости? Это ничего не доказывает. ЭКСКУРСОВОД: Я не согласен. ПОСЕТИТЕЛЬ: Вы пытаетесь обвинить васканцев во всех неприятностях. У меня нет проблем с вашим видом, у меня много друзей кирианцев, но мне не нравится видеть моих людей, изображённых злодеями в вашей симуляции. И уж точно не хочу, чтобы вашей истории учили моих детей. Память и история взаимозависимы, но они предлагают чрезвычайно различные интерпретации прошлого, которые могут быть основаны на восприятии истории как научной дисциплины и как части собственной памяти. Ситуация осложняется в многосоставных обществах, особенно – в тех случаях, если память отягощена травматическим опытом оккупации и угнетения одного сообщества представителями другого. В этом случае возможно одновременное и параллельное развитие и сосуществование различных версий исторических памятей, которые стимулируют развитие разных модусов написания истории и конструирования прошлого, изобретаемого в категориях доминирующей или угнетенной нации, социального правящего или дискриминируемого класса. В многосоставных обществах памяти различные сообщества могут быть не только взаимоинклюзивны, но чаще они основаны на отрицании и последовательном неприятии и исключении альтернативных интерпретаций одних и тех же событий, что существенно усложняет ситуацию в современном обществе, где история в большей или меньшей степени интегрирована в индустрию культуры, хотя последняя пытается внести свой вклад в преодоление ситуации, описанной Дж. Верчем, в категориях оторванности (Wertsch 2021:18) памяти одной группы от памяти другой – даже в тех случаях, когда память интерпретирует одни и те же события. Подобно тому как «представители разных национальных групп могут иметь абсолютно разные взгляды на прошлое, из-за чего кажется, что они из разных миров» (Wertsch 2021:25), различные исторические памяти в гетерогенных обществах функционируют в параллельных каналах памяти, представленных, например, различными историческими музеями, призванными визуализировать героические мифы и актуализировать культурные и политические травмы утраты государственности, потери независимости, этнической и лингвистической дискриминации одной группы в то время, как представители другой, обладая аналогичными институтами (например, музеями) будут продвигать альтернативные версии исторической памяти. ЭКСКУРСОВОД: Есть другие вопросы, которые надо решить. ДОКТОР: Какие вопросы? ЭКСКУРСОВОД: Вы – доктор с «Вояджера». У многих возникнут вопросы. В нашем мире искусственные формы жизни считаются разумными и ответственными за свои действия. Вам будет выдвинуто обвинение. ДОКТОР: Обвинение? ЭКСКУРСОВОД: За ваши преступления. Вы разработали биооружие, убившее 8 миллионов кирианцев. ДОКТОР: Я ничего такого не делал! ЭКСКУРСОВОД: Все доказательства указывают, что вы – военный преступник. ДОКТОР: Какие доказательства? Вот это что ли? Корпус с тройной бронёй, 30 торпедных установок, 25 фазерных батарей? ЭКСКУРСОВОД: Мы реконструировали его из найденных остатков, которые были сильно повреждены коррозией, наверное, мы изобразили несколько деталей неверно. ДОКТОР: Вояджер не был военным кораблём! Мы были исследователями! ЭКСКУРСОВОД: Да, я знаю, пытались попасть домой, на Марс. ДОКТОР: На землю! Видите, даже это неверно! Кошмар какой-то! [...] В этой комнате была встреча, но разговор был не о боевой тактике. Говорили о дилемме с которой мы столкнулись. Мы заключили торговое соглашение с васканцами, мы имели дело с их представителем, послом… ЭКСКУРСОВОД: Послом Далетом. ДОКТОР: Далет, точно! Всё шло по плану… до тех пор, пока нас не атаковали ваши люди, кирианцы. Они выбрали этот момент для начала войны, а мы оказались в середине. ЭКСКУРСОВОД: Кирианцы были агрессорами? Нет, это не может быть правдой. Память об исторических событиях, хронологически удаленных от современности, может быть ложной и неверной, и подобная ошибочность исторической памяти, точнее – предлагаемых в ее рамках интерпретаций, может, с одной стороны, возникать как результат объективной нехватки археологических или письменных источников. С другой стороны, подобные версии памяти генерируются вследствие политически и идеологически мотивированных интерпретаций. По мнению Дж. Верча, «одним из отличительных признаков национальной памяти является избирательность. Память включает в себя определённые события и акторов, систематически игнорируя при этом другие события и других акторов» (Wertsch 2021:115), а политическое послание некоторых памятников американского масскульта середины 1990-х гг., вероятно, свидетельствует о том, что их создатели, как минимум, с подобными идеями были знакомы. Поэтому, ложные и ошибочные идентификации социального, культурного и любого другого статуса, неверные локализации не так страшны и опасны в силу того, что они устранимы в случае расширения источникового корпуса или ревизии сложившихся представлений путем реинтерпретации. Ситуация может стать критической с политической точки зрения, если принимаемые обществом версии исторической памяти содержат в себе не фактические ошибки (именно подобными ошибками и неточностями такие версии исторической памяти и интересны как явление социального, культурного и исторического воображения), но интегрированы в структуру политических мифов и идеологем, призванных обслуживать интересы политического класса или зависимых от него интеллектуальных элит, включая профессиональных историков, которые профессионально конструируют прошлое и чем выше уровень их профессионализма, тем естественнее молчаливое большинство потребителей истории воспринимает ее как данность, как нечто правильное и не подлежащее сомнению. Историческая память в таких политических ситуациях практически всегда актуализирует такое свое измерение как мифичность: если одно общество усилиями нескольких поколений историков сформировало свой образ как образ жертвы, приписывая конкурирующей группе характеристики и качества агрессора и врага, то есть универсального и неизбежного Другого, такие мифологизированные исторические нарративы будет крайне сложно пересмотреть и деконструировать или даже просто подвергнуть ревизии. ЭКСКУРСОВОД: Расскажите вашу версию событий. ДОКТОР: Я помню этого человека. ЭКСКУРСОВОД: Тэдрен? Он был мучеником. ДОКТОР: Да уж, мучеником. Он возглавлял кирианскую атаку против Вояджера. ЭКСКУРСОВОД: Вы лжёте! ДОКТОР: Я был здесь! ЭКСКУРСОВОД: Вы пытаетесь защитить себя! ДОКТОР: Так же, как и вы себя, от правды. Разве не совпадение, что кирианцы изображены в лучшем возможном свете? Мученики, герои, спасители… Очевидно, события были реинтерпретированы, чтобы вы думали о себе лучше. Ревизия истории, как удобно! ЭКСКУРСОВОД: Мы не были агрессорами в Великой Войне. Мы были жертвами! Доказательства повсюду. Кирианцы угнетаются по сей день. ДОКТОР: Проблемы вашего общества – не моё дело. Я просто рассказываю что я видел 700 лет назад. ЭКСКУРСОВОД: Я вам не верю. И никто не поверит! ДОКТОР: Что вы делаете? ЭКСКУРСОВОД: Выключаю вашу программу. В ситуации существования многосоставного общества формирующие его группы и сообщества, социальные и этнические, будут неизбежно иметь различные памяти о формально общем (не исключено, что вынужденно, или даже принудительно – общем) прошлом. Кроме этого нельзя исключать, что в таких версиях исторической памяти социальные и национальные границы могут оказаться взаимозависимыми категориями. Вероятно, некоторые сообщества в таких ситуациях могут оказаться заложниками собственной или чужой исторической памяти, хотя Теодор Адорно полагал, что «от прошлого хотят избавиться: это справедливо, потому что в его тени жить невозможно» (Адорно 2005:64). Правда, опыт некоторых обществ Восточной Европы в большей степени свидетельствует об обратном. Поэтому, одни группы будут формировать и продвигать такие версии прошлого, где они будут позиционироваться в качестве жертв и угнетенных, хотя и их политические оппоненты вряд ли будут своим согражданам по политической и этнической нации предлагать такие версии памяти, где они будут воображены как источник социального неравенства или языковой и этнической дискриминации. Если группа-жертва, нация меньшинства будет эксплуатировать потенциал виктимизации памяти, то и большинство может в своей политике проработки прошлого и откровенно конструктивистских манипуляциях с ним сделать ставку на формирование своего позитивного образа, основанного на приписывании себе особой культурной и политической миссии в деле приобщения нации меньшинства или просто другой группы (вне зависимости от формальных демографических показателей или характеристик) к своей идентичности, воспринимаемой в качестве исключительно верной и единственно правильной. КИРИАНКА: Я не вижу, что это докажет. Тэдрен умер на «Вояджере» жертвой заговора по покорению моих людей. Какое оружие? Кто стрелял? Это всё неважно. АРБИТР: А был ли заговор? Действительно ли «Вояджер» помог моим предкам начать Великую Войну? Или, как всегда верили мои люди, агрессорами были кирианцы? Это изменит всё. КИРИАНКА: Но это не изменит то, что мои дети не могут учиться в тех же академиях, что и ваши или то, что мы должны жить вне центра города. АРБИТР: Сегодняшние проблемы не имеют к этому отношения. Это – история. ДОКТОР: Слушайте, я не знаю кто начал вашу войну, всё что я говорю – «Вояджер» был не при чём. КИРИАНКА: Я не могу поверить, что вы станете сотрудничать с этим убийцей. Ведь, именно вы построили этот музей. ЭКСКУРСОВОД: Факты оказались более сложными, чем я ожидал. КИРИАНКА: Мы не должны слушать эту голограмму. Я хочу, чтобы его арестовали и судили за преступление, которое, как мы знали, он совершил. АРБИТР: Не вам принимать это решение. КИРИАНКА: Ну, конечно, нет, так ведь? Я в этой комиссии только потому, что вам нужно было взять кирианца. ЭКСКУРСОВОД: Пожалуйста, дело совсем не в расе. КИРИАНКА: Дело всегда в расе. Вы пользовались любой возможностью, чтобы оставить себя у власти. АРБИТР: Мне жаль, что вы так думаете. Думаю, мы должны выслушать доктора. Продолжайте ваши изыскания. ЭКСКУРСОВОД: Да, арбитр. КИРИАНКА: Вы заплатите за ваше преступление [...] ДОКТОР: К чёрту факты. Имена, даты, места, всё открыто для интерпретаций. Кто скажет, что действительно случилось? В конце концов, какая разница? Имеет значение только сегодня и завтра вашего народа. ЭКСКУРСОВОД: Доктор, вы были там. Вы не можете отрицать того, что случилось. ДОКТОР: Могу и буду. Тэдрен был мучеником для ваших людей, героем, символом вашего стремления к свободе. Кто я такой, чтобы прийти через 700 лет и забрать это у вас? ЭКСКУРСОВОД: История оскорблена! Мы осуждаем друг друга за то, что случилось в прошлом. Если вы не поможете нам сейчас, это может занять следующие 700 лет. В первой половине 1990-х гг. австрийский славист Р. Линднер полагал, что «великие времена историографии наступают во время распада империй» (Лінднер 1996:22). Не менее важным трансформациям историография подвергается и в те исторические моменты, когда имеет место смена культурных парадигм, в частности – переход к массовой культуре общества потребления, с которой академическая историография, вероятно, не планировала конкурировать, но фактически она вынуждена это делать. Реинтерпретация прошлого и ревизия истории – это не столько академическая, сколько политическая проблема, так как попытка предложить новые, пусть формально научные и академические объяснения прошлого практически всегда стимулирует политические изменения на уровне иерархических статусов, в особенности – если общество, в котором такие процессы происходят, является многосоставным. В такой ситуации попытки новых интерпретаций прошлого могут стать стимулами для войн памятей, результаты которых могут быть непредсказуемыми. С одной стороны, мы не можем исключать возможность и вероятность диалога между носителями различных исторических памятей. С другой, не менее вероятна и радикализация исторических дискуссий, их большая политизация, смена пространственной и социальной локализации в обществе в направлении превращения в часть политических дебатов и борьбы различных идеологий. Американский масскульт середины 1990-х гг. уловил эту траекторию постепенной политизации академической истории и смог доступными ему визуальными методами показать и доказать, почему «возможны сильные разногласия по поводу прошлого между национальными сообществами» (Wertsch 2021:3). Поэтому исторические памяти в таких ситуациях являются крайне релятивистскими категориями, так как сама история и историческая память в современном обществе потребления и массовой культуры – не более чем конструкты, отличные от других культурных конструктов только сферой своей культурной локализации. Если в том или ином обществе имеет место кризис историописания, признаваемый самими историками (Lindner 1999:645), то написанием истории охотно займутся непрофессионалы. Иными словами, историческая память в обществе масскульта, представленная специфическими культурными и социальными пространствами, ограниченными академическими журналами, как пространствами для дебатов и дискуссий (правда, малоинтересными и не очень привлекательными для массового потребителя, способного воспринимать историю в виде определенных форм, например, массовых книг или еще более упрощенных до восприятия визуальных проявлений масскульта, например, фильмов, несущих конкретный политический и идеологический месседж) – это его элитарный сегмент. Если в 1992 г. британский исследователь национализма Э. Смит констатировал, что «роль националистически настроенных историков в пропаганде национализма до сих пор не стала предметом тщательного исследования» (Smith 1992:60), то в 2021 г. более актуальным представляется вопрос, как националистически ориентированные интеллектуалы проиграли массовой культуре в противостоянии за право формировать идентичность, интерпретируя память того или иного сообщества. Большинство же представителей технологически развитого общества потребления формирует и черпает свои представления о прошлом из сложившихся раннее представлений, проблема которых в том, что они не только стали крайне устойчивыми, но фактически превратились в мифы, а любое общество, даже общество потребления, будет крайне болезненно воспринимать попытки реинтерпретации прошлого и индустрий профессиональной академической историографии, призванной это воображаемое прошлое обслуживать, особенно в тех случаях, когда попытки ревизии будут исходить извне. ЭКСКУРСОВОД: Это был ключевой момент в нашей истории. В результате показаний доктора, между нашими народами был открыт диалог. Со временем мы обрели уважение к различиям в наших культурах и традициях. Усилия таких людей, как Корон и Доктор проложили путь к объединению. Коран умер через 6 лет, но он прожил достаточно долго, чтобы увидеть рассвет гармонии, а доктор… Что ж, он был нашим медицинским канцлером много лет, пока не решил уйти. Распад СССР и других недемократических левых режимов в Восточной и Центральной Европе, а также на Балканах вдохновили сторонников либерализма в их уверенности, что национализм имеет все шансы стать достоянием истории, хотя именно национализм был среди тех факторов, которые и привели к описанным выше политическим переменам. Появление новых государств стимулировало и выработку новых версий исторической памяти. В этой ситуации, когда «людям свойственно спорить о прошлом» (Wertsch 2021:I), войны памяти стали вполне естественным явлением от Польши до Македонии. Поэтому в современной Европе «разногласия из-за событий прошлого возникают между целыми группами, включая такие большие группы, как нация, что способствует развитию опасной напряжённости» и не только политического конфликта» (Wertsch 2021:I), но и конфликтов между различными памятями. Несмотря на это ряд интеллектуалов, а также индустрия современного масскульта стремятся продвигать ценности и принципы толерантности, что отражается и на исторической памяти, содействуя ее деформациям и появлению ее маргинальных версий, в большей степени основанных на идеях толерантности и политической корректности, нежели на интерпретации прошлого или ревизии истории. Вероятно, поддавшись этой общей логике развития западного интеллектуального сообщества, Дж. Верч и подчеркивает, что «наивно полагать, что нации и национальная идентичность исчезнут в ближайшем будущем; наоборот, существуют веские причины для того, чтобы этого не произошло. В конце концов, местные коллективные идентичности являются источником многих хороших вещей в нашем мире, и они могут стать основой для благоприятных последствий национального разнообразия» (Wertsch 2021:XIV). На современном этапе ситуация, при которой в рамках многосоставных обществ существует уважение «к различиям в культурах и традициях», кажется частью либеральной утопии в силу того, что история за последние два десятилетия вошла в число многочисленных практик этнической и политической мобилизации. Поэтому историческое воображение работает на конфронтацию и углубление конфликта, а ситуация «войн памяти» имеет шансы стать перманентным явлением в целом ряде современных государств. БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Адорно 2005 – Адорно Т. Что значит «проработка прошлого» // Память о войне 60 лет спустя. Россия, Германия и Европа / ред.-сост. М. Габович. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 64 – 82 Досс 2013 – Досс Ф. Как сегодня пишется история: взгляд с французской стороны // Как мы пишем историю / отв. ред. Г. Гаррета, Г. Дюфо, Л. Пименова. М.: РОССПЭН, 2013. С. 9 – 56. Шеррер 2009 – Шеррер Ю. Германия и Франция: проработка прошлого // Pro et contra. 2009. Май – август. С. 89 – 108. Лінднер 1996 – Лінднер Р. Нязменнасць і змены ў постсавецкай гістарыяграфіі Беларусі // Кантакты і дыялогі. 1996. № 3. С. 20–25. Friedman 1992 – Friedman J. Myth, History, and Political Identity // Cultural Anthropology. 1992. Vol. 7. No 2. Р.194 – 210. Lindner 1999 – Lindner R. New Directions in Belarusian Studies besieged past: national and court historians in Lukashenka’s Belarus // Nationalities Papers. 1999. Vol. 27. No 4. P. 631 – 647. Smith 1992 – Smith A.D. Nationalism and the Historians // International Journal of Comparative Sociology. 1992. Vol. 33. No 1 – 2. P. 58 – 80. Wertsch 2021 – Wertsch J.V. How Nations Remember: A Narrative Approach. Oxford: Oxford University Press, 2021. 288 р. REFERENCES Adorno 2005 – Adorno T. Chto znachit «prorabotka proshlogo». Pamyat' o voyne 60 let spustya. Rossiya, Germaniya i Yevropa / red.-sost. M. Gabovich. M.: Novoye literaturnoye obozreniye, 2005. p. 64 – 82. Doss 2013 – Doss F. Kak segodnya pishetsya istoriya: vzglyad s frantsuzskoy storony. Kak my pishem istoriyu / otv. red. G. Garreta, G. Dyufo, L. Pimenova. M.: ROSSPEN, 2013. p. 9 – 56. Friedman 1992 – Friedman J. Myth, History, and Political Identity. Cultural Anthropology. 1992. Vol. 7. No 2. p. 194 – 210. Lindner 1996 – Lindner R. Niazmiennasć i zmieny ŭ postsavieckaj histaryjahrafii Bielarusi. Kantakty i dyjalohi. 1996. No 3. p. 20–25. Lindner 1999 – Lindner R. New Directions in Belarusian Studies besieged past: national and court historians in Lukashenka’s Belarus. Nationalities Papers. 1999. Vol. 27. No 4. p. 631 – 647. Scherrer 2009 – Scherrer J. Germaniya i Frantsiya: prorabotka proshlogo. Pro et contra. 2009. May – avgust. p. 89 – 108. Smith 1992 – Smith A.D. Nationalism and the Historians. International Journal of Comparative Sociology. 1992. Vol. 33. No 1 – 2. p. 58 – 80. Wertsch 2021 – Wertsch J.V. How Nations Remember: A Narrative Approach. Oxford: Oxford University Press, 2021. 288 р.

  • Илдико Рошонци о венгерской кампании русской армии

    Илдико Рошонци: «Для Вены настоящим унижением стало уже то, что габсбургская власть была вынуждена прибегнуть к использованию против собственных взбунтовавшихся подданных армию другой великой державы» 13 августа 1849 г. 30-тысячное венгерское революционное войско под командованием генерала Артура Гёргея сложило оружие перед неравной силой – 200-тысячной армией фельдмаршала Ивана Паскевича, выступившей ради спасения Австрийской империи. О венгерской кампании русской армии – одной из самых масштабных в отечественной военной истории XIX в. по количеству задействованных в ней войск – рассказывает лучший знаток тех событий, венгерский историк Илдико Рошонци. Ее собеседник – Александр Стыкалин. А.С. Госпожа Рошонци, историкам известно, что почти 200-тысячная армия фельдмаршала И.Ф. Паскевича вошла на территорию Австрийской империи для подавления венгерской революции только в конце весны, а в венгерские земли в начале лета 1849 г. Вошла по просьбе юного императора Франца Иосифа I, хорошо понимавшего, что любое промедление в той ситуации чревато утратой домом Габсбургов власти в их большой полиэтничной империи: с конца апреля обозначилась реальная угроза нападения венгерской революционной армии на Вену. Однако уже в конце января — начале февраля 1849 г. два отряда из корпуса генерала А.Н. Лидерса, дислоцированного в Валашском княжестве, были переправлены ненадолго в Трансильванию (то есть тоже в пределы Австрийской империи) для защиты городов Херманштадт [ныне Сибиу в Румынии; в венгерской традиции Надьсебен] и Кронштадт [ныне Брашов в Румынии; в венгерской трfдиции Брашшо], заселенных преимущественно немецкоязычным населением (саксами), лояльными империи, на случай нападения на них венгерских отрядов. Причем на удовлетворение просьбы, поступившей с австрийской стороны, император Николай I пошел после долгих колебаний. В одном из документов читаем: Государь Император признает и теперь, как и прежде, неудобным вооруженное с нашей стороны вмешательство во внутренние дела Австрии, тем более что они клонятся, по-видимому, к благоприятной развязке; в таких обстоятельствах вступление войск наших, не вынужденное крайнею необходимостию неминуемо затруднило бы общие в Европе политические отношения и могло бы служить на будущее время поводом к подобному вмешательству других правительств во вступление во внутренние дела соседних государств. Но Его Величество, по свойственному Ему человеколюбию не может не обратить милосердого внимания на явную опасность, которой подвергаются верные своему законному Государю жители Германштадта и Кронштадта в столь близком расстоянии от расположения войск наших. Следуя сим только высоким побуждениям, Его Величество находит возможным двинуть часть войск наших на защиту этих городов от гибели и разорения, но иначе как в самой крайности и только по настоятельной просьбе Австрийского военного начальства[1]. Из этой цитаты может создаться впечатление, что невмешательство во внутренние для соседней державы носило для Николая I до некоторой степени концептуальный характер, он не хотел излишних международных осложнений и отступить от своих принципов мог только в самом крайнем случае – если осознавал всю серьезность угрозы распада Габсбургской монархии и последующего хаоса вблизи границ собственной державы. Мой вопрос: насколько длительная дипломатическая подготовка и какие уговоры с австрийской стороны предшествовали решающему участию русской армии в подавлении венгерской революции? И какое внимание в Петербурге уделили тому, чтобы прозондировать возможную реакцию других держав на вхождение российской армии в пределы Австрийской империи? Известно ведь, что c началом победоносного весеннего похода венгерской революционной армии активизируются дипломатические контакты Санкт-Петербурга не только с Веной, но и с другими европейскими столицами, в ходе которых обсуждалось положение в Венгрии. А 21 мая Франц Иосиф приехал в Варшаву на встречу с императором Николаем, чтобы обговорить с ним подробности действий русских войск. Это было в тот самый день, когда революционная венгерская армия взяла после длительной осады под полный контроль Пешт и Буду… И.Р. 15 марта 1848 г., то есть день, когда в Пеште состоялась мирная, ненасильственная революция — это именно та дата, с которой связано для венгров богатое историческое наследие 1848–1849 гг., во многом сформировавшее их национальную идентичность. А теперь давайте начнем разговор с указанной Вами даты. 21 мая[2] — символическая дата в истории борьбы венгров за свое национальное освобождение. В этот день была одержана значительная военная победа, но на этой дате лежит также печать будущего военного поражения, ставшего в конце концов неизбежным. Да, действительно, 21 мая 1849 г., после 17-дневной осады Будайской крепости, на ней был водружен венгерский триколор. Столица страны вновь оказалась в руках венгерских национальных сил. Спустя почти пять месяцев после того, как в начале января в ситуации, казавшейся довольно безнадежной для будущего Венгрии, правительство было вынуждено, оставив Пешт-Буду, переехать в Дебрецен, оно возвращалось теперь на свое прежнее место. И в тот же самый день 21 мая 1849 г., российский царь Николай I и австрийский император Франц Иосиф I в ходе переговоров в Варшаве договорились о конкретных деталях военной помощи, которую Российская империя должна была оказать соседней Австрийской империи. Здесь можно вспомнить и гораздо более позднее событие, также пришедшееся на 21 мая. В 1916 г. в этот день, на рассвете, после продолжительной болезни, ушел из жизни 98-летний Артур Гёргей, в прошлом главнокомандующий венгерской армии в национально-освободительной войне. Это был боевой генерал, с именем которого было связано не только занятие в мае 1849 г. Будайской крепости, но и многие другие решающие, оставшиеся в национальной памяти успехи венгерских революционных войск. Генерал, чье полководческое мастерство удостоилось похвал и его русских противников. В то время как политическим лидером венгерской революции был Лайош Кошут, ее военным лидером мы можем сегодня по праву считать Артура Гёргея — и это после более чем 170 лет жарких дебатов в связи с оценкой его деятельности. Вышеупомянутую встречу правителей 21 мая 1849 г. можно рассматривать как кульминацию переговоров о военных действиях, которым предшествовали почти два месяца зондирования почвы, а затем и выработки все более и более конкретных договоренностей. Эти переговоры продолжались и после 21 мая, так что об обязательствах Австрии по отношению к российским войскам, пересекающим границу Австрийской империи, удалось договориться только к 10 июня 1849 г., подписав соглашение. Как бы то ни было, начиная с первых дней мая 1849 г. происходил непрерывный ввод русских войск на территорию Австрийской империи, в Галицию. Предоставленная Россией военная помощь оказалась намного большей, чем ожидало австрийское правительство. Первоначально австрийцы были бы рады видеть только участие нескольких десятков тысяч российских солдат, причем на периферийных полях сражений. Однако уже в самом начале переговоров Николай I обусловил предоставление помощи соблюдением двух условий, о которых мы узнаем из депеши канцлера К.В. Нессельроде русскому посланнику в Вене П.И. Медему от 6 апреля 1849 г.: Что корпуса, призванные переступить границу, будут достаточно многочисленны для того, чтобы самостоятельно выполнить поставленную перед ними задачу. 2. Что эти корпуса не будут присоединены к австрийским войскам <...>[3]. В своей пояснительной записке Нессельроде вспоминает о судьбе небольших по численности отрядов под началом генерала А.Н. Лидерса, командира 5-го пехотного корпуса русской армии, дислоцированного в то время в Мунтении. Они были введены в Трансильванию зимой 1849 г. по призыву командующего австрийскими имперскими войсками в этом крае генерала Антона Пухнера — Вы уже упомянули об этом. Русские войска численностью 7–8 тыс. человек были введены в города Надьсебен и Брашшо, не ощущая при этом никакой австрийской поддержки, и были изгнаны венгерскими войсками — ими командовал в Трансильвании генерал Юзеф Бем. Нессельроде писал: Несчастные события в Трансильвании доказали его величеству, насколько частичная помощь компрометировала бы, с одной сторны, его войска, а с другой стороны, оказалась бы недостаточной для того дела, которое Австрия защищает с такой энергией[4]. Совершенно понятно и не нуждается в объяснении, что Николай I продолжал и дальше настаивать на этих условиях, с этим соглашался и генерал-фельдмаршал И.Ф. Паскевич, доверенное лицо императора в вопросах военной политики и европейских делах – в силу своего статуса губернатора Королевства Польша и командующего 1-й (Действующей) армии он принимал активное участие в подготовке военной интервенции. В течение апреля 1849 г., во время своего победоносного так называемого «весеннего похода», венгерская армия вытеснила австрийские войска из междуречья Дуная и Тисы, а затем, в соответствии с остроумным военным планом генерала Дёрдя Клапки, обошла Пешт-Буду и сняла 26 апреля осаду замка Комаром. Австрийский главнокомандующий барон Людвиг фон Вельден, оставив в Будайской крепости гарнизон, был вынужден из опасений, что окажется в окружении, покинуть со своим войском венгерскую столицу, и начал поспешно отступать к западной границе страны. Но перед этим, 20 апреля, он написал письмо своему премьер-министру князю Феликсу цу Шварценбергу. Он видел только один выход из осложнившейся ситуации: «Теперь спасение Монархии зависит только от скорейшего вторжения русских из Кракова в Венгрию, я не вижу внутренней силы, которая могла бы спасти нас»[5]. Так на заседании Совета министров Австрии 21 апреля и родилось решение об обращении к России с официальной просьбой о военной помощи, эта просьба была сформулирована и в собственноручном письме Франца Иосифа Николаю I от 1 мая. Следует заметить, что тогда, в апреле, российский двор пока еще не предполагал выступить со столь масштабной военной силой, как это произошло позже в ходе венгерской кампании. Согласно первоначальным русским планам, генерал Ф.В. Ридигер должен был вторгнуться в Венгрию из Галиции во главе усиленного 3-го корпуса. Только в письме от 5 мая, когда до царя Николая дошли известия о прямой угрозе Вене, он доверил руководство операцией самому фельдмаршалу Паскевичу и писал ему: Может о сю пору Вена уже в руках мятежников. <...> Надо, чтоб ты сам вел свои армии на новую славу, на великодушную помощь; <...> Конечно не мне тебе начертать план, об одном прощу, не увлекайся просьбами австрийцев, дай себе срок собрать все условия успеха и тогда с Богом, действуй как на наших врагов быстро, по-русски. Не щади каналий. Эжели Вена и потеряна, дело ты исправишь, уничтожив гнездо бунта[6]. И это решение царя о том, чтобы поставить во главе операции наиболее авторитетного русского военачальника, само по себе также означало, что против Венгрии будут брошены силы, самой своей численностью достойные того, чтобы ими командовал этот полководец. Основываясь на известных данных, мы также можем сказать, что до 1849 г. русская армия никогда не выставляла столько сил в европейской кампании, сколько она развернула против Венгрии. А Паскевич никогда прежде не возглавлял армию такой численности. Российский двор, конечно, должен был взвесить: каковой может быть реакция западноевропейских держав на эту акцию? Что означало в тех условиях по сути только Англию, поскольку французское правительство, рожденное революцией, было признано русским императорским двором только весной 1849 г. и этим практическим шагом оно было разоружено. И Лондон, и Санкт-Петербург были заинтересованы в поддержании баланса сил на континенте, установленного в 1815 г. В основе этого баланса было существование сильной и целостной центральноевропейской империи Габсбургов. Распад Австрийской империи мог нарушить status quo и, как следствие, привести к созданию единой Германии. Таким образом, и российские, и британские власти были обеспокоены устремлениями к единству Германии, как и планами Пруссии, которым, впрочем, не суждено было сбыться. Позицию английского правительства в связи с российской военной интервенцией в Венгрию сформулировал в начале мая 1849 г. министр иностранных дел лорд Пальмерстон. В донесении канцлеру К.В. Нессельроде от 11 мая 1849 г. посол России в Лондоне барон Ф.И. Бруннов изложил мнение Пальмерстона следующим образом: «Кончайте поскорее с этим». Бруннов также добавил: Eсли наше энергичное и быстрое действие будет сопровождаться решительным и скорым резултатом, то Англия примет факты такими, как они есть, если не без сожаления, то, по крайней мере, без спора. Бруннов сослался при этом на битву при Ватерлоо, на мнение пожилого и очень влиятельного консерватора герцога Веллингтона: “Постарайтесь, — сказал он мне, — действовать большими массами, с достаточными силами, для того чтобы подавить анархию сразу. Ведите большую войну — с большими средствами. Вы ими обладаете”[7]. Бруннов отметил, что скорость осуществления этой акции была бы оправдана резкой диспропорцией в соотношении сил между противоборствующими сторонами: армии двух великих держав настолько превосходят противостоящих им венгров, что в случае затяжной войны английское общественное мнение, ценящее конституционность, может изменить свои симпатии в пользу венгров и правительству следует с этим считаться: против «сознания неравенства в борьбе между Венгрией и соединенными силами Австрии и России <...> восстает английский инстинкт»[8]. А по поводу высказывания о том, что невмешательство во внутренние дела соседней державы носило для Николая I концептуальный характер, мы можем лишь заметить, что в манифесте, обнародованном 26 марта 1848 г. как своего рода ответ на революционные движения, вспыхнувшие в Западной Европе, которые также достигли Австрии и Прусского королевства, русский царь действительно дал понять, что он будет действовать именно тогда, когда неприкосновенность российских границ окажется под угрозой: Мы готовы встретить врагов Наших, где бы они ни предстали, и не щадя Себя будем, в неразрывном союзе со Святою Нашею Русью, защищать честь имени Русскаго и неприкосновенность пределов Наших[9]. Наместник Царства Польского фельдмаршал Паскевич уже в 1848 г. увеличил численность русских войск, размещенных вдоль западных границ империи (соответственно границ с Пруссией и Австрией), и увеличил запасы продовольствия. Все эти меры тоже можно назвать превентивными мерами обороны, но весной 1849 г. именно благодаря им удалось подготовить армию к заграничному походу в относительно короткие сроки. К этому можно добавить, что летом 1848 г. русские войска оккупировали Молдавию и Мунтению (Валахию), ссылаясь на Адрианопольский мир 1829 г. и на необходимость поддержания там порядка. А.С. Не преувеличивается ли в литературе иногда масштаб угрозы для самого существования Габсбургской империи, которая создалась весной 1849 г. с наступательным походом венгерской армии? Может быть все дело в том, что Габсбурги все ещё были связаны в это время боевыми действиями в Северной Италии (или необходимостью удерживать под контролем свои итальянские провинции) и не хотели, жертвуя своими интересами, перебрасывать часть войск на «восточный фронт», а потому и обратились за помощью к Николаю? И.Р. Да, иногда действительно преувеличивается. Мощь венгерской революционной армии преувеличивалась австрийцами — как правительством, так и военным руководством, ведь им необходимо было как-то обосновать, почему они обратились к Санкт-Петербургу за военной помощью и почему они в конце апреля — начале мая 1849 г. так торопили русских с оказанием этой помощи. Австрийское правительство опасалось, что победоносно наступающая венгерская армия сможет даже достичь Вены и что имперские силы, сломившись при всей своей самоуверенности, не смогут защитить столицу. (Между прочим, в австрийской историографии мы находим разные взгляды на то, действительно ли было необходимо обратиться за помощью к России, чтобы подавить борьбу венгров за независимость, или же имперские войска могли нанести им поражение собственными силами). Мощь венгерского вооруженного сопротивления преувеличивалась также русскими, ведь они тоже должны были найти какое-то объяснение, почему им пришлось двинуть на подавление венгерской войны за независимость такие огромные силы, причем, как уже упоминалось, под командованием фельдмаршала Паскевича, наиболее авторитетного в то время русского военачальника. Кроме того, и российские историки – биографы Паскевича, в своем стремлении создать образ успешного во всех отношениях полководца также зачастую были склонны к преувеличению масштабов венгерской кампании. Правда, в этом случае ситуация обстоит сложнее, поскольку русские военные историки второй половины XIX в., равно как и хорошо подготовленные штабные офицеры, непосредственно участвовавшие в венгерской кампании и оставившие воспоминания о ней, довольно критически оценили деятельность Паскевича в качестве полководца, руководившего этой военной операцией. Но давайте посмотрим на конкретные данные. Численность венгерской революционной армии летом 1849 г. можно оценить примерно в 150 тыс. человек, более точных данных нет. В распоряжении этого войска было 464 полевых орудия и 393 орудия в военных крепостях. И эта армия оказалась способна вытеснить имперские войска почти с 90 % территории Венгрии. Если даже вкратце, но мы должны, безусловно, указать, что за этими военными победами стояло сплочение большей части населения страны вокруг правительства, которое стремилось защитить достижения мартовской революции 1848 г. и с этой целью оказывало вооруженное сопротивление имперским войскам. Политика, направленная на согласование интересов отдельных социальных групп, принесла свои плоды. В основе революционной программы лежало расширение прав, а не их сужение для той или части населения. Самой важной из принятых мер было освобождение крепостных: были упразднены барщина, обязательные работы на помещиков в качестве прислуги, крепостные обрели личную свободу, в то же время отмена крепостного права сопровождалась компенсациями, полученными от государства, и на деле означала, что освобожденный крестьянин получал в собственность свой надел, но и дворянство не несло разорительных убытков. Конечно, реализация на практике многих этих мер была прервана или отложена из-за продолжавшихся боевых действий. Однако в этом сотрудничестве и единении разных слоев общества следует искать истоки силы венгерского вооруженного сопротивления императорской армии. Русские тоже задавались вопросом: что же наделило венгерский «бунт» столь неожиданной мощью — князь М.Д. Горчаков, генерал от артиллерии, начальник штаба армии, расспрашивал об этом генерала Гёргея, когда тот уже находился в плену[10]. Между тем, продолжавшаяся почти год война, содержание и снабжение населением армии истощили страну к лету 1849 г., исчерпали ее резервы, на которые все меньше и меньше можно было полагаться. Общее количество военнослужащих австрийской армии в июне 1849 г. составляло 583 488 человек, из которых было 419 445 годных к боевой службе. На венгерской территории находилось до 165 тыс. военнослужащих, оснащенных 770 пушками (половина из которых стояла в крепостях). С точки зрения снабжения и оснащения она имела, конечно, преимущества над своим противником. Хотя некоторые дополнительные силы могли быть переброшены из Италии для защиты Вены, и, в частности, в Венгрию, фельдмаршал Йозеф Радецкий, командующий австрийской армией в Италии, дал понять, что несмотря на свою победу над войсками Сардинии и Пьемонта под Новарой 23 марта 1849 г. он не может отказываться даже от части своих войск. Вышеприведенные данные показывают, что к началу лета 1849 г. в Венгрии между противоборствующими сторонами сложилась ситуация определенного равновесия. Венгерская армия была достаточно сильна, чтобы вытеснить имперские войска с большей части территории страны, но не была настолько сильна, чтобы выиграть генеральное сражение. Австрийское войско тоже не было способно нанести решающее поражение гонведам, но его командование все же сумело отвести часть своих сил поближе к границам и воспользовалось возможностью провести реорганизацию. Однако на это потребовалось время. В сложившейся ситуации равновесия возможным решением стало нахождение компромисса, заключение соглашения между двумя сторонами. Однако австрийское правительство не пошло по этому пути. Выбор был сделан в пользу военных действий, при этом пришлось обратиться к помощи извне. Согласно официальным данным того времени, численность российских войск, вошедших в Венгрию, составляла 192 тыс. человек, и они располагали 584 орудиями. В Галиции, Валахии и Молдавии были также дислоцированы русские оккупационные войска численностью в десятки тысяч человек. Вместе армии двух великих держав были более чем в два раза сильнее венгерской армии. Степень этого превосходства могла варьироваться на разных полях сражений, однако военная победа русско-австрийского союза, как выразился Гёргей, была «математической очевидностью». А.С. Известно, что среди генералов венгерской революционной армии видное место занимали польские военачальники, участники восстания 1830–1831 гг. Наиболее успешным из них был сражавшийся в Трансильвании Юзеф Бем. Из рапортов о ходе боевых действий и других документов выясняется, сколь большое внимание уделялось в России участию поляков в венгерской революции. Так, в одном из документов вычитываем вполне резонное предположение русских штабных офицеров о том, что Бем планировал, «утвердив свою власть в Трансильвании», двинуть затем армию в другие земли, находившиеся под скипетром Габсбургов, – сначала в Буковину, а оттуда «перенести сколь можно скорее театр возмущения в Галицию»[11]. Можно предполагать, что он в идеале мыслил полное и окончательное решение польского вопроса не иначе, как на руинах Габсбургской империи. А это в свою очередь не могло не дать мощный толчок подъему польского национального движения в Российской империи. Как лучший знаток мемуаров русских офицеров-участников венгерской кампании, Вы знаете, что образ польского бунтовщика – врага российской государственности – постоянно мелькает на страницах мемуаров, по крайней мере наиболее верноподданнических из них. Мы уже говорили о том, что решение о посылке армии на помощь Габсбургам было принято Николаем I после долгих колебаний. Вопрос: какую роль в принятии этого решения сыграли именно опасения новой «польской интриги», угрожающей целостности Российской империи? И не раздували ли при царском дворе эту польскую угрозу? Действительно ли ситуация в соседней Галиции представляла опасность для российской державы? И.Р. После полной ликвидации в 1795 г. польской государственности польская эмиграция, конечно же, прилагала большие усилия в интересах возрождения своего независимого государства и стремилась использовать для этого любой конфликт, направленный против соседних держав, которые разделили Речь Посполитую. Так было и в 1848–1849 гг. Австрийское правительство, побуждая царя Николая I к вооруженному вмешательству, подчеркивало, что в рядах венгерской армии сражалось 20 тыс. поляков. С российской стороны, конечно, признали, что это число было сильно преувеличено. Д.П. Сонцов, впоследствии известный нумизмат и собиратель древностей, участвовал в венгерской кампании в качестве адъютанта Паскевича. В своих воспоминаниях он отмечал, что одной из причин интервенции была «масса Польских выходцев, приютившихся в Венгерской армии <…> по правде сказать, эти выхваляемые Польские полки, были печальные легионы, состоявшие из брода 2000 человек»[12]. Хотя Сонцов и недооценил количество поляков, сражавшихся в Венгрии, он все же привел цифры близкие к реальности. Сегодня мы знаем, что общее количество поляков, сражавшихся на стороне венгров как в Венгрии, так и в Трансильвании, могло составлять 4–5 тыс. человек, которые воевали как в составе польских легионов, так и непосредственно в рядах венгерской армии гонведов. Однако венгерское правительство, не желая провоцировать вмешательство России, какое-то время не поддерживало формирование польских легионов, а также запретило вторжение венгерских войск в Галицию. В венгерской армии на высших командных должностях было два польских генерала. Один из них — Юзеф Бем, главнокомандующий трансильванской армией, завоевавший доверие революционного правительства своими военными успехами. Венгерская историческая память относит его к числу национальных героев Венгрии. Его полководческий талант высоко оценили и его российские противники. Другим польским генералом был известный военачальник Хенрик Дембинский, дважды командовавший главной венгерской армией. Однако сколь удачен был выбор Кошутом Бема в качестве председателя Венгерского комитета национальной обороны, а с провозглашением 14 апреля 1849 г. Декларации независимости – главы венгерского правительства, столь же неудачен оказался выбор Дембинского на роль командующего. Известно, что Николай I, обосновывая необходимость интервенции, действительно ссылался на участие поляков в тех событиях: «Не одна помощь Австрии для укрощения внутренняго мятежа, и по ея призыву, меня к тому побуждает, чувство и долг защиты спокойствия пределов Богом вверенной мне России меня вызывают на бой, ибо в венгерском мятеже явственно видны усилыя общаго заговора против всего всященнаго и в особенности России, ибо в главе мятежа и главными орудиями его вечные враги наши, поляки»[13]. Однако в 1848–1849 гг. русскому правительству не приходилось опасаться расширения польского движения в Галиции или же его распространения на земли «русской Польши». Трагический опыт крестьянского восстания 1846 г., в котором участвовало не только русинское, но и этнически польское крестьянство, побудил галицийскую польскую знать к осторожности. Многие русские офицеры — участники венгерской кампании вспоминают как о подавлении крестьянского восстания, так и о его следах, проявлявшихся в 1849 г. Добавим к этому: польские дворяне, около тысячи человек, были убиты в 1846 г. в Центральной Галиции вследствие волнений именно польских, а не украинских крестьян. На примеры из событий в Центральной Галиции (в Пилзно и Дукле) ссылаются и русские мемуаристы[14]. Таким образом, присутствие поляков в Венгрии было скорее предлогом для российского военного вторжения, но не его причиной. Причину же следует искать в военных успехах венгров. Если бы не происходившие одна за другой весной 1849 г. победы армии гонведов, дело не дошло бы и до операции русских войск на территории Габсбургской монархии. Если бы армия Франца Иосифа весной 1849 г. нанесла решающее поражение войску гонведов, сражавшиеся на венгерской стороне поляки никого особенно не занимали бы, не считая, конечно, того, что подданные русского царя непременно были бы экстрадированы в Россию. Кроме того, героями великой серии побед весны 1849 г. были в первую очередь венгерские генералы: Гёргей, Дёрдь Клапка, Янош Дамьянич, Лайош Аулих. В связи с поляками надо отметить и еще одно обстоятельство. Дело в том, что гораздо больше поляков (если говорить о происхождении или родном языке этих людей) служило в качестве призванных солдат или офицеров в армиях трех держав, разделивших страну, нежели в венгерской армии. И подавляющее большинство из них сражалось соответственно под знаменами Австрийской и Российской империй. Нам известен дневник времен Венгерской кампании, написанный офицером русской армии на польском языке, но его верноподданство царю невозможно подвергнуть сомнению[15]. Случалось так, что солдат русской или австрийской армии польского происхождения и солдат польского происхождения, служивший в венгерском войске, оказывались друг против друга по разные стороны линии фронта на венгерском театре военных действий. Конечно, особое внимание российское военное командование уделяло солдатам польского происхождения, но особенно офицерам. Приказом фельдмаршала Паскевича от 25 мая 1849 г. перед командирами всех военных формирований была поставлена задача: <…> иметь строгое наблюдение, дабы <…> воинские чины <…>, а особенно офицеры имели сколь можно менее сношение с жителями, тем паче городскими, которых превратный образ мнений мятежем посеянный, может иметь самое вредное влияние <…> в особенности Вы должны наблюдать за офицерами из польских уроженцев[16]. Были разные мелкие судебные дела с участием солдат польского происхождения, но мы знаем только об одном случае, когда молодой офицер русской армии, прапорщик 7-го (Вознесенского) уланского полка Конрад Руликовский искал подходящего повода, чтобы перейти на сторону венгров. И он это сделал. А когда венгерское войско сложило оружие, он вернулся в свою часть, как будто освободился из венгерского плена. Однако всё выяснилось, и он предстал перед военным судом, его казнили 28 августа 1849 г. в Надьвараде[17]. История с Руликовским вдохновила венгерского писателя-коммуниста Белу Иллеша на то, чтобы выдать за реальную историческую фигуру выдуманного им некоего капитана Гусева, якобы казненного за сочувствие венгерским революционерам. Вы, Александр Сергеевич, первым в русской специальной литературе анализировали эту историю[18]. А.С. Когда политическая элита революционной Венгрии и — более широко — венгерское общество реально почувствовали угрозу силового вмешательства соседней державы во внутренние дела Габсбургской монархии? И.Р. Развивая сказанное выше, замечу: активно включавшееся в политику венгерское дворянство с конца XVIII в. волновала судьба польского государства, разделенного соседними державами, оно проявляло симпатию к полякам, следя за событиями польско-русской войны 1830–1831 гг. В силу исторических причин близкие по менталитету польское и венгерское дворянство связывали многочисленные экономические и торговые узы. Поляки (участники разных восстаний) нередко находили убежище в Венгрии, особенно в ее северных комитатах (австрийские власти не могли воспрепятствовать этому, когда дело касалось территории Венгерского королевства). Тот факт, что целая страна, причем одно из самых значительных средневековых королевств Европы, могла быть удалена с карты континента, вызывало озабоченность венгерской политической элиты, которая остро переживала одиночество венгров в Центральной Европе, отсутствие родственных по языку народов среди близких соседей. В эпоху национального пробуждения она особенно настойчиво пыталась побороть эти навязчивые представления о возможной гибели венгров как нации, прекращении их национального существования. И в то же самое время во все более широких слоях соседних славянских народов осознавались принадлежность к единому славянскому миру, языковое родство, а политические лидеры этих народов все более видели в крупнейшем славянском государстве, России, своего покровителя. Венгерское правительство, сформированное в 1848 г., не оставило без внимания и то, что великие державы могут, сговорившись, решить сообща судьбу венгров, боровшихся за национальное самоопределение, как и могут предоставить друг другу свободу действий в силовом подавлении венгерской революции. Между прочим, в марте 1848 года, еще до начала революции, граф Дёрдь Аппони, консервативный политик, а в то время венгерский канцлер, обратил внимание известного политика-реформатора графа Иштвана Сечени на возможность русского вмешательства. По его мнению, если реформаторское крыло, заседающее в Государственном собрании Венгрии, зайдет слишком далеко в требованиях конституционных реформ в Австрийской империи, Вена может обратиться к помощи России. Венгерское правительство, сформированное после революции, в июле 1848 г. через министерство иностранных дел Австрии запросило у российского посла графа Медема прояснений относительно возможной российской оккупации Молдавского княжества. Министр этого правительства князь Пал Эстерхази получил от Медема успокоительный ответ в частном письме. Что касается того вышеупомянутого факта, что на рубеже января — февраля 1849 г. русские войска вошли в два саксонских города на юге Трансильвании (Херманштадт и Кронштадт) и в скором времени были вынуждены оставить их, то официальное правительственное издание Közlöny («Бюллетень») выразило довольно оптимистичный взгляд. В соответствии с ним Европе стала очевидна слабость Австрии, которая «среди этих бурь может сохраниться не благодаря собственной жизненной силе, а только при поддержке северного соседа». Иными словами, по мнению газеты, стало ясно, что, с одной стороны, Австрия больше уже не может играть прежнюю роль гаранта равновесия в европейской политике, а с другой стороны, от России в будущем не следует ожидать подобных действий, поскольку европейские правительства выступили бы против этого[19]. По поручению Кошута правительственный комиссар в Трансильвании Ласло Чани в апреле 1849 г. пытался установить связь с командованием русских оккупационных сил в Молдове, чтобы информировать его о положении в Венгрии, об уважении венгерского правительства к российскому императору, об утвержденном королем венгерском законодательстве, как и о том, что венгерское правительство защищает территориальную целостность страны и т.д. Чани поручил начальнику полиции г. Фогараша графу Габору Бетлену добиться по этому поводу личной встречи с генералом И.П. Жабокрицким, командовавшим отрядами русской армии, дислоцированными в Молдове вдоль границы с Австрийской империей[20]. Командовавший корпусом российских войск в Валахии и Молдове генерал А.Н. Лидерс информировал об этом министра обороны А.И. Чернышова. Из этой депеши, хранящейся в РГВИА, мы узнаем, что Лидерс дал распоряжение оставить венгерскую просьбу без ответа[21]. Между тем, новости о сосредоточении российских войск близ австрийской границы, как и о появлении первых русских военных частей в Галиции с начала мая появлялись уже не только в частных письмах, но и в газетах. Первое сообщение о том, что русские войска ожидаются у моравско-венгерской границы, было доставлено 10 мая 1849 г. одним торговцем в лагерь венгерских войск, осаждавших Будайскую крепость, а затем 15 мая поступило новое сообщение о появлении русских войск. Правительственный уполномоченный Даниэл Ирани информировал Кошута о том, что он необычным путем получил номера газет Ostdeutsche Post («Восточно-немецкая почта») и Die Presse («Пресса») от 12 мая. В обоих изданиях содержалась информация о прибытии русской военной части в Прерау (ныне Пршеров в Чехии)[22]. Через моравский Прерау перемещали по железной дороге солдат дивизии генерала Ф.С. Панютина (ниже речь об этом пойдет подробнее). В последующие дни, 16 и 17 мая, в будайский военный лагерь с северной границы приходят сообщения о прорыве на территорию Венгрии русских воинских частей. Речь идет о прибывшем с Кавказа отряде кавалеристов под командованием генерал-лейтенанта Г.Х. Закса, который в это время показался на границе. Таким образом, уже начиная с середины мая венгерское правительство могло считаться с интервенцией как с реальным фактом, хотя ее реальные масштабы обнаружились намного позже. А.С. В одной из своих работ[23] Вы подробно писали о том, как на определенном этапе развития событий возникла непосредственная угроза Вене и по приказу фельдмаршала И.Ф. Паскевича дивизия генерала Ф.С. Панютина была срочно отправлена в качестве резерва к имперской столице, к Вене (кстати, это был если не первый, то один из первых в мировой практике случаев использования в целях перемещения войск нового по тому времени вида транспорта — железнодорожного). «Весьма быть может, что появление ваших войск отвратит разрушение всей Австрийской монархии», писал Паскевич сильно обеспокоенному царю, имея в виду не столько подключение к боевым действиям, сколько способность «произвести моральное влияние» и на Вену, и на ее неприятелей[24]. Однако вскоре продвижение дивизии было приостановлено — очевидно, что при дворе Франца Иосифа, хотя и обратились после долгих колебаний за помощью к российской стороне, сочли все же унизительным участие русской дивизии в обороне Вены, не говоря уже о недопустимости победоносного марша русских войск по австрийской столице. Конечно, это не способствовало повышению взаимного доверия. Вообще мемуары русских офицеров свидетельствуют о дефиците доверия к австрийским союзникам и о дефиците доверия в целом. А. Верниковский вспоминал: Со вступлением в пределы Австрии начало выражаться и нерасположение наших войск к австрийцам. Между офицерами нередко можно было слышать вопросы, зачем мы идем спасать фальшивых австрийцев? <…> «Дружеского сближения между русскими и австрийскими офицерами, я не замечал: обе стороны держали себя странно, с каким-то нерасположением и недоверием друг к другу»[25]. Можно ли считать такое отношение доминирующим среди участников венгерской кампании русской армии? Учитывая тем более, что даже в переговорах на высоком уровне обозначилось разное видение участия русских войск в кампании — венский двор, рассчитывая на подмогу в боевой силе, хотел, чтобы русские войска всецело подчинялись австрийскому военному командованию и играли скорее вспомогательную роль, а император Николай настаивал на их самостоятельности, всячески дистанцировавшись от военных неудач австрийских полководцев. И.Р. История русской дивизии под командованием генерал-лейтенанта Ф.С. Панютина, которая была отправлена по железной дороге в направлении Вены в мае 1849 г., явилась весьма захватывающей «вводной главой» (прологом) венгерской интервенции русской армии. Военное соединение численностью 14 с половиной тысяч человек с 48 пушками, которое составляли части, уже вошедшие на территорию Австрийской империи, отправили по приказу Паскевича на поездах по железной дороге из Кракова к Вене. Потом неожиданно для самих русских солдат и офицеров их сняли с поезда в моравском городе Унгариш-Градиш (ныне Угерске Градиште в Чехии) и разместили как в самом городе, так и в его окрестностях. Они находились здесь около двух недель, а после встречи 21 мая правителей двух империй в соответствии с заключенным соглашением двинулись пешком к границе Венгерского королевства. 3–4 июня они вошли в Пресбург (ныне Братислава, в венгерской традиции Пожонь) и все лето они сражались бок о бок с главной австрийской армией под командованием генерала Юлиуса фон Хайнау. Транспортировка дивизии Панютина по железной дороге стала использованием нового по тем временам транспортного средства, обладавшего большей скоростью, безопасностью и предсказуемостью, чем все существовавшие ранее. Она явилась важной вехой в военной истории Российской империи, ведь впервые настало время для перевозки воинских формирований, отправлявшихся на фронт, по железной дороге. Раньше это было технически невозможно, так как железнодорожная линия Варшава — Вена только к осени 1848 г. была полностью проведена на участке до австрийской границы (она стала второй в Российской империи железнодорожной веткой, раньше, как известно, была построена только пущенная в 1837 г. железная дорога на очень коротком участке от Петербурга до Царского села и дальше до Павловска). Строительство краковского участка железнодорожной линии, соединявшей Варшаву и Вену, было завершено осенью 1847 г. Железнодорожная линия Варшава — Вена проходила также по территории Прусского королевства, поэтому, когда в начале мая 1849 г. встал вопрос о транспортировке русской дивизии по железной дороге, российское, прусское и австрийское государства и три железнодорожные компании должны были объединить свои усилия. Таким образом, это была также первая в истории европейских железных дорог транспортировка воинского соединения, осуществленная в рамках международного сотрудничества. (До этого практиковались только перевозки войск внутри отдельных стран. Так, в Австрийской империи первым такого рода предприятием стала транспортировка 13 батальонов, 18 кавалерийских эскадронов, 4 батарей и 4 понтонных мостов, осуществленная из Моравии в целях разгрома революции в Вене, разразившейся 6 октября 1848 г.). Дивизия двинулась к Вене вечером 6 мая: решение о ее переправке в целях оказания срочной помощи австрийцам было принято Паскевичем после их многочисленных настойчивых просьб и без одобрения Николая I. Добавим к этому: вопреки его собственному убеждению в том, что посылка в помощь австрийцам небольших военных отрядов неэффективна. Царь в это время был в Москве, дожидаться его одобрения Паскевич не стал, видя, что отправку дивизии никак нельзя откладывать. Австрийский премьер-министр и министр иностранных дел князь Феликс Шварценберг и командированные им в Варшаву из Вены посланцы, сначала полковник генштаба Эдуард фон Шобельн, потом генерал-лейтенант граф Бернхард Кабога с сопровождающими их лицами говорили Паскевичу о неминуемой угрозе падения австрийской столицы. Английский консул в Варшаве Ду Плат доносил в Лондон графу Пальмерстону о том, что эти бесконечные и продолжительные «вторжения» в Польшу австрийских посланцев, обращающихся за помощью, уже вызывают смех русских офицеров: Пока их правительство ждет появления русских солдат на берегах Дуная или Тисы <…> они постоянно появляются здесь [в Варшаве. — И.Р.] в полном наряде, что дает и русским, и полякам повод для множества замечаний совсем не лестных и не благоприятных для правительства, командировавшего их в Варшаву[26]. Перевозка российского военного соединения по железной дороге в целях защиты Вены была предложена австрийским правительством исходя из численности 25 тыс. человек с назначением конечного пункта перевозки в Моравии, откуда это российское соединение, посланное в помощь австрийцам, могло угрожать наступающим венгерским войскам. Паскевич направил вспомогательный отряд в количестве более половины от того, которое запрашивали австрийцы, при этом, подчеркивая значимость этого шага в качестве акции военной помощи Австрии, он двинул панютинскую дивизию к австрийской столице, которой, по его мнению, и вообще с точки зрения интересов Российской империи, и угрожало более всего наступление венгров. Николай I не одобрил решение Паскевича, которое должен был принять к сведению лишь после его принятия: «Повторяю, крайне жалею об посылке дивизии в Вену; она Вены не спасет, а может пропасть даром, тогда как нужнее чем когда, чтоб были мы сосредоточены, и не иначе действовали как массой, могущей решить дело», — писал он фельдмаршалу 9 мая 1849 г.[27] В тот же день, 9 мая, находившийся в Вене русский генерал Ф.Ф. Берг, которого российский двор командировал для поддержания постоянной связи с правительством союзной Австрии, был рад сообщить премьер-министру Шварценбергу о том, что запрошенное в помощь австрийской имперской армии русское соединение прибудет прямо в Вену. Но к его очень сильному удивлению ему сообщили, что в австрийской столице нет необходимости в присутствии русской дивизии, поскольку ее безопасность может быть обеспечена силами австрийских войск, а кроме того в Вене не достает помещений для размещения в таком количестве русских войск, существуют также проблемы с их обеспечением продовольствием. Таким образом, соединение под командованием Панютина предстояло временно разместить в Моравии. Шварценберг вдруг неожиданно столь уверился в своих силах потому, что он уже знал о произошедших передвижениях венгерской армии: после того как правительство и командование взвесили разные возможности, она повернула от Комарома в сторону венгерской столицы с целью освобождения Будайской крепости (это решение, кстати сказать, вызвало серьезные споры). В результате, непосредственная угроза Вене исчезла. Паскевич с крайним неприятием воспринял эту приостановку продвижения дивизии, дошедшей лишь до Унгариш-Градиша. К тому же отряд Панютина выступил без сопровождения кавалерией и без обоза. Вопрос о судьбе этого соединения, как уже говорилось, был согласован только в ходе варшавской встречи правителей двух держав 21 мая. Всё произошедшее сильно встревожило Паскевича, побудив его к осторожности, и в том числе способствовало возникновению отношений недоверия и напряженности между австрийским и российским военными командованиями, что проявлялось на протяжении всей кампании. Дефицит доверия между российским и австрийским союзниками был заметен, но он не достиг и не мог достичь такой степени, которая поставила бы под угрозу достижение общей цели — подавления венгерского восстания. Русские офицеры презирали своих австрийских союзников, над которыми венгерские повстанцы одержали целый ряд побед. Однако русским войскам также пришлось столкнуться с тем, что им противостояла не плохо организованная толпа, о которой поначалу говорили австрийцы, а регулярная армия, имевшая подготовленный офицерский корпус, если даже она и несла на себе определенные следы революционного войска, сформированного в чрезвычайных условиях. Особых похвал со стороны русских удостоилась венгерская артиллерия. Паcкевич неоднократно докладывал Николаю I о возникавших в отношениях с австрийцами конфликтах, не раз возражал против действий Хайнау, однако царь сдерживал раздражительность своего главнокомандующего и торопил со скорейшим победоносным завершением кампании, чему австрийцы должны быть обязаны русскому оружию. Странная ситуация сложилась на венгерском театре военных действий ввиду того, что крупнейшей силой на поле боя была русская армия, которая по своей численности превосходила не только венгерские революционные силы, которые предстояло разгромить, но и находившуюся на венгерской территории австрийскую императорскую армию. Хайнау ни в плане его военной карьеры, ни с точки зрения авторитета в войсках никак нельзя было поставить в один ряд с любимцем русского императора, наместником Польского королевства фельдмаршалом Паскевичем, имя которого было тесно связано с победоносными войнами Российской империи. Весной 1848 г. генерал-лейтенант Хайнау все еще был командиром дивизии. В мае 1849 г. он прибыл в Венгрию из Италии в качестве командира корпуса, когда Франц Иосиф повысил его в генеральском звании и назначил главнокомандующим всей императорской армией в Венгрии. Для Хайнау это различие в рангах и авторитете вызывало неудобства и в случае совместной российско-австрийской акции он непременно оказывался в подчиненном положении. Если бы победа была достигнута общими усилиями, трудно было бы оспорить славу русского союзника. И хотя Хайнау в течение некоторого времени торопил русских с наступательными действиями, начиная с середины июля и далее, пользуясь тем фактом, что верхнедунайская армия Гёргея сковала главные силы русских, он энергично продвигался вперед в направлении Южного Альфёда. Он одержал важные победы 3 и 5 августа у Сегеда и Сёрега, а затем 9 августа в битве при Темешваре (ныне Тимишоара в Румынии), что привело к распаду южно-венгерской армии. Однако лавры победителя ему не достались, и неоднократно критиковавшийся им Паскевич унизил его тем, что венгерская революционная армия капитулировала в августе у Вилагоша (ныне Ширия а Румынии) перед русским войском. А.С. В литературе иногда можно прочитать, что венгерский поход русской армии воспринимался вначале его участниками чуть ли не как «легкая прогулка». Но на основе прочтения писем отцу великого князя Константина Николаевича (прошедшего тогда свое «боевое крещение»), равно как из рапортов и позднейших мемуаров не создается образа «легкой прогулки», тем более что многие солдаты стали жертвами эпидемии холеры. А каковы цифры потерь русской армии? И.Р. Действительно, адъютант Паскевича, вышеупомянутый Сонцов так описывает настроения в армии, вступившей в Венгрию: Мы оставляли Варшаву, более как бы отправляясь на праздник или прогулку, чем на бой; нам всем казалось, что мы предпринимаем летнее путешествие с целью удовольствия. Труды и опасности войны совсем никого не смущали. Уверенность в успехе была общим ощущением[28]. По официальным российским данным, в ходе венгерской кампании 1849 г. 543 человека были убиты и 1670 ранены, из них 313 потом умерло от ран, то есть общее число безвозвратных боевых потерь составило 856. Кроме того, 20 200 человек заболели холерой, из них 7 819 умерли, а 3 209 человек умерли в результате других заболеваний. Если суммировать все эти данные, всего в ходе кампании погибли и умерли 11 884 человека. Эти данные взяты нами из работы П.К. Менькова «Описание военных действий российских войск против венгерских мятежников в 1849-м году», вышедшей в 1851 г. в Санкт-Петербурге[29]. Меньков работал под личным руководством и наблюдением Паскевича, и его книга стала официальным изложением версии российского правительства и командования о военной кампании 1849 г. Имя автора в публикации не упоминается. Меньков, который участвовал в венгерском походе в качестве молодого штабного офицера, был хорошо знаком не только с событиями, но и с российскими оперативными штабными документами. Бумаги из его архивного фонда, копии документов, а также дневник, составленный на основе его тогдашних записей, также являются незаменимыми источниками при изучении истории кампании. Гибель почти 12 тыс. человек подтверждает и работа другого российского военного историка И.И. Ореуса. Как и Меньков, он очень основательно проработал русские документы, связанные с этой кампанией, и в итоге в 1880 г. в Петербурге вышла его монография «Описание Венгерской войны 1849 года с приложением 14-ти карт и планов». Этот ценный труд, выполненный на уровне науки своего времени и содержащий критические замечания, главным образом относительно управления армией, может использоваться и сегодня. Ореус не принимал участия в походе, но с 1863 г. он был в чине полковника начальником военно-исторического и топографического архива Генерального штаба, который с 1867 г. назывался Военно-научным архивом Генерального штаба. Сегодня соответствующие документы составляют фонд 846 РГВИА. Ореус был начальником этого архива до 1898 г. Некоторые мелкие данные, приведенные Ореусом, отличаются от данных, приводимых Меньковым, что может быть связано и с нечетким, плохо читаемым почерком. Так, если у Менькова приведена цифра в 11 884 применительно к жертвам той кампании, то у Ореуса — 11 871[30]. Таким образом, мы видим, что потери, вызванные эпидемией холеры, были гораздо более серьезными, чем действительно небольшие потери, которые русская армия понесла на поле боя. А.С. Следующий вопрос отчасти продолжает предыдущий. Часто можно прочитать, что само присутствие такой громадной махины, как 200-тысячная армия, оказывало угнетающее моральное действие на венгров. Это так, но ведь русская армия реально сражалась в этой кампании. А насколько успешно она сражалась? И.Р. Здесь имело бы смысл привести в подробной цитате корректную оценку вышеупомянутого российского военного историка, объективную и опирающуюся на знание источников: С нашей стороны, к военным действиям приступлено было со средствами — можно сказать — более чем соответствующими тогдашнему положению неприятеля. Хотя к вводу столь значительных сил в Венгрию побуждали нас преувеличенныя сведения о неприятельской армии, получаемыя, главным образом, от австрийцев; но навряд ли удалось бы нам столь быстро двинуть в поход подобныя силы, при тогдашнем порядке мобилизации, если бы, уже в течении предшествующаго года, Действующая армия наша и отдельные корпуса не были поставлены на военную ногу. <…> Военныя действия кн. Паскевича за все время кампании, отличались преувеличенною осторожностью и нерешительностью. В особенности же, весь период от дела под Вайценом [Вацем. — И.Р.] до боя под Дебречиным [Дебреценом — И.Р.] представляет ряд колебаний и действий ощупью. <…> Вопреки всей неудовлетворительности действий кн. Паскевича, война завершилась для нас блистательно: лучшая неприятельская армия сдалась именно нам. (...) Хотя кн. Паскевич и не выиграл ни одного важнаго сражения, но армия его висела над венгерцами, как Дамоклов меч и отвлекала лучшую часть их войск от противодействия австрийцам. Да и сам барон Гайнау, успехом своих тактических действий, неоднократно был обязан находившейся при нем русской сводной дивизии[31]. Ореус наряду с дивизией Панютина отмечал генерала Ридигера, который «оказался вполне удовлетворяющим своему назначению»[32]. Зная источники, с этой оценкой можно вполне согласиться. Он выделял также генерала Лидерса: «Энергический и бесспорно талантливый Бем встретил в генер. Лидерсе достойнаго соперника, умевшаго парализовать все его быстрые и неожиданные удары. <…> Все действия Лидерса представляют гармоническую связь предусмотрительности с энергиею и смелостью»[33]. Это обобщающее мнение русского военного историка об управлении российской армией подтверждается воспоминаниями и дневниками нескольких русских офицеров, принимавших участие в походе (например, М.Д. Лихутин, Н.В. Исаков, Л.П. Николаи). Причина того, что потери русских на поле боя были столь малы, заключается в том, что венгры старались избегать губительных для них крупных столкновений и сражений на открытом пространстве, учитывая всю несоразмерность противостоящих сторон. Они старались выиграть время, веря в то, что кампанию можно затянуть в расчете на то, что западноевропейские правительства могут встать на защиту венгерского дела. Были также надежды на то, что удастся вбить клин в отношения между союзниками — Россией и Австрией. Гёргей успешно уклонился от столкновения с основной русской армией под Вацем в середине июля, затем, сделав большую дугу, обошел главную русскую колонну и к 9 августа достиг Арада, в то время резиденции правительства. Эту же тактику использовал командовавший Северной армией генерал Юзеф Высоцкий сразу после того, как основная колонна русских войск вторглась через северную границу между 15 и 18 июня, поскольку под его непосредственным командованием находилась лишь группа войск, в 10 раз уступавшая по численности наступающей российской армии. А.С. Давайте поговорим об отношении многоязычного населения тогдашней Венгрии и прежде всего самих венгров к вступившей в страну русской армии. В одной из работ Вы приводите свидетельство мемуариста Б. Лугинского: Жители всех пройденных нами мест до самого Вартберга были словаки и встречали нас приветливо; в Вартберге же впервые встретили мы нерасположение жителей, потому что главное население этого города составляют венгры. Да, со славянами русским солдатам было гораздо легче наладить общение, чем с венграми, прежде всего в силу языковой близости (и Вы посвятили этому одну из Ваших статей[34]), а иногда и в силу проимперской ангажированности многих славян, питаемой их настороженным отношением к венгерскому движению. Вместе с тем многие свидетельства говорят о том, что картина была гораздо более сложной. Некоторые мемуаристы даже приводят факты взаимного расположения русских военнослужащих и противостоящих им гонведов, т.е. солдат и офицеров венгерской революционной армии. Мемуарист Н. Богдановский, оставивший описание пирушки русских и венгерских офицеров после сдачи венграми крепости в Мункаче (ныне Мукачеве на Украине), заметил: Нельзя не признаться, что во время Венгерской кампании между нами и неприятелями нашими всегда проглядывали радушные отношения, чего нельзя было сказать по отношению к нашим союзникам — австрийцам, государство которых в 1848 г. было спасено Россиею[35]. Ему вторил другой мемуарист, М. Лихутин: Мы пришли помогать австрийцам и помогли им — и вдруг наши симпатии оказались, по-видимому, на стороне тех, во вред которым мы действовали[36]. Вы могли бы привести немало других подобных цитат. Что доминировало все-таки в отношениях не только гонведов, но и мирного населения к русскому войску, пришедшему в Венгрию с вполне очевидной целью и насколько дифференцированными были настроения? И.Р. Да, вопрос этот действительно сложный. Словаки жили в северных комитатах Венгрии, но русинское население было значительным также и в комитате Шарош. В области Сепеш (ныне Спиш в Словакии, в немецкой традиции Ципс) на крайнем севере страны жили немецкоязычные саксы, в г. Эперьеш (ныне Прешов в Словакии), административном центре комитата Шарош жили и немцы, и венгры, и словаки. По мере продвижения русской армии на юг ей приходилось встречаться со всё более смешанным населением, а венгерский язык становился все более распространенным. Местное население в тех местах, где оно было смешанным, включая представителей разных этнических групп, использовало больше языков в своей повседневной жизни, что теперь стало большим преимуществом. Опасаясь лишиться своего богатства, а то и жизни в условиях неизменно сопровождавших любую войну эксцессов и актов насилия, местные жители, естественно, обращались к солдатам вторгшейся армии на более понятном им языке, то есть словацком или русинском. Причем это делали также и венгры. Понятно также и то, что в ходе контактов с русскими офицерами местные жители заверяли их в своей преданности законному императору. Вообще говоря, контрреволюционные и антивенгерские настроения среди словацкого и русинского населения не были настолько явными и всеобщими, как это иногда можно вычитать из воспоминаний российских участников кампании и как об этом зачастую было принято писать в более поздние десятилетия. Освобождение венгерской революцией крепостных крестьян возымело огромную силу, что способствовало формированию в составе венгерской революционной армии батальонов, где языком общения был словацкий, даже тогда, когда речь шла о солдатах-призывниках, с честью вставших в строй. А ведь были еще и словацкие волонтеры. Другая тема — симпатии россиян к венграм, что на самом деле довольно часто проявляется на страницах мемуаров участников венгерского похода русской армии. Конечно, речь совсем не идет о сочувствии к венгерской революционной программе «передовых» русских офицеров, восприимчивых к революционным идеям, как это иногда пытались подавать в марксистской историографии. Скорее, это было чувство уважения к достойному и храброму противнику, противостоящему тебе на поле боя в честном поединке. Русские офицеры-мемуаристы отдавали должное венграм за одержанные ими победы над австрийцами, зачастую вызывавшими у их российских союзников чувство антипатии. Они выражали также сочувствие венгерским военнопленным, описывали свои эмоциональные потрясения, испытанные 13 августа 1849 г. при виде достойной капитуляции венгров многократно превосходящему их противнику, и т.д. Им приходилось также наблюдать проявления доверия к себе и в то же время они ощущали острую неприязнь венгров к австрийцам. Венгерские офицеры, посещавшие лагерь российских войск в качестве парламентёров, всячески подчеркивали, что они борются против австрийцев не хотят воевать с русскими. Российское командование перед началом кампании опасалось, что может столкнуться с масштабной партизанской войной со стороны населения, но такого рода сопротивление не получило широкого распространения. А.С. Известно, что в своей переписке с русским генералом Ф.В. Ридигером, который должен был принять 13 августа 1849 г. капитуляцию венгерской революционной армии, ее командующий Артур Гёргей настаивал на получении от Вены гарантий сохранения жизни своих офицеров, просил «не отдавать их в жертву слепой мстительности» австрийцев и, во всяком случае, рассчитывал на заступничество русского императора[37]. Однако надежды на успех российского посредничества не оправдались. В соответствии с принципом монархической солидарности и предварительно заключенным с Францем Иосифом соглашением Николай I все же передал плененных венгров австрийским войскам без всяких гарантий (за исключением просьбы сохранить жизнь самому Гёргею) и немалое количество офицеров стали жертвами расправы. Естественно, поступок российской стороны был воспринят в венгерском обществе с разочарованием. Один из мемуаристов писал: <…> пошли сетования на русских. Венгерцы рассчитывали на Россию и полагали, что Россия в видах своих на будущее при разрешении Восточного вопроса, заняв Венгрию, не выйдет из нее и назначит туда кого-либо из своих великих князей <…> [Венгры мне] говорили, что Гёргей не думал, что Россия предаст Венгрию на жертву и на месть Австрии[38]. Вопрос: действительно ли в среде как венгерских, так и русских офицеров имели место ожидания некоей сделки с коронацией короной св. Иштвана представителя Дома Романовых (скорее всего, одного из сыновей Николая I) и, соответственно, переходом венгерских земель под российское влияние, причем для плененных венгров в этом виделся оптимальный выход из сложившегося положения? Насколько широко были распространены подобные ожидания? Ведь с русской стороны устами генерала Ридигера быстро дали венграм понять, что о каких-либо политических переговорах с подданными чужой империи речи быть не может. Добавим в этой же связи, что в литературе можно встретить версию, согласно которой командованию русской армии действительно было адресовано послание от имени членов венгерского революционного правительства, в котором не только содержалось предложение об установлении венгеро-российских союзнических отношений, но даже выражалась готовность принять для суверенной Венгрии короля «не-австрийской» династии. Что Вы знаете об этом послании? И.Р. Первое предложение этого вопроса порождает в свою очередь новый вопрос. Почему Гёргей написал именно генералу Ридигеру письмо с предложением принять капитуляцию венгерской армии? И почему не обратился к главнокомандующему русской армии, т. е. Паскевичу? Попытаемся рассмотреть всю предысторию. Между войском Гёргея и преследовавшими их русскими войсками происходили контакты через парламентёров, были даже случаи обмена (в качестве подарков) какими-то предметами офицерской амуниции или оружием. Причем установление контакта было инициировано не венгерской, а российской стороной. И не кем-нибудь, а самим командующим 3-м корпусом русской армии, генералом Ридигером. 19 июля 1849 г., воспользовавшись представившимся случаем, он написал из Балашшадярмата Гёргею, получившему опасное ранение в голову: Благодаря Вашим умениям Вам удалось со своим корпусом преодолеть чрезвычайные трудности; но для Вас совсем не секрет, что Ваш корпус в настоящий момент находится под непосредственной угрозой. Поэтому предлагаю Вам с полным доверием встать на путь переговоров. Прошу Вас довести до моего сведения, при каких условиях Вы сочли бы сейчас возможным положить конец этой уже неравной для Вас борьбе, и я без всякого промедления обращусь за распоряжениями к Его Высокопревосходительству, главнокомандующему Российской Императорской Армией[39]. К этому он добавил, что, приняв это предложение, венгерский генерал «не нанесет ни малейшего урона своей воинской чести». Об отправке этого послания Ридигер информировал Паскевича. В этом письме, конечно, нет речи ни о чем другом, кроме как о предложенных Ридигером переговорах о конкретных «технических» деталях капитуляции. Гёргей 24 июля дал на это письмо следующий ответ: «Я ни мало не удален от того, чтобы на условиях, чести не нарушающих, немедленно подать руку для заключения мира, если бы дело шло только о том, чтобы меня и командуемыя мною войска спасти от неминуемой от всех сторон нам угрожающей опасности. Но дело идет о том, чтобы спасти несчастное, опасностью угрожаемое мое отечество <…> мы как честные люди должны до тех пор сражаться, пока наши мирные сограждане не будут вне опасности порабощения, или пока мы со славою ляжем костьми в неровном бое. Вот мой ответ, как ответ воина и предводителя вверенных мне Государством войск. <…>, трудно будет усмирить Венгрию путем отдельных с каждым из предводителей войск переговоров. Но если действительно Вы желаете пощадить Венгрию и предохранить бедный сей край на будущее время от ужасов войны <…>, то я священнейшим моим долгом почту открыть и облегчить пути к тайным переговорам между Eго Светлостью, Вашим Начальником и Временным Правительством, а в таком случае <…> я могу подать России надежду на успех, более удовлетворительный того, какой могла бы она приобресть после значительнаго кровопролития, и даже после покорения Венгрии[40]. Паскевич на бумаге с русским переводом ответного письма Гёргея собственноручно написал: «Ничего не отвечать на эти дерзости, удивляюсь от чего завели эту переписку»[41]. В другом своем письме Гёргей утверждал, что его армия присягнула конституции, освященной весной 1848 г. венгерской революцией, а посему останется верна этой присяге и не сложит оружие, пока не получит гарантии, что эта конституция остается в силе, и пока все вражеские армии не покинут территорию Венгрии[42]. Появление в венгерском военном лагере российских посланцев вызвало чуть ли не лавинообразный рост доверия к русским и пробудило связанные с этим необоснованные иллюзии, причем не только в армии, но и у венгерского правительства и даже у самого Кошута. Вот почему правительство командировало в главную ставку российского командования генерала Эрнё Пёльтенберга и подполковника Лайоша Беницки, которые, однако, к 8 августа добрались только до штаб-квартиры Ридигера в Артанде. Паскевич отказался принять их и отправил Ридигеру ответ, согласно которому русская армия прибыла в Венгрию, чтобы сражаться, и если венгры захотят договориться о поклонении своему законному правителю, им следует связаться с главнокомандующим австрийской армией[43]. Однако пока Пёлтенберг и Беницки ждали ответа Паскевича о том, стоит ли им ехать к нему, состоялись их продолжительные беседы с начальником штаба корпуса Ридигера генералом Ильей Степановичем Фроловым (очевидно, по согласованию с Ридигером). Согласно воспоминаниям Лайоша Беницки, в ходе встреч поначалу столкнулись аргументы и контраргументы, а потом Фролов предложил венграм доверить свои судьбы «рыцарскому правителю великой России, и будущее докажет, что своей безоговорочной капитуляцией они снискают больший успех, нежели могли бы рассчитывать в своих самых смелых воображениях. Мой великий Император не приемлет никаких условий, но того, кто безоговорочно передает свою судьбу в его руки, он защитит своей могучей рукой» [44]. А в официальном отчете Пёльтенберга, среди прочего, говорилось: [Прием] был чрезвычайно вежливым и сердечным, <…> но они тщательно и со всей очевидностью избегали любых ссылок на то, что в Венгрии помимо армии существует и какое-то законное правительство <…> А все их ответы на наши предложения относительно мирных переговоров были самыми общими и неудовлетворительными. <…> Нам было сказано, что “царь никоим образом не примет никаких условий”, а поэтому единственный “путь к достижению значительной части наших желаний — это безоговорочно сложить оружие, положившись на его великодушие и рыцарство”[45]. Получив известие о поражении под Темешваром 9 августа 1849 г., которое привело к разгрому и распаду южной венгерской армии, Венгерский военный совет, состоявшийся 11 августа в Араде, принял решение сложить оружие перед русской армией. Вследствие этого Гёргей из Арада отправил письмо, датированное 9 часами утра 11 августа, причем адресовал его не главнокомандующему российской армией Паскевичу, а Ридигеру: «Я обращаюсь к вам, г. генерал; с этим письмом, потому что Вы первый дали мне доказательства уважения, внушающие мне доверие», писал он[46]. Посетившие расположение русских войск венгерские военные парламентёры на многократно заданный ими вопрос о том, выдадут ли русские венгерских военнопленных австрийцам, так и не получили определенного ответа. Таким образом, российская сторона замолчала тот факт, что в соответствии с русско-австрийским соглашением от 10 июня 1849 г. она собирается передать австрийским властям подданных австрийского монарха, а австрийцы, в свою очередь, передадут русским властям тех военнопленных, которые, как выяснится, окажутся подданными Николая I (речь шла о поляках из Королевства Польского и западных губерний Российской империи). Генерал Ридигер и его окружение знали текст соглашения, поскольку в нем содержались предписания относительно повседневной деятельности армии. Понятно, что они хотели завершить кампанию как можно скорее и, по возможности, с успехом для России. Известно также, что русские передали австрийцам военнопленных венгерских офицеров только 23 августа, а это значит, что они ждали, пока почти все венгерские вооруженные отряды не сложат оружие, что они сделали по большей части перед русскими войсками. Можем ли мы оправдать их поступок благонамеренностью? Были ли они безответственны и циничны, когда убеждали венгров в том, что их жизни ничего не угрожает, поскольку российский правитель великодушно воздействует в их интересах на австрийцев? Есть два обстоятельства, которые дают основания говорить об их благонамеренности. С одной стороны, мы знаем, что Паскевич поручил русскому генералу, прикомандированному к австрийскому правительству, а затем и к австрийскому штабу, уже упомянутому Бергу, поинтересоваться у Хайнау, на что же могут рассчитывать добровольно сдавшиеся «повстанцы». Берг ответил Паскевичу 25 июля 1849 года. По его словам, Хайнау дал понять, что, если эти повстанцы сдадутся, это может сохранить их жизни, но не личную безнаказанность, поскольку им придется предстать перед проверочными комиссиями. С другой стороны, в сознании Ридигера и людей его окружения был пример собственного императора Николая I. Ведь некоторые офицеры из высшего командного состава русских войск, вошедших в Венгрию, принимали участие в подавлении Войны за независимость Польши в 1830–1831 гг. И в их числе были Ридигер и Фролов. В 1831 г. участникам борьбы за польскую независимость были вынесены очень суровые приговоры – конфискация имущества, ссылка в Сибирь и даже смертные приговоры, однако последние так и не были приведены в исполнение. Упомянем в качестве примера Петра Высоцкого, полковника польской армии. Высоцкий, который с 1824 г. был инструктором в варшавском военном учебном заведении, школе пехотных подхорунжих (Szkoła Podchorążych Piechoty), явился одним из инициаторов восстания 29 ноября 1830 г., возглавив заговор. Во время штурма Варшавы он раненным попал в русский плен и был приговорен к смертной казни, но Николай I смягчил приговор до двадцати лет ссылки в Сибири. В 1857 г. Высоцкий получил амнистию. В Варшаву он не мог вернуться и умер в Варке близ Варшавы в 1875 г. Конечно, это был суровый приговор, но Высоцкий покушался на жизнь царского брата, великого князя Константина Павловича, наместника Польского королевства. Русские действительно не ожидали жестокого возмездия, расстрелов. И после всего произошедшего они действительно испытывали если не раскаяние, то, во всяком случае, неприятные чувства. В этой связи можно вспомнить А.И. Дельвига, двоюродного брата А.А. Дельвига, известного русского поэта из круга друзей Пушкина, который участвовал в походе в качестве военного инженера. Дельвиг был удивлен, узнав, насколько высокопоставленные венгерские офицеры доверяют русскому царю, и записал в мемуарах, что российское военное командование должно было однозначно прояснить, действительно ли венгры могли рассчитывать на великодушное покровительство Николая I, т.е. заслать с таким вопросом к царю курьера. Конечно, такая мысль, полная сочувствия венграм, была неосуществима во всех отношениях[47]. Что же касается моего ответа на другой Ваш вопрос, то он таков: в известных меморандумах и предложениях, которые в начале августа 1849 г. от имени Кошута разработали члены венгерского правительства (премьер-министр Берталан Семере и министр иностранных дел Казмер Баттьяни), действительно обрисована в довольно общих чертах идея венгерско-русского союза и даже всплывает предложение о принятии венграми короля, происходящего из «не-австрийского» правящего дома. Однако в качестве условия венгерская сторона в любом случае оговаривала принятие новым правителем законов, разработанных в результате революционных преобразований 1848 г. и утвержденных императором Фердинандом I (как венгерский король Фердинанд V) 11 апреля 1848 г. То есть речь шла о конституционном государстве, подотчетности правительства парламенту. Стоит напомнить также и о том, что в конце концов на заседании Совета министров 10 августа 1849 г. в Араде, в момент, когда известие о серьезном поражении под Темешваром еще не пришло, возникло решение со всей ясностью и открыто предложить венгерскую корону одному из членов царской семьи: Они объявят, каким образом или Лейхтенберг, или принц Константин будет избран венгерским королем при условии, если присягнет на верность свободе и независимости Венгрии, венгерской нации в соответствии с законами 1848 г.[48] На основе этих представлений Венгрии был бы предоставлен в составе империи примерно такой же статус как тот, которым обладала Польша в период между 1815 и 1830 годами. Альтернативное предложение Совета министров заключалось в том, чтобы попросить Паскевича «при посредничестве своего царя прийти к выработке соглашения с австрийской династией». В конце концов, венгерская армия сложила оружие перед армиями русского царя[49]. Все вышесказанное показывает неосуществимость и нереальность идеи российско-венгерского союза как с российской, так и с венгерской стороны. Более того, как мы видим, с венгерской стороны выдвигались альтернативные варианты посредничества между нацией и династией Габсбургов. Русские также отвергли любые попытки политических переговоров с венграми. Эта попытка была не чем иным, как попыткой утопающего спастись, зацепившись за соломинку. Причем Гёргей, поскольку его письма остались без ответа, быстрее, чем венгерское правительство, испытал на собственном опыте всю безнадежность попыток вести с венгерской стороны какие-либо переговоры. Российская сторона отказалась принять даже самые скромные условия, касавшиеся сложения оружия, речь могла идти только о безоговорочной капитуляции. Мы знаем, что Паскевич так ни разу и не допустил к себе венгерских посланцев. В любом случае венгерская гражданская конституция 1848 г., основанная на западноевропейских образцах, была бы несовместима с политикой самодержавного правителя Николая I, а между тем венгерское правительство было ей безусловно привержено. Но это было правительство, которое не признавалось русскими и с которым не велось переговоров. Так что сама идея приглашения русского правителя не получила широкого распространения даже тогда, когда Паскевич доложил царю о ходивших слухах, согласно которым венгры были бы рады видеть на своем троне цесаревича Константина, принимавшего участие в кампании. Николай I отреагировал на это словами: «Затеи венгров об Косте или об поступлении под нашу державу <…> доказывают их безсмыслие»[50]. Заседание Совета министров 10 августа все же интересно с той точки зрения, что на нем возобладало видение: если уж дело дойдет до сложения оружия, то это надо сделать перед русскими. Причем такое мнение сформировалось еще до поступления вестей о поражении под Темешваром. А.С. Многие русские офицеры, явившиеся 13 августа 1849 г. непосредственными свидетелями капитуляции венгерской революционной армии под Вилагошем, оставили неравнодушные описания этого действа (Ф.Григоров, И. Дроздов, А. Верниковский, А. Фатеев), отдав дань неподдельного уважения храбрым гонведам (достойному противнику) и их командующему генералу Гёргею, проявившему себя (мы уже отметили это) как храбрый и талантливый полководец. Отмечается весьма корректное отношение генерала Ф.В. Ридигера к пленным венграм. Более того, если верить некоторым источникам, воздаяние уважения тем, кого официально должны были считать бунтовщиками, восставшими против своего законного императора, иногда носило довольно демонстративный характер, что, разумеется, не поощрялось, воспринималось как фронда. В одном из источников личного происхождения читаем: Об овациях, оказанных нашими офицерами Гёргею, по окончании кампании <…> было заявлено в Варшаве фельдмаршалу [Паскевичу], и нашим офицерам за бестактный энтузиазм в отношении Гёргея, по этому заявлению, объявлена была, как говорили, неприятная благодарность от начальства[51]. А что нам говорят о капитуляции венгерского войска более скупые на эмоции рапорты, подготовленные по свежим следам события и хранящиеся в РГВИА? Итак, Гёргеем было принято окончательное решение о капитуляции только вследствие поражения под Темешваром? И не было ли это решение преждевременным? Некоторые источники свидетельствуют о том, что венгерская армия не утратила еще к началу августа свой боевой дух… И.Р. Начнем, пожалуй, с этого последнего предложения. Даже если венгерская армия и не потеряла боевого духа, то во всяком случае боеприпасов ей не доставало. Я уже упоминала, что именно известие о битве при Темешваре 9 августа ясно показало безнадежность дальнейшего вооруженного сопротивления (а не победа русских над одним из флангов войска Гёргея 2 августа, как это утверждается в некоторых из воспоминаний российских участников кампании), и что капитуляция боеспособной армии была во всяком случае предпочтительнее пленения в результате военного поражения. Действительно, как Вы заметили, российские очевидцы были потрясены тем, с каким достоинством венгры слагали оружие[52]. Вот взять, например, описание той сцены, которое оставил адъютант генерала Фролова Дроздов[53]. Раз речь зашла об официальных документах, скажу, что большая часть описания Дроздова была включена в оперативный журнал 3-го корпуса. Я хочу обратить также внимание на письмо генерала Ридигера Паскевичу от 20 августа 1849 г. относительно судьбы военнопленных и их передачи австрийцам. Это чрезвычайно корректное письмо, в котором анализировались также и причины венгерского вооруженного восстания, свидетельствовало и о чувстве ответственности русского генерала за судьбу венгерских военнопленных. Оно писалось Ридигером в момент, когда он уже получил от Паскевича приказ организовать передачу австрийцам военнопленных. Имеет смысл переиздать полностью это письмо. Его основной текст появился в 1898 г. в одном из томов сочинений П. К. Менькова, который сейчас практически недоступен. Я опубликовала это письмо на венгерском языке в 2019 г.[54] Из письма выясняется, что Ридигер поинтересовался у австрийского генерала Франца Шлика, командира корпуса, который относился «к ограниченному числу австрийских военных начальников, пользующихся общим уважением», «как поступлено будет его правительством с этою громадною массою лиц, которыя <…> добровольно ныне складывают оружие перед войсками августейшаго монарха и умоляют милосердие его императорского величества. Какое было мое удивление или, правильнее выражаясь, душевное мое прискорбие», когда из слов Шлика выяснилось, что «главное чувство, которое руководствовать будет австрийцами, <…> будет единственное исключительное чувство мести». Ридигер далее ссылается на то, что пленных следует передать австрийцам в соответствии с заключенным с ними соглашением, но при этом принять во внимание две точки зрения. Одна из них заключается в следующем: Все добросовестные и суждениями своими заслуживающие некоторое внимание австрийцы сами признают, <…> что главнейшую причину как начала, так и продолжения венгерскаго мятежа должно преимущественно приписать действиям самаго австрийскаго правительства. Другая же точка зрения состояла в том, что когда заключали русско-австрийское соглашение о передаче военнопленных, невозможно было предвидеть ситуацию, что речь пойдет о «столь значительной армии, безпринужденно покорившейся, а не с боя положенной». И Ридигер, приводя тщательные аргументы и ссылаясь на политическую ответственность австрийской стороны в связи с произошедшим развитием событий, высказался за проведение широкой процедуры расследования. Причем надо помнить, что это сделал не какой-то молодой адъютант, глубоко эмоционально переживавший происходящее, а пожилой, авторитетный генерал русской армии[55]. Который, надо сказать, сыграл большую роль в том, что венгерская армия сложила оружие в тех условиях. И, как явствует из этого письма, он действительно чувствовал ответственность за судьбу заключенных. На следующий день Паскевич коротко ответил генералу. Он указал, что ходатайствовал перед царем в интересах Гёргея: Относительно облегчения участи добровольно покорившихся венгерских мятежников сделано мною все от меня зависяшее. Я просил за них императора австрийскаго и ходатайствовал у величества государя нашего. Впрочем, австрийцы более говорят, нежели делают, до сего времени они многих взяли в плен, но еще не растреляли никого и не приведут в исполнение угроз своих, чем докажут только свою слабость[56]. Известно, что и Николай I, и Паскевич действительно предлагали австрийцам провести некоторую амнистию именно в интересах стабилизации политической ситуации. Однако Паскевич ошибся в процитированной последней фразе своего письма. Расстрел венгерских офицеров, ранее служивших в бывшей императорско-королевской армии, уже начался. Что касается вопроса о том, была ли капитуляция со стороны Гёргея поспешной — не то чтобы это было действием поспешным или преждевременным, но это был последний момент для того, чтобы совершить этот благородный жест разоружения. К этому времени Лидерс уже занял Трансильванию, сокрушив трансильванскую венгерскую армию. Во время своей последней встречи с Кошутом в арадской крепости вечером 10 августа Гёргей сказал верховному правителю Венгрии, что если под Темешваром будет одержана венграми победа, тогда он выступит против австрийцев в полную силу, а если же южная венгерская армия потерпит поражение, он сложит оружие перед русскими. Мы знаем, что 10 августа Совет министров также постановил сложить оружие перед русскими. В той ситуации при трезвом обдумывании не так уж легко было решить иначе вопрос о судьбе венгерских войск, зажатых в клещи между армиями двух великих держав. Мы также не можем забывать и о том, что Гёргей с 17 июля по 9 августа в ходе смелой и требовавшей больших усилий военной операции сумел вывести свою армию по большой дуге к месту сбора всех венгерских войск на юге Великой венгерской равнины (Альфёльда), избежав столкновения с более чем трехкратно превосходившей ее главной колонной русских войск и посланными ей в качестве поддержки вспомогательными частями (имеем в виду соединения под командованием генерала П. Х. Граббе и несколько позже начавшими медленно выдвигаться из Галиции отрядами под командованием генерала Д.Й. Остен-Сакена). Вероятно, он все это сделал не для того, чтобы затем вдруг, непродуманно и преждевременно, сложить оружие. Скорее он это сделал потому, что понимал: вести переговоры можно только при наличии серьезной вооруженной силы за своей спиной. А.С. В русской мемуаристике нашло отражение мнение об обоснованности поступка Гёргея, который, взвесив все обстоятельства, в конце концов: <…> признал бесполезным дальнейшее сопротивление Русским войскам, и чтобы не истощать в материальном отношении своей родины, решился покончить бесцельную войну. В том, что он положил оружие, нельзя видеть измену, а только относительную его предусмотрительность и желание сохранить Венгрию для будущей ее деятельности, за что венгерцы должны его благодарить, а не порицать[57]. С еще большей определенностью и более эмоционально характеризует поступок Гёргея другой мемуарист: «Подвиг Гёргея был истинным самоотвержением, ибо он знал, что его оклеймят позором» – при том, что венгерская армия едва ли могла оказать сопротивление, «ибо уныние и безнадежность были всеобщие». Тем же, кто утверждал, «что ему надлежало бороться до последней крайности», он отвечает: «если лично всякий должен быть готов умереть, то начальнику нельзя распоряжаться так легкомысленно жизнью других[58]. И все-таки было ли решение Гёргея о капитуляции именно перед русским войском тактически правильным? Мы прекрасно знаем, что этот вопрос еще при жизни Гёргея (а он прожил почти 100 лет) активно дискутировался в венгерском обществе, не говоря уже об исторической литературе. Венгерское общественное мнение часто упрекало Гёргея в отсутствии патриотизма, но, кстати, и марксистская историография (не только в Венгрии) часто выступала, как Вы знаете, с осуждением поступка венгерского генерала, своим якобы малодушным поведением поставившего крест на европейской «весне народов». А какие оценки и трактовки доминируют в Венгрии сегодня? Может быть, капитуляция перед русскими только разозлила австрийцев, и без того униженных прежними военными неудачами и необходимостью обращаться за внешней помощью (и это сказалось на жестокости последующих репрессий)? Вот мнение одного из русских мемуаристов: Австрийцы более строго относятся к тем из венгерцев, которые положили оружие перед русскими войсками, и ходатайство русских о смягчении их участи не принято во внимание[59]. И.Р. Мы уже говорили о том, что история этих трагических для венгров дней была тщательно изучена венгерской историографией, развеявшей многие мифы в связи с решением Гёргея и опровергнувшей возлагавшиеся на него обвинения. Уже 5 июня 1849 г., через несколько дней после своего назначения главнокомандующим, Хайнау казнил двух венгерских офицеров, попавших к австрийцам в плен. Они были приговорены к смертной казни военным трибуналом еще за несколько месяцев до этого, но приговор этот, исходя из здравого смысла, не был приведен в исполнение двумя прежними австрийскими главнокомандующими, фельдмаршалом Альфредом цу Виндишгрецом и генералом Людвигом фон Велденом. С обнародованием 1 июля 1849 г. манифеста Хайнау с угрозой масштабного возмездия, адресованной всему населению, венгры не могли ожидать ничего хорошего. Паскевич удивился тому, что австрийское правительство «вместо того, чтобы стремиться помириться с народом венгерским, раздражает его прокламациями, в которых смерть обещана для половины народа»[60]. Конечно, венгры не получали от русских никаких гарантий относительно выполнения обещаний, однако на основе имевшейся информации и опыта не только Гёргей и заседавший 10 августа военный совет, но и, повторяю, совет министров счел капитуляцию именно перед русскими более благоприятным выбором. Кстати, среди военных, казненных в Араде 6 октября 1849 г., были также генерал Аристид Дежёффи и полковник Вилмош Лазар, которые сдались австрийцам. Они были казнены вместе с генералами и офицерами, сложившими оружие перед русскими[61]. Вместо повешения они были «из милости» убиты выстрелами в голову. Казнили 6 октября и бывшего премьер-министра графа Лайоша Баттяни, арестованного в январе 1849 г. Судебный процесс против него сегодня можно было бы назвать показательным. Однако не случайно австрийцы чувствовали себя униженными самим тем фактом, что венгерская армия сложила оружие перед русскими. Однако настоящим унижением стало уже то, что габсбургская власть была вынуждена прибегнуть к использованию против собственных взбунтовавшихся подданных армии другой великой державы. Становится безудержной тяга к отмщению. А тем временем австрийцы торжественно праздновали свою победу. Здесь мы снова процитируем российского очевидца. Полковник А.К. Баумгартен, позже ставший известным генералом, который участвовал в венгерской кампании в качестве командира 17-го (Брянского) егерского полка, в сентябре 1849 г. находился в Вене. 12/24 сентября он записал в дневнике: Вечером в театре, в заключение представляются живыя картины, победа Радецкаго при Новаре и другия и все его подвиги в самых патетических фразах декламируются актерами, вызывающими аплодисменты со стороны одних австрийских офицеров, тогда как вся прочая публика молчит при этих пошлостях. <…> Похвала становится приторна, являются портреты Радецкаго, Генау, Eлачича, Шлика, Императора на табакерках, тарелках, сигарочницах и почтовой бумаге, на конфектах, сюрпризах, подносах, чашках и стаканах, — нет вещи, на которой бы вы не были уверены встретить один из этих портретов, не выключая и носовых платков[62]. После сложения оружия развернулись споры: а почему Гёргей не обставил сдачу армии какими-то условиями, говорили и о том, что он слишком легко принял свое решение, и что он предал дело борьбы за независимость, принес своих товарищей, генералов в жертву и т.п. Эти обвинения Гёргея в государственной измене с возложением на него личной ответственности за всё произошедшее были впервые сформулированы Кошутом, эмигрировавшим из Венгрии, уже 12 сентября 1849 г. в письме из Видина венгерским дипломатическим представителям за рубежом. Этим выступлением Кошут задал направление всей эмигрантской политике. Он верил в то, что венгерский вопрос окажется в центре внимания европейской политики, приобретет международное звучание, но для этого надо было создать впечатление, что венгерское сопротивление может стать сильным, жизнеспособным и сплоченным, ведь причиной его поражения стало лишь предательство человека, стоявшего во главе его. Веря в возможность продолжения борьбы за свободу, Кошут возложил всю ответственность за прежнюю неудачу на одного человека. Обсуждение предательской роли Гёргея и противопоставление Кошута Гёргею становятся таким образом предметом венгерского общественного дискурса. Венгерские политики – участники тех событий и боевые соратники – яростно расходились во взглядах, при этом все немного приукрашивали свою роль или приводили ее в соответствие как общественным ожиданиям, так и менявшимся обстоятельствам. Война за независимость стала предметом огромной мемуарной литературы. В 1920-е годы с открытием австрийских архивов и получением доступа исследователей к официальным документам габсбургской эпохи начинается новый этап в изучении темы: расширяются возможности проработки и сопоставления разных источников, в частности мемуаров (основанных на более позднем воспроизведении тех событий их непосредственными участниками) с официальными австрийскими документами того времени, а также с оказавшимися в руках австрийцев венгерскими документами. Одним из результатов этого поворота в изучении темы стали переоценка роли Гёргея, признание его боевых заслуг. Новый период в изучении темы наступил после 1945 г. Гёргей стал объектом изучения марксистской историографии, которая, возродив прежние (второй половины XIX в.) обвинения в его адрес, вместе с тем стремилась превратить его в своего рода образец, эталон «внутреннего врага», подорвавшего своими действиями революционное прогрессивное движение своего времени. Он подавался как типичный пример военачальника и политика, чья классовая ограниченность привела к предательству революции. Причем ситуация в изучении темы была значительно хуже, чем в случае с упрощенческими представлениями второй половины XIX в., поскольку игнорировались результаты выполненных до 1945 г., основанных на широком круге источников и высоко профессиональных, ценных исследований, поскольку они не вписывались в заданный идеологически «правильный» нарратив. Оставались также неизученными российские источники, хотя, если даже архивные документы пока еще не были доступны, но можно было вполне использовать значительное количество опубликованных источников. Конечно, эти источники было не выгодно привлекать еще и потому, что русская мемуарная литература, на которую Вы здесь ссылались, помимо всего прочего давала совсем иной образ Гёргея, чем тот, что утвердился в официальной марксистской историографии, и иногда оценивала его роль прямо противоположным образом. Это положение стало меняться ко второй половине 1980-х годов. На сегодня, благодаря широкому кругу архивных источников (в том числе материалов из австрийских и русских архивов), документальных публикаций, а также разработке исследователями тех или иных аспектов этой темы, в венгерской исторической науке утвердилась та точка зрения, что этот военачальник заслуживает своего почетного места в пантеоне выдающихся борцов за венгерскую национальную свободу. Вообще его достоинства как военачальника русские современники оценили выше, нежели венгры, будь то современники или историки, поскольку последние часто исходили из политических оценок даже тогда, когда первостепенное значение имели чисто военные соображения. А.С. Провозгласившему низложение Габсбургов с венгерского престола Лайошу Кошуту, харизматическому лидеру венгерской революции, своекорыстному и тщеславному «политическому мечтателю», якобы готовому все принести в жертву «своему неограниченному самолюбию и властолюбию», мемуарист Ф. Григоров противопоставлял Гёргея, который «пожертвовал своим самолюбием для счастья своего отечества»[63]. Конечно, в венгерской исторической литературе еще чаще можно встретить подобного рода противопоставление капитулировавшего перед русским войском Гёргея Кошуту. А сыграли ли разногласия Кошута и Гёргея на заключительном этапе войны роль фактора, ослаблявшего дело венгерской революции? И также более общий вопрос: фигура Кошута вызывает ли сегодня хоть какие-то споры в современной венгерской литературе? Не высказывается ли мнение о том, что провозглашение 14 апреля 1849 г. лишения прав Габсбургов на венгерскую корону сыграло скорее негативную роль, закрыв пути к выработке компромисса с Веной с учетом венгерских национальных интересов? И.Р. В венгерской общественной мысли, как я уже упомянула, было довольно распространенным делом противопоставлять Кошута и Гёргея и искать в самом этом их противостоянии одну из причин неудачи венгерской борьбы за независимость. Причем за этими трактовками совершенно исчезает тот факт, что с появлением русской армии на венгерских полях сражений одержать военную победу в этой неравной борьбе было уже невозможно. К сегодняшнему дню исследователями уже установлено, что хотя между Кошутом и Гёргеем и было множество конфликтов, степень противостояния между ними раздувалась и мифологизировалась уже после поражения венгерской национально-освободительной борьбы. Напряженность в отношениях между политиком и военачальником усиливалась во время оборонительной войны, когда Кошут стал вмешиваться в решение сугубо военных вопросов в ожидании военной победы, способной ободрить венгерское общество, или когда Гёргей высказывался (иногда просто был вынужден высказаться) по политическим вопросам, делая это в интересах поддержания боеспособности армии. Большую ответственность за эти трения можно возложить на обоих, никто из них не обошелся без ошибок. Отношения между ними в самом деле ухудшились после обнародования в апреле 1849 г. Кошутом Декларации независимости. Узнав о русской вооруженной интервенции, Гёргей, также как, впрочем, многие его современники, счёл, что Николая I спровоцировало на военные действия именно провозглашение независимости, которое он считал серьезной ошибкой. Сегодня мы знаем, что Гёргей в этом ошибался, поскольку к тому времени, когда известие о Декларации независимости дошло до Вены, принципиальное решение о российском военном вмешательстве уже было принято, и это случилось вследствие весенней серии побед венгерской армии. Значит мы можем утверждать, что действия Гёргея и других военачальников на поле боя в гораздо большей мере вызвали российскую военную акцию, чем Декларация независимости, провозглашенная Кошутом. Кошут был уверен, что с обнародованием Декларации независимости западные державы откажутся от своей прежней проавстрийской политики, выступят в защиту Венгрии, признают ее независимость. Однако он ошибался. Эта декларация не привела к каким-либо благоприятным для венгерского дела изменениям в международной политике, но правда, с другой стороны, не оказала и слишком негативного влияния. (Следует также заметить, возвращаясь к одному из ранее затронутых нами вопросов, что Декларация независимости вовсе не провозглашала Венгрию республикой, а только объявляла о лишении Габсбургов прав на венгерский трон. Соответственно, место венгерского короля оказывалось вакантным, что, собственно, и делало возможным восхождение на трон монарха из неавстрийского правящего дома). Мы не должны забывать также и о том, что само провозглашение независимости стало ответом на так называемую Ольмюцкую октроированную конституцию от 4 марта 1849 г. Император распустил австрийское имперское собрание и от своего имени дал народам империи новую конституцию, которую разработали премьер-министр Шварценберг и министр внутренних дел граф Франц Штадион. Согласно новой имперской конституции, основанной на принципах централизма, единая и неделимая Австрийская империя состояла из разных коронных земель, а наиболее важные дела сосредотачивались в ведении монарха и будущих общеимперских собраний. Новая конституция упраздняла Венгерское королевство и делила его территорию на пять коронных провинций, находившихся в прямой зависимости от венского правительства. Эта конституция была неприемлема не только для венгров, но и для других народов империи, которые в силу исторических причин пользовались до тех пор в той или иной степени автономией (чехи, хорваты). Словаки же сочли оскорбительным то, что в тексте конституции они даже не упоминались. И что, Кошуту надо было стать «политическим мечтателем» в этой ситуации? Весной и летом 1848 г. ситуация в Европе была крайне изменчивой, пластичной. В повестке дня стоял вопрос о германском единстве, проблема заключалась в том, войдут ли в будущее единое германское государство немецкие провинции Австрийской империи. В этом последнем случае произошло бы коренное изменение баланса сил в Европе. Были также неясны перспективы дальнейшего развития Италии. Вообще о многих политиках можно сказать, что они были в этот период мечтателями. Но медленно происходило возвращение на прежние рельсы. Установленный в 1815 г. расклад сил на европейской сцене был восстановлен, и к весне 1849 г. приходилось считаться с серьезным вооруженным сопротивлением только в Венгрии. Однако это сопротивление оказалось успешным именно в результате программы социальных реформ, осуществленной в предыдущий год революции. Одним из разработчиков этой программы реформ был Кошут. 3 марта 1848 г., а значит еще до революций в Вене и Пеште, он произнес на сессии нижней палаты венгерского парламента речь, имевшую историческое значение для будущего всей империи. Он перечислил основные требования гражданского реформирования общества, указал на необходимость расширения политических прав, облегчения налогового бремени, освобождения крепостных (с компенсацией землевладельцам), назначения ответственного перед парламентом правительства, способного обеспечить реальное самоуправление страны, и вместе с тем поднял слово в защиту модернизации государственно-правовой системы всей империи, потребовал конституции для всех наследственных провинций Габсбургской династии. А.С. Российские офицеры в момент вступления в 1849 г. на территорию Венгерского королевства мало что знали или совсем ничего не знали о подъеме национальных движений отдельных народов (и в том числе, конечно, славянских, составлявших около 40% населения Габсбургской империи), о развернувшемся процессе национального возрождения этих народов и сопряженной с ним идее славянского единства, о выработке программ, о сложных взаимоотношениях венгерского революционного правительства с движениями других народов – сербов, хорватов, румын, словаков. Однако оказавшись в венгерских землях, они могли воочию обнаружить межэтнические трения, проявлявшиеся среди прочего и в том, насколько по-разному кое-где встречали приход русских войск представители разных этносов. Не только славяне северных и северо-восточных областей королевства, но и немцы трансильванских Херманштадта и Кронштадта иногда выказывали радость при входе русских войск, встречая их как своих защитников. Более того, в Трансильвании, особенно в Восточной Трансильвании, русские солдаты и офицеры (корпус генерала Лидерса) стали непосредственными свидетелями острых и кровавых межэтнических разборок, которые настойчиво, но далеко не всегда успешно пытался предотвратить генерал Бем, видевший в этом ослабление единого фронта борьбы против Габсбургов. Эти распри нашли довольно подробное отражение как в рапортах русских офицеров из Трансильвании (А. Непокойчицкого и др.), так и в мемуарах (например М. Дарагана). А был ли, на Ваш взгляд, шанс достигнуть хотя бы частичного компромисса и пусть до некоторой степени, но предотвратить насилие, возникшее на почве неразрешенных межнациональных противоречий? Другой вопрос в той же связи: некоторая готовность пойти на уступки национальным меньшинствам, проявленная окружением Кошута в последние недели революции и явно запоздалая, явилась ли принципиальным поворотом в венгерском политическом мышлении или все-таки скорее носила тактический характер? И.Р. Венгерское либеральное дворянство, которое осуществляло программу гражданских преобразований и было привязано к решению прежде всего национальных задач, действительно считало достаточным расширение индивидуальных прав и свобод, таких как, например, освобождение крепостных, для всех, независимо от языка или религии. Естественно, что политики, защищавшие права других национальностей, также были национально ангажированы, привязаны к собственной национальной идентичности, языку, религии, а в силу этого считали программу венгерской революции недостаточной. Венское правительство пыталось втянуть движения национальных меньшинств в орбиту своей политики, чтобы тем самым ослабить лагерь вооруженной борьбы венгров. Вышеупомянутая Ольмюцкая октроированная конституция от 4 марта 1849 г. показала, что Вена, при всех прекраснодушных словах, отнюдь не собиралась признавать права национальностей как сообществ. Вследствие пережитого обеими сторонами горького опыта, кровавых межэтнических конфликтов потребность в компромиссе с обеих сторон и согласовании интересов усилилась. Вы упомянули межэтнические столкновения между секеями и румынами в восточной части Трансильвании, но надо помнить, что в Южной Трансильвании, в комитате Алшо-Фехер еще раньше, уже осенью 1848 г. начались зверства против мирного гражданского населения, сопровождавшиеся ограблением целых поселений, серьезные жертвы происходили и зимой. Причем противоречия, требовавшие своего разрешения, существовали не только между венграми и национальными меньшинствами венгерских исторических земель, но и, например, между сербами и румынами. Замечу здесь: если мы углубляемся в изучение только трансильванских или сербских вопросов, ситуация нам кажется более серьезной, нежели если бы мы определяли глубину конфликтов в масштабе Венгерское королевства в целом. Надо учитывать и тот факт, что венгерские политики исходили из необходимости сохранения территориальной целостности страны. Одним из событий, непосредственно предшествовавших принятому 28 июля 1849 г. в парламенте постановлению, которое может рассматриваться как закон о национальностях, стал план венгерско-румынского примирения (Projet de pacification), подписанный в Сегеде 14 июля 1849 г. с Николае Бэлческу, видным лидером румынской валашской эмиграции. Я не считаю разработку и подписание плана венгерско-румынского примирения только лишь тактическим шагом, будь то с румынской или с венгерской стороны, скорее это был жест исторического масштаба, такой же как принятие венгерских законов о национальности и еврейской эмансипации. Этот закон действительно стоило бы оценить в сопоставлении с другими аналогичными мерами того времени, но мы и не находим таковых. Я бы рискнула предположить, что, если бы не вмешательство великой державы, конфликты между венграми и национальными меньшинствами удалось бы урегулировать, по крайней мере на время. Известно, что Кошут, извлекая в эмиграции уроки из событий 1848–1849 гг. и продолжая размышлять о способах решения вопроса о национальностях, в 1851 г. в турецкой крепости Кютахья завершил работу над своего рода проектом конституции, в котором предложил основы самоуправления при нерушимости границ, а позже, через 10 лет, сформулировал план конфедерации дунайских народов. А.С. Судя по многим мемуарам, в русской офицерской среде мстительность австрийцев по отношению к восставшим венграм зачастую вызывала негодование. Ф. Григоров, в 1849 г. адъютант генерала Ридигера, впоследствии размышлял: Австрия не могла совсем простить венгерцам, и это понятно, но не должна ли она была вести себя как держава могущественная, не позволяя в таком деле, где надлежало руководиться одними государственными и политическими соображениями, действовать личностям и мелким страстям[64]. Мы уже затрагивали вопрос о том, что Николай, честно выполнив свои союзнические обязательства, все же рассчитывал на амнистию со стороны австрийских властей к восставшим венграм и с негодованием воспринял жестокие репрессии. Правда ли, что после известия об этом он долго отказывался принять австрийского посла? Ведь массовые казни ударили и по его репутации в глазах зарубежных элит, бросили тень на Россию как на соучастницу расправ. И.Р. Выше мы уже касались этого вопроса. Русский царь действительно предложил молодому австрийскому правителю провести амнистию. С вестью о капитуляции венгров он отправил в Вену престолонаследника цесаревича Александра: Давайте вознесем хвалу Богу <…> за этот благоприятный результат <…>, воздадим ему хвалу за <…> то, что дал тебе случай реализовать самое прекрасное из предоставленных правителю прав, проявить милость, правильно истолкованную <…> Милость заблудшим, твой друг просит об этом; а с подстрекателями обходиться по заслугам[65]. В то же время, упоминая конкретное лицо, император просил лишь о Гёргее [66]. В то же время Николай обратил внимание Паскевича на то, «чтоб не было со всей этой сволочью никаких у нас близких сношений». «Они бунтовщики», а значит их судьба и судьба Венгрии должна быть доверена «законному государю». «Прочее от него одного зависит и до меня уже не касается, как и за последствия не отвечаю ни в каком случае», — писал он Паскевичу 19 августа[67]. Казни тех, кто добровольно сдал оружие русским, были поистине восприняты в Санкт-Петербурге с возмущением. Об этом канцлер Нессельроде проинформировал посла Австрии в Российской империи графа Карла фон Буоль-Шауэнштейна. 20 октября Буоль отправил Шварценбергу в Вену следующее донесение: Я должен сообщить о неприятном разговоре, который у меня только что был с графом Нессельроде. Он позвал меня к себе и сказал, что царь эмоционально воспринял полученные от г-на графа Медема новости о многочисленных казнях военных в Венгрии и что он чувствовал себя оскорбленным в своих личных чувствах, потому что эти суровые меры были применены в отношении тех самых людей, в связи с которыми император взывал к проявлению милосердия со стороны нашего Величества. Канцлер <…> был удивлен тем, что не было проявлено большего уважения к пожеланию правителя, оказавшего нам столь значительные услуги <…>. Он ясно дал мне понять, что мы совершили политическую ошибку, оскорбив своего лучшего союзника, а кроме того сделав еще более непримиримым именно тот народ, который прежде всего и следовало примирить[68]. Как бы то ни было, в силу исторических обстоятельств от русского царя и нельзя было ожидать большего. Те же, кто непосредственно вступил в контакт с капитулировавшим Гёргеем и его товарищами-генералами, т. е. Паскевич или, как мы видели, Ридигер, пытались предпринять определенные шаги в защиту пленников. А.С. При всей неоспоримости непосредственного участия русских войск (и в том числе дивизии Панютина, сражавшейся под прямым австрийским командованием) в боевых действиях, венгерская кампания, вопреки оценкам некоторых мемуаристов (особенно адъютантов Паскевича и Ридигера), едва ли могла принести новую славу русскому оружию и еще менее она могла способствовать повышению международного престижа России. Как заметил позже один из участников венгерского похода: Оотдав Венгрию Австрии, Россия закрыла себе ворота на Восток. Австрия будет мешать успешному разрешению этого вопроса. [В свою очередь и] Венгрия не позабудет 1849 года и постарается отомстить России за свое унижение[69]. Не совершил ли Николай стратегической ошибки, откликнувшись на просьбу Франца Иосифа? Скажите также, как знаток офицерских мемуаров: не казался ли поход во имя спасения Габсбургов бессмысленным многим его участникам, тем более что, как уже было сказано, сопровождался немалыми жертвами вследствие эпидемии холеры? Насколько характерное умонастроение выразил один из участников похода, Н. Исаков, высказавшийся в мемуарах со всей офицерской прямотой: «Цель войны была нам чужда. Союзники наши, австрийцы, были нам противны»[70]? И.Р. Некоторые из оставивших воспоминания русских офицеров действительно чувствовали, что цель войны им чужда. Процитированный Вами Исаков был флигель-адъютантом Николая I, и это значит, что он зафиксировал мнение, которое звучало в окружении царя. А один польский галицийский автор увековечил мнение простых военнослужащих о том, что война против венгров воспринималась с непониманием: «Они говорили о венграх с болью, сожалея о том, что им пришлось встретиться с ними как с врагами: “Жаль, что пришлось сражаться с этим хорошим и славным народом, лучше бы выпили вина за их здоровье <…> Гордый народ”», — записал слова одного русского офицера житель Кракова Казимеж Гиртлер [71]. Однако армия была мощной дисциплинированной машиной, и позицию офицерского состава определяло в первую очередь осознание имперского величия и проистекающее отсюда ощущение непобедимости армии, ее превосходства, а значит уверенности в собственных силах. Что касается Николая I, то он тогда посчитал эту военную акцию целесообразной и полезной в интересах обеспечения веса Российской империи на европейской арене. Это, может быть, становится ясным из всего вышеизложенного, как и тот факт, что в середине XIX в. в ней были заинтересованы все великие державы Европы, ведь каждая из них ставила своей стратегической целью сохранение в своей основе той системы отношений между державами, которая была установлена на континенте в 1815 г. Венгерская национальная память в большей мере сохранила положительные образы вступившей в страну русской армии: это и память о рыцарских жестах, и то, что Ридигер принимал своих пленников на обеде в штабе на следующий день после их разоружения, причем венгерские генералы появлялись там в национальной форме и с саблями; это и гуманное обращение русских с военнопленными, ведь они не содержались под строгой стражей, так что оставалась открытой возможность их побега, что вызывало недовольство австрийских союзников; венгерская память сохранила и то, с каким признанием российские офицеры отзывались о боевых успехах своего противника. Более того, ценность таких жестов только возрастала перед лицом грубых действий австрийцев, жаждавших мести. Завершение венгерского похода Николай I отпраздновал как яркий триумф. При этом как-то быстро забылось, что российский главнокомандующий добился некоторых частичных успехов в боях, выступая против несопоставимо меньших в количественном отношении сил, а в конце концов сам венгерский главнокомандующий, оценив всю безвыходность положения, предпринял жест, завершивший кампанию. При том, что он, несомненно, предвосхитил поражение, русские офицеры, которых Вы часто цитировали, осознавали моральное значение этого поступка. Вместе с тем успех кампании 1849 г. и тот факт, что русским оружием удалось обеспечить сохранение status quo, означавшее также отсрочку объединения германских земель, сформировали неадекватную оценку российским монархом ситуации. Николай I самоуверенно вступил в новую Восточную войну, ставшую настоящим испытанием для его армии и принесшую ему горькое протрезвление. Сделав свои выводы из военной акции русского царя, направленной на спасение монархии Габсбургов, западные державы уже в 1853 г. предприняли совместные действия против России. Однако ставка теперь была иной: раздел стратегически важных территорий ослабевающей Османской империи, обеспечение державами сфер своего влияния. Недружественный России «нейтралитет» Австрии шокировал российский двор, Санкт-Петербург оказался в полной дипломатической изоляции, а затем столкнулся с вооруженной коалицией западных держав. А.С. Венгерская революция стала серьезным вызовом для европейского миропорядка, поскольку реально обозначилась перспектива распада Габсбургской монархии, чья значимость в поддержании равновесия сил усиливалась ее среднеевропейским положением. Мы говорили о том, что в западноевропейских столицах не хотели радикальной перестройки существующей системы международных отношений в Европе и не поддержали, как известно, венгерского правительства, порвавшего с Габсбургами. Причем такое отношение к венгерской революции разделяли не только монархические режимы (включая российский, выступивший прямым союзником Габсбургов в подавлении венгерской революции), но и установившаяся на революционной волне Вторая Французская республика. Мы уже говорили и о неудачах при согласовании интересов венгров с интересами других народов Империи, придя к выводу, о том, что более роковую роль в судьбе венгерской революции сыграл не этот внутренний фактор, а все-таки скорее отсутствие поддержки извне. Хотя история не знает сослагательного наклонения, было бы заманчивым пофантазировать. Какие перспективы открывались перед венгерской революцией в случае победы? Не привела бы она к коренному переформатированию среднеевропейского пространства и геополитическому сдвигу, не менее, а то и еще более радикальному, чем тот, что произошел через 15–20 лет с объединением Италии, созданием дуалистической Австро-Венгрии и провозглашением Германской империи? И.Р. Вы спрашиваете, какие перспективы открывались перед Венгерской революцией в случае ее победы… Конечно, интересно было бы поразмышлять над возможными альтернативами, однако потомкам легче быть мудрыми, и они зачастую лучше знают все предпосылки войн, все конкретные обстоятельства и возможности выхода из сложившихся исторических ситуаций, нежели сами непосредственные участники событий. А зная о соотношении сил в Европе в 1849 году, можно утверждать, что тогда не было никакой реальной возможности для создания независимой Венгрии и для того, чтобы венгерская победа привела к значительной геополитической перестройке в этом регионе. Венгерская победа может быть, в самом лучшем случае, могла бы привести к достижению такого австро-венгерского компромисса, который расширил бы самостоятельность Венгрии в рамках империи. При таком компромиссе можно было сэкономить двадцать лет. С обеих сторон были сторонники такого компромисса. Но в конце концов, в Вене взяли верх силы, которые увидели путь к консолидации австрийского государства в том, чтобы прибегнуть к применению русского оружия. С началом русско-австрийских переговоров о военной помощи, а тем более когда российские войска уже двинулись в Венгрию, стало совершенно очевидно, что компромисса не будет. Ведь теперь австрийское правительство уже больше никак не могло послать русскому императору депешу о том, что вот мол произошло недоразумение, а теперь мы все-таки помирились с «мятежниками». Добавим к этому, что, хотя вооруженная борьба и закончилась поражением Венгрии, социальная программа буржуазной революции 1848 года была реализована, хотя и в несколько ограниченном варианте. Можно со всей определенностью сказать, что судьбу Венгерской войны за независимость предопределило соотношение сил на международной арене, а роли национального вопроса мы уже касались. Попытки венгерского правительства установить официальные дипломатические отношения будь то с Парижем или Лондоном не увенчались успехом. Его талантливые, высокообразованные представители могли иметь хорошие отношения с журналистами, их допускали в салоны, где формировалось общественное мнение, они могли находиться на дружеской ноге и с политиками, но принимали их только как частных лиц. Показателен в этом плане опыт Ласло Салаи, прибывшего в декабре 1848 г. в Лондон с дипломатической миссией. Когда он попросил аудиенции у министра иностранных дел Англии лорда Пальмерстона, то получил ответ от государственного секретаря лорда Эддисбери. Ему было сказано: К сожалению, виконт Пальмерстон не может Вас принять. У британского правительства есть представление о Венгрии только как об одном из элементов, образующих Австрийскую империю; и таким образом, любое извещение, которое вы хотите направить Правительству Его Величества <…>, должно быть сделано только бароном Коллером, представителем австрийского императора при нашем королевском дворе[72]. Впрочем, к июлю 1849 г. именно вследствие упорной вооруженной борьбы венгров произошел небольшой поворот в британской внешней политике. Принимая во внимание тот факт, что затяжная война может ослабить Австрию как гарант равновесия сил в Европе, Пальмерстон в своей парламентской речи 21 июля 1849 г. заметил: Если Венгрия будет полностью разгромлена превосходящей ее силой, Австрия в этой борьбе полностью раздавит и собственную правую руку. Ведь каждое разоренное поле — это уничтожение австрийского источника сырья, а каждый человек, выпадающий из рядов венгров — это одновременно и потеря австрийского солдата, его выпадение из системы оборонительных сил империи[73]. В начале августа, чтобы положить конец войне, он предложил через своего посла в Вене посредничество, чтобы подготовить путь к достижению компромисса между венгерской и австрийской сторонами. Это предложение оказалось запоздалым, но оно также показывает, что коренной принцип внешней политики Англии никак не изменился: она по-прежнему исходила из важности существования сильной австрийской монархии и из ее роли как общеевропейского фактора. А.С. Известно, что Николай I, принимая решение о военной помощи, руководствовался как своими представлениями о поддержании определенных общеевропейских устоев, об угрозе целостности собственной империи, так в некоторой мере и идеей монархической солидарности, но отнюдь не панславистскими устремлениями, которые ему часто приписывали не только в Венгрии, но и в Западной Европе. В славянах, если они были не лояльны Габсбургам, в Петербурге видели не менее злостных бунтовщиков, чем в венграх. А среди русских офицеров, участвовавших в венгерском походе, насколько распространены были идеи славянского единства и насколько повлиял опыт пребывания в габсбургских землях, заселенных в немалой мере славянами, на усиление в их сознании панславистских идеалов? Вот я вспоминаю в этой связи, например, мемуары М. Лихутина… И.Р. Действительно, во многих российских воспоминаниях мы встречаемся с мнением, согласно которому эта военная акция считалась важной с точки зрения будущего славянских народов, живших в Австрийской империи. Опыт, полученный во время этой кампании, действительно укрепил идеи взаимозависимости славянских народов, представления о возможном создании единой славянской нации и об особой миссии России в деле формирования будущего славянства. У Сонцова, уже многократно нами цитировавшегося, читаем Необходимо было показать, где Славянам в будущем нужно искать руку помощи от натисков чужих племен (как то делали Мадъары с Славянским населением в Венгрии), показать в стране, частью Славянской, все могущество России, той необъятной силы, которую сама судьба дала в покровители разъединенным Славянским племенам[74]. Обо всем этом пространно пишет в своей военно-исторической работе и М.Д. Лихутин, вышедший в отставку в чине генерал-майора — он участвовал в венгерской кампании в качестве штабного офицера IV в. корпуса. Его часто цитируемая работа о венгерском походе была впервые опубликована в 1875 г., а затем переиздана в 2011 г.[75] Он рассуждал: Относительно славян все, по-видимому, указывало на пользу вмешательства. ... Обессиливая мадьяр, мы давали славянам возможность достигать лучшей будучности, открывали новые пути к ней и возвышали дух их, не рискуя ничем в сомнительных предприятиях для целей слишком отдаленных[76]. В случае с Лихутиным я тоже чувствую большое воздействие усилившейся во второй половине XIX в. панславистской пропаганды. В то же время нам известны такие воспоминания и дневники, в которых вопрос о славянских движениях не затрагивается. Следует, однако, подчеркнуть, что царь Николай I был честным союзником австрийского императора, который в духе династической солидарности предложил помощь в интересах восстановления консервативного порядка и обеспечения территориальной целостности соседней империи, а отнюдь не ее разрушения. Он не поддерживал в ходе военной акции те славянские движения, чьи требования были направлены против выше названных целей, он считал их нелегитимными, подрывными, не использовал их. А.С. Извлек ли Франц Иосиф какие-то уроки для себя из венгерской революции или его компромисс с венграми в 1867 г., когда Австрийская империя была преобразована в Австро-Венгерскую дуалистическую монархию, был обусловлен только внешними факторами, т.е. объективным ослаблением в 1860-е годы положения монархии на международной арене в 1860-е годы? И.Р. Представления австрийского премьер-министра Шварценберга о единой и целостной, немецкоязычной, управляемой (нео)абсолютистскими методами монархии рассеялись не только вследствие кончины в 1852 г. того, кто грезил этими идеями. Они потерпели неудачу вопреки тому, что благодаря модернизации, осуществлявшейся в основном в экономической сфере, они опирались, помимо бюрократии и политической элиты, также и на поддержку австро-немецкой буржуазии. Национально-этнические устремления, будь то новые, недавно возникшие движения или те, что могли опереться на традиции сильной культурной самобытности, и сохраняющие память о собственной самостоятельной государственности, удалось лишь на время отодвинуть на периферию политической жизни. Хотя Австрия и выиграла войну с помощью России, строительство единой тотальной империи все же застопорилось. В 1859 г., после военного поражения, которое привело к утрате Ломбардии, началась конституционная реорганизация австрийского государства. Однако вопрос о растворении Венгрии в составе империи оставался в повестке дня, эти планы не были приняты созванным в 1860-е годы Государственным собранием Венгрии, которое в результате было распущено императором. Тяжелое поражение, понесенное Веной в австро-прусской войне 1866 г. позволило созреть тем условиям, благодаря которым в 1867 г. и был достигнут австро-венгерский компромисс. Почти двадцать лет между поражением венгров в войне за независимость и компромиссом 1867 г. стали как для Вены, так и для Будапешта серьезной потерей во всех отношениях. Сейчас мы упомянем лишь о том, что, пожалуй, самый подготовленный в венгерской истории руководящий политический слой, выработавший в 1830–1840-е годы программу модернизации страны, и военная элита, которая с оружием в руках выступила за реализацию этой программы и за самоопределение Венгрии, раскололись. Многие из тех, кто избежал прямого возмездия, казни, тюремного заключения, призыва в императорскую армию или эмиграции, были вынуждены уйти в тень, отступили на второй план. И если даже в силу своего возраста они еще могли бы сыграть свою роль в формировании будущего страны, то созданная в 1867 г. государственная система не всем им предоставила соответствующие возможности. Ответы на вопросы переводил с венгерского А.С. Стыкалин под редакцией О.В. Хавановой Публикация подготовлена в рамках проекта РФФИ «Монархия Габсбургов: новые направления в изучении экономического, социально-политического и национального развития композитарного государства Центральной Европы», проект № 19-59-23005 [1] Российский государственный военно-исторический архив (далее — РГВИА). Ф. 846. Оп. 16. Д. 5332. Л. 208–209. [2] Я привожу даты по григорианскому календарю, который используется сегодня. В цитатах из источников того времени, где стоят даты по юлианскому календарю, я даю также и даты по григорианскому календарю. Это делали и российские участники тех событий, ведь важным условием общения было избежать недопонимания. [3] Нессельроде — Медему, Санкт-Петербург, 25 марта (6 апреля) 1849 г. Оригинал этого послания на французском языке см.: Andics E. A Habsburgok és a Romanovok szövetsége. Az 1849.évi magyarországi cári intervenció diplomáciai előtörténete. Budapest, 1961. 339–340. old. На русском языке см.: Проект депеши гр. Медема (правильно: Медему. — И.Р.) в Ольмюц [ныне Оломоуц в Чехии] 25 марта (6 апреля) 1849 г. см.: Авербух Р. Николай и европейская реакция 1848–49 гг. // Красный архив. М., 1931. № 47/48. С. 33–34. [4] Там же. [5] Вельден — Шварценбергу, Эстергом, 20 апреля 1849 г.; цит по: Andics E. A Habsburgok és a Romanovok szövetsége. 358–359. old. [6] Николай I — Паскевичу, 23 апреля (5 мая) 1849 г. С-Петербург. См.: Щербатов А.П. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. Eго жизнь и деятельность. 1848–1849. СПб., 1899. Т. 6. С. 288–289. [7] Депеша барона Бруннова графу Нессельроде, Лондон, 29 апреля (11 мая) 1849 г., см.: Авербух Р. Николай и европейская реакция 1848–49 гг. С. 40– 43. [8] Там же. [9] Цит. по: Ореус И. Описание венгерской войны 1849 г. СПб., 1880. Приложения С. 1. [10] РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 18404. Записка Г. Военного Министра и копия с разговора Генерал-Адъютанта князя Горчакова с предводителем мятежных Венгерских войск Артуром Георгием. Опубликовано на венгерском языке, см.: Rosonczy Ildikó: Görgei orosz fogságával kapcsolatos dokumentumok. Hadtörténelmi Közlemények. 2018. 131. évf. 1. sz. 121–137. old. [11] РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5332. Л. 197–198. Рапорт обер-квартирмейстера 5-го пехотного корпуса полковника Непокойчицкого из Бухареста генерал-квартирмейстеру главного штаба генерал-адъютанту Бергу. 22 января 1849 г. [12] Сонцов Д. Из воспоминаний о венгерской кампании (Заметки участника и очевидца). М., 1871. С. 4. [13] Николай I — Паскевичу, 13 (25) апреля 1849 г. Москва. Цит. по: Щербатов А.П. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. С. 284. [14] Лихутин М. Записки о походе в Венгрию в 1849 году. М., 1875. С. 22–23, 31–32. См. также: РГВИА. Ф. 172. Семякин К.Р. 1836–1867. Оп. 1. Д. 2. К.Р. Семякин — жене, 12 (24) сентября 1849 г. Пилзно. Л. 260 – 261 об. [15] Михаловский E. E. Воспоминания о Венгрии. Походныя записки 1849 года. Страница из истории 1 батареи 4 артиллерийской бригады / опубликовал Ив. Павлов // Журнал Императорского Русского Военно-исторического общества. 1910. № 5. С. 1–17. В приложении к публикации приведена одна страница на польском языке из рукописного оригинала; Tomaszewicz W. Dzennik oficera rosyjskego z kampanii węgierskiej 1849 roku / oprac. T. Epsztein. Warszawa, 2010. [16] РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 5368. Бумаги, отнoсящиeся до венг. камп. после ген. Семякина Л. 14 – 14 об. Приказ генерал-лейтенанта Ф.С. Панютина — полковнику К.Р. Семякину, Пресбург, 4 июня 1849 г., составленный на основании приказа главнокомандующего генерал-фельдмаршала Паскевича от 13 (25) мая 1849 г. [17] Подробнее на русском языке см.: Рошонци И. Тема славянского языкового родства и многоязычия в воспоминаниях русских офицеров — участников венгерской кампании 1849 г // Центральноевропейские исследования. 2019. Вып. 2(11) / гл. ред. О.В. Хаванова. М.; СПб., 2020. С. 61–79. [18] Стыкалин А.С. Правда и вымысел о реакции российского общества на венгерскую революцию 1848 г. Венгерская кампания 1849 г. и капитан Гусев // Историческая экспертиза. 2014. № 1. С. 38–54. [19] Közlöny. 1849. III 7. № 46. 160. old. [20] Жабокрицкий, вообще-то говоря, тоже был польского происхождения и вел свой дневник по- польски, оставаясь при этом верноподданным Российской империи, которой служил. [21] РГВИА. Ф. 970. Оп. 2. Д. 577. Л. 2–4. Габор Бетлен — командиру русских отрядов в Молдове, 25 апреля 1849 г., Чиксереда (ныне Меркуря-Чук в Румынии); Мандат, выданный правительственным комиссаром Л. Чани на имя графа Г. Бетлена 16 апреля 1849 г., Клаузенбург (ныне Клуж-Напока, в венгерской традиции Коложвар); Донесение генерала Лидерса военному министру, 23 апреля (5 мая) 1849 г., Бухарест; Указания Чани правительственному комиссару Яношу Хорвату, 2 марта 1849 г., Клаузенбург. См.: Csány László kormánybiztosi iratai 1848–1849: I–II. köt. / sajtó alá rend. R. Hermann. Zalaegerszeg, 1998. II. köt. 213–214. о. Письмо Чани командованию русских войск, 15 апреля 1849 г. из Клаузенбурга и донесение Чани Кошуту, 16 апреля 1849 г. из Клаузенбурга см.: Csány László kormánybiztosi iratai 1848–1849. II. köt. 267–270. old. Письмо Чани Л. Кошуту 19 апреля 1849 г. из Клаузенбурга см.: Csány László kormánybiztosi iratai 1848–1849. II. köt. 278. old. [22] Донесение Ирани — Кошуту, 10 мая 1849 г. и 15 мая 1849 г. из Пешта см.: Budavár bevételének emlékezete 1849 / vál., szerk., bev. és jegyz. T. Katona; sajtó alá rend. R. Hermann, I. Pelyach, T. Tirts. Budapest, 1989. 448., 473. old. [23] Рошонци И. Роль железнодорожного сообщения в оказании Россией военной помощи Австрии в мае 1849 г. // Славянский мир в третьем тысячелетии. 2018. № 3-4. С. 32–49. [24] Там же. С. 38–39. [25] Верниковский А. Л. Венгерский поход 1849 года. Воспоминания армейского офицера // Русский архив. 1885. № 12. С. 512. [26] Дю Плат — Пальмерстону, 8 мая 1849 г., Варшава. Цит. по: Haraszti É. Az angol külpolitika a magyar szabadságharc ellen. Budapest, 1951. 185–186. оld. [27] Щербатов А.П. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. С. 290. [28] Сонцов Д. Из воспоминаний о венгерской кампании. С. 6–7. [29] [Меньков П.К.] Описание военных действий российских войск против венгерских мятежников в 1849-м году. СПб. 1851. С. 413–414. Меньков допустил ошибку сложения, которую мы исправили. [30] Ореус И. Описание венгерской войны 1849 г. С. 538–539. [31] Ореус И. Описание венгерской войны 1849 г. С. 541–545. [32] Там же С. 544. [33] Там же С. 545. [34] Рошонци И. Тема славянского языкового родства. С. 61–79. [35] Богдановский Н. Из воспоминаний о венгерской и крымской кампаниях // Русская старина. 1893. № 1. С. 244. [36] Лихутин М. Записки о походе в Венгрию в 1849 г. С. 247. [37] См.: Ореус И. Описание венгерской войны 1849 г. С. 113 [38] Верниковский А. Л. Венгерский поход 1849 года. С. 535. [39] Görgey A. Életem és működésem: I–II. köt. / ford. I. Görgey; bev. és jegyz. T. Katona. Budapest, 1988. II. köt. 304–305., 477–478. old. [40] Немецкоязычный оригинал ответного письма Гёргея см: РГВИА Ф. 14014. Оп. 1. Д. 65. Л 5 –6 об.; русский перевод см.: Л. 2 – 4 об.; Görgey A. Életem és működésem. II. köt. 305–306.; 477–478. old.; Görgey I: 1848 és 1849-ből. Élmények és benyomások. Okiratok és ezek magyarázata. Tanulmányok és történelmi kritika: I–III. köt. Budapest, 1885–1888. III. köt. 235–236. old. [41] РГВИА Ф. 14014. Оп. 1. Д. 65. Л. 2. [42] См. материалы делегации венгерских парламентеров: Steier L: Haynau és Paszkevics. Ismeretlen adalékok az 1848–49-iki szabadságharc történetéhez: I–II. köt. Budapest, [1926]. II. köt. 106–112. old.; в том числе: Гёргей — Паскевичу, 21 июля 1849 г., Римасомбат (ныне Римавска-Собота, Словакия), с. 107–108; Гёргей — Паскевичу, 22 июля 1849 г., Шайосентпетер, с. 112. [43] Полный текст письма см.: Katona T. Az aradi vértanúk. 4. átdolgozott kiadás, Budapest, [é. n.] 495. old. [44] Воспоминания Лайоша Беницки о переговорах с русскими см.: Katona T. Az aradi vértanúk. 193–198. old. [45] Донесение Пёльтенберга — Гёргею, 10 августа 1849 г., Вилагош, см.: Katona T. Az aradi vértanúk. 289–290. old. [46] Лихутин М. Записки о походе в Венгрию в 1849 г. С. 236. [47] Дельвиг А.И. Полвека русской жизни 1820-1870. T. I–II. Москва 1930. T I. Раздел, посвященный венгерской кампании 1849 г.: С. 483-523. [48] Текст опубликовал и проанализировал Р. Херманн: Hermann R. Minisztertanács. Arad, 1849. augusztus 10. A világosi fegyverletétel előtörténetéhez // História. 1988. 10. évf. 2–3. sz. 52–54. old. Князь Максимилиан Лейхтенбергский (или Романовский), происходивший из семьи, имевшей довольно авантюрную историю, был зятем Николая I. [49] Ibidem. [50] Николай I — Паскевичу, 16 (28) июля 1849 г., Варшава, см.: Щербатов А.П. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. С. 316. [51] Верниковский А. Л. Венгерский поход 1849 года. С. 530. [52] Оружие было отправлено в Царское Село и хранилось в расположенном в Александровском парке арсенале — барочном павильоне XVIII в., который шотландский архитектор Адам Менелас по распоряжению Николая I перестроил в неоготическом стиле. Там начиная с 1834 г. хранились наиболее ценные коллекции оружия. Благодарю Ольгу Хаванову за информацию о том, что в 1856 г. венгерская делегация на коронации Александра II посетила арсенал и видела саблю Гёргея и других военачальников. В 1885–1886 гг. по распоряжению Александра III оружие из арсенала было передано Эрмитажу. Во время Второй мировой войны здание арсенала было разрушено. Две сабли Гёргея ныне хранятся в Венгерском национальном музее, одна из них особо знаменита тем, что в рукоять вмонтирована лупа, чтобы близорукий Гёргей мог читать карты. [53] См.: Стыкалин А.С., Колин А.И. Сдача революционной венгерской армии русским войскам под Вилагошем в августе 1849 г. Воспоминания очевидца // Славянский альманах. 2013. М., 2014. С. 511–528. [54] Rosonczy I. Egy 1849. augusztus 20-ai Rüdiger-levél előzményei és eredménytelensége // Hadtörténelmi Közlemények. 2019. 132. évf. 1. sz. 159–178. old. [55] РГВИА Ф. 14014. Оп. 1. Д. 65. Л. 27–30. Первоначальный беловой вариант на русском языке, на котором имеются стертые карандашные пометы, выполненные, вероятно, Паскевичем, на основе которых был подготовлен ответ. Поступил 9 (21) августа. № 624/кн Гор [Князь Горчаков?]; копия может быть найдена среди рукописей Менькова: РГВИА Ф. 167. Оп. 1. Д. 6. Док. № 45. Основной текст опубликован, см.: Записки Петра Кононовича Менькова: в 3-х тт. / ред. A.M. Зайончковский. СПб., 1898. (Т. I. Дунай и немцы, 1853–1855; Т. II. Дневник, 1833–1875. Т. III. Сборник статей: Материалы, относящиеся к Венгерской войне 1849 года). Т. III. С. 286–289. [56] РГВИА Ф. 14014. Оп. 1. Д. 65. 31–31b. Копия на русском языке. Копия имеется и в бумагах Менькова, см.: РГВИА. Ф. 167. Оп. 1. Д. 6. Док. 46. Основной текст опубликован: Записки Петра Кононовича Менькова. Т. III. С. 289–290. [57] Верниковский А. Л. Венгерский поход 1849 года. С. 537. [58] Григоров Ф. Из воспоминаний о Венгерской кампании 1849 года (адъютанта графа Ф. В. Ридигера) // Русская старина. 1998. № 6. С. 506. [59] Верниковский А. Л. Венгерский поход 1849 года. С. 535. [60] Цит. по: Щербатов А.П. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. С. 125–126. [61] Подробнее см.: Юхас К. 6 октября — День памяти арадских мучеников в зеркале истории: практики коммеморации, местные и фольклорные традиции // Центральноевропейские исследования. 2018. Вып. 1(10) / гл. ред. О.В. Хаванова. М.; СПб., 2019. С. 17-46. [62] Баумгартен А.К. Дневники 1849, 1853, 1854 и 1855 гг. / С предисловием и примечаниями П. Н. Симанскаго // Журнал Императорского Русского военно-исторического общества. 1910. Кн. 4. С. 53. [63] Григоров Ф. Из воспоминаний о Венгерской кампании 1849 года. С. 505. [64] Там же. С. 510. [65] Николай I — Францу Иосифу, 16 августа 1849 г., Варшава, цит. по: Katona T. Az aradi vértanúk. 307. old. [66] Сохранение жизни самому Гёргею явилось предметом особой договоренности между российским и австрийским дворами. Вплоть до установления в 1867 г. системы австро-венгерского дуализма генерал находился под арестом в австрийском г. Клагенфурте. Любопытно, что среди русских офицеров имела хождение версия, согласно которой австрийцы держали там Гёргея, дабы уберечь его от мести венгерских патриотов, не способных простить генералу «предательство». «В Кашау рассказывали, что Гёргея увезли австрийцы на жительство в крепость Клагенфурт, потому что опасались, чтобы венгерцы не убили его за измену, и что ему определила Австрия пенсию бригадного генерала» (Верниковский А.Л. Венгерский поход 1849 года. С. 530–531). [67] Николай I — Паскевичу, 7 (19) августа 1849 г., Варшава, цит. по: Щербатов А.П. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. С. 331–332. [68] Цит. по: Katona T. Az aradi vértanúk. 48. old. [69] Верниковский А. Л. Венгерский поход 1849 года. С. 535. [70] Исаков Н.В. Венгерская кампания 1849 г. // Исторический вестник. СПб., 1913. № 3. С. 838. [71] Girtler K. Opowiadania. Pamiętniki z lat 1832–1857 / oprac. Z. Jabłoński, J. Staszel. Kraków, 1971. S. 293. [72] Лорд Эддисбери — * * * [Л. Салаи — И.Р.], 13 декабря 1848 г., Лондон см.: Correspondence Relative to the Affairs of Hungary 1847–1849, presented to Both Houses of Parliament by Command of Her Majesty. 15 August 1850. London, [1850?]. No. 79. P. 107; Лорд Эддисбери — * * * [Л. Салаи. — И.Р.], 19 декабря 1848 г., Лондон см.: Correspondence Relative to the Affairs of Hungary 1847–1849. No. 82. P. 109. Краткое содержание документов опубликовано в: Haraszti É. Az angol külpolitika. 135. old. [73] См.: Russian invasion of Hungary. Vol. 107: debated on Saturday 21 July 1849 // Hansard — UK Parliament. URL: https://hansard.parliament.uk/Commons/1849-07-21/debates/4e77e35c-bbb5-40a2-aead-3029c6a51736/RussianInvasionOfHungary (дата обращения: 18.02.2021) Ср.: Haraszti É. Az angol külpolitika. 236. old. [74] Сонцов Д. Из воспоминаний о венгерской кампании. С. 6. [75] Лихутин М.Д. Записки о походе в Венгрию в 1849 году // Усмирение Венгрии 1848–1849 / сост. П.Ю. Пернавский. М.: Вече, 2011. С.151–383. (Используем первое издание) [76] Лихутин М. Записки о походе в Венгрию в 1849 г. С. 262–264.

  • Димитрис Стаматопулос: «Целью революции было приобщение Греции к европейской культуре»

    (к 200-летию великой греческой революции 1821 г.) Димитрис Стаматопулос (Δημήτρης Σταματόπουλος) – профессор Университета Македонии в Салониках, специализируется на истории Балкан и поздней Османской империи. Сотрудник Институтов перспективных исследований в Принстоне (2010–2011 гг.) и Фрайбургском университете (2017–2018 гг.), приглашенный профессор Высшей школы социальных наук (Париж), Принстонского университета и Института европейской истории имени Лейбница в Майнце. Д. Стаматопулос является автором множества книг и статей по истории православных христиан в Османской империи, среди которых: Dimitris Stamatopoulos, Imagined Empires: tracing imperial nationalism in Eastern and Southeastern Europe (18th-20th c.), Budapest – New York: Central European University Press 2021 Dimitris Stamatopoulos, Byzantium after the Nation: The Problem of Continuity in Balkan Historiographies, Budapest: Central European University Press 2021 Dimitris Stamatopoulos (ed.), European Revolutions and the Ottoman Balkans, Nationalism, Violence and Empire in the Long Nineteenth Century, London: I.B. Tauris 2019 Δημήτρης Α. Σταματόπουλος (επιμ.), Πόλεμος και Επανάσταση στα Οθωμανικά Βαλκάνια (18ος-20ός αι.), Θεσσαλονίκη: Επίκεντρο 2019 Dimitris Stamatopoulos (ed.), Balkan Nationalism(s) and the Ottoman Empire, vol. I–III, Istanbul: Isis Press 2015 Беседовала Анна Александрова (Институт славяноведения РАН) Господин Стоматопулос, где находится начало координат для греческой национальной идентичности, восходит ли оно ко временам античности? Присутствует ли в греческом общественном сознании связь с эпохой Древней Греции? В чем она проявляется? Есть ли у современной греческой интеллигенции ощущение того, что Греция при всей периферийности своего положения в Европе – страна особая, ведь это по сути колыбель всей высокой европейской культуры? Насколько органично присутствуют сохранившиеся следы античной культуры в современной греческой культуре, в определенной мере развивающейся в этих античных декорациях? Бесспорно, современная греческая национальная идентичность основана на представлении о собственной исключительности благодаря связи с Древней Грецией. Это представление, конечно, опирается на языковую преемственность с Древней Грецией (несмотря на многочисленные колебания относительно того, является ли современный разговорный язык «естественным продолжением» или проявлением «упадка» древнегреческого языка) и, прежде всего, на осознание особо важной роли, которую играют отсылки к Древней Греции в том, что мы называем западной культурой нового времени: как в эпоху Возрождения и расцвета гуманизма, так и в период религиозных войн последователям Лютера, получившим фундаментальные знания в области греческого языка и культуры, таким как Ф. Меланхтон, и наиболее важным представителям европейского Просвещения было свойственно постоянное обращение к опыту преимущественно Афинской демократии как культурного явления, и его влияние решительно определило переход от авторитарных режимов к современным буржуазным демократиям Запада. Греческая древность утвердилась в европейском сознании задолго до основания в XIX веке нового греческого государства. Однако это сравнение с древними было причиной появления не только «филэллинских» настроений, но и негативных сравнений в ущерб современным грекам: на самом деле современное греческое сознание – это постоянное возвращение к данному состоянию признания / отвержения со стороны Запада, и, соответственно, оно отвечает на это либо в прозападном, либо в антизападном ключе. Одна из самых ярких личностей Древней Греции – Александр Великий. Говоря о связи времен, нельзя не вспомнить недавно официально завершившийся спор о наименовании нынешней Северной Македонии. В частности, Греция отказывала соседнему государству в праве именоваться Македонией, опасаясь возможных фальсификаций истории. Из тех же соображений – и под прямым давлением греческих властей – памятник на Площади Македония в Скопье был назван «Воин на коне», хотя понятно, что это памятник Александру Великому. В какой степени спор о наименовании Северной Македонии выходил за рамки чисто политических претензий и являлся общественным конфликтом в Греции? Насколько болезненно отреагировало греческое общество на Преспанское соглашение[1]? Как это ни парадоксально, ответ на этот вопрос напрямую связан с предыдущим. Действительно, многие представители новогреческого Просвещения критически относились к возможности принятия македонцев как части истории новогреческой нации. Но эти греческие просветители просто повторяли аргументы представлявшего афинскую демократию Демосфена, который называл Филиппа «варваром», но не потому, что не считал его греком, а потому, что тот был монархом (как и персидский царь). Они скорее выразили свои антимонархические и антидеспотические настроения, чем сформулировали теорию о том, кем на самом деле были македонцы. Эта «слабость» греческой историографии была исправлена Константиносом Папарригопулосом в XIX веке, заявившим, что битва при Херонее[2] ознаменовала начало эры македонского эллинизма, поэтому македонцы, конечно же, были греками. Однако многонациональность Македонии в то время допускала соответствующие македонские дискурсы со стороны как болгарского, так и сербского национальных движений. В действительности славяноязычные жители Македонии и Фракии стали объектом более масштабного спора между болгарами и сербами, и последние изобрели термин македонские славяне (Slaves de Madecoine), чтобы отстранить это население от влияния болгар, которые претендовали на него по причине близости их языков. Вопрос о местонахождении и миф об автохтонности, однако, быстро стали накладываться друг на друга. Подобно тому, как болгары придумали (в одной из своих многочисленных национальных мифологий) свое происхождение от древних фракийцев, точно так же славяномакедонцы (например, в случае с Георгием Пулевским) изобрели мифическое происхождение от Александра Македонского, хотя всем было ясно уже в XIX веке, что славяне пришли на Балканы спустя 1000 лет после Александра Македонского. Греки соприкоснулись с этой национальной мифологией только после 1990 года, и им было очень трудно управлять ею по двум причинам: во-первых, потому что средний житель «глобальной деревни» счел бы логичным, что древние македонцы отличались от южных греков, ведь они боролись друг с другом. Конечно, историки, изучающие древность, напоминают нам, что то же самое имело место и в отношении других городов-государств и даже что язык македонской элиты был разновидностью дорического диалекта, но все это не принимается к сведению в обычном мире, особенно если он одержим широко распространенной западной фантазией, которая отождествляет Древнюю Грецию с Древними Афинами и, следовательно, с демократическим строем. И во-вторых: помимо того, что македонский вопрос был транснациональным, он также был внутренней проблемой трех упомянутых нами государств, Греции, Сербии и Болгарии, которые разделили Македонию в 1913 году[3]. Славяноязычные жители этих стран метались между чисто национальной (болгарской или сербской) и новой гибридной (македонской) идентичностью. Этот этногенез продолжался. Однако он завершился во время Второй мировой войны, когда Тито включил автономную Македонскую республику в состав Югославского государства. Славяноязычные жители Греческой Македонии оказались перед дилеммой, усугубленной опытом развернувшейся в то время в Греции гражданской войны: должны ли они перейти через границу, что случилось с тысячами из них – многие стали политическими беженцами в других странах советского лагеря или даже в Австралии или Канаде. Однако греческое государство в значительной степени очистило свои северные районы, решив путем скрытого насилия (непосредственное насилие применялось в отношении коммунистов-партизан) проблему этого меньшинства, когда не позволило ему вернуться и потребовать назад свое имущество. Таким образом, македонский вопрос касался не только названия соседней страны, но и напоминал обо всем этом травмирующем опыте беженцев – представителей меньшинства, который стал более болезненным, поскольку залечил глубокие раны гражданской войны, когда большая часть этих славяномакедонцев встала на сторону греческих коммунистов, в то время как другая значительная их часть идентифицировала себя с болгарской милицией «Охрана». Какое место в современной греческой национальной памяти играет Византия и ее культурное и политическое наследие? Жива ли до сих пор в Греции Великая идея/Μεγάλη Ιδέα? Считают ли греки Стамбул/Константинополь до сих пор «своим», греческим, городом? В частности, как в Греции отреагировали на решение Р.Т. Эрдогана снова превратить Святую Софию в мечеть? Византия официально вошла в великое повествование о греческой национальной преемственности в «Истории» Константиноса Папарригопулоса (1860-74). Конечно, в XIX веке велась большая дискуссия о том, было ли это римское государство (Второй Рим был продолжением Первого Рима) эллинизированным. С этим согласилось большинство историков, в том числе многие зарубежные византинисты. Однако нужно сказать, что для простых людей собор Святой Софии всегда был намного важнее руин Парфенона. Парфенон и классическое прошлое стали считаться важными, когда греки начали изучать и подвергаться влиянию дискуссии о классицизме на Западе. Напротив, обычный грек, отождествлявший себя с православной христианской верой, был убежден, что собор Святой Софии являлся его главным опорным символом. Очень интересно, что революционные планы греков, Ригаса Велестинлиса и членов Филики Этерия, включали восстание в самом Константинополе. Чего-то подобного также опасались османы с марта 1821 года и в течение примерно 6 месяцев вырезали, изгоняли и истребляли греческое население. Конечно, все изменилось в XIX и особенно в XX веке, когда в 1922 году Великая идея закончилась Малоазийской катастрофой[4].Тогда произошел резкий сдвиг в греческом сознании от собора Святой Софии к Парфенону.Поэтому мы можем сказать, что определенно шаг Эрдогана вызвал эмоции у широких масс греческого населения, при этом многие из них рассматривали бы и статус музея как скрытое рабство. Как сказался на греческой национальной идентичности период османского владычества? Неизбежное взаимовлияние двух культур в данном случае вряд ли подвергается сомнению, вопрос в том, пытаются ли греки перечеркнуть этот многовековой опыт существования в составе Османской империи? Существует много дискуссий о том, что было «османским» или «византийским», «балканским» или «греческим» в эпоху Османского владычества.Безусловно, во всех балканских историографиях (и, следовательно, в греческой) на османский период возлагается вина за большую экономическую и культурную отсталость их народов относительно уровня развития на Западе.И это определенно отражало негативный ориенталистский подход.Однако он был заменен позитивным ориенталистским подходом уже в 1990-е годы, когда османские исследования в Греции также переживали расцвет: а именно Османская империя представлялась идеальным примером мультикультурного сосуществования.Сегодня мы знаем, что это не так: Османская империя была многонациональной, а не только турецкой империей, но она не перестала воспроизводить основное различие между своим населением, мусульманским и немусульманским.Первые были гражданами первого сорта, вторые – второго сорта.Османы предприняли несколько попыток преодолеть это в течение длительного периода реформ, но безуспешно.Хотя эта дискуссия ограничивается историографическими кругами, постепенно ее воспринимают и более широкие социальные слои. В 2021 году отмечается 200-летие греческой революции. Это событие считается «точкой отсчета» независимого греческого государства, в том числе и в официальных рамках государственной идеологии. Как часто сегодня в Греции звучат отсылки к греческой революции? В том числе, в годы финансово-экономического кризиса 2010-х годов неоднократно высказывалось мнение, что Меморандумы, навязанные Греции «тройкой» кредиторов, ущемляют национальный суверенитет страны. Приобрели ли в связи с этим упоминания о событиях 1821 года новое звучание? Еще с XIX века существует много прочтений греческой революции.Подход, который подчеркивает проблему национальной независимости, был введен преимущественно марксистской теоретической традицией XXвека.Однако сегодня, кажется, преобладает (и это связано с фактом принятия меморандумов) либеральный подход, который подчеркивает, что целью революции было приобщение Греции к европейской культуре.Таким образом, дискуссия о революции связана с дискуссией о степени независимости, которую может иметь государство Европейского союза. Как известно, Россия сыграла определенную роль в обретении Грецией независимости. И на протяжении как минимум 19 века между странами поддерживались довольно тесные дружественные связи. Воспринимается ли Россия в настоящее время в массовом сознании греков как дружественная страна? Я думаю, что всегда и по причине православия, но в основном из-за непрерывных войн, которые Россия вела с Османской империей, отмечалась положительная роль, которую она сыграла в обретении Грецией независимости. Конечно, в антироссийских кругах всегда подчеркивался тот факт, что Россия во время как Пелопоннесского восстания[5] (1770 г.), так и революции 1821 г. решительно отказывалась помочь грекам в их борьбе против османов: это был довод в пользу того, что Россия хотела использовать инструмент греческого фактора, но в собственных интересах. Когда с началом господства идеологии панславизма в конце XIX века для греческих националистов стало очевидно, что Россия тяготеет к их великому сопернику, болгарам, безусловно, отношения ухудшились, и это негативное наследие в значительной мере сказалось и во время холодной войны в XX веке: конечно, в зависимости от принадлежности к какому-либо лагерю оно трактовалось либо положительно (коммунистами) или отрицательно (либералами). В греческой национальной памяти Иоанн Каподистрия остался русским или греком? А королева Ольга Константиновна? Он считается пророссийским греком. Ольга – русской филэллинкой. Говоря о крупных политиках 19-20 веков, к чьему политическому наследию любят апеллировать греки? Есть ли в стране «иконы», которым поклоняется современный греческий политический класс? Конечно, такие личности, как Колокотронис, Каподистрия, Маврокордатос, действовавшие во время революции, Харилаос Трикупис и Элефтериос Венизелос – политики периода становления государства, Константинос Караманлис и Андреас Папандреу в XX веке. Является ли болевой точкой в коллективном греческом сознании тот факт, что Греция на протяжении 19, да и 20 и 21 веков находилась в сфере влияния иностранных держав? В качестве примера можно привести один связанный и с античностью, и с событиями рубежа 18-19 вв., но при этом остро злободневный греческий сюжет – борьба за возвращение из Великобритании скульптур Парфенона. В частности, в июне 2020 года министр культуры и спорта Греции Лина Мендони заявила, что «сейчас настало время для Британского музея доказать, что он уже не колониальная музейная организация 19 века». Воспринимают ли греки историю своей страны в 19 веке (да и в 20 веке) как историю государства, зависимого от великих держав? И как это отразилось на греческом национальном сознании, присутствует ли в современном греческом обществе недоверие к нынешним ключевым игрокам на международной арене? Не только XIX, но и XX век: и Национальный раскол (1915-1917 гг.), и гражданская война (1944-1949 гг.) считаются периодами прямого вмешательства во внутреннюю политическую жизнь Греции великих держав, как западных, так и России.Однако Греция никогда не становилась колонией: это было государство, зависимое от международных отношений, как и остальные балканские государства.Но никогда оно не находилось под полным протекторатом. Каково место Малоазийской катастрофы в современной исторической памяти греков? Сопоставима ли она по значению с такими событиями, как падение Константинополя или Вторая мировая война? Малоазийская катастрофа, безусловно, стала концом Великой идеи. Но с другой стороны, как я предположил выше, она является важнейшим моментом формирования современного греческого государства. Государство прекращает ставить своей главной целью экспансию и, следовательно, наращивать военные расходы. 1,2 млн беженцев, прибывших из Малой Азии, способствуют развитию промышленности. Оно также использует большое количество беженцев для этнической гомогенизации Македонии и Фракии. Малоазийская катастрофа наступила после подписания Лозаннского договора. И это самый важный момент в истории государства. В годы финансово-экономического кризиса греческие политики и журналисты неоднократно сравнивали текущие непростые времена с годами Второй мировой войны. В греческом массовом сознании неизбежно всплывал образ конкретного «врага» – Германии, сыгравшей не последнюю роль в разработке программы международной финансовой помощи Греции. Насколько этот образ, воскресший в последнее десятилетие, оказался «живучим»? Смягчается ли напряженность после окончания «эпохи Меморандумов»? Отходит ли в связи с памятью о Второй мировой войне образ врага-турка, довлеющий над Грецией на протяжении нескольких столетий, на второй план? Разрушения Второй мировой войны очень живы в сознании даже моего поколения, которое не знало войны.Особенно в случае с Германией невозможно мириться с тем, как проигравший в войне может определять вашу жизнь.Это меняется с годами, но я думаю, что у греков нет устоявшегося отношения к этой проблеме, возможно, потому, что они понимают степень экономической зависимости от Германии. Какие события оставили больший отпечаток в греческой национальной памяти – Вторая мировая война или последовавшая за ней гражданская война? Слиты ли в массовом сознании эти две войны, произошедшие практически одна за другой, или же они чаще расцениваются как отдельные конфликты? Одно несомненно считается продолжением другого. Как вспоминают сейчас греки режим «черных полковников»? Есть ли отличия в воспоминаниях пожилых греков (современников режима) и оценках молодых поколений? Присутствуют ли сегодня ностальгические нотки в этих воспоминаниях и оценках? Изменилось ли коллективное отношение к хунте в годы финансово-экономического кризиса? В Греции со времен гражданской войны всегда имелась большая часть населения, которой были близки идеи крайне правых: иногда она была господствующей (в 1949–1974 гг.), а иногда маргинальной (с 1974 г. по настоящее время). Но это не значит, что крайне правых нет. Избиратели партии Золотая заря (и это ускользнуло от многих ученых) часто являются детьми и внуками коллаборационистов. Снова вернемся к недавнему финансово-экономическому кризису. Останутся ли 2010-е годы в национальной памяти греков годами тяжкого перелома? Какой коллективный нарратив о кризисе формируется сегодня, по прошествии нескольких лет после его окончания? Эта дискуссия заморожена: мы видим дефицит, но не видим долга. Долг сковал три поколения греков, но уровень жизни греков по-прежнему намного выше, чем во многих странах бывшего советского лагеря. Это противоречие объясняется тем фактом, что в Греции был длительный период «черного богатства», к которому имели отношение широкие слои общества. Однако, хотя экономическое благополучие заставляет нас молчать, если разразится еще один масштабный кризис, подобный кризису 2009–2012 годов, вероятно, эта большая проблема – долг – снова вернется. К какому миру больше тяготеют современные греки – европейскому или сугубо балканскому? Чувствуют ли греки свою балканскую идентичность, или же для них гораздо важнее европейские культурные установки? «Славянские» Балканы и Греция – это разные культурные плоскости? Сказывается ли здесь общий для балканских народов период османского владычества? Играет ли сегодня на Балканах объединяющую роль православие? Я бы сказал, что прошло много времени с тех пор, как греков считали гордыми балканцами.Европейская идентичность, безусловно, победила, хотя и не всегда можно об этом говорить в положительном ключе. Можно ли поставить знак равенства между словами «грек» и «православный»? В Греции церковь не отделена от государства. Есть ли здесь общественный консенсус, идут ли среди греков дискуссии на эту тему? Положение Церкви не так прочно, как думают, однако православная идентичность сильна именно потому, что она использовалась как инструмент для построения национальной идентичности.Конечно, мы говорим о национальном православии, как это происходит в большинстве православных стран, в том числе и в России. [1] Соглашение между Грецией и бывшей югославской Республикой Македония, подписанное 12 июня 2018 г., завершившее спор о наименовании нынешней Республики Северная Македония. [2] В битве при Херонее (338 г. до н.э.) македонский царь Филипп II разгромил объединенную армию греческих городов-государств. [3] По итогам первой Балканской войны. [4] Турция, подписав в 1920 г. Севрский договор, в дальнейшем под руководством Кемаля Ататюрка предприняла в ходе боевых действий сопротивление навязанным державами-победительницами условиям, которые были пересмотрены на Лозаннской конференции. В результате Греция лишилась прав на какие-либо территории Малой Азии. [5] Греч. Ορλωφικά, в западной литературе — Орловское восстание (Orlov revolt).

bottom of page