Результаты поиска

Пер Рудлинг: «Необходимо признать, что “мемориальные законы” являются западноевропейским изобретением» Photo courtousy of the KAW, and Marcus Marketic is the photographer. Пер Андерс Рудлинг, профессор Лундского университета (Швеция). С 2019 по 2024 является стипендиатом Академии Валленберга, финансируемой фондом Кнута и Алисы Валленбергов. В 2015-2019 был приглашенным стипендиатом Национального университета Сингапура, в 2015 – приглашенным профессором Венского университета, стажером-исследователем (post-doctoral fellow) Лундского университета в 2012-2014 и Университета Грейфсвальда (Германия) 2010-2011. Защитил докторскую диссертацию в Университете Альберты (Канада, 2009). Магистерские степени получил в Государственном университете Сан-Диего (США, 2003) и в Уппсальском университете (Швеция, 1998). Среди его работ: — The Rise and Fall of Belarusian Nationalism, 1906-1931. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2015. 436 p. (Pitt Series in Russian and East European Studies). The book received the Kulczycki prize in Polish history from ASEEES in 2015; — The OUN, the UPA and the Holocaust: A Study in the Manufacturing of Historical Myths. Pittsburgh, PA: University Center for Russian and East European Studies, 2011. 71 p. (The Carl Beck Papers in Russian and East European Studies; vol. 2107); — “Long-Distance Nationalism: Ukrainian Monuments and Historical Memory in Multicultural Canada.” In: Public Memory in the Context of Transnational Migration and Displacement: Migrants and Monuments. Marschall, S. (ed.). Basingstoke, UK: Palgrave Macmillan, 2020. P. 95-126. (Palgrave Macmillan Memory Studies Series); — “Eugenics and Racial Anthropology in the Ukrainian Radical Nationalist Tradition.” In: Science in Context. 2019. 32, 1. P. 67-91; — “The Khatyn Massacre in Belorussia: A Historical Controversy Revisited.” In: Holocaust and Genocide Studies. 2012. 26, 1. P. 29-58; — “’They Defended Ukraine’: The 14. Waffen-Grenadier-Division der SS (Galizische Nr. 1) Revisited.” In: Journal of Slavic Military Studies. 2012. 25, 3. P. 329-368. Дорогой профессор Рудлинг, чтобы убедиться в справедливости концепции Яна Ассманна о глубине семейной памяти (три поколения или 80-100 лет), мы часто спрашиваем авторов нашего журнала, как далеко простирается их семейная память. Самые глубокие семейные корни обнаружил известный славист Ричард Темпест, чьи вероятные предки прибыли на британские острова в составе дружины Вильгельма Завоевателя в 1066 (https://istorex.ru/richard_tempest_perviy_tempest_pribil_v_angliyu_vmeste_s_druzhinoy_vtorzheniya_vilgelma_zavoevatelya). Большинство интервьюируемых прослеживают свою родословную до девятнадцатого века и лишь несколько человек подтвердили справедливость концепции Ассманна. Как глубоки ваши семейные корни? Я думаю, что ответ зависит от того, что понимается под семейной памятью. Двоюродный брат моего прадеда был страстным генеалогом и мой собственный двоюродный брат также увлечен этим занятием. В 1985 члены нашего рода специально собрались, чтобы отметить окончание работы по составлению истории нашей семьи, которая прослеживается до 1632. Швеция это истинный рай для любителей генеалогии. В этом смысле ее превосходит только Исландия. Многие шведы могут проследить свою родословную по церковным записям вплоть до Реформации, т.е. до шестнадцатого века. Мои родственники сумели сделать это и обнаружить нашего предка Мартина Рудлинга (Martin Rüdling), который проживал в 1632 в Саксонии, т.е. на территории нынешней Германии. Представители этой линии нашей семьи перебрались в Швецию в начале восемнадцатого века. Мой далекий предок (между нами 9 поколений) Иоганн Георг Рудлинг (Johann Georg Rüdling) приехал в Швецию в 1722, когда страна перестала быть великой державой и настала так называемая Эпоха свободы (Frihetstiden, 1718-1772). Он был ученым-гуманитарием и три его книги хранятся в библиотеке Лундского университета (https://lubcat.lub.lu.se/cgi-bin/koha/opac-search.pl?q=au:%22Rüdling%2C%20Johann%20Georg%2C%22). Первая из них вышла на шведском в 1731 под названием «Процветающий Стокгольм или краткое авторизованное описание ныне повсюду прославленного города Стокгольма, который является местом королевской резиденции, столицей и торговым центром, от его основания до наших дней, составленное для любителей истории и древностей на основании изучения нескольких надежных исторических книг и старинных памятников со всем тщанием и усердными трудами их покорным слугой Иоганном Георгом Рудлингом, благодаря милостивому дозволению его королевского величества» (Stockholm: Joh. Laur. Horrn, 1731). Потом еще последовала биография короля шведского и курфюрста гессенского Фридриха I, вышедшая в 1742 на немецком. Сын Иоганна Георга Андерс изменил написание фамилии на шведский лад, убрав из нее «умляут» (ü). Я предполагаю, что Иоганн Георг прибыл в Стокгольм через шведскую Померанию. До 1814 Швеция была полиэтничным государством, где жители говорили на нескольких языках. До Ништадтского мира 1721 Рига была самым большим шведским городом. Грейфсвальд до Кильского мира 1814 был городом с нашим старейшим университетом. Шведский король Фридрих I (правил 1720-1751) едва ли знал хоть слово по-шведски. Книги моего предка хранятся в библиотеке Лундского университета буквально через дорогу от места, где я читаю лекции. Я только еще собираюсь их прочитать. Это то, что касается документированной истории. Что же относится как бы к «живой» семейной памяти, то она, вероятно, захватывает двух прадедов моего деда, родившихся соответственно в 1806 и 1825. Я слышал истории о том, что они делали, где работали и как жили, от моих деда и бабки. В нашей гостиной находятся напольные часы и комод, на которых указаны годы их создания - 1796 и 1809. Это мебель моих предков, которая перейдет моим детям. Хотя мебель сохраняется, сведения о предках, родившихся в первой половине девятнадцатого века, воспоминания о периоде до 1850 являются смутными. Поэтому «живая» память, а не просто антикварный интерес, в нашей семье простирается не более чем на четыре-пять поколений. 2. Сфера ваших научных интересов включает бывший Советский Союз. Из интервью со многими западными славистами я заметил, что их выбор области научной специализации был связан с двумя яркими событиями советской истории. Те из поколения «бумеров», кто получал университетское образование на рубеже 1950-х и 1960-х, были впечатлены запуском первого спутника и полетом Гагарина. Так называемое поколение «X» и отчасти поколение «Y» восхищались Горбачевым и перестройкой. Чем был обусловлен ваш профессиональный выбор? Что повлияло на вас: семья, школьные учителя, товарищи, книги и т.д.? Не могу припомнить, какой литерой обозначается мое поколение. Вроде бы «X»? (Только не спрашивайте, пожалуйста, что это «X» означает!). Я родился во времена Брежнева и Никсона, в последние годы действия шведской конституции 1809. Вы абсолютно правы в том, что мой выбор русского языка, сама возможность изучать русский язык, были обусловлены той эпохой. Я рос в небольшом городе Карлстад, расположенном в Западной Швеции, и мне посчастливилось учиться в единственной в лене (области) Вермланд средней школе, где преподавался русский язык, по крайней мере, теоретически. В конце застоя после 1979 никакой русский в средних школах уже не мог преподаваться. Вторжение в Афганистан, бойкот Олимпийских игр в Москве в 1980, история с советской подводной лодкой U137 (S-363, на Западе подводные лодки этого типа именовались Whiskey-class submarine), которая в 1981 налетела на скалу в территориальных водах Швеции вблизи от военно-морской базы Карлскрона – это были мои первые политические воспоминания. Советский Союз, мягко говоря, был не особенно популярен в Швеции в это время. Мне запомнились брови Брежнева, бледный Андропов и астматик Черненко. Все это не выглядело как олицетворение чего-то крутого (cool). В то же время этот чуждый мир меня завораживал. Моя бабушка была страстной разгадывательницей кроссвордов. Помню, когда мне было восемь или девять лет, она произнесла вслух упоминавшееся в кроссворде слово «Эстония». Поскольку к тому времени я знал все флаги и столицы Европы, то спросил ее ошарашенно: «Бабушка, что это за страна такая?» Вдруг к моему недоумению выяснилось, что есть страна, о которой я не знаю. Бабушка ответила: «Была такая страна, когда я была молодой». Я стал возражать: «Как это была? Что с ней произошло? Страна не может просто так исчезнуть». Но она настаивала: «Да, была такая страна, пока ее не захватили русские и больше она не существует». Я был озадачен. Я представлял себе что-то вроде Атлантиды или Помпеи, о которых я читал и смотрел документальные фильмы по телевизору. В старой энциклопедии, которая хранилась в гостиной, мы с бабушкой читали статью об Эстонии. Ревель, Пярну, Дерпт, Нарва и остров Ормсо (Вормси). Там даже шведы жили раньше. Илон Виклунд, которая иллюстрировала книги моей любимой Астрид Линдгрен, выросла в эстонском городе Хаапсалу. «Еще было две страны, которые захватили русские – Латвия и Литва». После этих слов я начал думать, что бабушка надо мной издевается (pulling my leg). Эстония (Estland) и Латвия (Lettland) – это похоже на названия стран. Но Литва (Litauen)? Это даже не звучит как имя страны и флаг, изображенный в старой энциклопедии, больше напоминает флаги африканских стран! Для меня открылся новый мир! Почему я никогда не слышал об этом прежде? В школе первым моим иностранным языком был английский, а вторым – немецкий. Если на начальной ступени средней школы вы выбирали немецкий вторым, то на второй ступени обычно в качестве третьего языка добавлялся французский. Я предложил одноклассникам выбрать русский. Если собиралась группа из девяти человек, то нам обязаны были преподавать язык три года. Вначале нас было девятеро, вскоре трое отсеялись, но нам шестерым три года преподавали русский язык. Вместе с политическими науками, немецким и историей это был мой любимый предмет. Только что рухнула Берлинская стена, Варшавский договор находился при последнем издыхании (on its last leg), в ГДР начала циркулировать западногерманская марка. Начались интереснейшие дискуссии по поводу сталинизма. Я читал все, что мог найти. Я хотел тогда стать школьным учителем истории, политических наук, русского и немецкого. После школы я поступил в Уппсальский университет, где на замечательной кафедре славянских языков преподавали не только русский, но также украинский, польский, чешский, сербский, хорватский, боснийский и болгарский. Я получил степень бакалавра по специализации «русский язык и литература» с дополнительными украинским и сербским языками. Магистерскую диссертацию писал на тему насильственного разгона парламента и смены конституции Ельциным, для чего работал в Москве в 1994 и 1995. Я был сертифицирован в качестве учителя русского языка, истории и политических наук. Потом получил вторую магистерскую степень, по теме истории восточноевропейского еврейства в Калифорнийском университете в Сан-Диего. Я был увлечен культурой ашкеназов, особенно советского еврейства, и польско-украинско-еврейскими отношениями в раннесоветскую эпоху. Я был поставлен в тупик «черной дырой» в исследовании этих пограничных территорий, особенно Белоруссии. В конце 1990-х была буквально горсть книг о Белоруссии на английском языке, в том числе стандартный учебник, написанный еще в 1956. Один-два исследователя тогда специально занимались Белоруссией и те лишь позднесоветским периодом. Фактически это было почти неизученное пространство. Для меня этот угол Европы представлял наибольший интерес как место встречи западного и восточного христианства, пространство геополитических столкновений Польши, Швеции, Германии и России, сердцевина территории высокой ашкеназской культуры, т.н. миснагедов, и эпицентр (ground zero) трагедии Холокоста. Последняя тема в то время не привлекала большого внимания именно в тех местах, где эта трагедия происходила. (Это было еще до выхода книги Яна Гросса «Соседи», где описывается, как жители польского местечка Едвабне сожгли своих еврейских соседей, и драматизации (histrionic) истории адептами Ющенко.) Возможно, эти мои занятия были в какой-то мере вызваны разгадыванием вместе с бабушкой того кроссворда в начале 1980-х, когда у меня открылись глаза на историю этого региона. Для меня было загадкой: почему в историографии эти территории представляют черную дыру? Эти соображения подтолкнули меня к изучению данной темы. Когда мне была предложена стипендия для написания диссертации от кафедры истории и классических языков университета Альберты, я переехал в канадские прерии и написал диссертацию под руководством Дэвида Марпла, а внешними консультантами (the external on my committee) были Джон-Пол Химка и Тимоти Снайдер. Самыми красивыми языками для меня до сих пор остаются русский, норвежский и итальянский. Именно в таком порядке. 3. В университете вы преподаете будущим исследователям. Что вы можете сказать об их мотивации? Что общего между молодыми учеными и их старшими коллегами, и чем они отличаются друг от друга? Парадокс состоит в том, что мир сегодня открыт и взаимосвязан в гораздо большей мере в сравнении со временами моего университетского обучения. Нам тогда требовались визы, чтобы попасть, скажем, в Эстонию (до 1997) или на Украину (2005). Перелеты тогда были очень дорогими. Я добирался до Москвы на пароме и поездом и стоял в очереди в эстонское консульство, чтобы получить транзитную визу. Сейчас (по крайне мере до пандемии) перелет из Мальмё во Вроцлав стоит 5 евро, автобус до аэропорта обходится дороже. В начале 1990-х, когда я начинал свои исследования, интернет только зарождался. Я заказывал билеты через Интурист и получал документы по телексу в туристическом агентстве. Свои работы я сохранял на дискете. Первые статьи я писал еще на электронной печатной машинке. Сейчас все гораздо доступнее. Я слежу за белорусскими протестами в реальном времени через Телеграм канал. В то же время в Лундском университете из всех славянских языков преподают только русский, даже польский не изучается. Сегодня вы можете слетать в Польшу по цене одного обеда в кафе, польская речь слышна в каждом магазине и на любой стройке, но наши студенты не знают других языков, кроме английского. Сегодня пишутся умные и изысканные диссертации о дискурсе венгерских СМИ или «антисионистской» кампании Гомулки 1967, но их авторы не читают на венгерском и польском. Мои двадцатилетние студенты, оказавшись в Копенгагене, это 40 километров от Лунда, говорят исключительно на английском. Я постоянно встречаюсь с их саркастическим шутками, когда задаю им для чтения публикации на датском и норвежском: «А что если я не понимаю датский? Ха-ха». Двадцать пять - тридцать лет назад молодые ученые моего поколения жили в другом мире. Шведский соотносится с датским и норвежским примерно как чешский со словацким и русский с украинским и белорусским. Для Скандинавии нормой является трехязычие. (Или, как это временами ощущается, все уже в прошлом?) Для моего поколения ответ датчанина шведу на английском воспринимался едва ли не как оскорбление. Для двадцатилетних это часто уже норма. Это то же самое, если бы белорусы в Гродно и украинцы в Житомире отвечали русскому на английском. Студенты считают, что это «интернационализация», на мой взгляд, докторанты, которые занимаются европейской историей без знания немецкого, – это провинциалы и glubokaia derevnia. При этом у меня много блестящих учеников. Но сегодня студенческая масса весьма неоднородна, уровень базовых знаний в целом значительно снизился и то, что раньше входило в обязательный набор эрудиции студента, сегодня, к моему прискорбию, таковым не является. Разумеется, «западный» мир разнообразен. Когда я преподавал в 2015-2019 в Сингапуре, мои студенты в сравнении со сверстниками из Швеции, Канады или Австрии работали с гораздо большим усердием. Мои бакалавры из Национального университета Сингапура в целом знали гораздо больше о Наполеоне, Бисмарке и Сталине, чем их шведские коллеги. 4. В годы Холодной войны американское правительство вкладывало значительные средства в изучение языка и культуры вероятного противника. Быстрый рост восточноевропейских и славянских исследований, в которых были задействованы несколько тысяч исследователей, явился позитивным побочным эффектом «русской угрозы». Сейчас мы переживаем своего рода повторение Холодной войны. Как, по вашему мнению, эта политика влияет на славистику? Мое поколение росло, не чувствуя большой озабоченности «русской угрозой». Горбачев в целом воспринимался как разумный политик. Я провел более двух лет в ельцинской России. Мне было трудно представить Российскую Федерацию того времени как угрозу. Если и существовали тогда российские угрозы, то это были развал государства, коррупция и преступность. Моя магистерская диссертация была посвящена государственному перевороту, совершенному Ельциным в 1993, когда танки обстреливали парламент. Новая Дума была известна, прежде всего, благодаря скандальным выступлениям лидера ЛДПР Жириновского. В ходе государственного визита в Швецию в 1997 больной Ельцин едва держался на ногах и с трудом взобрался на трибуну в Риксдаге. Сельская Россия была тогда в удручающем состоянии. Я не принадлежу к поколению «Холодной войны». Мои профессиональные проблемы были в целом противоположного характера. Я получил вторую магистерскую степень в 1998, как раз когда обвалился российский рубль. В Швеции и Европе в целом шел процесс разоружения, и слависты были мало кому нужны. Финансирование славянской филологии было урезано. Советские исследования находились в упадке, попытки переформатировать дисциплину «изнутри» не приносили особо успешных результатов. Оставалось лишь несколько направлений исследований. Для Швеции это были балтийские соседи, прежде всего Эстония и Латвия. Интерес к Украине и всему, что оказалось за пределами расширившегося Евросоюза, был невелик. Это было одной из причин того, что я писал свою докторскую диссертацию в Западной Канаде. С приходом Путина и особенно после российской агрессии в отношении Украины ситуация изменилась, но на меня это повлияло лишь косвенным образом. Я не занимался напрямую русскими исследованиям, но разумеется, инструментализация истории, нарратив «двойного геноцида» (имеется в виду ревизионистская концепция, популярная в ряде восточноевропейских стран, согласно которой на смену нацистскому Холокосту пришел геноцид местного населения со стороны Советского Союза – С.Э.), реабилитация Бандеры и Шухевича на Украине, «новая идеология» Лукашенко – все это должно рассматриваться в широком контексте напористой политики Российской Федерации, которая пренебрежительно относится к суверенитету своих соседей и нарушает их границы. Но все это никак не повлияло на финансирование моих исследований. Я был приглашенным профессором восточноевропейской истории в Вене и Осло и координатором европейских исследований в Национальном университете Сингапура. Российско-грузинский и российско-украинский кризисы никак не сказались на занятии мной тех или иных должностей и их оплате. Так, в Сингапуре я в основном преподавал историю Германии, Польши, Австрии и Османской империи, в значительной мере в период девятнадцатого века. Мои исследования затрагивают Россию в незначительной степени, хотя я изучаю украинский национализм 1930-х - 1940-х. Да, после российского вторжения на Украину произошла резкая поляризация и политизация данного направления исследований. Давление было столь сильным, что те из нас, кто активно занимался украинской тематикой, были вынуждены принять сторону «Майдана» и громко протестовать против российского вмешательства. Я вижу свою роль в том, чтобы предоставить читателям и студентам инструменты и фактическую базу, которые позволили бы им самостоятельно формировать свое мнение, и понимать события прошлого в их историческом контексте. Мои работы по проблеме Холокоста на Украине никогда не были популярны среди украинской диаспоры, но до недавних пор никто не рассматривал их с точки зрения инструментализации истории. Тем не менее, отношения с рядом коллег, и даже некоторых приятелей, были прерваны по причине моей научной позиции. Я никогда не относил себя к сообществу украинских исследований. Но ряд моих коллег, кто считал себя частью этого сообщества, были подвергнуты остракизму и потеряли многих долголетних друзей. Мое научное поле включает украинские, польские, белорусские и еврейские исследования. У меня хорошие отношения с польскими коллегами, исследователи белорусской и еврейской проблематики также всегда привечали меня и включали в свои сообщества. Я считаю, что лучше не входить в близкие отношения ни с одной из таких групп и не отождествляться с проводимой их членами политикой. Единственное, что, по моему мнению, должно сближать научных работников – это объект исследования. Может было бы и неплохо, если бы «возобновление» Холодной войны приводило к росту финансирования и возрастанию ресурсной базы исследований. Но лично на мне это никак не сказывается. Я счастлив и считаю за честь получать щедрое финансирование от фонда Кнута и Алисы Валленбергов. Это позволяет мне как привлекать к работе аспирантов и молодых докторов, так и заниматься собственными исследованиями. Но фонд Валленбергов – это частная организация, щедрым грантом которой распоряжается Лундский университет. Поэтому между финансированием моего нынешнего исследовательского проекта и «новой Холодной войной» если и есть связь, то лишь косвенная. Этот проект посвящен украинским эмигрантам времен Холодной войны, а именно тому, как они использовали историю в политических целях. Российская Федерация периода после 1991 играет незначительную и лишь косвенную роль в моих нынешних исследованиях. 5. Во многих случаях историческая политика искажает результаты исторических исследований ради достижения прагматических целей правительств. Но существует редкий и, возможно, уникальный случай войн памяти между Россией и ее ближайшими европейскими соседями, когда российская пропаганда основывается на архивных документах. Прославляя нацистских коллаборационистов, страны Балтии и Украина сдают козырные карты пропагандистам Российской Федерации. В этой противоречивой ситуации многие серьезные исследователи восточноевропейских националистических движений, сотрудничавших с нацистами, обвиняются как местными националистическими активистами, так и представителями диаспор в том, что льют воду на мельницу Путина. Каким образом международное академическое сообщество может совладать с этим идеологическим давлением, которое представляет явную угрозу независимым научным исследованиям? Хороший вопрос. Думаю, что одним из результатов этого давления станет отказ многих исследователей писать на эту чувствительную тему. Это минное поле, по которому небезопасно ходить. С другой стороны, если вы занимаете постоянную должность в университете в стране, где нет мемориальных законов и где нет правила навешивать на ученого ярлык «иностранного агента», то долг историка воспользоваться этой драгоценной свободой. Существует длинный список историков, которые подвергаются различным формам давления и цензуры: в России преследуют Юрия Дмитриева, в Польше недавно был процесс против Яна Грабовского и Барбары Энгелькин, в Литве оказывается давление на Руту Ванагайте, в Венгрии с подобной ситуацией столкнулся Центрально-Европейский университет. На Украине принят ряд мемориальных законов, вроде 2538-1, которые политизируют память и предписывают, о чем можно и о чем нельзя говорить. Опыт работы в несвободной стране с серьезными ограничениями свободы слова приучил меня к тому, что политические свободы не являются чем-то само собой разумеющимися. Одна из проблем мемориальных законов состоит в том, что они, как, например, украинский закон 2538-1, распространяются не только на украинцев, работающих на Украине, но и на граждан всех государств. Украинский случай мне известен лучше других. Здесь по «экспертному заключению» комитета по делам СМИ, который возглавляет глава т.н. мельниковского крыла ОУН, были запрещены книги англичанина Энтони Бивора и шведского писателя Андерса Риделла. Недавно активисты бандеровского крыла ОУН из Канады снова обратились с письмами к ректору моего университета и к правительству Швеции, намекая, что не только я, но и мой работодатель Лундский университет, являемся участниками «гибридной войны», кампании по распространению клеветы и разжиганию ненависти в отношении Украины, тем самым подвергая опасности жизни украинских националистов, проживающих в Канаде. Письма последовали после того, как в Эдмонтоне был осквернен мемориал Романа Шухевича, сооруженный на средства канадских налогоплательщиков. Кроме того в Оуквилле (провинция Онтарио) кенотаф ветеранам дивизии Ваффен СС Галичина был разрисован граффити: «Памятник нацистам». Лига украинских канадцев - ведущая организация канадских бандеровцев, возлагает ответственность за эти происшествия на мои публикации в рецензируемых научных журналах и на меня лично. Я предполагаю, что настоящее интервью русскому коллеге только подтвердит убеждение этих радикалов в том, что я являюсь «иностранным агентом». Но я знаю, что нахожусь в привилегированном положении. Сейчас не 1937 год, да и в сравнении с моими белорусскими и российскими коллегами я – счастливчик. Я рассматриваю это давление как организованную попытку уничтожить меня как исследователя, при этом воспринимаю ее не более как досадную помеху. Я считаю, что лучшая реакция в данном случае – относиться к организаторам этой травли как к объекту изучения. Чем я собственно сейчас и занимаюсь. Такие исследования кроме прочего доказывают, что занятия историей и в целом гуманитарными науками имеют смысл. Это также возможность подтвердить приверженность свободе научного исследования и призыв к повсеместному пересмотру мемориальных законов. Необходимо трезво признать, что исторические законы являются западноевропейским изобретением. Франция первой в 1990 ввела запрет на отрицание Холокоста. За ней в 1994 последовали Германия, Бельгия, Швейцария, Австрия, а потом еще ряд государств. Потом Франция пошла дальше и запретила отрицание геноцида армян. Таким образом, Литва, Украина и Россия со своими мемориальными законами лишь присоединились к тренду, инициированному «старыми» членами ЕС. Недавно министр внутренних дел Швеции заявил, что наша страна также собирается ввести закон, запрещающий отрицание Холокоста. В то же время несколько дней спустя после признания Байденом геноцида армян министр иностранных дел Швеции отказался применять понятие «геноцид» для описания того, что случилось в 1915 с армянами, ассирийцами, халдеями (ассирийцами-униатами), понтийскими греками. Считаю, что политики должны оставить эти вопросы историкам, обеспечив им свободу исследования, без ограничения его мемориальными законами. Это, по моему мнению, было бы лучшим решением. К сожалению, во многих странах нарастает разрыв между тем, что знают историки, и тем, что политики и их агенты памяти считают необходимым сообщать публике. 6. Секретарь редакции нашего журнала Елена Качанова живет в Швеции. Она рассказала, что в вашей стране недавно вышла книга Хенрика Берггрена «Посторонняя страна. Швеция и война» (Henrik Berggren. Landet utanför. Sverige och kriget), которая вызвала большой резонанс. Если вы уже читали книгу, можете рассказать о ней. Может она как-то изменила Ваши представления о вовлеченности Швеции во Вторую мировую войну? У меня уже есть эта книга, точнее, ее первый том. Пока я имел возможность прочесть только несколько глав. Хенрик Берггрен – один из лучших наших историков и я собираюсь внимательно прочесть его работу. Не очень хочется говорить о книге, которую только просмотрел. По моему впечатлению в ней не так много нового фактического материала для профессионального историка. Ее новизна скорее заключается в целостном взгляде на этот период истории. Швеция проводила крайне двусмысленную политику в отношении держав Оси, которая, прежде всего, определялась тем, как шведские власти в тот или иной момент оценивали возможный исход войны. 7. И последний вопрос: о ваших научных планах. С 2019 по 2024 я являюсь стипендиатом Академии Валленберга, финансируемой фондом Кнута и Алисы Валленбергов. Их щедрое финансирование позволило мне нанять на полную ставку одного аспиранта и помогло привлекать двух и более молодых исследователей к работе над моим проектом о памяти, миграции и исторической продукции. Мое собственное исследование сосредоточено на канадской общине украинских националистов, особенно на представителях крупнейшей политической группы националистической эмиграции, на крайне правом (бандеровском) крыле Организации украинских националистов. С 1948 в Северную Америку прибыли десятки тысяч активистов ОУН и они приобрели особенно большое влияние в Канаде, где проникли и захватили руководство в организациях украинской общины. После введения в 1971 в Канаде политики мультикультурализма значительные суммы стали оседать на счетах этих организаций, которые начали оказывать существенное влияние на политику Канады в отношении Украины. Я уделяю особое внимание их культуре памяти, в центре которой, как описывает этот нарратив истории Украины один из коллег, стоит «Голодомор»-ОУН-УПА. Согласно этому нарративу, определяющими чертами современной украинской истории являются, с одной стороны, задуманный в Москве геноцид украинского народа, в результате которого, по мнению украинских националистов, погибло от семи до десяти миллионов украинцев, а с другой – героическое сопротивление бандеровских ОУН и УПА «вечным врагам» украинского народа. Я уделяю особое внимание конкурирующему с Холокостом виктимному нарративу Голодомора, который сочетается с замалчиванием ответственности ОУН и УПА за Холокост, а также Волынскую резню 1943. Кроме того, важно рассмотреть, каким образом этот нарратив был реэкспортирован из Канады на Украину. И как отсутствие, используя немецкий термин, Aufarbeitung (проработка прошлого) открыло многочисленные пути для инструментализации этого нарратива, усилиями Ющенко, Порошенко и легитимирующих их историческую политику ученых. Эта политика дала возможность таким российским активистам, как Александр Дюков, активно использовать прошлое с целью легитимировать российское вторжение. Мое исследование – это такая метаистория или «метаисториография», помещающая инструментальное использование истории в более широкий контекст. Кроме того, я задаюсь вопросами о нормативном мультикультурализме, эмиграции и «удаленном» (long-distance) национализме, генерируемом диаспорой. В рамках этого проекта я также собираюсь предоставить мое исследование украинской «декоммунизации» и деятельности Украинского института национальной памяти, а также хочу завершить работу над биографией Миколы Лебедя, активного деятеля бандеровского крыла ОУН в период Второй мировой войны. Спасибо большое за интервью!

Медведев А.Д. Память о коллаборационизме на страницах газеты «Франс-суар» (1944-1948 гг.) Аннотация. Представлен контент-анализ и дискурс-анализ материалов номеров французской ежедневной газеты «Франс-суар», выходивших с 1944 по 1948 года, в период активного роста тиражей издания и создания властями голлистского мифа о Сопротивлении. Основанная усилиями борцов Сопротивления, газета представляет собой уникальный пример реконструкции военного прошлого, достигаемой с помощью данных, взятых из настоящего. Исследование, представленное в статье, определяет вклад «Франс-суар» в формирование представлений французской нации о коллаборационистах Второй мировой войны. Ключевые слова: Вторая мировая война, режим Виши, коллаборационизм, культурная память, Сопротивление, Франс-суар. В контексте исследования культурной памяти газета «Франс-суар» однажды уже становилась объектом изучения. Так, специалист в области СМИ С. Кит анализировала опубликованные во французских газетах, в том числе «France-Soir», фотографии, посвященные освобождению Парижа, чтобы проследить, как коллективная память отображается в привязанной к юбилеям журналистике, освещающей тему войны. В своей статье С. Кит утверждает, что коллективная память об освобождении на протяжении шестидесяти лет благодаря СМИ строится на представлениях о Франции как о сообществе героических освободителей и вытесняет визуальную информацию о немцах и французских коллаборационистах, а также о роли американских союзников [25, p. 134-146]. Дж. А. Эди, исследователь опосредствованной памяти, в своей статье доказывает, что каждое использование прошлого имеет важные последствия для коллективной памяти. Однако будничное повествование, типичное для новостных репортажей, может не подтолкнуть читателей к оспариванию значения прошлого. Дж. А. Эди полагает, что в ходе споров о прошлом и создаётся конструкция социальной памяти. И журналистика может стать местом споров, когда «гегемоническое» (по его определению) понимание прошлого ещё не сформировано. Только памятные даты — и здесь точки зрения С. Кит и Дж. А. Эди явно сходятся — способны предоставить дискурсивное пространство для осмысления прошлого, поскольку обычно журналисты не заботятся о построении и поддержании коллективной памяти [17, p. 71-85]. Согласно исследователю публичной истории Дж. де Гру, это можно объяснить тем, что вокруг одного события накапливается множество гибридных дискурсов, и при припоминании события средствами массовой информации оно неизбежно претерпевает метаморфозу — из исторического факта превращаясь в товар [14, p. 13]. Эта идея находит некоторую поддержку и в работе классика исследований памяти А. Ассман, которая, говоря о кризисе связи времён, утверждает: «...прошлое и будущее есть ныне нечто, фабрикуемое в настоящем и на потребу настоящему» [1, с. 215]. Поэтому, как утверждает историк медиа-культуры М. Зирольд, изучение влияния журналистики на формирование коллективной памяти требует институционального подхода. Согласно данному подходу, который и будет применен в настоящей статье, требуется определить роль институтов власти в создании медийной продукции, тем самым обозначив того, кто имеет «право на память» [44, p. 341]. Определение источника социального заказа, исполнение которого ожидается от такого, по выражению специалистов медийных технологий А. Эрл и Э. Ригни, диахронного измерения культурной памяти, как медиация [18, p. 2], является одной из первостепенных задач изучения социальной памяти. Ведь «медиа памяти», согласно ученому Э. Ландсбергу, способны порождать «эмпатию и социальную ответственность» [26, p. 21]. То есть газетная журналистика имеет возможность напрямую воздействовать на общество как носитель общественной этики. Следовательно, такая технология коммуникации, как газета, — особенно массовая и таблоидная типа «Франс-суар» 1944-48 гг., — согласно Д. Гарде-Хансену, занимает ведущую роль в формировании индивидуальной и коллективной памяти [21, p. 54-60]. Цель данной статьи — исследовать особенности использования ретроспективной и проспективной памяти газетой «Франс-суар» в 1944-1948 годы при формировании коллективных представлений французских граждан о коллаборационизме. Следовательно, необходимо выполнить три основные задачи. Первая задача состоит в том, чтобы показать исторические условия создания, легализации и функционирования «Франс-суар». Вторая задача заключается в определении целевой аудитории, специфики выразительных средств и изменений содержания газеты, её положения относительно других конкурирующих изданий и потенциальной эффективности транслируемого контента о коллаборационизме. Третья задача, — используя в качестве объекта исследования выпуски «Франс-суар», выявить взаимосвязь деятельности публичной власти и редакционной политики газеты. Поставленные задачи полностью соответствуют цели исследования, поскольку понимание всякой культурной памяти, согласно концепции исследователя медиа-памяти Лоры Басу [8] и, соответственно, Мишеля Фуко, требует учёта стратегии силовых отношений, поддерживающих знания о прошлом и поддерживаемых этими знаниями, а также анализа «сказанного и не-сказанного» по поводу совместного прошлого и общего будущего [5, с. 175-191], то есть решения трёх вопросов диспозитива памяти — темпоральности («когда»), медиации («как») и политики («кто»). Соответственно, в ходе исследования необходимо использовать метод контент-анализа и метод дискурс-анализа. Выбор хронологических рамок исследования (1944-1948 гг.) обусловлен, главным образом, тремя факторами. Во-первых, в данный послевоенный период формируется голлистский миф о Сопротивлении. Во-вторых, начатые в 1944 г. стихийные и организованные чистки коллаборационистов сменяются процессами реабилитации и амнистии в 1948 г., когда Шарль де Голль публично отдает честь Петену как герою Первой мировой, «великому лидеру Великой войны» [15]. В-третьих, именно за эти четыре года, по данным историка СМИ Патрика Эвено, ежедневная газета «Франс-суар» обретает популярность, увеличивая тираж с 265 000 до 630 000 экземпляров [19], что позволяет ей стать одним из самых востребованных среди французских читателей новостных источников, и, следовательно, увеличить собственное влияние на целевую аудиторию при формировании повестки дня. Значимость количественного и качественного анализа выпусков ежедневной газеты «Франс-суар» периода 1944-1948 гг. в контексте изучения культурной памяти о коллаборационизме и сопротивлении во Франции заключается в том, что именно повестка дня, задаваемая ведущими СМИ (коим, несомненно, являлась «Франс-суар»), как утверждает исследователь проспективной памяти К. Тененбойм-Вайнблатт, воплощает в себе ориентацию на будущее, где и будут сформированы коллективные представления об общем прошлом [42, p. 215]. В свою очередь, эти представления непрерывно конструируют национальную идентичность и определяют дальнейшее развитие конкретного общества в целом. Для выполнения поставленных задач сначала обратимся к историческим условиям создания, легализации и функционирования «Франс-суар». 25 августа 1944 года Шарль де Голль прибыл на вокзал Монпарнас, где его встретил командующий французскими войсками Леклерк и передал ему акт о капитуляции фон Хольтица, в котором немецкий генерал приказал «командирам опорных пунктов прекратить огонь и поднять белый флаг» [46]. Затем де Голль направился к ратуше, чтобы объявить Францию «освобожденной своим народом с помощью армии Франции, при поддержке и помощи всей Франции, которая сражается» [24]. В этой речи генерал высказал первые оценки участия граждан в войне, разделив общество на большинство, коими являются отважные «сыновья и дочери» нации, и на меньшинство, состоящее из «нескольких несчастных предателей, которые сдались врагу и сдали ему других, и которые знают и будут знать строгость законов» [30, p. 1]. По сути, акт капитуляции и пламенная речь лидера Сопротивления знаменуют собой последний этап борьбы с оккупантами и коллаборационистскими силами. Сразу после восстановления республиканской власти Шарль де Голль и другие французские политики, а также французское общество, делали попытки выхода за рамки памяти о сотрудничестве. Акцент на сопротивлении и его роли в войне был главным средством для этого: отмечались моральный авторитет Франции, героизм перед лицом оккупации и присущая Франции демократическая система как нечто противопоставленное фашистским коллаборационистским ценностям. Однако, как утверждает историк Анри Мишель, частью вооруженного подпольного движения было лишь меньшинство населения Франции, в рядах которого к тому же иногда «возникали острые конфликты» [37, p. 5-6]. Де Голль и его консервативное политическое движение в 1944 г. приняли противоположную концепцию. Осенью 1944 г. был спонтанно сформирован Комитет по истории освобождения Парижа и его региона, состоящий из ученых, архивистов и библиотекарей [10, p. 5-19]. Через год первый комитет будет объединен с Комиссией по истории оккупации и освобождения Франции, созданной 22 ноября 1944 г. указом Министерства национального образования. В него будут включены историки, архивисты и борцы сопротивления. В 1946 году будет организован Комитет по истории войны, который выдвинет на передний план историю Франции военного времени, подчеркивая как роль союзников, так и роль движения Сопротивления в освобождении страны [26, p. 171-182]. Таким образом, сразу после окончания войны во Франции формируется правовая база, которая послужит опорой голлистского мифа о Сопротивлении. В своем диссертационном исследовании философ Одри Маллет доказывает, что миф о Сопротивлении насаждался властями, в частности, «в ответ на опасение городов по поводу стигматизации и остракизма» [34, p. 3]. Следом историк Дэвид Мессенджер справедливо утверждает, что Франция летом 1944 года стояла на пороге гражданской войны между коллаборационистами и сопротивленцами [36, p. 124]. В той атмосфере насильственное пострижение женщин во время освобождения являлось общим феноменом для всей Франции. Он, этот феномен, имел место быть в нескольких коммунах, городах и деревнях Алье (Ганна, Монлюсон, Изёр, Трето, Тронсе, Домпьер-сюр-Бебр). Таким образом пятнадцать-двадцать женщин были заклеймены в Виши и Кюссе при освобождении [23]. Иными словами, организованные чистки, ставшие возможными благодаря ликвидации режима Виши и установлению власти сопротивленческих сил в лице де Голля, создали условия для интенсивной реализации исторической политики, которая создавала и пропагандировала образ французских граждан, в большинстве своем преданных идеям Освобождения. Данный концепт был призван сформировать однородные представления французов о единстве нации в военные годы. Немаловажно отметить также и тот факт, что одной из причин интенсивной реализации данных дискурс-практик стали последствия насущных проблем, с которыми столкнулось французское население в послевоенное время. Так, восстановление курортной индустрии в конце 1940-х годов в Виши привело к тому, что местная элита выбрала молчание и забвение о коллаборационизме и сопротивленческом прошлом как наиболее выгодную для развития туристического региона стратегию [34, p. 217-218]. Чтобы противостоять данной тенденции забывания, французская власть использовала, в частности, правовые механизмы контроля за деятельностью средств массовой информации. Так, закон от 30 сентября 1944 года о временном регулировании периодической печати на освобожденной территории за подписью Ш. де Голля запрещал газетам и периодическим изданиям, которые с 19 июня 1940 года содействовали врагу или властям, де-факто называвшим себя Французским правительством (то есть, режиму Виши), продолжать свою деятельность. Остальные печатные издания должны были удовлетворять многочисленным условиям, установленным министром информации Пьером-Анри Теженом. Главное предназначение данных условий, прописанных в статьях вышеуказанного закона, заключалось в идеологической санации существующих журналистских и литературных объединений [39, p. 851-852]. В итоге, по подсчетам историка СМИ Франции Патриса Эвено, 188 из 206 ежедневных газет, выпускаемых до 1939 года, были запрещены. Собственность закрытых издательских компаний передавалась новым газетам, издаваемым участниками Сопротивления и легальными политическими партиями. И к 1945 году во Франции выходило уже 179 ежедневных газет, разрешенных в результате тщательного отбора [20]. Среди популярных газет, получивших право продолжать свою деятельность, были «Франс-суар» и «Паризьен либере» [13]. Данные издания, по утверждению исследователя эволюции массовой газеты во Франции М.В. Захаровой, «продолжали славные традиции своих предшественниц, не получивших разрешение на выход» [2]. И если остальные газеты пострадали от потери такого важного преимущества массовой газеты, как низкая цена, то, в частности, «Франс-суар» обладал надежным капиталом [2]. Наряду с «France-Soir» в послевоенной Франции (конкретно — в рассматриваемый нами период) издавались, помимо вышеупомянутой «Le Parisien libéré» (выпускает новости с 1944 г.), такие газеты сопротивленческого толка, как «L'Aurore» (выпускалась с 1943 по 1985 гг.) [28], «Combat» (1941-1974 гг.) [11] и «Franc-Tireur» (1944-1957 гг.) [29]. Средний тираж «Комбата» (не более 150 000 экз.) и «Фран-тирёр» (370 000 экз.) к 1948 г. в совокупности составлял около 520 000 экземпляров. «Орор» среди них являлся наиболее массовым изданием — по подсчетам историков французской прессы, в данный период тираж газеты составлял 400 000 экз. [22, p. 267]. Однако газета «Франс-суар» имела больше возможности, чем другие «journal de la résistance», диктовать повестку дня по поводу событий военных лет. Согласно органу межпрофессионального взаимодействия «L'Écho de la presse et de la publicité» («Эхо прессы и рекламы»), 14 июля 1948 года «Франс-суар» реализовала 641 000 экземпляров, за что была названа самой продаваемой газетой во Франции. То есть газета «Франс-суар» являлась одним из самых популярных СМИ в стране, поскольку, например, по подсчетам исследователей телевидения 1945-1974 гг. Э. Коэн и М-Ф. Леви, в 1949 году телевидение было доступно небольшому числу французов — всего 297 семей имели телевизоры [12, p. 8]. Таким образом, «Франс-суар» представляет исследовательский интерес в контексте изучения культурной памяти о режиме Виши, поскольку в изучаемый период (1944-1948 гг.) эта газета имела финансовую базу, позволяющую стабильно выпускать номера относительно крупными тиражами; она имела право заниматься журналистской деятельностью, данное государством из идеологических соображений; и имела в числе редакторов и журналистов приверженцев голлистской идеи о Сопротивлении. Перечисленные факторы особенно подчеркивают мотивы и цели газеты голлистского толка. С помощью автоматизированной обработки Национальной библиотекой Франции было оцифровано и выложено в открытый доступ на сайте библиотеки (gallica.bnf.fr) 1245 выпусков газеты «Франс-суар» за период 1944-1948 гг. В них нами было выявлено 514 упоминаний режима Виши и 263 упоминания лидера режима — Филиппа Петена. Чаще всего о временном правительстве и маршале редакция упоминала в 1945 г. (149 и 124 упоминаний соответственно) и 1946 г. (133 и 44 соотв.). Однако в данной статье предметом исследования являются номера газеты, в которых прямо упоминаются такое явление войны, как «коллаборационизм» и сотрудничавшие с нацистами лица, названные «коллаборационистами» или «коллаборантами». Всего за изучаемый период данные понятия фигурировали только в восьми номерах газеты. Причём ни в одном из этих номеров не упоминались вишистское государство и Ф. Петен. Отметим лишь то, что прямое высказывание о сотрудничестве граждан с оккупантами является приоритетным в исследовании обозначенной проблемы, поскольку данный вид высказываний, в отличие от косвенных, — перефразируем Дж. Р. Сёрля, — преследует явное выражение действительной цели, минимизируя интерпретации при их восприятии [4, с. 195-222]. В выпуске от 5 декабря 1944 г. в рубрике «По всему миру», где редакция лаконично, в нескольких предложениях сообщала о международных политических новостях, упоминается эмиграция министра Бельгии Анри де Мана в Швейцарию [7]. Историк бельгийского социализма Н. Наив назвал А. де Мана «могильщиком партии», который «открыто восхвалял быструю победу Германии» [38]. Речь идет о манифесте 28 июня 1940 года, где А. де Ман как председатель Бельгийской рабочей партии заявил, что после прихода немецкой армии миссия партии закончилась. Журналисты «Франс-суар», вероятно, подразумевая данный факт биографии А. де Мана, иронично называли его министром «по делам коллаборационизма» [7]. Безусловно, ирония как иносказательная форма в данном случае используется с целью выражения газетой своей субъективной оценки деятельности министра в военный период. Примечателен тот факт, что остальные две новости, расположенные до и после упоминания о пособнике нацистов, даны без каких-либо исторических коннотаций, цитируем их в фактическом порядке: «Югославские лидеры в Белграде и Лондоне заявляют о своем согласии претендовать на остров Триест. <...>. Господин Герсти назначен министром иностранных дел Швейцарии» [7]. Таким образом, в редакционной политике «Франс-суар» мы можем выделить две потенциальные тенденции — во-первых, журналисты «Вечерней Франции», стилистически сопоставляя новости о коллаборационизме с новостями о других политических явлениях, открыто выражают свое негативное отношение к лицам, сотрудничающим с оккупантами; во-вторых, «Франс-суар» в данном выпуске осуществляет стигматизацию, безапелляционно и без аргументов в обличительной форме увязывая образ предателя и врага народа с именем публичного лица. Подтверждение реальности данных тенденций можно найти в сравнении с другим сообщением о международных событиях от 11 декабря 1947 г., где рассказывается о «Невезучем короле» Бельгии, Леопольде III, которого «обвинили в том, что запросил аудиенцию с Гитлером» [31]. Авторы данного текста в подробностях рассказывают о характере, главных фактах биографии этого монарха и, — главное, — о причинах недоверия к нему со стороны правительства [31]. То есть, несмотря на таблоидный стиль газеты, редакция в отдельном случае прибегает к развернутому повествованию о лице, сотрудничающем с гитлеровским правительством. Соответственно, возможно предположить, что редакция выборочно определяла, к какому событию прописать комментарии, а какое событие передать читателю в сжатом, словно заголовок, виде. Бульварная манера передачи новостей, лишенная подробностей и пояснений, видна также в выпуске от 18 декабря 1944 г., в котором газета сообщает о боксерском поединке, победителем которого стал Жермен Перес. Затем редакция одной репликой обращается к прошлому спортсмена, рассказывая о прошлогоднем поражении Переса в бое с Ивом Надалем, «который сейчас находится в тюрьме за свою коллаборационистскую деятельность» [16]. Упоминание о коллаборационизме в нетематической рубрике является одной из особенностей припоминания недавнего прошлого редакцией «Франс-суар». Таким образом, изначально неполитическая повестка дня принимает политическую окраску и увеличивает потенциальное вовлечение читателей «Франс-суар» в политический дискурс. Применяя герменевтический метод анализа текста, мы считаем нужным также отметить, что данная новость о боксёрах создаёт положительный образ послевоенной Франции, где прошлый победитель предан суду, а новый победитель, пройдя сложный, травмирующий путь, взошел на пьедестал. В целом пример текста данной новости отражает тезис историка Пархитько Н.П, который в своей статье о жанровой специфике спортивной журналистики доказывает, что «спортивная журналистика является неотъемлемой частью информационной политики, проводимой как внутри государств, так и на международной арене» [3, с. 194-205]. Подобное припоминание коллаборационистского прошлого происходит и в новостном номере от 30 сентября 1945 г. В частности, редакция сообщает о казни сержанта вооруженных сил французского патриотического антинацистского движения (F.F.I.) Бергере. Словно напоминая читателю о персоне Бергера, журналисты сообщают о его жене, в которую «стреляли после того, как он обвинил ее в коллаборационизме» [32]. Комментариев о причине казни, последствиях стрельбы и о предполагаемом сотрудничестве жены Бергера с нацистами авторы новостного текста не дают, предлагая читателю самостоятельно интерпретировать текст. Согласно М. Фуко, данный текст в некотором роде являет собой пример уничижительной (пейоративной) парресии, которая заключается в построенном от лица правды нарративе о чем-либо без всяких оговорок [6, с. 190-191]. С позиции Фуко, который утверждал, что властные механизмы представляют собой не «репрессию», а «производство», новостные сообщения с вольным упоминанием коллаборационистов на страницах «Франс-суар» представляют собой производство представлений о «нескольких несчастных предателях», которые предали страну и неизбежно несут наказание от закона. Таким образом, словесные приёмы редакции полностью соответствуют стратегии исторической политики, выбранной де Голлем после войны. В выпуске от 26 февраля 1946 г. находят свое отражение правовые процессы, начатые 30 сентября 1944 года, когда был издан закон о регулировании периодической печати. Лишённая косвенных высказываний, эта новость сообщала о «продлении чистки» — «ликвидации коллаборационистской прессы» путем продления вышеуказанного акта «до 1 января 1947 г.» [40]. Согласно инициативе одного из депутатов парламента, активы нацистских газет должны перейти к печатным органам Сопротивления. Текст данной новости содержит подробное перечисление государственных органов, таких как Учредительное собрание (Ассамблея), суды, гражданские палаты, и их ролей в процессе регуляции коллаборационистской прессы [40]. Таким образом, новость раскрывает заинтересованность государства в установлении нового справедливого порядка в стране. Главную особенность текста этой новости возможно определить, сравнив её с другими сообщениями о работе государственных органов по делу о сотрудничестве граждан с оккупантами. Так, в выпуске от 23 января 1946 г. репортер газеты «Франс-суар» повествует о суде над Жаном Люшером, сын и брат которого состояли в рядах Ваффен СС, и который «разрешил своим младшим и старшим дочерям обручиться с немецким офицером» [33]. Автор статьи, несмотря на то, что судебный процесс еще продолжался, не имел сомнений: «сделано это было для того, чтобы создать впечатление, что он [Ж. Люшер] является немцем» [33]. Таким образом, в очередной раз при упоминании лица, подозреваемого в коллаборационизме, статья носит обличительный характер по отношению к самому лицу и к его ближнему кругу, как, например, в проанализированном выше выпуске от 20 сентября 1945 г., содержащем информацию о сержанте Бергере и его жене [32]. В другой статье о судебном разбирательстве над пособниками нацистов, опубликованной в выпуске от 19 января 1947 г., журналист описывает внешность подозреваемого, используя красочные выражения с явно негативным оттенком. «...Этот человек с серым цветом лица, который прячет глаза за огромными очками с лунными стеклами, и у которого есть только одна непроизвольная элегантность в виде копны белых волос над серединой лба…», — так автор газеты описывает портрет Гая Крузе, который обвиняется в том, что оказывал услуги газете Жана Люшера «Les Nouveaux Temp», до 17 августа 1944 г. являвшейся инструментом пропаганды коллаборационизма [35]. Вместе с текстом сообщения опубликована фотография Крузе с подписью: «Гай Крузе ищет аргументы» [35]. Таким образом, впервые при прямом высказывании о коллаборационизме и коллаборационистах во «Франс-суар» был представлен снимок, на котором изображен подозреваемый в пособничестве оккупантам. Главное различие между новостным сообщением о пролонгировании закона о прессе и статьями о делах Люшера и Крузе заключается в том, что при упоминании действующих государственных лиц и органов власти редакция газеты выбирает нарочито нейтральный, практически официальный стиль изложения, когда при упоминании коллаборационистов использует оценочные лексические выразительные средства и визуальные источники информации, выражая тем самым негативное отношение к героям новости и раскрывая личность подозрительных лиц перед многотысячной аудиторией. Также необходимо отметить тот факт, что в статье от 23 января говорится о замке Зигмаринген, где Петен проводил последние дни режима Виши [33]. Однако о предназначении резиденции репортер не сообщает, равно как и не упоминает маршала и временное правительство. Видимо, подразумевалось, что читатель знает историю Зигмарингена, либо не должен о ней знать, либо подробностям не было места в физических рамках данного новостного текста. Таким образом, можно сделать вывод о том, что «Франс-суар» выражает солидарность по отношению к действиям властей и прямо осуждает лиц, уличенных в пособничестве гитлеровцам, прибегая к созданию негативного образа «несчастных предателей» в сознании читателя. Наконец, в номере от 11 января 1948 г. публикуется репортаж с собрания «жертв чистки» или, как гласит заголовок, «национальных негодяев и жертв освобождения», проходившего близ коммуны Френ [9]. Состав участников включал в себя «журналистов без газет, писателей без редакторов». Целью собрания было создание «Ассоциации свободных писателей и журналистов». Автор статьи, Жан Морис, не скрывает своего отношения к событию. В частности, он высказывает возмущение по поводу приглашения на собрание, в «тексте которого говорилось о “силовом перевороте 1944 года (!) и чрезвычайных законах генерала де Голля”» [9]. Затем автор статьи описывает участников «как горстку жалких мужчин», которые читают статьи, «которые они не смогли опубликовать» [9]. Упоминание де Голля в контексте события, связанного с деятельностью коллаборационистов, подчеркивание малочисленности группы коллаборантов («Союз независимых журналистов» включает 60 человек [9]) и наличие подписи автора под текстом являются отличительными особенностями данного новостного сообщения. Причем автор статьи недвусмысленно демонстрирует свое одобрение политики, проводимой лидером страны после войны. Подводя итоги исследования, сделаем выводы, согласно поставленным задачам. Ежедневная газета «Франс-суар» в условиях формирования голлистиского мифа о Сопротивлении, который условно разделил общество на большинство, боровшееся с оккупантами, и меньшинство, помогавшее врагу, играла значительную роль. Для установлении официальной версии истории войны правительство с 1944 по 1948 гг., идеологически мотивируя принимаемые меры, создавало правовые барьеры с целью цензурирования неугодных СМИ и формировало социальные институты, членами которых являлись историки, библиотекари, архивисты и участники сопротивления, для сохранения памяти об освободительной войне. Специалист по истории французской прессы Патрик Эвено утверждает, что целевой аудиторией газеты «Франс-суар» являлась определенная часть рабочего класса [19]. Согласно всеобщей переписи населения Франции от 10 марта 1946 года, в республике насчитывалось 3 млн. 563 тыс. 759 работников производства конструкционных материалов, легкой и пищевой промышленности, что составляло 17,37% от всей реальной рабочей силы страны (от 20 млн. 520 тыс. 466 работников) [41, p. 74-45]. Таким образом, имея к 1948 году ежедневный тираж до 641 000 экземпляров (в последующие годы выпуск газеты увеличился, по меньшей мере, в два раза, достигнув предела к 1957 году – 1 350 000 экз.) [19]), газета «Франс-суар» была способна охватить пятую часть своей потенциальной аудитории. При условии существования на рынке, на входе в который государством были установлены определенные идеологические барьеры, и при условии конкуренции с другими изданиями «Франс-суар» имела статус ведущего СМИ. Имея в виду не скрываемую редакцией газеты субъективную позицию по отношению к военному прошлому, мы можем утверждать, что газета выполняла функцию лидера в формировании общественного мнения и — зачастую при помощи агрессивных приемов журналистики — была способна оказывать реальное влияние на представления активных французских граждан о военном прошлом. Используя контент-анализ и дискурс-анализ при изучении номеров газеты, в которых напрямую сообщается о коллаборационизме и коллаборационистах (коллаборантах), мы пришли к следующим выводам относительно специфики выразительных средств и изменений содержания газеты: 1) в пяти номерах данные новостные сообщения опубликованы на первой странице и в трёх номерах — на второй и третьей страницах, что свидетельствует о выборе редакцией повестки дня о пособниках нацистов как о приоритетной и важной для потенциального читателя; 2) на страницах газеты открыто выражалась негативная оценка деятельности коллаборационистов, а также и в отношении лиц, подозреваемых в коллаборационизме; 3) обличительная манера передачи информации о деяниях публичных лиц являла собой стигматизацию, прямо влияющую на репутацию героев новостей; 4) редакция выбирала таблоидный стиль изложения или стиль развернутого нарратива, в зависимости от конкретного содержания новости; 5) редакция имела свойство политизировать рекреационную часть газеты; 6) на страницах газеты конструировался образ победившей Франции, которой в прошлом пришлось противостоять многочисленным внутренним врагам. Параллельно, с помощью художественного описания и фотодокумента, формировался образ бывшего врага, который в настоящем знает или которому в будущем предстоит узнать о строгости закона. При этом применяемый для передачи смыслов описанный стиль письма резко отличается от сдержанных и крайне информативных текстов, сообщающих о деятельности настоящих государственных лиц и государственных органов. Особенностью использования ретроспективной памяти о деяниях коллаборационистов на страницах «Франс-суар» являлись апеллирование авторов заметок к недавней истории с целью разоблачения граждан, сотрудничавших с оккупантами, и оправдания чисток по отношению к этим и другим гражданам. Подобный способ реконструкции военного прошлого, несомненно, имел потенциал для формирования мифа о Сопротивлении и провоцирования населения на стихийное насилие по отношению к лицам, которых уличили или подозревали в предательстве родины. Последующие меры правительства в области исторической политики по объединению граждан вокруг персоны Петена во многом связаны с негативными последствиями деятельности, в том числе, газеты «Франс-суар». Конфронтация общества по поводу травматических событий 1940-1944 годов, которая выливалась в неконтролируемую войну «победителей» против «неугодных», требовала решительных мер со стороны государства. Данные результаты исследования позволяют нам противопоставить нашу позицию тезису исследователя медиа-памяти Дж. А. Эди, которая утверждала, что журналистов в будничной деятельности не заботит построение коллективной памяти. На примере работы «Франс-суар», которая выполняла заказ власти Франции сконструировать миф о единстве страны во время войны, используя при этом специфические средства передачи новостей, мы пытались показали, что журналисты осознанно, вне зависимости от юбилейных дат, влияют на коллективные представления отдельных сообществ о прошлом. Источники и литература Ассман. А. Распалась связь времен? Взлет и падение темпорального режима Модерна. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 215. Захарова М. В. Эволюция массовой газеты во Франции. М., 2013. Пархитько Н.П. Жанровая специфика спортивной журналистики // Теории и проблемы политических исследований, 8 (5А), 2019. С. 194-205. http://publishing-vak.ru/file/archive-politology-2019-5/22-parkhitko-martynenko.pdf (дата обращения: 27.03.2021). Сёрл Дж. Р. Косвенные речевые акты // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. М., 1986. С. 195-222 [Электронный ресурс] URL: https://www.booksite.ru/fulltext/novoe_v_zarub/text.pdf (дата обращения: 27.03.2021). Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. М.: Касталь, 1996. 448 с. Фуко М. Речь и истина. Лекции о парресии. (1982–1983) / Мишель Фуко; пер. с фр. Д. Кралечкина; под науч. ред. М. Маяцкого. М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2020. С. 12; С. 190-191. 384 с. A travers le monde // France-soir. — 1944/12/05 (A4, N140). [Электронный ресурс] URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k4745755h.r=collaborationnisme?rk=64378;0 (дата обращения: 28.03.2021). Basu L. Ned Kelly as Memory Dispositif Media, Time, Power, and the Development of Australian Identities. Berlin; New York: De Fruyter, 2013 [Электронный ресурс] URL: https://www.proquest.com/docview/2131138227/2A1551D2611F45DBPQ/2 (дата обращения: 24.03.2021). C'etait hier le meeting des indignes nationaux... Victimes de la Libération! // France-Soir. — 1948/01/11 (A7, N1072). [Электронный ресурс] URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k4746690x/f3.item.r=collaborationnisme (дата обращения: 28.03.2021). Chabord M-Th. Le Comité d'histoire de la Deuxième guerre mondiale et ses archives // La Gazette des archives, n°116, 1982. P. 5-19 [Электронный ресурс] URL: https://www.persee.fr/doc/gazar_0016-5522_1982_num_116_1_2790 (дата обращения: 20.03.2021). Combat (Paris. 1941) [Электронный ресурс] URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/cb34501455d/date (дата обращения: 23.03.2021). Cohen É., Lévy M-F. La télévision des Trente Glorieuses. Culture et politique Paris, CNRS Éd., coll. CNRS Histoire, 2007. 318 p. Daville D. P. La liberté de la presse n'est pas à vendre. Paris : Éditions du Seuil, 1978. De Groot J. Historians and Heritage in Contemporary Popular Culture. New York: Routledge, 2009. P. 13. Discours prononcé à Verdun (Meuse), place de la Libération: brouillon manuscrit autographe, première épreuve annotée, deuxième épreuve annotée (20 vues numériques) // Allocutions et discours de Charles de Gaulle (1944-1969). Archives nationales. Online catalogue [Электронный ресурс] URL: https://www.siv.archives-nationales.culture.gouv.fr/siv/media/FRAN_IR_054957/c-72rcz7opn--w6n0kum24vrz/FRAN_0145_0763_L (дата обращения: 19.03.2021). Dogniaux frappe bas Germain Perez est déclaré champion de France // France-Soir. — 1944/12/18 (A4, N152BIS). [Электронный ресурс] URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k47457684/f2.item.r=collaborationnisme (дата обращения: 28.03.2021). Edy J. A. Journalistic Uses of Collective Memory // Journal of Communication, V. 49, Iss. 2, 1999. 71–85 [Электронный ресурс] URL: www.cwanderson.org/wp-content/uploads/2013/04/j.1460-2466.1999.tb02794.x.pdf (дата обращения: 25.03.2021). Erll A., Rigney A. Introduction: Cultural Memory and its Dynamics // Mediation, Remediation, and the Dynamics of Cultural Memory. Berlin; New York: De Gruyter, 2009. P. 2. Eveno P. "France Soir", déclin d'un journal populaire. Le Monde. 10 avril 2006 [Электронный ресурс] URL: https://www.lemonde.fr/idees/article/2006/04/10/france-soir-declin-d-un-journal-populaire-par-patrick-eveno_760099_3232.html (дата обращения: 19.03.2021). Eveno P. La presse quotidienne nationale. Fin de partie ou renouveau? Paris: Vuibert, 2008. Garde-Hansen. Media and Memory. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2011. Histoire générale de la presse française / publié sous la direction de Claude Bellanger, Jacques Godechot, Pierre Guiral et Fernand Terrou. Tome IV. De 1940 à 1958. P. 267. Fabre M-A. Dans les prisons de la milice. Un mois au château des Brosses // Vichy: imprimerie Wallon, édité par le M.L.N., 13 octobre 1944, 1944 [Электронный ресурс] URL: https://www.abebooks.fr/rechercher-livre/titre/dans-les-prisons-de-la-milice-un-mois-au-chateau-des-brosses/auteur/fabre-marc-andre/ (дата обращения: 09.01.2021). fr (1944). La libération de Paris [новостной репортаж] // CLCF. 1er septembre 1944. 24 m. 13 s. — 25 m. 15 s. URL: https://fresques.ina.fr/de-gaulle/fiche-media/Gaulle00005/la-liberation-de-paris.html (просмотрено: 20.03.2021). Keith S. Collective Memory and the End of Occupation: Remembering (and Forgetting) the Liberation of Paris in Images // Visual Communication Quarterly. 17(3), 2010. P. 134-146 [Электронный ресурс] URL: https://www.researchgate.net/publication/233272461_Collective_Memory_and_the_End_of_Occupation_Remembering_and_Forgetting_the_Liberation_of_Paris_in_Images (дата обращения: 25.03.2021). La politique des Archives de France à l’égard de l’histoire de Vichy // Archives, Vingtième Siècle. Revue d'histoire, vol. 102, no. 2, 2009, pp. 171-182 [Электронный ресурс] URL: https://www.cairn.info/revue-vingtieme-siecle-revue-d-histoire-2009-2-page-171.htm (дата обращения: 20.03.2021). Landsberg A. Prosthetic Memory: The Transformation of American Remembrance in the Age of Mass Culture. New York: Columbia University Press, 2004. 240 p. L'Aurore: organe de la résistance républicaine [Электронный ресурс] URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/cb34371852k/date&rk=21459;2 (дата обращения: 23.03.2021). Le Franc-tireur (Paris) Mouvement de libération nationale (France) [Электронный ресурс] URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/cb32777201w/date (дата обращения: 23.03.2021). L’ennemi n’est pas encore abattu, il reste sur notre territoire. Mais il ne suffira pas que nous l’ayons, avec le concours de nos chers et admirables alliés, chassé de chez nous, pour que nous nous tenions pour satisfaits, nous voulons, sur son territoire, entrer, comme il se doit, en vainqueurs // Ce soir: grand quotidien d'information indépendant. Publisher: Paris. Nomère 915. Publication date: 1944-08-27. P. 1 [Электронный ресурс] URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k76353876.r (дата обращения: 20.03.2021). Léopold III — roi de la malchance — est disposé à remonter sur le trône de Belgique // France-Soir. — 1947/12/11 (A6, N1045). [Электронный ресурс] URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k47466631.r=collaborationnisme?rk=21459;2 (дата обращения: 28.03.2021). Le sergent F.F.I. Berger a été exécuté // France-Soir. — 1945/09/30 (A5, N396). [Электронный ресурс] URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k47460132.r=collaborationnisme?rk=21459;2 (дата обращения: 28.03.2021). Luchaire et Abetz en présence cet apiés-midi // France-Soir. — 1946/01/23 (A5, N494). [Электронный ресурс] URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k47461105.r=Collaborationnisme?rk=42918;4 (дата обращения: 28.03.2021). Mallet A. Vichy against Vichy: History and Memory of the Second World War in the Former Capital of the État français from 1940 to the Present. P. 217-218 [Электронный ресурс] URL: https://core.ac.uk/download/pdf/211519546.pdf (дата обращения: 18.03.2021). Mercenaire au rabais de la presse collaborationniste. Crouzet affirme à ses juges: «Je trouvais intects les journaux de zone nord» // France-soir. — 1947/01/19 (A6, N794). [Электронный ресурс] URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k4746411m.r=collaborationnisme?rk=42918;4 (дата обращения: 28.03.2021). Messenger D. War and Public Memory: Case Studies in Twentieth-Century Europe, University of Alabama Press, 2020. 124 [Электронный ресурс] URL: https://ebookcentral.proquest.com/lib/maxweberstiftung-ebooks/detail.action?docID=6001496 (дата обращения: 18.03.2021). Michel H. Histoire de la Résistance, Paris, PUF, coll. Que Sais-je ? 1950, P. 5-6 [Электронный ресурс] URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k9684919x.texteImage (дата обращения: 20.03.2021). Naïf N. Les partis socialistes de Belgique. Entre conquêtes, compromis et renoncements: 120 ans de réformisme [Электронный ресурс] URL: https://books.openedition.org/pur/4205 (дата обращения: 13.03.2021). Ordonnance du 30 septembre 1944 relative à la réglementation provisoire de la presse périodique en territoire métropolitain libéré // Journal officiel de la République française. Lois et décrets (version papier numérisée) n° 0086 du 01/10/1944. P. 851-852 [Электронный ресурс: защищенный доступ] URL: https://www.legifrance.gouv.fr/jorf/id/JORFTEXT000000511736 (дата обращения: 19.03.2021). Prolongation de l'épuration. Liquidation de la presse collaborationniste // France-Soir. — 1946/02/26 (A5, N518). [Электронный ресурс] URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k47461350.r=Collaborationnisme?rk=21459;2 (дата обращения: 28.03.2021). Tableau VIII. Population active selon l'activité collective (31 groupes) et la profession individuelle (26 groupes). Ensemble de la population active // Recensement général de la population du 10 mars 1946. Etat civil et activité professionnelle de la population présente. Premiers résultats détaillés. Éditeur: Insee, 1949. 217 p. [Электронный ресурс] URL: https://www.epsilon.insee.fr/jspui/handle/1/104487 (дата обращения: 20.03.2021). Tenenboim-Weinblatt K. Journalism as an Agent Prospective Memory // On Media Memory: Collective Memory in a New Media Age, edited by M. Neiger, et al., Palgrave Macmillan UK, 2011. 215 [Электронный ресурс] URL: http://ebookcentral.proquest.com/lib/maxweberstiftung-ebooks/detail.action?docID=713277 (дата обращения: 24.03.2021). Wallon, édité par le M.L.N., 13 octobre 1944, 1944 [Электронный ресурс] URL: https://www.abebooks.fr/rechercher-livre/titre/dans-les-prisons-de-la-milice-un-mois-au-chateau-des-brosses/auteur/fabre-marc-andre/ (дата обращения: 09.01.2021). Zierold M. Mass Media, Media Culture and Mediatistation // Travelling Concept for the Study of Culture / ed. by B. Neumann, A. Nünning. Berlin; Boston: De Gruyter, 2012. P. 341. Garde-Hansen. Media and Memory. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2011. 184 p. 25 août 1944. Convention de reddition de Von Choltitz // Musee de La Resistance en Ligne [Электронный ресурс] URL: http://www.museedelaresistanceenligne.org/media4844-Convention-de-reddition-de-Von-Choltitz#zoom-tab (дата обращения: 20.03.2021). Медведев Алексей Дмитриевич, магистрант факультета исторического и правового образования Волгоградского государственного социально-педагогического университета.

Махотина Е. Об издании «Война и оккупация. Неизвестные фотографии солдат Вермахта с захваченной территории СССР и советско-германского фронта» Екатерина Махотина, PhD, Бонн, Германия Личная история Второй мировой войны Когда 22 июня 1941 года трёхмиллионная армия Вермахта вторглась в Советский Союз, у многих солдат был с собой фотоаппарат. С 1933 года любительская фотография стала популярным мужским досугом, и уже в 1933 году Йозеф Геббельс пропагандировал создание миллионной армии фотографов-любителей для национального образования в духе нацистской пропаганды. Легкое и дешевое оборудование от «Agfa», «Kodak», «Voigtländer» и простая в использовании фототехника позволили многим солдатам документировать военные кампании для своих частных целей. Оккупированные территории Западной Европы и экзотические ландшафты северо-африканской кампании впервые попали в объектив простого немца: большинство солдат до этого никогда не покидало пределы Рейха. Фотографировали здесь в основном достопримечательности и себя на их фоне. Тем не менее, подобные туристические фотографии не были лишены и пропаганды, курс на которую был изначально задан Геббельсом: "Это обязанность солдата, особенно сейчас, не дать камере отдохнуть»[1]. В невиданном доселе масштабе оккупация и война стали предметом любительской съемки. Солдаты снимали, печатали, менялись, посылали фотографии домой к семьям и создавали специальные фотоальбомы. Так как в Третьем Рейхе все личное становилось политическим, альбомы для хранения фотографий были изготовлены специальным образом, чтобы задать правильный тон для понимания войны: на обложке - символы Третьего Рейха, на форзаце - портреты фюрера и генералов, цитаты. Лишь недавно эти личные фотоархивы стали предметом изучения и общественных дискуссий. Авторов снимков практически не осталось в живых, а память о войне окончательно переходит из коммуникативной памяти в культурную, из семейной коммуникации - в архив. Теперь это задача историка - интерпретировать и заново контекстуализировать собранные фотоматериалы. В Германии наиболее известным специалистом является Petra Bopp[2], а в России это - Георгий Шепелев. Он смог собрать около 5000 снимков немецких солдат и опубликовать 140 из них в издании «Война и оккупация. Неизвестные фотографии солдат Вермахта с захваченной территории СССР и советско-германского фронта», недавно вышедшем в издательском доме «Российского военно-исторического общества». Как «читать» снимки с фронта? Исследователи направления «visual turn»[3] указывают на неразрешимое внутреннее противоречие фотоснимка: он имеет неоспоримую документальную ценность, но в то же время обладает дискурсивной функцией – т.е. является предметом инструментализации в целях политики памяти. Мы знаем, что образы имеют огромное значение для формирования культурной памяти и общественного мнения о прошлом. Как указывает философ Ролан Барт, на фотографии мы видим объект, "присутствие которого нельзя отрицать"[4]. Фотографии рассматриваются нами как окно в реальность прошлого и формируют наши представления о былом времени, в том числе о преступлениях. Однако необходимо понимать, что кодирование фотографического изображения начинается в момент его создания. Фотограф выбирает фрагмент реальности и, делая что-то видимым, решает в то же время, в что же остается невидимым. Далее кодирование или реконтекстуализация осуществляется теми, кто выбирает снимок для выставки, каталога и публикации. Образы рассматриваются нами, зрителями, как доказательство нарратива, который нам преподносят, однако и сам нарратив, и снимки являются конструктами, интерпретациями. Вот почему в юриспруденции с большой осторожностью относятся к фотографии в качестве доказательства: В Нюрнбергских процессах, например, фотографии не использовались как единственный источник доказательства[5]. Таким образом, фотография – не «твердый источник», который следует рассматривать однозначно позитивистски. Известным примером того, как историки могут недооценить различие между реальностью и интерпретацией фотоснимка, является ошибочное использование некоторых фотографий на выставке «Преступления Вермахта» в первой версии 1995 года. Фотографии, выставленные в качестве доказательств преступлений Вермахта, представляли собой снимки преступных действий при отступлении Красной Армии[6]. Символическую ценность образов для памяти поколений трудно переоценить. Если говорить о визуализации Холокоста, то в обществах Западной Европы несомненно наиболее известной образной ассоциацией является фотография ворот Освенцима с рельсами, сфотографированными Станиславом Мухой[7]. Расхожая интерпретация этого снимка – ворота смерти. Зритель предполагает, что перед этими воротами проходили отборы в смерть, а сам снимок символизирует депортацию в лагерь смерти евреев Европы. В этом гипер-каноническом значении эта фотография воспроизводилась бесчисленное количество раз, и используется до сих пор в немецких газетах и журналах для иллюстрации памятных дат. Однако польский фотограф Станислав Муха запечатлел лагерь Аушвиц в феврале или марте 1945, т.е. когда лагерь уже был освобожден Красной Армией, и сделал это по заказу советского руководства для документации освобожденного лагеря. К тому же снимок сделан внутри лагеря, а не снаружи, как предполагают многие, видя здесь безвыходную дорогу в смерть. Отсутствие жертв и палачей на фотографии также очень примечательно для символичности образа в немецкой культуре памяти: Холокост представляется техническим, анонимным и абстрактным процессом. Образ лагеря уничтожения «где-то на востоке» представлял Холокост чем-то не имеющим ничего общего с бытовой реальностью немецкого общества. Главенство ворот Освенцима в визуальной памяти ставит в тень Холокост в рамках войны на уничтожение на Востоке, т.е. массового убийства советских евреев летом – осенью 1941 года, Holocaust by bullets. Намного меньше известны, если вообще известны, фотографии мест расстрелов, таких как Малый Тростенец, Бабий Яр, Понары, Бикерники, Змиевская Балка и другие места Советского Союза, где убийства были не анонимны, а требовали личного участия солдат Вермахта и их пособников. Немецкие штурмбаннфюреры скрупулезно записывали количество и место массовых расстрелов евреев, коммунистов и «партизан», но не оставляли фотографических свидетельств своих преступлений. Фотографии, документирующие Холокост на советской территории, есть, но требуют от зрителя домысливания произошедшего «потом»: солдаты Вермахта, снимавшие евреев любительскими камерами, часто в издевательских позах, понимали, что делали это перед тем, как объектов их съемки ждало уничтожение. Эти немногие сохранившиеся фотографии, изображающие в близком ракурсе смерть, или насмешки и избиение жертв, не являются беспроблемными с точки зрения человеческой этики: мы смотрим на происходящее сквозь объектив палача, целью снимка которого является очередное бесчестие жертвы. Военнопленные и гражданское население находятся в абсолютной власти немецкого солдата, и не давали согласие ни на фотографирование, ни на распространение фотографий. Кроме того, подписи под ними содержат большое количество негативных оценок. В связи с этим возникает еще один вопрос - какую роль эмоции играют в передаче исторического знания? После того, как Теодор Адорно увидел фотографии немецких преступлений, он потребовал, чтобы эти изображения ужаса не использовались. Он видел опасность в том, что непредставимый ужас изображенного притупит зрительские эмоции и привет к осознанному дистанцированию, отчуждению от знания об этом. Однако, именно признанный доказательный характер фотографий - «это произошло» - может привести со стороны палачей к осознанию своей ответственности. Когда снимки из частных фотоархивов стали представляться широкой публике, дедушка Фриц уже не мог скрыть того, что делал на Восточном фронте, – он столкнулся с чувством стыда, которое стало дискурсивным в немецких средствах массовой информации. С другой стороны, как на это и правильно указывает Шепелев, для преследуемых, жертв и их родственников эти образы могут «озвучить» травматическое пережитое и сделать его доступным для политики памяти. Примером использования фотографий как evidence of Holocaust[8] является Иерусалимский мемориал Яд Вашем. Каждый, кто видел expressis verbis изображение насилия на постоянной выставке, ясно вынесет уроки прошлого и политический посыл для культуры памяти государства Израиль. Таким образом, фотографии, как медиа коммуникации, имеют ярко выраженную социальную функцию. Как подчеркивает William J. Thomas Mitchell, родоначальник направления «visual culture», образ и общественность находятся в тесной взаимосвязи друг с другом. Война на уничтожение как лакуна в визуальной памяти о войне Все эти методологические, интерпретационные и источниковедческие проблемы затрагивает и Георгий Шепелев в введении к своему изданию. То, что геноцидальные практики ведения войны на Востоке «трудно представить» и они малоизвестны послевоенным поколениям, было для автора одним из мотивов для сбора и публикации фотографий. Подобно тому, как отсутствие образов в Германии формировало идею "чистой войны" Вермахта, так и насилие, испытанное советскими гражданами на оккупированных территориях, мало известно нынешним поколениям в государствах-преемниках Советского Союза. Автор выбрал для публикации именно те фотографии, которые отражают характер войны на уничтожение против Советского Союза. Шепелев указывает на то, что представление о войне было стандартизировано посредством обмена фотографиями и личными заказами. Военная фотография во Второй мировой войне имела свой канон: погибшие советские солдаты и лошади, грязь и запустение, горящие деревни, советские военнопленные – эти мотивы можно найти почти во всех военных альбомах с фронта. Обмен изображениями и тесные контакты между фотожурналистами и фотолюбителями повлияли на эстетику фотографий. Поэтому, несмотря на многочисленность снимков, их визуальный репертуар довольно ограничен и облегчает систематизацию. Шепелев реконтекстуализирует 140 снимков, распределяя их на семь тем: «Вторжение», «Война на уничтожение», «война как путешествие и праздник», «оккупанты и местное население», «провал блицкрига», «Вторая мировая война (общемировой контекст войны против Советского Союза)», «Найти человека». Задача Шепелева – вывести зрителя из-под власти объектива вермахта, заглянуть за инсценированный ракурс солдата. Он дает понять, что авторы снимков целенаправленно инсценировали свои изображения, чтобы передать определенное содержание, и прежде всего – расово-идеологическое превосходство. В этом – их близость с фотографиями военной пропаганды. В обоих случаях мы имеем дело не с войной «как она была», а с войной «как ее видели». Шепелев обращает внимание и на то, что не всегда можно правильно определить намерение фотографа: так, изображение казни или издевательств может служит бытовому увеселению на фронте, а может отражать негативную реакцию солдата на преступления. Большинство изображенных изображений, как правильно определил Шепелев, представляют акт фотографирования как инструмент оккупационной политики: эксплуатация и грабеж местного населения, насилие над партизанами, военнопленными, введение „порядка“, издевательство над жертвами (трупы погибших крупным планом). Зритель становится «вторичным свидетелем» презрительного отношения к населению Советского Союза, к жертвам нападения. Так, многочисленные беды жителей оккупированных территорий объясняются отсталостью «русских». Презрительное отношение усиливается издевательскими комментариями в подписях к фотографиям. Кроме того, подписи свидетельствуют о невежестве по отношению к русской истории и культуре, а также о «русификации» врага, независимо от того, происходит ли действие на Украине или в Беларуси. Еврей в этих подписях также «русифицирован», что свидетельствует о действенной силе пропагандистского мотива «еврейского большевизма». Бесчеловечность, представленная образами голодающих советских военнопленных перед хорошо одетыми и хорошо накормленными солдатами и охранниками вермахта, часто является иллюстративным доказательством расово-идеологической войны с намерением уничтожения, которую Германия вела против Советского Союза. Однако то, что эти фотографии не только распространялись среди солдат, но и отправлялись семьям в Германию – и хранились там, и вклеивались в альбомы, – бросает иной взгляд на немецкое общество, знавшее о войне на уничтожение и поддерживавшее эту политику. Не только генералитет и солдаты не признавали советских граждан людьми, но и те немки и немцы, которые вставляли в альбомы фотографии повешенных партизан или горящих деревень. Таким образом, эти фотографии служат нам не только свидетельствами о военных событиях, но и столь же много говорят о менталитете военного поколения. В этом вопросе издание Шепелева очень хорошо дополняет фундаментальное исследование Николя Старгарта „German War. A Nation under Arms, 1939-1945“[9], в котором он показал, как немцы, даже имея перед глазами геноцид евреев, до конца верили в фюрера и победу. Йохен Хелльбек также показал в «Сталинградских протоколах», что нацистские идеологемы и после поражения в войне формировали нарратив в воспоминаниях немецких военнопленных[10]. Частные фотоколлекции и фотоальбомы можно изучать как конструкции семейной памяти целого поколения. Индивидуальное молчание о совершенных преступлениях ветеранов вермахта находится во взаимосвязи с укрыванием фотографий с фронта. Немцы понимали, что публичное демонстрирование фотографий может навредить личному обелению в процессах денацификации и подорвать дискурс жалости к себе как к простой пешке в руках безумного диктатора Гитлера. С другой стороны, и публичного интереса ворошить прошлое не было. Во многих немецких семьях такие “дедушкины ядовитые ящики " хранятся и по сей день. Дети солдат не спрашивали их о фронте, а когда эти вопросы начали интересовать внуков, возможность ясной памяти у ветеранов была очень и очень ограничена. Это продолжает способствовать дискурсу "Дедушка не был нацистом“[11] в семейном сознании немцев. Значение частной фотографии военного времени для обществ Германии и России трудно переоценить. Коллекция Шепелева может дать ответы на вопросы, которые обсуждаются в кругах профессиональных историков Германии сегодня: насколько практики войны на уничтожение повторяли практики колониального насилия солдат кайзеровской Германии в начале XX века и насколько сильна была традиция расистской политики? Анализ образа «чужого», будь то чернокожие солдаты Франции, евреи штетла, ромяне или славяне выявляет интересные аналогии и поможет рассмотреть оккупационную политику как один из видов колониальной агрессии. Какой вклад может внести эта книга в дебаты немецкой общественности? Уже несколько лет часть немецкого общества выступает за создание мемориала для советских и польских жертв Второй мировой войны. В прошлом году Бундестаг принял наконец решение о создании музея-документации немецкой оккупации во время Второй мировой войны. Он должен будет документировать оккупационную политику и рассмотреть в первую очередь опыт стран Восточной Европы и Советского Союза. Коллекция и издание Шепелева может внести свою лепту в иллюстрацию тезиса о «русской кампании» как о войне на уничтожение sui generis, где запланированные преступления поддерживались солдатами и населением. Оно может также продемонстрировать, что мнимая русификация жертв Войны против Советского Союза опирается не на «историческую» немецкую симпатию к России, а скорее на традицию негативного образа отсталой России и на игнорирование многонационального характера населения Советского Союза. Об авторе: Екатерина Махотина имеет докторскую степень по истории Восточной Европы (PhD). Изучала историю и чешский язык и литературу в Санкт-Петербурге, Карлсруэ, Регенсбурге и Мюнхене. С 2011 по 2016 год она была научным ассистентом на кафедре истории Восточной и Юго-Восточной Европы в Университете Людвига-Максимилиана в Мюнхене, а с 2016 года - научным ассистентом на кафедре истории Восточной Европы в Боннском университете. Ее исследования посвящены культурам памяти в России и Восточной Центральной Европе, истории Литвы 20-го века, а также социальной истории и истории уголовно-исполнительной практики в России раннего нового времени. Она руководила несколькими проектами по неизвестным местам нацистского террора в Германии, особенно по судьбам подневольных рабочих и советских военнопленных ("http://www.muenchner-leerstellen.de", "https://bonnerleerstellen.net“), а также проектами, посвященными коммеморативным практикам Дня Победы в пост-советском пространстве (вместе с Мишей Габовичем и Кордулой Гданиец). В 2017 году она была удостоена премии Фонда Перегринуса Баварской академии наук и гуманитарных наук за научную и общественную деятельность. Она является членом научного совета в Фонде Мемориал убитым евреям Европы, в Фонде Гамбургских Мемориалов и Мест памяти жертвам Второй Мировой Войны и нацистского террора, а так же научной группы по созданию нового Музея немецкой оккупации Европы во время Второй Мировой Войны. [1] Hitler und die Deutschen. Ausstellungskatalog. Berlin 2010. S. 245. [2] Petra Bopp, Forschungsprojekt „Fremde im Visier. Privatfotografie der Wehrmachtssoldaten im Zweiten Weltkrieg“, издано здесь: Fremde im Visier. Fotoalben aus dem Zweiten Weltkrieg. Kerber Verlag Bielefeld 2009,Aufl. 2012. [3] Mitchell, William J. Thomas: Bildtheorie. Frankfurt am Main 2008. [4] Barthes, Roland: „Es ist so gewesen“. In: Barthes, Roland: Die helle Kammer. Bemerkung zur Fotografie. Frankfurt am Main 1985, 86. [5] Brink, Cornelia: Ikonen der Vernichtung. Öffentlicher Gebrauch von Fotografien aus nationalsozialistischen Konzentrationslagern nach 1945. Berlin 1990, 103-123. [6] Lethen, Helmuth: Der Text der Historiografie und der Wunsch nach einer physikalischen Spur. Das Problem der Fotografie in den beiden Wehrmachtsausstellungen. In: Zeitgeschichte 29 (2002), 76-86. [7] https:--de.wikipedia.org-wiki-Foto_vom_Torhaus_Auschwitz-Birkenau [8] Struk, Janina: Photographing the Holocaust. Interpretations of the evidence. London 2005. [9] Stargart, Nicholas: German War. A Nation under Arms, 1939-1945. London 2015. [10] Hellbeck, Jochen: Die Stalingrad Protokolle. Sowjetische Augenzeugen berichten aus der Schlacht. Frankfurt am Main 2012. S. 483-522. См. Также Sönke Neitzel, Harald Welzer, Soldaten. Protokolle vom Kämpfen, Töten und Sterben, Frankfurt am Main 2011. [11] См. исследование Х. Вельцера: Harald Welzer, Sabine Moller, Karoline Tschuggnall, „Opa war kein Nazi“. Nationalsozialismus und Holocaust im Familiengedächtnis, 2. Aufl. Frankfurt am Main 2002. См. результаты исследования МЕМО: https:--www.stiftung-evz.de-fileadmin-user_upload-EVZ_Uploads-Stiftung-Publikationen-EVZ_Studie_MEMO_2019_final.pdf

Таньшина Н.П. Страсти по Наполеону и парящий скелет коня в Соборе Инвалидов: арт-инсталляция, провокация или надругательство над национальной историей? Во Франции нынешний год — юбилейный. 5 мая 2021 г. исполняется двести лет со дня смерти императора Наполеона I. Известнейший и авторитетнейший французский наполеоновед Жан Тюлар в свое время подсчитал: каждый день с момента смерти Наполеона появляется новая работа о нем. И если сейчас посмотреть на ленту новостей, например, в социальной сети «Facebook», то можно со всей определенностью сказать: так оно и есть. Каждый день — новые книги, интервью в газетах, на телевизионных и интернет-каналах, круглые столы и публичные лекции. И, как в свое время известный историк-марксист Мишель Вовель вел битву за двухсотлетие Французской революции, так сейчас французские историки ведут битву за Наполеона и за памятные мероприятия в честь двухсотлетия со дня его смерти. Очень показательным является название последней книги известного французского наполеоноведа, Директора Фонда Наполеона Тьерри Ленца: «За Наполеона» (LentzT. Pour Napoléon. Paris, 2021). В условиях, когда в адрес Наполеона льется поток обвинений в том, что он — расист, диктатор, завоеватель, ксенофоб, женоненавистник, создатель газовых камер и проч., Тьерри Ленц своей книгой и многочисленными интервью защищает не столько Наполеона (потому что историки должны изучать, а не защищать или обвинять), сколько саму историю Франции, ее право быть такой, какой она была, со всеми ее славными и трагическими страницами. Эпидемия коронавируса существенно повлияла на коммеморативные мероприятия, большинство из которых перенесены на осень. Кстати, в свое время именно Наполеон Бонапарт организовал первую кампанию вакцинации против оспы, и, подавая пример, привил своего сына, но об этом власти предпочитают не вспоминать. Более того, будто намеренно, они устраивают провокации. Именно так была воспринята недавняя «художественная» акция: французский скульптор-пластик Паскаль Конвер (Pascal Convert) предложил повесить пластиковый 3D-скелет боевого коня Наполеона Маренго над саркофагом императора в Соборе Инвалидов. Идея этой арт-инсталляции вызвала бурю негодования во французском обществе. Большинство комментариев в «Facebook» под постами известных историков очень эмоциональны: «Мир сошел с ума»; «Скажите мне, этот ужас находится в стадии проекта, или это уже реальность?»; «Это шутка?»; «Человеческая глупость не знает границ!»; «Какой ужас! Недопустимо!»; «Очевидно, это не искусство, а бизнес!»; «Мы наблюдаем разрушение истории теми, кто должен ее сохранять на налоги граждан. Вы не представляете, как мне стыдно!» Некоторые пытаются понять логику автора проекта: «Я понимаю, что можно отдать дань уважения лошадям, которые так долго были в забвении… Существует даже молитва, посвященная лошади. Но поместить коня здесь — это оскорбление и святотатство!» Некоторые и вовсе не сдерживаются в своих реакциях по отношению к властям: «Что они курили, чтобы одобрить такую работу?»; «Они сумасшедшие!»; «Это провокация! Надо протестовать»; «Конь в Инвалидах, осел в Елисейском дворце!» И это лишь малая часть высказываний обычных людей. Реакция французских историков была не менее эмоциональной. Тьерри Ленц сразу же после появления этой новости выступил на канале «France 5», а на своей странице в «Facebook» написал: «Вот что даст проект современного искусства Музею Армии! Вопрос заключается не в том, нравится нам это или нет, а в том, должны ли мы уважать национальный некрополь в Соборе Инвалидов. В постановлении о назначении директора Музея Армии он именуется “хранителем могилы Императора”». А вот реплика другого известного историка, сотрудника Фонда Наполеона Пьера Бранда: «От возвышенного до смешного один шаг. С пластмассовым скелетом лошади Маренго, инсталлированным скульптором Паскалем Конвером не только над гробницей императора, но и рядом с могилами Фоша и Вобана, речь идет уже не о смехе, но о шокирующем гротеске. Невозможно все оправдать современным искусством…» Или реакция известного французского историка, профессора Сорбонны Эрика Ансо: «Идея повесить пластиковый скелет коня над могилой Наполеона в Соборе Инвалидов с целью “очеловечивания” Наполеона умопомрачительна. Такое может быть лишь плодом возбужденного ума и необразованности». А вот мнение известного реконструктора, выступающего в образе Наполеона, бельгийца Жана-Жеральда Ларсена (Jean-Gerald Larcin): «Во-первых, эта акция объясняется необходимостью сбора средств для реконструкции саркофага, поскольку Музею Армии одному это не по силам. Но поинтересовались ли у “дарителей” их мнением? Во-вторых, эта часть Собора Инвалидов является некрополем и криптой, где находятся две могилы. Спросили ли представителей семьи? Что думают члены семьи Бонапарт? В-третьих, что это за страна, позволяющая совершать подобное над останками одного из руководителей государства? В каком мире мы живем?» Правда, один голос если не в защиту этой арт-акции, то в объяснение, мне удалось найти: «Эта экспозиция кажется воплощением легкости на контрасте с массивной и грандиозной архитектурой часовни. Входя в храм, художник устремляет свой взгляд в глубину, туда, где покоится Наполеон, в то время как с небес нисходит божественный свет. Это вызывает в памяти батальные полотна художника барона Лежена, на которых кавалерия занимает особое место. Всадники и скакуны погибают вместе, и это напоминает ритуалы предков, хоронивших коня вместе с хозяином. Кроме того, возникают ассоциации с конем, взгромоздившимся над могилой всадника, как это было у алтайцев. Конь был средством переноса духа умершего на небеса. Этот ритуал вдохновил художника и вызвал в памяти образ коня Наполеона Маренго, захваченного англичанами при Ватерлоо, скелет которого выставлен в Национальном музее армии в Лондоне. Кроме того, идея повесить 3D-макет скелета лошади над могилой Наполеона вызывает воспоминания о полете Пегаса, крылатого коня Беллерофонта, полубога, погибшего из-за гнева Зевса. “Беллерофонт” — это также название английского корабля, доставившего императора в место его окончательной ссылки». Правда, ни одного «лайка» этот пост, интерпретирующий художественную акцию, не собрал. Этот пост является кратким изложением идей самого автора проекта, 63-летнего Паскаля Конвера, художника, проживающего и работающего в Биаррице. В своем интервью от 17 декабря 2020 г., данном им в Соборе Инвалидов, художник подчеркнул: когда к нему обратились с идеей создать нечто к юбилею со дня смерти Наполеона, он был, с одной стороны, польщен, с другой — озадачен, поскольку никогда не делал работы на столь отдаленные исторические сюжеты (он является автором композиции, посвященной Сопротивлению). Но, когда он впервые оказался в Соборе Инвалидов, ему в голову пришла идея поместить в огромное пространство часовни маленький скелетик коня. По замыслу художника, этот символический жест позволяет очеловечить как всадника, то есть Наполеона, так и само пространство: «Подвешивание скромного по размерам предмета, действительно маленького коня, завораживает взгляд и очеловечивает пространство. Возвращение истории ее человеческого измерения вовсе не принижает ее величия». Кроме того, по мнению автора проекта, легкие и тонкие кости скелета лошади, будто бы разделяющее пространство на векторы и перерисовывающие его отдельными штрихами, символизируют, что и жизнь человека является лишь штрихом и зарисовкой[1]. Художник, конечно, имеет полное право на самовыражение, но публика эту символизацию не оценила. Как отметила главный редактор «Histoire Magazine» Сильви Дюто, «речь идет не о художнике, а о том, кто заказал ему эту работу для данного места и времени. Сомнительна символика не объекта, а принципа. Это забвение исторического персонажа, который, в этой странной взаимосвязи с предметом современного искусства, лишается своего сакрального и исторического измерения, становясь простым предметом искусства. Речь идет о том, чтобы стереть человека, стереть Наполеона, стереть Историю». Если сразу после появления новости о парящем скелете коня разгневанные французы бросились писать сообщения на сайт Музея Армии, то сейчас они подписывают петицию. Вот ее содержание: «Паскаль Конвер, “пластический художник”, решил подвесить над могилой Императора французов пластиковую репродукцию скелета наполеоновского коня Маренго. Независимо от того, восхищаемся мы или нет Наполеоном, эта “инсталляция”, является, во-первых, ложной реакцией принимать всерьез произведения “псевдоискусства”; во-вторых, неуважением к месту погребения, тем более, когда речь идет о главе государства. Эта буффонада ни к чему хорошему не приведет ни в плане художественном, ни в плане политическом. Эта глупость только изуродует место, пропитанное историей и искусством». Правда, если комментарии в соцсетях французы оставляют очень активно, то подписи под петицией — не особенно. За четыре часа с момента создания петицию подписал 71 человек… Что же, осталось подождать совсем немного до 5 мая. Президент Эммануэль Макрон не так давно заявил о своем намерении выступить с официальной речью в связи с юбилеем со дня смерти Наполеона Бонапарта. Теперь французы ждут, какие слова произнесет Президент Пятой республики, которого поначалу сравнивали с создателем Первой империи, и произнесет ли вообще. Битва за Историю разворачивается на наших глазах… Таньшина Наталия Петровна - д.и.н., профессор кафедры Всеобщей истории ШАГИ ИОН РАНХиГС [1] Интервью с Паскалем Конвером от 17 декабря 2020 г // http://www.pascalconvert.fr/temps/marengo.html?fbclid=IwAR0mFKCCbL0DzbrX_h1vsqKKevFBcgnDg1GIpxLx4EFoZyr5N_fl0ECcDVc

Эппле Н.: «Полноценный разговор об ответственности может быть важнейшим политическим ресурсом; политическая сила, которая сумеет его эффективно использовать, будет в выигрыше» Николай Эппле — филолог, историк культуры. Окончил классическое отделение историко-филологического факультета РГГУ и аспирантуру Института философии РАН. В 2020 году вышла книга Николая Эппле «Неудобное прошлое», посвящённая тому, как менялась и меняется память о государственных преступлениях в разных странах (СССР и Россия, Германия, Испания, Аргентина, Польша, ЮАР, Япония). Основные темы этого интервью — проблема проработки памяти о советском государственном терроре в современной России; «войны памяти» в Интернете; влияние тоталитарных практик на язык. Ключевые слова: советский государственный террор; травмирующая память; примирение; войны памяти; мемориальная культура; историческая память Беседовал Константин Морев К.М.: В книге «Неудобное прошлое» вы описываете примеры долгой работы с памятью о травматических событиях в истории разных стран. Но при этом начинается она вскоре после завершения самого факта травмы. В случае с Россией временной зазор между сегодняшним днём и сталинизмом становится всё больше. Какое значение имеет для работы с памятью время, отделяющее нас от момента пика террора (1937-1938 годы)? Работает ли время против тех, кто заинтересован в проработке памяти, или нет? Н.Э.: Сам этот вопрос демонстрирует специфическую перспективу отношения к теме. Нам кажется, что с нашим советским государственным террором мы находимся в уникальном положении – и сама наша травма уникальна и мы такие единственные, кто не может с ней разобраться. И эта специфическая слепота не только географическая, но и хронологическая. Мы не только не одни такие, подобная работа по преодолению наследия диктатур проделана и проделывается и многими странами, но мы не первые в нашей стране, кто с этой задачей сталкивается: работа с этим прошлым у нас идет с переменным успехом с 1950-х годов. И книжка среди прочего призвана развеять эту иллюзию уникальности, в том числе хронологической – и потому рассказ о десталинизациях в ней занимает довольно большую часть. То есть современная работа должна осмысляться как «третья десталинизация», внимательно анализировать сделанное, прорабатывать и это тоже, иначе мы получаем очередное загораживание от прошлого. Литература оттепели – это формирование языка говорения о травме, конец 1980-х и начало 1990-х – опыт осуждения и подведения черты под прошлым, неудачная попытка формирования консенсуса. Тут важно, в частности, понимание, что в 1990-х пошло не так, и почему «вторая оттепель» обернулась ресентиментом; не поняв и не учтя это, мы рискуем снова наступить на те же грабли и получить не переосмысление, а просто очередную фазу движения маятника. Что касается того, работает ли время против – конечно работает, и какие-то вещи, конечно, безвозвратно упущены. Те, кто был непосредственно вовлечен в эти события, преступники и жертвы, за редким исключением, мертвы. Невозможны как реальные суды над авторами и исполнителями террора, так и реальные компенсации жертвам – важнейшие элементы проработки такого прошлого. Но это вовсе не значит, что работа эта в принципе невозможна. Тут очень важно понимать, что по мере отодвигания травматического события в прошлое, по мере смены поколений, неизбежно меняется язык говорения об этом. Пример Германии, где мемориальная культура развита лучше всего в мире, показывает, как каждое поколение вырабатывало и продолжает вырабатывать свой язык говорения об ответственности за преступления нацизма. Этот разговор не заканчивается, но он неизбежно меняется. И что касается нас, хорошо видно, что молодёжи интересна эта тема, но язык, которым она преподносилась в годы сначала первой, а потом второй оттепели – сегодня не работает. Нужно изобретать новый, и это изобретение довольно активно идет сейчас. К.М.: В одном интервью вы отвечали на вопрос, можно ли вообще не вести эту работу с прошлым, и сказали, что если этого не делать, то кто-то может воспользоваться травмирующей памятью в политических целях. Что имеется в виду? Н.Э.: Историческая травма – это всегда разрыв социальной ткани, нарушение ее целостности, и потому всегда удобное основание для манипуляций. Сильное гражданское общество, работающие горизонтальные связи – очевидная угроза тоталитаризму и авторитаризму. И потому такие режимы всегда заинтересованы в дезинтеграции общества, затруднении выстраивания механизмов солидарности, форм горизонтального взаимодействия. И расчёсывание разного рода исторических травм, давление на болевые точки – проверенный способ разделения общества, поддержания дезинтеграции. Считается, что в этом заинтересованы разного рода «деструктивные силы»: «иностранные агенты», «Запад», «экстремисты» и так далее. И наверное, в теории это действительно должно именно так работать. Но на деле мы видим нечто совершенно иное. Мы видим, что культивирование страха перед гражданской рознью на деле призвано сохранить, «подморозив», существующую дезинтеграцию. Сохранение, в уповании на сильную власть, которая служит гарантом от чего-то куда более страшного. И распространённый аргумент «не ворошить прошлое» работает именно так. Представление о том, что публикация документов и фактов о репрессиях приведёт к тому, что потомки жертв начнут мстить потомкам палачей и мы рухнем в новую гражданскую войну – вероятно, не является исключительно манипуляцией и иллюстрирует реальные страхи запуганной телевизором аудитории, но к реальности имеет мало отношения. В реальности всё работает ровно обратным образом: публикация фактов и называние вещей своими именами формирует базу для объединения общества на основе уважения к закону и безусловной ценности человеческой жизни. К.М.: Вы приводите в книге ряд инициатив, связанных с проработкой темы сталинского террора – «История старой квартиры», «Дети ворона», «Последний адрес». Можно ли сказать, что таких инициатив достаточно и они просто должны набрать «критическую массу», чтобы произошёл прорыв и начало более масштабной работы? Или для этого нужна смена политического курса? Учитывая, что, опять же, прошло довольно много времени… Н.Э.: Я исхожу из того, что смена политического курса находится за «горизонтом событий», принимать ее в расчёт и делать частью логического построения не имеет большого смысла. Завтра Земля может налететь на небесную ось, и тогда всё будет как-то иначе, но мы живём в другой ситуации и из неё исходим. Поэтому называть смену курса условием успешной работы мне не кажется правильным; нужно говорить о том, что можно делать и что делается в существующей ситуации и на что у общества есть возможность влиять. И в нынешней ситуации можно говорить о прорыве памяти, термине, который используют для описания ситуации, когда количество мемориальных инициатив переходит в качество. Да, такого рода поворот отношения к прошлому, в котором нуждается Россия, невозможен без желания властей и без поворота исторического курса. Прорыв памяти едва ли может этот поворот вызвать, но серьезно изменить настроения широких слоев общества, превратить «настроения» в отчётливый и понятный политикам политический запрос – может. Тут интересны примеры Аргентины конца 1970-х-начала 1980-х, Бразилии и Чили 1990-х, Испании начала 2000-х, и так далее. Что касается мемориальных инициатив в современной России, важный качественный скачок тут уже произошёл: тема советского террора перестала быть «нишевой», интересной специалистам, историкам и родственникам жертв. Именно этим важны приводимые в книге примеры – «Колыма» Юрия Дудя, сериал по роману Гузели Яхиной «Зулейха открывает глаза», детские книжки и тексты модных рэперов о терроре. Надо еще заметить, что в условиях России второй половины 2010-х эта волна интереса должна была преодолевать два сильнейших препятствия – во-первых, ощущение, что всё это уже проговорили в девяностых и сколько можно уже, а во-вторых того, что это происходит параллельно с социально-экономическим неблагополучием и в ситуации, мягко говоря, бездействия государства. То, что с учётом всего сказанного эта волна всё же идет – очень большой успех. В других условиях эффект такой волны был бы феноменальным, но у нас условия такие, какие они есть. К.М.: Относительно сталинизма часто можно услышать: «Да, репрессии были, на государственном уровне это подтверждают, вот есть музеи, памятники. Но это не отменяет всего хорошего, что создала сталинская модель». Что этому противопоставить, как с подобным взаимодействовать? Н.Э.: Действительно, это не просто довольно часто звучащий тезис, это одна из стратегий выстраивания исторической политики в современной России. По этой модели работают, например, выставки «Россия – моя история». Это довольно ловкий ход, позволяющий не молчать о преступлениях, но противопоставлять им успехи и таким образом как бы уравновешивать одно другим. Мы получаем равновесную конструкцию, важную и удобную тем, что она отключает разговор об ответственности. И тут, во-первых, необходимо демонстрировать невозможность вот этой самой логики уравновешивания. Нужно просто хорошо понимать – и как можно более отчётливо проговаривать, – что эта логика в основе своей совершенно бесчеловечная и людоедская (и совершенно аутентично советская). Она говорит, если освободить ее от всего постороннего, что прогресс нормально оплачивается убийствами, человеческие жизни – это то, что государство вправе класть на чашу весов. Да, для любой тирании это нормальная логика, но вне пространства тирании – нет. Согласны ли те, кто разделяют эту точку зрения, положить на эту чашу весов свои жизни? А во-вторых, нужно как можно более внятно и громко показывать, что предъявляемые нам в рамках этой модели успехи – это успехи дутые. То, что делалось в рамках репрессивной модели, за счёт использования рабского труда – делалось плохо. Это хорошо изученный и доказанный историками и экономистами факт. Индустриализация, великие сталинские стройки были в действительности экономическим провалом, они разоряли страну. У нас Сталин с его мегапроектами считается сильным и эффективным руководителем, а Хрущёв с его кукурузой и так ненавистными всем убогими пятиэтажками – лопухом и деревенщиной. Почему это так – отдельный любопытный вопрос и поле для работы с памятью. Ведь в реальности мегапроекты Сталина были как минимум расточительными (на деньги, которые стоило возведение высотки МГУ, можно было построить город из пятиэтажек), а как максимум бессмысленными (классический пример – Беломорканал), а его технологические прорывы — ядерное оружие, ракетостроение — достигались за счёт заимствования иностранных технологий, тогда как именно при Хрущёве впервые начала решаться жилищная проблема и впервые в советской истории начался рост благосостояния людей. Подлинные успехи советской науки и культуры, реально проставившие их во всём мире – это успехи не государства, а людей. Поэзия Мандельштама, Ахматовой и Пастернака, проза Платонова и Булгакова, литературоведение Михаила Бахтина, Физтех Капицы и Ландау, математика Колмогорова, ботаника и генетика Николая Вавилова, биогеохимия Вернадского и так далее и так далее – всё это развивалось вопреки тоталитарному государству, а не благодаря ему, и никакой террор эти успехи никоим образом не уравновешивают. К.М.: Вы говорите, что признание вины является не слабостью, а силой для государства и в конечном счёте выгодно для него. Судя по всему, руководство России сильное государство понимает иначе, исходя из некой «боевой мощи». Мне кажется, это проблема разного сознания, разных ценностей и разного языка. Каким образом можно выйти на диалог, если эти вещи так различаются? Н.Э.: Мне кажется, полезно выходить из завороженности «ментальностями» и «парадигмами» и говорить о фактах и прагматике. Сильное государство складывается из эффективной экономики и стабильной политической системы, обусловленной доверием граждан государственным институтам. Экономически слабая страна, в которой значительная часть населения живет за чертой бедности, в которой не работают выборы и политическая конкуренция, а граждане стараются по возможности жить в обход государства, может сколько угодно демонстрировать высокое доверие лидеру и патриотическую мобилизацию – это государство нестабильно и слабо. И в мире есть много примеров того, как признание ответственности за преступления было вполне прагматически эффективным способом заработать внешнеполитические очки и повысить доверие к собственным государственным институтам. Мне не кажется интересной задача переубедить тех, кто видит в страхе критики силу, мне кажется важным сказать, что полноценный разговор об ответственности, если грамотно и компетентно его вести, может быть важнейшим политическим ресурсом, и та политическая сила, которая сумеет его эффективно использовать – будет в выигрыше. Когда я говорю о важности прагматического подхода к теме, я говорю о том, что в дискуссиях о советском прошлом слишком много морализаторства, которое часто блокирует разговор. «О чем можно говорить с наследниками чекистов», «какое может быть примирение после миллионов убитых», – всё то, что Екатерина Шульман, комментируя книгу, назвала чаянием «Небесного Нюрнберга». Важно показывать всем тем, кто не слеп к доводам разума, что критика героического мифа и дискурс ответственности не чреваты развалом страны, а вовсе даже наоборот. К.М.: Государство признаёт репрессии злом, но лишь на словах, а на деле, как вы заметили, культивирует и сохраняет в себе склонность к «вертикальности», а через это и к насилию. Михаил Шишкин в своё время написал, что в России «связные слова нужны власти и литературе… Тоталитарное сознание с лихвой обслуживалось приказами и молитвами. Сверху — приказы, снизу — молитвы». Как мне кажется, такая модель – часть очень давней и базовой для российского государства идеи, что есть некие государственные интересы, и есть люди, которые выступают только ресурсом для государства. Думаю, эта идея восходит ко времени Ивана III. Добиться от государства детальной проработки проблемы государственного же террора – значит, поменять саму эту парадигму. Согласны ли вы с этим суждением? Считаете ли вы это проблемой? Н.Э.: Я не готов выступать с анализом русской истории в данном случае, это очень большой и трудно верифицируемый тезис. Но на основании изучения опыта современной работы с прошлым других стран я могу сказать, что никакого «проклятия менталитета» не бывает. В классической книжке Асемоглу и Робинсона «Why Nations Fail» показывается, как при внедрении институтов, при наличии на это политической воли, страны пресекают зависимость и от собственного, так сказать, бэкграунда и от среды и географии – Япония после реставрации Мэйдзи. Мне кажутся важными для России примеры Испании и Турции, исторически очень «вертикальных» стран, которые, как мы видим, оказываются способны довольно серьезно меняться, причем добровольно, что особенно важно: Испания основательно распрощалась с франкизмом, который тоже считали подходящим Испании по «менталитету», Турция – так же свободно выбирает движение от авторитаризма и обратно. Тут важна политическая воля – культурные и исторические различия Японии и Китая далеко не объясняют различия их современного политического устройства. Дело не в том, что китайцы более склонны к авторитарной парадигме, а в том, что современный китайский режим именно так форматирует под себя общество. Была бы политическая воля эту конструкцию изменить – изменился бы и менталитет. Таким образом, можно вполне рассуждать о факторах, затрудняющих работу по переосмыслению наследия государственного террора и всей схемы отношений, в которых государственные интересы преобладают над ценностью человеческой жизни, таких факторов достаточно много – но фикции вроде менталитета и исторического детерминизма из этих рассуждений необходимо исключать. К.М.: В книгу «Неудобное прошлое» попали примеры семи стран: СССР и России, Германии, Польши, Испании, Аргентины, ЮАР и Японии. Что могло попасть в книгу, но не попало? Например, вы говорили, что комиссии правды и примирения создавались и в других странах. Н.Э.: Изначально я думал ещё включать Грецию и ее разбирательство с режимом «чёрных полковников» и Францию – с режимом Виши. Это интереснейшие кейсы, о Франции мне по-прежнему хочется написать (я совсем чуть-чуть коснулся этого здесь), но для книжки это было бы перебором, в таких вещах важно вовремя остановиться, ограничить себя. Сейчас всё еще интереснее: после завершения книги я продолжил исследовать иностранный опыт уже в рамках проекта «Путь к общей истории» и наткнулся на огромный массив информации. Северная Ирландия, Колумбия, Турция, Сербия, Мозамбик, Зимбабве, Руанда, Чили – всё это невероятно интересные кейсы. Очень интересен пример Франции, преодолевавшей режим Виши. И мне правда очень любопытно было бы понять, что в этом направлении происходит в Китае – этот опыт нам особенно близок как страны, двигающейся вперед экономически и политически, но в то же время не спешащей переосмыслять свое прошлое. К.М.: Как тоталитарные практики, на ваш взгляд, влияют на язык, если говорить именно о стилистике? В чём проявляется это сейчас, спустя 70-80 лет после времени сталинизма? Я имею в виду не только некие пропагандистские штампы, но и общение людей друг с другом. Н.Э.: В широком смысле я не возьмусь ответить на этот вопрос. Некоторое время назад Максим Трудолюбов публиковал на «Медузе» интересный материал о феномене хамства как наследии СССР, где ситуационное доминирование («вас много, а я одна» и так далее) было нормой, а сейчас продолжает воспроизводиться в рамках отдельных институтов, где ситуационное доминирование сохраняется – например, в роддомах. Сейчас такого рода практики оказываются высвечены немного больше, потому что внимание к ним совпадает с западным трендом на борьбу с злоупотреблением властью и доминированием не на политическом, а на бытовом уровне – разного рода абьюзом, харрасментом, буллингом (показательно, что для всего этого нет устоявшихся русских обозначений). Это крайне интересный вопрос, но слишком широкий. Более понятная и узкая тема – и страшно интересная мне как филологу – бытование этого самого прошлого на уровне языка, лексики. В начале этого года Музей Истории ГУЛАГа и Фонд памяти выпустили поразительное издание – словарь лагерной лексики Леонида Городина. Городин провел в сталинских лагерях и ссылке 15 лет, он писал рассказы о лагерной жизни и понял, что для их понимания нужен лингвистический комментарий – и этот комментарий со временем вырос в целый словарь, о котором высоко отзывались такие люди как Вениамин Каверин и Дмитрий Лихачёв. Опубликовать его получилось только теперь, после смерти автора. Сейчас в Музее истории ГУЛАГа работает выставка, посвящённая этой книге. И это крайне интересно. Ведь задача отрефлексировать, насколько это самое прошлое продолжает определять меня на уровне языка, который, как мы знаем, определяет сознание – это важнейший элемент проработки прошлого! Одно дело абстрактно понимать, что этого много вокруг, в том числе в словаре власти («беспредел», «мочить в сортире» и так далее), но совсем другое понять, что это присутствует на уровне самых что ни на есть бытовых слов вроде «тусовка», «палево», «кантоваться», «клевый», «классный», «втихаря» и так далее, которые мы не осознаём как происходящие «оттуда». Словарь заставляет задумываться и о закономерностях социального порядка: ГУЛАГ стал огромным плавильным котлом, в котором крестьянская и региональная лексика (крестьяне стали едва ли не основой лагерного населения после коллективизации) вроде слова «лох» была усвоена образованным слоем и позднее пришла в города и в современную культуру. К.М.: Многие события, связанные с прошлым, вызывают дискуссию. После «Колымы» Дудя появилось сразу несколько видео (тоже с немалым числом просмотров), где разные авторы занимаются тем, что как раз ставят под сомнение или высмеивают фильмы, подобные «Колыме». На YouTube можно назвать каналы Дмитрия «Гоблина» Пучкова и реконструктора Клима Жукова. Подобное было и после фильма «Зулейха открывает глаза». Что вы думаете об этом явлении? Это та дискуссия, которая и должна быть, или нет? Н.Э.: Хороший вопрос. Я с интересом слежу за войнами памяти в интернете. Отчасти я сам оказался некоторым образом в них вовлечён, потому что Максим Кац записал два ролика по тексту моей книги (раз и два). У него огромная аудитория, и это, разумеется, вызывает отклики, в том числе в тональности Гоблина. Интернет – интересное поле для исследования коллективной памяти – об этом пишутся статьи (в том числе в авторитетных международных журналах: (https://journals.sagepub.com/doi/abs/10.1177/0163443718799401), в ВШЭ в этом году работал студенческий семинар, посвящённый как раз комментариям «Колымы» в интернете (вот доклад одного из его участников: https://www.youtube.com/watch?v=ZmLsl2Atr9M). Такие войны – неизбежное следствие разделённой памяти, тут Россия не специфична – помню, наблюдая онлайн за перезахоронением останков Франко осенью 2019 года, я завороженно следил за войной в комментариях – это было куда интереснее манипуляций с гробом. Эту дискуссию можно делать более информированной, насыщать публичное поле информацией – реальными цифрами жертв, понятными форматами текстов, воспоминаниями, дневниками. Этому служат популярные публикации по теме, те же ролики Каца, фильм Пивоварова о деле Дмитриева и так далее. Стоит искать новые форматы, в книге я привожу в пример фильмы-инфографики Нейла Халлорана. Пытаться же форматировать как-то эту дискуссию извне – путь довольно опасный. Да, по моему личному мнению, какие-то вещи даже обсуждать этически недопустимо, оправдание террора, восхваление Сталина не должны звучать в публичном поле. Но точно так же этически недопустимо ставить памятники Сталину или открывать кафе, названные его именем. Но ведь действующие сейчас законы этого не запрещают. Должны ли запрещать? Трудно сказать, допустимость регулирования публичной дискуссии юридическими средствами – большой вопрос. Среди предложений об учреждении государственной программы по увековечению жертв репрессий (между прочим, это замечательный текст, ничуть не потерявший своей актуальности) была норма о недопустимости публичного оправдания репрессий госслужащими – вот это выглядит вполне разумным шагом. Но госпрограмма, как известно, не была принята, а это предложение не вошло даже в принятую Концепцию госполитики по увековечению памяти жертв. В Германии и Франции, где в общем всё нормально с осуждением прошлого, спор о том, правильно ли криминализировать отрицание Холокоста, ведётся до сих пор, и очевидного ответа на этот вопрос нет. Мы видим, как у нас используются законы такого рода. Стоит ли в прекрасной России будущего криминализировать отрицание советского террора – с одной стороны, да, это задает некоторую допустимую рамку публичного обсуждения; с другой – нет, потому что это вообще-то посягательство на свободу слова и мнения… К.М.: Как вам кажется, насколько то, что связано с темой государственных преступлений и памяти о них и вообще с темой прошлого, интересно людям? Мне, например, кажется, что это интересно для небольшого круга людей. Да, есть резонансные вещи, такие как фильм «Колыма» с 25 миллионами просмотров. Но, например, то же дело Дмитриева известно, думаю, немногим. Если сравнивать это с ситуацией конца 1980-х, то всё-таки интерес, на мой взгляд, не такой большой. Н.Э.: Пока я отвечал на вопросы этого интервью (признаемся, я очень затянул с этим) число просмотров «Колымы» пришлось поправить на несколько миллионов. Статистически очень трудно эти вещи мерить, для этого просто нет инструментов. Важно, что, как я уже сказал, аудитория качественно изменилась, тема вышла за пределы аудитории специалистов и родственников жертв – она стала одной из тем, интересных широкой непредубежденной публике, и в значительной степени молодежи (последнее я вижу по отзывам на мою книгу, в частности). Совсем свежий пример, довольно случайный, – на последней ярмарке Non/fiction сразу несколько книг, выпущенных Мемориалом, вошли в топ-лист – даже при том, что всюду огромными буквами было написано, что Мемориал «выполняет функции иностранного агента». На волне дела Дмитриева Сандармох, на протяжении 30 лет остававшийся известным опять же только «своим», стал достоянием широкой публики. И даже на уровне блокбастеров этот интерес дает о себе знать – смотрите, что происходит вокруг недавно вышедшей новой книги Гузель Яхиной. Поэтому, на мой взгляд, сравнивать с концом 1980-х можно — не количественно, но качественно. К.М.: Уже отвлекаясь от темы репрессий и травматического прошлого, как вам кажется, какие практики, связанные с памятью, могли бы прижиться – не касающиеся темы репрессий и неудобного прошлого, но и далёкие от героического мифа? Может быть, они уже есть? Н.Э.: Я бы переформулировал этот вопрос так: когда бум памяти схлынет, что из введенного им в моду хотелось бы удержать в качестве постоянного культурного завоевания, культурного обихода, так сказать. Конечно, внимание к частному голосу – мемуару, дневнику – это уже произошло (и в России Михаил Мельниченко и проект «Прожито» делают огромное дело для «легализации» дневника как жанра публичной истории). Мне кажется крайне интересным культурным феноменом «терапевтическое» искусство, языком искусства работающее с коллективными травмами. Да, существуют практики сохранения памяти, эту задачу решают мемориалы, музеи, разного рода ритуалы. Но существует отдельная задача исцеления памяти, без которой невозможно примирение с прошлым. И искусство тут важнейший язык. Такого рода проектов много в ЮАР, в Северной Ирландии, в Испании, в Польше. Мне кажется, что именно терапевтической задаче служат романы Гузель Яхиной. Вообще тема примирения, прощения мне кажется крайне недооценённой и нуждающейся в легитимации. Не примирения как забвения, а как диалога для разрешения противоречий – и прошлого, и настоящего. Это, по-моему, невероятно важно. Nikolay Epplée: «A serious conversation about responsibility can be a very important resource for politicians; the political force that can use this resource effectively will succeed» In 2020, the book "An Inconvenient Past" by Nikolay Epplée was published, dedicated to how memory of state crimes has changed and is changing in different countries (USSR and Russia, Germany, Spain, Argentina, Poland, South Africa, Japan). The main topics of the interview are how memory of Soviet state terror is comprehended in modern Russia; what do "memory wars" in the Internet mean; what is the influence of totalitarian practices on language. Key words: Soviet state terror; traumatic memory; reconciliation; memory wars; culture of remembrance; historical memory; memory studies

Губены Д., Круглова Н. Случаи, связанные с Красной армией в Праге 1945 года (по материалам архивов Окружного комиссариата полиции III - Долни Нове Мнесто) Cases involving the Red Army in Prague 1945 (based on materials from the archives of the District Police Commissariat III – Dolní Nové Město) Hubený David – Kruglova Nadezhda Чешские архивисты в статье, основанной на глубокой проработке архивов полиции Праги, пытаются восстановить реальную картину происшествий с участием солдат Красной Армии в 1945 г. Эта задача представляется актуальной в свете встречающихся в литературе утверждений, не подтвержденных архивными источниками. In an article based on researches in the archives of the Prague police, Czech archivists are trying to restore the real picture of the incidents involving Red Army soldiers in 1945. This task seems to be relevant in the light of statements found in the literature, not confirmed by archival sources. Ключевые слова: Вторая мировая война, Красная Армия, освобождение Чехословакии, Прага 1945 г., архивы полиции, поведение военнослужащих Keywords: World War II, Red Army, liberation of Czechoslovakia, Prague 1945, police archives, behavior of military personnel Введение и разбор источников и литературы Хотя основные усилия каждой из воюющих сторон неизменно направлены на уничтожение воли и способности противника (т.е. действующей армии) сражаться, военные конфликты всегда приносят немало трудностей и гражданскому населению: начиная с проблем снабжения (из-за материального дефицита) и заканчивая снижением уровня общей безопасности, ввиду практически полного отсутствия в военное время уважения к человеческой жизни и собственности. В последние годы предметом частых дискуссий стали события, связанные с пребыванием Красной Армии в Чехословакии в 1945 г. У советского командования были четкие инструкции: «1. Объяснить всему рядовому составу, что Чехословакия – наш союзник. Красная Армия дружелюбна по отношению к жителям освобожденных территорий Чехословацкой Республики и повстанческим войскам; Запретить самовольную конфискацию автомобилей, лошадей, скота, магазинов и другого имущества; При размещении войск в населенных пунктах уважать интересы местного населения; Все, что необходимо нашим войскам, получать только через местные органы управления или при участии командования чехословацких повстанческих войск; Лиц, не подчинившихся этому приказу, привлечь к строжайшей ответственности»[1]. Последний пункт невозможно понять иначе, чем предупреждение: за каждое преступление против гражданского населения союзной страны (а Чехословакия с декабря 1943 г., т.е. со времени подписания договора с эмигрантским правительством Э. Бенеша, находилась с СССР в союзнических отношениях) может быть применено самое суровое наказание: высшая мера. Действительно, 28 марта 1945 года сам И.В. Сталин говорил за ужином с Эдвардом Бенешем о том, что Красная Армия состоит не только из ангелов, а поэтому могут возникнуть проблемы с поведением некоторых ее бойцов[2]. Реальная картина поведения советских солдат в освобожденной Праге может быть создана на основе глубокой проработки материалов полицейских ведомств. В центре внимания статьи – вопрос о пребывании Красной Армии в самом центре чехословацкой столицы с момента ее освобождения в мае и до 15 ноября 1945 г., когда Красная Армия покинула город. Архивные материалы, относящиеся к вопросам обеспечения порядка и безопасности в чехословацкой столице, хранятся в нескольких архивных фондах. Ключевую роль играет фонд Полицейского управления Праги 2, который содержит служебные книги местных отделений полиции и охраны, в том числе отдельных полицейских участков, которые велись после нацистской реорганизации органов полиции в 1942 г.[3] Благодаря постоянному личному контакту сотрудников полиции с населением эти архивные материалы являются уникальным источником информации о жизни пражан в годы оккупации и последующего Освобождения[4]. Эти фонды хорошо структурированы (за исключением периода майского 1945 г. восстания и последующих дней, когда были трудности с регистрацией документов). Для более детального понимания проблемы необходимо изучить материалы как советских, так и чехословацких военных ведомств. Никакие общие статистические данные, связанные с пребыванием Красной Армии в Праге, о количестве военнослужащих и т.д., пока не введены в научный оборот. Если же брать страну в целом, обращает на себя внимание, что данные по отдельным подразделениям, дислоцированным как в сельской местности, так и в городах (особенно в столице и ее отдельных районах), очень разнятся – всё зависело от того, насколько офицерский корпус хотел поддерживать дисциплину[5]. С конца июня 1945 года на возобновленных учебных занятиях сотрудники пражской полиции были ознакомлены своими коллегами, владеющими русским языком, с основами языка (общие фразы) для общения с военнослужащими Красной Армии[6]. Происходившие инциденты с участием красноармейцев привлекали внимание как чехословацкой, так и советской стороны. Советское командование особенно беспокоило, что данные случаи наносят ущерб репутации Красной Армии и Советского Союза, поэтому советская сторона призывала пражскую полицию без опасений выступать против преступников в советской форме, тем более что речь могла идти не только о действующих военнослужащих Красной Армии, а о дезертирах, военнопленных, беженцах и вообще о преступниках, которые прикрывались красноармейской униформой. Не только в Праге, но и в других местах фиксировались случаи, когда чешские и словацкие преступники выдавали себя за бойцов Красной Армии в надежде избежать правосудия. Сама Красная Армия организовывала на них облавы. Решительные действия против таких лиц полностью поддерживались как советским командованием, так и руководством чехословацкого Корпуса национальной безопасности. Как читаем в инструкции этого корпуса своим сотрудникам, во всех таких случаях необходимо было сохранять спокойствие, но вместе с тем при необходимости – демонстрировать «решительность, строгость и осознание того, что вы являетесь хранителями общественной безопасности в своей стране»[7]. С другой стороны, в документах отмечалось, что на просьбу чехословацких сил о поддержке реагировали прежде всего советские офицеры в звании от майора и выше, в то время как младшие офицеры воспринимали ее в лучшем случае равнодушно, что, вероятнее всего, было связано с их более близкими отношениями с рядовым красноармейским составом[8]. Но из документов выясняется также, что некоторые обвинения красноармейцев в предполагаемых преступлениях были сфабрикованы[9]. На общей ситуации сказывалось также желание советского командования по возможности вывести солдат из городов. Стремление сократить до минимума контакты Красной армии с местным населением было направлено не только на то, чтобы избежать нежелательных инцидентов, но и на то, чтобы не позволить солдатам привезти на родину, следуя примеру декабристов, новые, либеральные идеи[10]. Судебные органы Красной Армии были готовы заниматься теми доносами, в которых подтверждалось участие в незаконных действиях именно солдат Красной Армии, а не лиц в военной униформе Красной Армии. В конце октября 1945 г. Министерство юстиции зарегистрировало по всей стране около 2100 дел, по которым оставалось неясно, было ли преступление совершено бойцом Красной Армии или же просто человеком в советской военной униформе. Кроме того, необходимо было установить имя и подразделение правонарушителя. Учитывая, что преступления зачастую совершались солдатами проходивших мимо подразделений, расследование таких случаев становилось затруднительным, а то и невозможным, и судебные преследования были фактически остановлены[11]. Пражская полиция, а точнее Корпус национальной безопасности (далее KНБ), сформированный из чехословацких органов внутренней безопасности после Освобождения, либо сама арестовывала лиц в советской форме, либо вызывала военный патруль – чехословацкий или советский, а в некоторых случаях оба. Задержанных доставляли в штаб гарнизона в казармах на площади Йиржихо з Подебрад[12]. Осенью 1945 года в Праге, а также в других частях страны, были созданы чрезвычайные подразделения, в состав которых входили чехословацкие солдаты и офицеры КНБ. Данные подразделения имели право контролировать и досматривать бойцов Красной армии, отдельные транспортные средства и даже всю автоколонну. Помимо прочего, советское командование приказало своим войскам «оказывать по запросу помощь и поддержку чехословацким военным частям и гражданским властям в борьбе с нарушителями военной дисциплины»[13]. После торжественного вывода советских войск из Праги 15 ноября 1945 г. и полного ухода Красной армии к весне 1946 г. с территории страны необходимость разбирательств такого рода дел отпала. В январе 1946 г. чехословацкие власти в Праге заявили о возвращении преступности к «нормам» мирного времени. Это проявилось как в разновидностях преступлений, так и в том, какие категории лиц их совершали[14]. Советские дезертиры, однако, были пойманы в Праге и в 1947 году. Задержанные были переданы в КНБ на основании межведомственного соглашения от октября 1945 г., а позже доставлены в гарнизонное управление Большой Праги (ГУБП), в его «красноармейский» отдел, в котором работал советский военный уполномоченный. После упразднения в том же году этого отдела в структуре ГУБП арестованных доставляли в 4-е отделение ГУБП. Первоначально работавшая в Праге советская прокуратура после ухода Красной Армии из Чехословакии больше не функционировала и ее дела перешли в ведение советской военной прокуратуры в Бадене (Австрия), обслуживавшей советскую зону оккупации Австрии. На улице Летенской в Праге находился центр для советских солдат, который периодически отправлял транспорт с 25 задержанными солдатами, а также другими советскими гражданами, которых предстояло репатриировать на родину[15]. С отправкой документов дело обстояло сложнее, поскольку заинтересованные министерства обороны, иностранных дел и юстиции ЧСР часто не приходили к общему мнению в этом вопросе. Документы в основном отправлялись в Генеральный штаб чехословацкой армии, где они обрабатывались Департаментом сотрудничества союзных войск и после его расформирования 2 отделом (разведкой). Генштаб не был заинтересован в том, чтобы этим заниматься, и дела отправлялись в ГУБП, где через советского военного уполномоченного передавались советским властям, которые требовали от чехословацкой стороны перевода документов на русский язык. После того, как данная необходимость практически исчезла, соответствующие обязательства перешли к Министерству иностранных дел, которое отказалось от их выполнения по межведомственному соглашению, хотя вопрос об ускорении расследования дел совершенно не терял актуальности. В начале 1948 г. министерства юстиции и национальной обороны согласились просмотреть оставшиеся дела, чтобы «избежать широко распространенной переписки между судебной и военной администрацией, которая касалась почти всех архивных документов и излишне задерживала рассмотрение обычной повестки дня»[16]. В качестве объекта исследования нами был выбран бывший Окружной комиссариат полиции III – Долни Нове Мнесто, который в результате реформы 1942 г. был разделен на полицейские участки № 3 и 4. Участки, образованные в период оккупации, работали и в послевоенный период, пока дело не дошло до реформы сложившейся системы. К комиссариату относились следующие караулы: Окружной комиссариат полиции III - Долни Нове Мнесто Составлено Hubený, David: Policejní ředitelství Praha II. – stanice a komisariáty (1917) 1919–1955. Dílčí inventář. Národní archiv, Praha 2013, s. 13–15. Из списка отделений и их местоположения очевидно, что вряд ли возможно найти более оживленные места во всем городе, с более высокой частотой посетителей из других частей города, а также из соседних и отдаленных окрестностей. Сами железнодорожные вокзалы были важным пунктом связи для репатриантов всех видов. В то же время железнодорожные вокзалы и центр города привлекали преступные элементы всех национальностей. Были исследованы записи служебных книг данных отделений, начиная главным образом с майского восстания и до 30 ноября 1945 г. В вышеупомянутых книгах только в случае железнодорожной станции Тешнов не было обнаружено записей, связанных с Красной Армией, за исключением одной записи, датируемой концом декабря 1945 г.[17] Главный пост Йиндржишска 27 Здание полиции на улице Йиндржишска находится в самом центре города, возле Вацлавской площади с кинотеатром и роскошными отелями, рядом с железнодорожными станциями и парком. Первый случай, касающийся Красной Армии, произошел днем 15 мая, когда проезжающий грузовик Красной Армии сбил у статуи св. Вацлава мотоциклетного патруля Революционной гвардии – водитель грузовика при этом сбежал. Второй задокументированный контакт с Красной Армией состоялся на следующий день, когда майор советской контрразведки попросил помощь при аресте украинского эмигранта Алексея Златковского (р. 17 марта 1905 г.), чья квартира на улице Йиндржишска была немедленно захвачена и опечатана[18]. Несмотря на это Златковский остался в Чехословакии – еще во время Первой республики он получил чехословацкое гражданство, но не занимался политикой. После Второй мировой войны за ним некоторое время наблюдали из-за его деятельности во время оккупации, но он был реабилитирован, поскольку был получен «целый ряд доказательств, показавших, что обвиняемый в течение всей оккупации вел себя как обычные чехи и словаки, и его нельзя упрекнуть в том, что касается вопросов национальной чести»[19]. 16 мая полиция обслуживала прибытие президента республики Э. Бенеша из эмиграции на центральный вокзал, где его приветствовали как чехословацкие, так и советские представители. Специальный поезд прибыл в 15:20, а машина президента с номерным знаком P 1 отправилась в 15:52. Событие прошло без помех, но в то же время было дано указание задержать одного подозрительного человека. Тем не менее, полицейские в этот день больше интересовались взорванными домами на Вацлавской площади, которые грозили обрушением[20]. На следующий день, 17 мая, возвращающиеся в столицу чехословацкие воинские части без труда прошли через город[21]. Полиция в те дни пока не интересовалась советскими солдатами и занималась арестами людей, связанных с оккупационным режимом. Иногда она также участвовала в обысках зданий бывших оккупационных ведомств. Например, в обыске здания СД на улице Йиндржишска 19, в котором участвовали офицеры чехословацкого военного штаба Большой Праги[22]. В данном случае представители советских вооруженных сил не упоминаются. Как и в последующем случае, связанном с «передачей квартиры и представлением списка знаков министра Грубехо»[23], который в правительстве протектората управлял министерством сельского и лесного хозяйства и после войны был приговорен к пожизненному заключению. Первый серьезный случай, связанный с Красной армией, произошел 20 мая, когда «была обнаружена неизвестная женщина 25–30 лет, которая украла часы у российских солдат и была застрелена одним из них»[24]. Благополучнее закончилась история с двумя подростками, которые пытались украсть из казарм одну плащ-палатку и старую обувь. После установления личностей они были освобождены[25]. 23 мая в 14:30 сообщили о смерти лейтенанта Филиппова в отеле «Амбасадор». Его тело в комнате обнаружила в 10:00 уборщица[26]. К сожалению, мы так и не знаем причину задержки с сообщением о трупе. Любопытный случай произошел 26 мая, когда лейтенант НКВД, который жил на улице Пуйчовни, прибыл в отделение и попросил открыть опечатанную квартиру немки, чтобы в ней могла жить его сестра. Поскольку полиция не смогла связаться с каким-либо компетентным лицом для разъяснения, они выполнили его запрос – но описали все имущество в квартире. В тот же день на улице Панска было сделано несколько выстрелов в проходящих советских солдат, которые открыли ответный огонь. Полицейский патруль немедленно прибыл на место и провел несколько обысков в домах. В связи с этим был задержан по требованию члена Революционной гвардии доктор Карел Томан. Член гвардии указал на найденный у него документ с немецким заголовком – это была больничная форма с приглашением на консилиум; полиция на это прореагировала следующим образом: «Член Революционной гвардии, вероятно, не понимал значение слова “консилиум” (медицинская консультация)». Врач был отпущен домой[27]. В остальном, однако, полиция уже могла действовать самостоятельно. 28 мая она обеспечила прибытие президента Республики Бенеша в Обецни дом, а также участвовала в акции министра национальной обороны для офицеров в отеле «Эспланада»[28]. Подобного рода визиты президента Республики и других высокопоставленных представителей власти, а также и заграничных дипломатов, полиция обеспечивала и позднее[29]. В ее функции входила и расчистка дороги от транспортных средств, если они мешали проведению какой-либо акции, как было, например, во время государственных похорон министра иностранных дел Первой республики Камила Крофта 24 августа 1945 года[30]. 10 ноября в пантеоне Национального театра состоялось гораздо более масштабное событие – государственные похороны видного деятеля компартии Яна Швермы[31], погибшего во время Словацкого национального восстания. Инцидент произошел 31 мая: после досмотра Революционной гвардией и Красной Армией легкового автомобиля с 3 мужчинами и 1 женщиной произошла очередная стрельба. Автомобиль был объявлен в розыск[32]. Помещение на улице Пуйчовни (д. 3), где располагался прежде красноармейский штаб, было в силу не до конца ясных причин зачищено 2 июня 1945 г., в 18:00 сотрудники полиции получили приказ опечатать здание[33]. Однако помещение не было полностью освобождено, поскольку там продолжал действовать советский военный патруль, который 20 июня потребовал обеспечить уличное освещение[34]. Причина была проста: на улице находился приемный пункт немцев и события, проходившие там, становились предметом записей: например, что касалось информации о смерти некоторых интернированных особ. Эти дела были переданы в соответствующий уголовный комиссариат (III/1). В то же время в служебных книгах были зарегистрированы изменения, например, в связи с отъездом на сельскохозяйственные работы или прибытием новых интернированных немцев из больницы в Буловце[35]. Следующая запись, с 5 на 6 июня 1945 г., касается часов – в полицейский участок был доставлен мужчина, предлагавший красноармейцу мужские наручные часы за огромную сумму (14 000 крон). Солдат в полицейский участок не явился и подозреваемый был отпущен[36]. В отношении армии в записях можем встретить информацию и об аресте подозрительного офицера чехословацкой армии, и об аресте пьяного солдата, переданного впоследствии военному патрулю[37]. Контакт полиции и красноармейцев состоялся 12 июня при передаче муниципальной палате Жижков пары лошадей с повозкой, «которую нашли без присмотра за пределами Праги»[38]. В других случаях советским войскам были необходимы транспортные средства – служебное дело, датированное с 26 на 27 июня, было несколько деликатным, поскольку группе советских офицеров почему-то понадобились именно «транспортные средства английского посланника»[39]. Несколько дней спустя неизвестные преступники захватили джип полковника американской армии[40]. В связи с жилищными кражами были вскоре задержаны некто Франтишек Ромашкович (обозначенный в документах как литовец) и советский солдат Василий Швачко[41]. В записях, относящихся к лету 1945 года, преобладают сообщения о потерях и находках – вещей, денег и документов. Насколько потери были действительно значительными для владельцев, мы можем только предполагать. В служебной книге можно также найти и специфические записи, видимо, призванные развлечь сотрудников полиции: «Птица поймана за кражу, совершенную в Пльзени»[42]. С военнослужащими советской армии вновь встречаемся со 2 на 3 августа, когда рядовой Петр Соколовский (р. 4 апреля 1924 года) сообщил о потере военных документов, 50 рублей, 4000 рейхсмарок и гвардейского знака. В тот же день в 20:15 расстреляли 4 выстрелами «4 мужчины в форме Красной армии ресторанное окно отеля “Злата Хуса”»[43]. Можно предположить, что данный инцидент был связан с принятым алкоголем. Гораздо более причудливым был случай с еще одним советским военнослужащим. Он был найден 15 августа в штатском в состоянии алкогольного опьянения в трамвае, где его рвало. Этот младший офицер оплатил уборку трамвая (10 крон) и был освобожден. На следующий день, 16 августа, произошел инцидент в гостинице «Метеор», в которой пьяный бельгийский офицер выяснял отношения с соседями, живущими над его комнатой, из-за предполагаемого шума. Свое несогласие он проявил, вытащив пистолет. В конце концов его удалось успокоить[44]. Еще один инцидент произошел 22 августа, когда стало известно, что водитель советского грузовика отделился от колонны, вёзшей сахар для фирмы «Орион» в Праге с рафинадного завода в г. Млада-Болеслав. По-видимому, водитель украл груз на сумму 20 000 крон. Однако на следующий день розыск был отменен, так как машина с грузом добралась до цели[45]. Причина отделения от колонны осталась неизвестна. Интересный случай был зафиксирован 18 августа, когда советский солдат привел в участок мальчика, другу которого солдат передал 1200 крон для покупки ликера. По служебным причинам солдат больше не мог ждать, поскольку должен был отправиться в Берлин, откуда возвращался 20 августа. 18 августа мальчик передал 1200 крон в полицейский участок, откуда их должен был забрать солдат[46]. Следующая нестандартная ситуация сложилась 13 октября, когда пьяный старшина Красной армии привел в участок русского эмигранта, который его якобы оскорбил, и потребовал подтвердить его личность. В участке они вновь поссорились, дошло и до удара кулаком, однако позже оба были отпущены[47]. 3 ноября полиция задержала военнослужащего и гражданское лицо из Подкарпатской Руси во время незаконной продажи сигарет. Оба были переданы советскому военному патрулю на Центральном вокзале[48]. В записях, датированных первой декадой августа, мы сталкиваемся с многочисленными полицейскими облавами в Врхлицких садах. Первый зарегистрированный рейд произошел в полночь 11 августа 1945 года. В рейде приняли участие 29 полицейских в форме и 4 представителя полиции без формы. Было задержано 7 мужчин, шестеро из которых были освобождены и один оставлен под стражей по подозрению в краже часов[49]. Сады вообще вызывали беспокойство у полиции, в ночь с 11 на 12 августа состоялся обыск в тамошних общественных убежищах. Во второй половине дня 12 августа 1945 г. поступило сообщение о краже в местном молочном магазине, задержанные преступники оказались русской национальности, но не принадлежали к Красной армии[50]. 19 августа в Врхлицких садах произошла перестрелка между двумя советскими солдатами, один из них был застрелен. Второй солдат был доставлен в штаб гарнизона[51]. Обстоятельства происшествия остались невыясненными. Стрельба произошла и между сотрудниками заводской охраны 22 августа на улице На Пшикопе, а во время стрельбы на улице Длаждена один человек был застрелен советским солдатом. Детали происшествий опять-таки остались неизвестными[52]. Врхлицкие сады начали привлекать и военнослужащих Красной армии: 23 августа в 11 часов вечера 4 красноармейца приняли участие в очередном рейде в составе 20 полицейских в форме и восьми – без формы. Всего было задержано восемь человек. Несколько часов спустя туда был направлен полицейский патруль из пяти человек по профилактическим причинам из-за отключения электроэнергии. Следующий патруль направился в отель «Амбасадор», где помог патрулю, отвлекавшему внимание старшины от советских танкистов[53]. Можно предположить, что он был пьян. Врхлицкие сады и далее привлекали внимание полиции. Так, в ночь на 30 августа состоялся еще один рейд с участием 25 членов СНБ, 10 чехословацких и 4 советских солдат во главе с капитаном. Результаты рейда были следующие: были задержаны 10 советских солдат, 3 штатских русской национальности и 4 особы чешской национальности[54]. Позже, 15 октября, там был задержан вор русской национальности, который был передан в штаб-квартиру советского гарнизона[55], при этом не было ясно, был ли он военнослужащим Красной армии или нет. В начале ноября в Врхлицких Садах был произведен взрыв убежищ[56], который повторился и днем 15 ноября[57]. В тот же день, в полдень, на Вацлавской площади в присутствии Президента республики состоялось «прощание Праги с Красной армией». Все прошло «без затруднений»[58]. Пост Бискупска 3 Записи из этого полицейского участка также датируются концом мая 1945 г. Первый случай, в котором участвовали советские солдаты, явился самым серьезным. Два красноармейца насильно вывели женщину из ее квартиры на улице Климентска и потащили ее на Новомлинскую улицу, где ее изнасиловал младший офицер[59]. Из всех рассмотренных записей полицейских участков изнасилование упоминается только в этом случае. При этом местная полиция зафиксировала в конце июня также попытку ограбления и изнасилования, предпринятую чешским гражданским лицом Оттом Юкличеком (р. 25 сентября 1899 года)[60]. Он уже был хорошо знаком органам безопасности из-за своей преступной деятельности. О причинах отсутствия сведений об изнасилованиях в полицейских записях можно только догадываться – были ли это стыд и страх жертв или же определенное отношение в полицейском участке на улице Бискупской к жертвам изнасилований?[61] 2 июня сотрудники местной полиции получили сообщение об убийстве неизвестного немца бойцом Революционной гвардии, ранее его сопровождавшим[62]. Затем наступило некоторое спокойствие, информации о новых серьезных происшествиях долго не было и только через двадцать дней владелец одной квартиры сообщил, что его постоялец был арестован советскими органами. Владелец был удивлен, что его квартира в связи с этим так и не была опечатана, хотя по этому вопросу он уже дважды обращался в органы красноармейского командования, которые направили его в пражскую полицию[63]. Полиция также проверила неподтвержденное сообщение советского офицера и неизвестной женщины о том, что на улице Климентской распространяются листовки с нежелательным содержанием. Патруль ничего не обнаружил[64]. В первой половине июля полиция сообщила о нескольких кражах, связанных с лицами в советской военной форме. Причем при нападении преступники угрожали оружием. Одного нападавшего преследовали, в результате он привел группу солдат и полицейских в отель, где жили преступники[65]. С кражей с участием красноармейцев мы сталкиваемся и в случае, произошедшем до полуночи 12 сентября: когда солдат в гражданской одежде украл чемодан, в его преследование были вовлечены 16 сотрудников СНБ и десять чехословацких солдат. Преступник искал защиты у советских солдат, которые дали отпор. Полиция вызвала двух советских офицеров и группу из трех советских патрулей, которые прибыли с десятью красноармейцами. Как явствует из документов, совместными усилиями они справились с 15 противостоявшими им солдатами, двое из которых были задержаны и доставлены в казармы Йиржи з Подебрад[66]. Детали снова отсутствуют, как и в случае с расстрелом военнослужащего Красной армии в полночь 5 октября[67]. Это происшествие, как и другие, полиция только зарегистрировала, но не участвовала в нем. Несколько позже поступила информация о том, что советский офицер и чехословацкий гражданин умерли от светильного газа[68]. Вероятно, это был просто несчастный случай. Ночью 23 октября было сообщено о краже со взломом в винном баре. Недостоверная, по всей видимости, запись предполагает, что в этом участвовали сын хозяина и советский солдат[69]. В отеле «Центрум» к гостям, в том числе двум советским офицерам, приставал пьяный штатский, который ввязался в драку с персоналом, прежде чем его забрал вмешавшийся сотрудник полиции[70]. Другой советский офицер сообщил о потере своих вещей в отеле «Империал» и в качестве подозреваемого указал горничную[71]. В документах можно найти сообщения и об авариях с участием советских автомобилей[72], и о бегстве с мест преступления[73]. С транспортом также была связана и зафиксированная в документах кража фиакра 9 июня, в которой были замешаны мужчины в советской военной форме[74]. Сотрудники полиции, как правило, охраняли улицы, используя автомобили Красного Креста и Департамента продовольствия[75]. Кстати, среди прочих сфер деятельности сотрудников полиции можно упомянуть и помощь населению в выдаче талонов на питание, также нашедшую отражение в документах[76]. Эпилогом в отношениях между советскими солдатами и пражскими полицейскими стала помощь сотрудников полиции во время отъезда колонн Красной Армии из чехословацкой столицы[77]. Пост на Главном железнодорожном вокзале в Праге. Главный железнодорожный вокзал всегда был одним из проблемных мест с точки зрения полиции, и послевоенный период подтверждает этот факт. Если еще 13 мая там не было зафиксировано ни одно преступление[78], то уже в ночь с 14 на 15 мая в протоколах была отмечена кража часов двумя командированными красноармейцами – пассажирами[79]. Ситуация повторилась и вечером 15 мая, но уже с одним ограбленным[80]. Еще один случай произошел 16 мая перед прибытием в страну Президента республики[81]. Появление высших представителей республики было частым явлением на главной железнодорожной станции, особенно выделялся министр транспорта Антонин Хасал[82], который часто ездил в командировки. Чехословакия была первой страной в Центральной Европе, которая объявила об обновлении транспортной инфраструктуры. С транспортом был связан случай, произошедший с владельцем дрожки, который отказался предоставить свои услуги четырем советским офицерам[83]. 8 августа 1945 г. неизвестный майор Красной армии подарил пражской полиции бричку и несколько лошадей – все это было его личной собственностью, но из-за своей командировки в Вену он был вынужден подарить их. Животные были переданы кавалерийскому отделу СНБ[84]. Действительно серьезный случай, который был зафиксирован полицейским участком на улице Йиндржишска, произошел вечером 20 мая, когда «была обнаружена на тротуаре на углу железнодорожного вокзала Вильсона» застреленная женщина 25-30 лет. Предположительно преступником был советский солдат, «вместе с которым она была в привокзальном ресторане»[85]. Позже с вокзала сообщалось о случаях, произошедших в пражских поездах, например, о грабежах[86]. Однако гораздо более частыми были разного рода потери и находки документов или багажа. Поступавшие из полиции сведения использовались советскими солдатами для поиска потерянных вещей[87] или, наоборот, для передачи найденных вещей[88]. Были зафиксированы и словесные перебранки с обслугой[89]. Советские солдаты часто были прикрытием для перекупщиков, которые, например, представлялись переводчиками красноармейцев. Полиция с легкостью раскрывала обман[90]. Некоторые советские солдаты сами приводили перекупщиков в отделение[91]. Один из случаев был связан с мужчиной, который обменивал большую сумму для польского офицера. По требованию советского офицера, который привел подозреваемого, прибыл чехословацко-советский военный патруль, который даже вместе с задержанным отправился искать предполагаемого польского офицера[92]. Об инцидентах с участием советских солдат в здании вокзала не сообщалось. Исключением является сообщение о недостойном поведении «русских и словацких солдат при посадке в скоростной поезд» в конце августа[93]. Вероятно, это было связано с тем, что на вокзале действовали патрули полиции, чехословацкой и советской армий, проводились рейды, например, 11 сентября были задержаны восемь чехословацких солдат, двое советских солдат, трое советских несовершеннолетних, одна немка и двое неизвестных[94]. Несколько дней спустя, 15 сентября, трое советских солдат были арестованы по подозрению в краже двух чемоданов и переданы советскому патрулю. Со второй половины сентября было зафиксировано несколько случаев предупредительных выстрелов со стороны красноармейцев[95] – по-видимому, патрулей. В октябре они застрелили некоего, как сказано в документах, «русского представителя»[96], вероятно, гражданское лицо. Один советский солдат был застрелен на главной железнодорожной станции в конце октября, обстоятельства остались непроясненными[97]. Был также случай, когда чехословацкий офицер, незадолго до этого зачисленный на военную службу, выстрелил в воздух и был немедленно доставлен полицейскими в военный штаб на вокзале[98]. Во время другого инцидента полиция предупредительно выстрелила во время задержания чехословацкого солдата[99]. Привокзальный полицейский участок также занимался случаями, связанными с оказанием врачебной помощи, с родами или опьянениями, а также случаями потерянных или сбежавших детей. Хотя пьянство не было повседневной проблемой, в этой связи сохранилась одна шутливая запись: «Пьяный русский офицер был доставлен на машине в казармы и повредил чашу унитаза в участке СНБ»[100]. Задержанные русские дети, неизвестно как оказавшиеся на пражском вокзале, были переданы в советский штаб на улице Пуйчовни[101], где в это время находились также арестованные преступники (гражданские лица) родом с Подкарпатской Руси[102], статус которой в то время только решался. Позже эти потенциальные советские граждане были переведены в помещение советского штаба в казармах Йиржи з Подебрад[103], но некоторые из задержанных лиц всё же были переданы в уголовный комиссариат III/1[104] либо в центр сбора Хагибор[105]. Был также случай задержания советского гражданина военнослужащим Красной Армии, который привел задержанного в полицию[106], где был составлен протокол по приказу советского военного штаба[107]. Возможные недоразумения между советскими солдатами полиция пыталась разрешить сама[108], не дожидаясь поддержки военного патруля. Настоящая стычка произошла во второй половине августа, когда советские солдаты напали на одного мирного жителя, а двое полицейских получили при этом ранения[109]. Случай стрельбы по советскому солдату, предпринятой некоей особой также в советской военной форме, по-видимому, оставался загадкой для чехословацких полицейских[110]. Равно как и случай с транспортировкой тела неизвестного советского офицера: советский военный штаб, размещавшийся на вокзале, запросил помощь у чехословацкой полиции. Однако по данному делу советская сторона отказалась предоставить какие-либо данные[111]. Привокзальный полицейский участок также использовался при поддержании контроля над вышеупомянутыми Врхлицкими садами, там проводились различные проверки органами безопасности и в результате, к примеру, была приведена в полицейский участок молодая женщина, которая после полуночи осталась на улице с группой солдат[112]. В Врхлицких садах вообще часто задерживали людей за бродяжничество[113]. Но имеется также сообщение о нападении мужчин в форме солдат советской армии[114] на двух женщин. Пост на вокзале Масарика О происшествиях, зафиксированных после Освобождения полицейским постом вокзала Масарика, дают представление две служебные книги, но одна из них заканчивается 15 мая, а другая – 27 мая. Следующие, вероятно, не сохранились, и это не позволяет нам взглянуть на весь период пребывания Красной Армии в городе. Записи отражают различные дорожно-транспортные происшествия[115], обнаружение потерянной сумки[116]. Единственный серьезный случай произошел в ночь на 24 мая в 1:15, когда советский солдат был смертельно ранен на вокзале Масарика. После транспортировки в клинику хирурга проф. Арнольда Йираска[117] солдат скончался. В остальном преобладают сообщения об обычных потерях и находках вещей, неустановленных кражах, а также об интернировании немцев и коллаборационистов. Заключение Таким образом, изучение служебных книг полицейских участков бывшего Окружного комиссариата полиции по Долнему Новему Мнесту приводит к выводу, что записи, касающиеся военнослужащих Красной Армии, представляют собой минимум ежедневных происшествий. Много дней проходило вообще без происшествий, связанных с лицами в советской военной форме. Однако для полноты картины необходимо изучить также материалы чехословацкой и советской военных администраций. В отношении гражданского населения можно предположить, что основным защитником, к которому пражские жители обращались за помощью в случае каких-либо происшествий, была полиция. В записях полиции преобладают сообщения, связанные с гражданским населением, о потерях и находках (в основном, документов, удостоверяющих личность, но также сумок, чемоданов и денег). В случае железнодорожных станций – сообщения о безбилетниках, оскорблениях между пассажирами или железнодорожниками и сотрудниками полиции, всевозможных кражах, при этом об ограблении на сумму 7000 крон сообщил и бывший шеф пражской полиции (в 1930-1936 гг.) Войтех Долейш…[118] Губены Давид, мэйл: david.hubeny@nacr.cz Круглова Надежда, мэйл: nadezhda.kruglova@nacr.cz Оба - сотрудники Отдела фонда государственной администрации периода 1918-1945 гг., Национальный архив, Прага, Чешская Республика. [1] Karpov, Vladimír: Generál. Poslední bitvy. Praha 1987, s. 86. Этот приказ с некоторыми отличиями был опубликован и в: Dokumenty a materiály k dějinám československo-sovětských vztahů. Díl IV. Svazek 2. Prosinec 1943 – květen 1945. Praha 1984, dok. č. 225, s. 302–303. [2] Марьина, Валентина Владимировна: СССР и Чехословакия на завершающем этапе Второй мировой войны (проблемы, договоренности, противоречия) // Němeček, Jan – Voráček, Emil (eds.): Česko-ruské vztahy v 19. a 20. století. Praha 2011, s. 69. [3] В результате проведенной нацистами реформы органов безопасности протектората Богемии и Моравии была ликвидирована существовавшая почти 100 лет система окружных комиссариатов пражской полиции. Ее заменили системой участков, объединенных в отделения полиции. [4] Hasil, Jan – Hubený, David: Jeden dramatický den Protektorátu – uniformovaná policie ve Velké Praze 27. května 1942 a dnech následujících // Hasil, Jiří – Hrdlička, Milan (eds.): Psáno do oblak. Sborník k nedožitým sedmdesátinám prof. JANA KUKLÍKA. Praha 2011, s. 102. [5] О сотрудничестве чехословацких и советских ведомств в деле обеспечения безопасности в городе см. на материале отдельных районов Праги: Hubený, David: Spolupráce Policejního ředitelství v Praze a Rudé armády na zajištění bezpečnosti ve Velké Praze a potlačení marodérství // Sborník Archivu bezpečnostních složek, roč. 11, 2013, s. 159–174. [6] Národní archiv, fond (dále jen NA, f.) Policejní ředitelství Praha II. – neuspořádáno, Velitelství uniformované policie v Praze, Rozkaz č. 13 z 26. června 1945. [7] NA, f. Policejní ředitelství Praha II. – neuspořádáno, Ředitelství národní bezpečnosti v Praze, Rozkaz č. 31 z 10. srpna 1945. [8] NA, f. Ministerstvo spravedlnosti – dodatky (dále jen MS – dodatky), kart. 2001. [9] Doležal, Jakub: Střípky z mozaiky protektorátní společnosti. Německá okupace a její konec v politickém okrese Sedlčany (1939–1945). Příbram 2009–2010, s. 282–283. [10] Rubcov, Jurij: Mechlis. Fanatický přisluhovač Stalinovy krutovlády v sovětském Rusku. Brno 2008, s. 248–249. [11] NA, f. MS – dodatky, kart. 2001. [12] NA, f. Policejní ředitelství Praha II. – stanice a komisariáty (dále jen PŘ-SK), inv. č. 1567, kart. 42, sign. D/6. [13] NA, f. MS – dodatky, kart. 2001. [14] Archiv bezpečnostních složek, f. A 12 Bezpečnostní složky MV, inv. j. 33. [15] NA, f. MS – dodatky, kart. 2001. [16] NA, f. MS – dodatky, kart. 2001 [17] Эта запись в значительной степени уникальна: «27 декабря 1945 года в 11:30 у кассы в зале отправления железнодорожного вокзала в Праге 2 купил билет стрелок CНБ Франтишек Шильха, […], стажер в учебном центре в Херликовице-у-Врхлаби […] и неопознанный солдат Красной Армии вытащил его пистолет из сумки». Далее речь шла о том, что Шильха немедленно побежал за солдатом Красной Армии, тот бежал к поезду № 1510, где был транспорт красноармейцев. В связи с тем, что они для запугивания обстреляли Шильху и других членов службы национальной безопасности (СНБ), действующий сотрудник СНБ Йозеф Копечек привел военное подкрепление из казарм «Йиржи з Подебрад», после чего пистолет был найден в машине. NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Nádraží Praha – Těšnov, Staniční služební kniha, inv. č. 149, zápis z 26. na 27. prosince 1945. [18] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 15. na 16. května 1945. [19] NA, f. Policejní ředitelství Praha II. – všeobecná spisovna, kart. 13214, sign. Z 1532/2, manipulační období 1941–1950. [20] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 16. na 17. května 1945. [21] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis ze 17. na 18. května 1945. [22] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 19. na 20. května 1945. [23] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 16. na 17. července 1945. [24] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 20. na 21. května 1945. [25] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 21. na 22. května 1945. [26] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 23. na 24. května 1945. [27] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 26. na 27. května 1945. [28] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 28. na 29. května 1945. [29] Např. NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápisy z 1. na 2. černa, z 19. na 20. června, z 8. na 9. srpna a z 11. na 12. srpna 1945. [30] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 23. na 24. srpna 1945. [31] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 10. listopadu 1945. [32] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 31. května na 1. června 1945. [33] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 1. na 2. června 1945. [34] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 19. na 20. června 1945. [35] Např. NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápisy z 22. na 23. června, z. 2. na 3. července a z 6. na 7. července 1945. [36] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 5. na 6. června 1945. [37] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis ze 7. na 8. června 1945. [38] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 12. na 13. června 1945. [39] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 26. na 27. června 1945. [40] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 6. na 7. července 1945. [41] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis ze 7. na 8. července 1945. [42] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 16. na 17. června 1945. [43] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 2. na 3. srpna 1945. [44] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 14. na 15. srpna 1945. [45] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 22. na 23. srpna 1945. [46] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 18. na 19. září 1945. [47] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 13. na 14. října 1945. [48] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 2. na 3. listopadu 1945. [49] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 9. na 10. srpna 1945. [50] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 11. na 12. srpna 1945. [51] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 19. na 20. srpna 1945. [52] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 22. na 23. srpna 1945. [53] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 23. na 24. srpna 1945. [54] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 29. na 30. srpna 1945. [55] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 15. na 16. října 1945. [56] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 2. na 3. listopadu 1945. [57] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 15. na 16. listopadu 1945. [58] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Hlavní strážnice Jindřišská 27, Staniční služební kniha, inv. č. 130, zápis z 14. na 15. listopadu 1945. [59] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápis z 31. května na 1. června 1945. [60] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápis z 23. na 24. června 1945. [61] NA, f. Policejní ředitelství Praha II. – všeobecná spisovna, kart. 4702, sign. J 2006/2, manipulační období 1941–1950. [62] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápis z 1. na 2. června 1945. [63] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápis z 22. na 23. června 1945. [64] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápis ze 14. na 15. července 1945. [65] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápisy z 2. na 3. července, ze 14. na 15. července a z 17. na 18. července 1945. [66] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápis z 13. na 14. září 1945. [67] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápis z 5. na 6. října 1945. [68] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápis z 8. na 9. října 1945. [69] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápis z 23. na 24. října 1945. [70] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápis z 11. na 12. července 1945. [71] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápis z 21. na 22. července 1945. [72] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápisy z 13. na 14. července, z 23. na 24. srpna a z 18. na 19. září 1945. [73] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápis z 5. na 6. července 1945. [74] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápis z 9. na 10. července 1945. [75] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápisy z 5. na 6. října a z 8. na 9. října 1945. [76] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápis z 5. na 6. listopadu 1945. [77] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Biskupská 3, Staniční služební kniha, inv. č. 142, zápisy z 15. na 16. listopadu a ze 17. na 18. listopadu 1945. [78] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 13. na 14. května 1945. [79] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis ze 14. na 15. května 1945. [80] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 15. na 16. května 1945. [81] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 16. na 17. května 1945. [82] Např. NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápisy z 3. na 4. června, z 5. na 6. června, z 18. na 19. června, z 19. na 20. června, 25. na 26. června, z 26. na 27. června, ze 14. na 15. srpna 1945. [83] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 12. na 13. července 1945. [84] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 8. na 9. srpna 1945. [85] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 19. na 20. května 1945. [86] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 6. na 7. června 1945. [87] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 9. na 10. června 1945. [88] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 29. na 30. července 1945. [89] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 27. na 28. srpna 1945. [90] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 23. na 24. června 1945. [91] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 5. na 6. listopadu 1945. [92] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 28. na 29. srpna 1945. [93] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 23. na 24. srpna 1945. [94] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 11. na 12. září 1945. [95] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 16. na 17. září a z 23. na 24. září 1945. [96] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis ze 7. na 8. října 1945. [97] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 29. na 30. října 1945. [98] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 19. na 20. října 1945. [99] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 27. na 28. října 1945. [100] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 21. na 22. 1945. [101] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 28. na 29. června 1945 [102] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 30. června na 1. července 1945. [103] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 14. na 15. srpna 1945. [104] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 20. na 21. srpna 1945. [105] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 22. na 23. srpna 1945. [106] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 6. na 7. července 1945. [107] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis ze 17. na 18. listopadu 1945. [108] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis ze 4. na 5. července 1945. [109] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 19. na 20. srpna 1945. [110] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 1. na 2. srpna 1945. [111] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 24. na 25. srpna 1945. [112] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 6. na 7. června 1945 [113] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 12. na 13. července 1945. [114] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 14. na 15. července 1945. [115] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Masarykovo nádraží, Protokol událostí, inv. č. 163, zápisy z 11. května a z 21. května 1945 [116] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Masarykovo nádraží, Protokol událostí, inv. č. 163, zápis z 18. května 1945. [117] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Strážnice Masarykovo nádraží, Protokol událostí, inv. č. 161, zápis z 24. května 1945. [118] NA, f. PŘ-SK, Okresní komisariát III. – Dolní Nové Město, Stanice Praha hlavní nádraží, Staniční služební kniha, inv. č. 168, zápis z 22. na 23. srpna 1945.

Стыкалин А.С. Исповедь человека своего поколения. Ключевые события чехословацкой истории XX века в воспоминаниях чешского историка Милоша Гаека. Рец.: Гаек Милош. Воспоминания о чешских левых. М.-Спб, Нестор-История, 2019. 488 стр. Отв. редактор и автор послесловия д.и.н. Г. П. Мурашко, перевод с чешского д.филол.н. Г. П. Нещименко Чешский историк Милош Гаек прожил долгую жизнь, став непосредственным свидетелем и участником многих значительных событий XX века. Как участник антифашистского сопротивления, он был узником пражской тюрьмы в период немецкой оккупации. Став после войны активным сторонником компартии, он относился в 1960-е годы к кругу коммунистов-реформаторов, много сделавших для идейной подготовки Пражской весны 1968 г. Вытесненный из научной и общественной жизни в 1970-е годы, он примкнул к правозащитному движению. В его мемуарах находят отражение все ключевые события чешской истории новейшего времени, начиная от Мюнхенского соглашения 1938 г., приведшего к распаду Чехословакии, и кончая «бархатной революцией» ноября 1989 г. Ключевые слова: Чехословакия, Мюнхенское соглашение 1938 г., Вторая мировая война, антинацистское сопротивление, коммунистический режим в Чехословакии, Пражская весна 1968 г., вторжение в Чехословакию в августе 1968 г., правозащитное движение в социалистических странах, бархатная революция 1989 г. Stykalin А. Confession of a man of his generation. Key events of the Czechoslovak history of the 20th century in the memoirs of the Czech historian Miloš Hájek. The Czech historian Miloš Hájek lived a long life, he was a direct witness and participant in many significant events of the 20th century. As a member of the anti-Nazi resistance, he was a prisoner in a Prague prison during the German occupation. Becoming an active supporter of the Communist Party after the War, in the 1960s he belonged to the circle of communist reformers who did a lot for the ideological preparation of the Prague Spring of 1968. Forced out of academic and public life in the 1970s, he joined the human rights movement. His memoirs reflect all the key events of modern Czech history, starting from the Munich Agreement of 1938, which led to the collapse of Czechoslovakia, and ending with the Velvet Revolution of November 1989. Key words: Czechoslovakia, Munich Agreement 1938, World War II, anti-Nazi resistance, communist regime in Czechoslovakia, Prague Spring 1968, invasion of Czechoslovakia in August 1968, human rights movement in socialist countries, velvet revolution 1989. Чешский историк Милош Гаек (1921 – 2016), специалист по истории Коминтерна и мирового коммунистического движения, издал в год своего 90-летия книгу мемуаров, которая со временем стала достоянием и русскоязычного читателя, представив перипетии жизненного пути человека, ставшего свидетелем и непосредственным участником многих ключевых событий в истории своей нации в XX веке. Участник подпольного антифашистского сопротивления, он 8 месяцев пробыл в пражских застенках гестапо, последние полтора из которых в ожидании приведения в исполнение вынесенного смертного приговора, и оказался на свободе в начале мая 1945 г., в дни освобождения Праги. Активист компартии, участник февральских событий 1948 г. (коммунистического путча, в конечном счете приведшего к установлению жёсткой сталинистской диктатуры), он приходит к определенному переосмыслению своих идеалов под влиянием XX съезда КПСС и разоблачения политической практики Сталина. Будучи преподавателем высшей партийной школы, затем сотрудником и недолгое время (уже на самом излете событий Пражской весны) директором академического института, он включился в 1960-е годы в движение за реформы, в 1968 г. был близок к команде А. Дубчека, входил в круг авторов программной речи, с которой тот в качестве первого секретаря ЦК КПЧ должен бы выступить на созываемом чрезвычайном съезде партии. Съезд, как известно, состоялся уже после интервенции 21 августа, в полулегальных условиях на одном из крупных пражских заводов – при полной поддержке рабочих, но без Дубчека, силой депортированного в Москву. М. Гаек принимал самое непосредстенное и активное участие в подготовке этого так называемого «высочанского» съезда. Разделив судьбу многих своих единомышленников-реформаторов, деятелей Пражской весны, он был исключен из партии с началом «нормализации». Живя на пенсию участника антифашистского сопротивления и узника концлагеря, он продолжал работать как историк, публикуя свои работы на Западе. А во второй половине 1970-х годов включился в правозащитное диссидентское движение, активизировавшееся после Хельсинкского совещания 1975 г., был в числе подписантов знаменитой Хартии-77, а в конце 1980-х годов ее спикером (т.е. лицом, публично выступающим от имени этого диссидентского сообщества). Будучи довольно видной фигурой оппозиционного движения, неоднократно арестовывался. Причем, и став в период «нормализации» оппозиционером и изгоем официальной политической жизни, М. Гаек не изменил своим довольно левым, реформ-коммунистическим убеждениям, а в 1989 г. стал одним из инициаторов и лидеров движения «Возрождение», в идейном плане близкого левой социал-демократии. Активное, хотя и не слишком успешное участие во внутриполитической жизни первых месяцев после «бархатной революции» ноября 1989 г. стало заключительным аккордом в его политической деятельности. Чешское общество жило уже отнюдь не идеалами Пражской весны, столь дорогими сердцу Милоша Гаека, и рассчитывать на продолжение политической карьеры, тем более в столь зрелом возрасте, ему было затруднительно. Со страниц книги предстают подпольное движение чешского сопротивления, пребывание Гаека в тюрьме в ожидании смертного приговора, даются яркие картины мая 1945 и февраля 1948 года, описываются реакция в Чехословакии на смерть Сталина и XX съезд КПСС, деятельность комиссии по реабилитации. Сквозь призму восприятия непосредственного участника пропущены события, предшествовавшие 21 августа 1968 г., как и последовавшие за подавлением Пражской весны. В последних главах работы дается подробная хроника «бархатной революции» ноября 1989 г. Созданный мемуаристом образ масариковской Чехословакии, зачастую идеализируемой в литературе, включает описание социальных контрастов в этой относительно благополучной по меркам межвоенной Европы стране, хотя и получившей сильный удар по экономике вследствие кризиса начала 1930-х годов. Это делает понятнее тяготение значительной части интеллигенции к левым идеям. Но и преувеличивать влияние компартии применительно к середине 1930-х годов не стоит. По свидетельству М. Гаека, позиционирование себя коммунистом в среде гимназистов старших классов выглядело настолько одиозным, как всё равно что называть себя мусульманином – настолько инородным телом они воспринимались в этой среде. Ситуация лишь до некоторой степени изменилась с установлением в 1935 г. союзнических отношений между СССР и Чехословакией – в Советском Союзе в это время стали видеть определенный противовес наступавшему гитлеризму и волна антибольшевистских настроений стала ослабевать. Немалый интерес в среде интеллигенции проявлялся к советской культуре. Но сообщения о состоявшихся в последующие годы открытых судебных процессах над видными деятелями компартии многих шокировали, вызывали сомнения в правоте советского пути и ставили много вопросов, на которые не находилось ответов. С одной стороны, троцкизм воспринимался в тех условиях как одно из проявлений вредного левачества, препятствующего созданию единого фронта антифашистских сил, с другой – потрясали сами методы борьбы с политическими оппонентами, практиковавшиеся в СССР, использование их в масариковской Чехословакии не могло присниться в самом страшном сне (должны были пройти долгие, полные испытаний годы, чтобы собственный, чехословацкий процесс по делу Сланского не вызвал у Гаека большого шока). Между тем, в самой Чехословакии с середины 1930-х годов усилились внутренние вызовы. Детство и юность М. Гаека, сына директора школы, прошли в атмосфере толерантности – до мюнхенского кризиса осени 1938 г. он никогда и не слышал в своем окружении о том, что немцев надо прогнать или ассимилировать. Однако успехи фольксдойче, партии К. Генлейна на выборах 1935 г. были настолько масштабны, что многих потрясли еще и в силу своей неожиданности. Культ Тамаша Масарика в межвоенной Чехословакии не знал границ: в школе, вспоминает Гаек, все учителя настолько почитали первого президента республики, что разница между ними в чем-то другом не очень-то и улавливалась. Портреты Масарика висели во многих домах, заменяя иконы, и это не казалось противоестественным в обществе, где церковь играла весьма скромную роль – католицизм (а к католическому исповеданию принадлежало большинство чехов) связывался с Веной, Габсбургами и традиционно воспринимался как антинациональная сила. Вера в прочность масариковского госпроекта сочеталась с верой в помощь союзников. Летом 1938 г., хотя воздух уже был полон предчувствий войны, «никому и в голову не приходило, что мы можем в этой войне проиграть. Мы были уверены в том, что наши оборонительные сооружения превосходны и что даже мышь не прошмыгнет через них незамеченной» (с. 30). Мало было сомнений и в том, что Франция, да и и СССР смогут оказать Чехословакии необходимую помощь. Так что война, которая могла начаться в любую минуту, ожидалась как непременно победоносная: «Мы были убеждены в том, что Гитлер сломает о нас зубы» (с. 34), тем более что и в самой Германии предвиделись антинацистские выступления. Так что в роковой сентябрь 1938 г. Гаек вступал полный оптимизма, а известие о предательстве Франции казалось очень сомнительным – ведь Франция воспринималась как гарант Версальской системы, легитимировавшей чехословацкую государственность, а великие достижения французской культуры служили ориентиром для чешской интеллигенции в ее стремлении преодолеть односторонность немецкого культурного влияния. Однако пришлось принять к сведению горькую правду: в день св. Вацлава 28 сентября, проронив одну слезинку у радиоприемника, зачитавшего мюнхенское соглашение, Гаек воскликнул: «Когда немецкие бомбы буду падать на Париж, жалеть французов я не буду» (с. 38-40). У тех из его молодых соотечественников, кто придерживался социал-демократических убеждений, разрушилась и вера во Второй Интернационал. Когда-то существовало убеждение, что «он представляет собой подлинную силу». Позиция же французских и не только французских социалистов в связи с Мюнхеном показала, что это совсем не так (с. 42). Утрата веры в благородство Франции сопровождалось разочарованием в современной западной демократии как таковой, что со временем усилило восприимчивость М. Гаека (как и многих чехов его поколения) к коммунистической доктрине и советской модели. Впрочем, осенью 1938 г. надеждам на советскую помощь также не суждено было сбыться. «Что же делать, если и Россия нас предала» – воспроизводит Гаек настроения людей своего окружения (с. 39). «Мюнхен» стал шоком не только из-за предательства западных демократий. Был нанесен сильнейший удар по вере в возможность самого сохранения чехословацкой независимости: «перспектива войны, в которой ось Берлин-Рим будет уничтожена англо-франко-советской коалицией, меня мало привлекала. Я опасался, что для Чехословакии это рано или поздно снова обернется чем-то подобным Мюнхену» (с. 44). Вообще развитие событий после Мюнхена с резким сдвигом вправо воспринималось как «погружение в трясину» на непредсказуемую глубину – одним из явных свидетельств перемен стало быстрое исчезновение портретов Э. Бенеша со стен госучреждений. Полный крах чехословацкой государственности стал делом считанных месяцев. Пытаясь найти объяснения происходившему и ответы на мучившие вопросы, чехословацкая молодежь обращалась и к официозным советским трактовкам. Причем, по признанию Гаека, определенное объяснение предательства Франции, причем в то время его удовлетворившее, он почерпнул в «Вопросах ленинизма» Сталина (с. 92). После Мюнхена, вспоминает Гаек, пришлось окунуться в такую мерзость, на фоне которой уже и сталинские процессы не казались чем-то злободневным и экстраординарным. Заметно полевев в своих настроениях, он все же пока еще не стал коммунистом по убеждению. Не привлекало сектантство: в этих кругах, с которыми он все чаще соприкасался через знакомых молодых людей, любой человек, который выражал сомнения в правоте советской политики, становился изгоем. Когда Гаек послал в редакцию молодежного коммунистического издания письмо, в котором выразил сомнение по поводу целесообразности публикации только некритических материалов об СССР, – там долго пытались определить, дурак он или все же идейный троцкист (с. 36). Не нравилось и то, что в коммунистической прессе по сути ставили на одну доску германский и британский империализм. Разочарованию в СССР способствовала и зимняя советско-финская война: было очевидно, что страна Советов выступила в роли агрессора. Лично Милоша Гаека, еще отнюдь не прикипевшего к коммунистическому движению, сообщение о заключении 23 августа 1939 г. германо-советского пакта не слишком травмировало, хотя многие люди из его окружения были сильно разочарованы. Его недоверие к Британии и Франции было настолько велико, что он с некоторым пониманием воспринял настороженное отношение СССР к этим странам и даже сам пакт о ненападении с Германией. Вообще когда стало очевидным, что Польша перестала идти на уступки Гитлеру, в обществе усилились ожидания новой большой войны. Не сомневаясь в военном превосходстве Германии, общественное мнение все же рассчитывало на способность Польши к более длительному сопротивлению. О секретных протоколах не знали, но уже само продвижение Красной Армии на Запад в условиях сентября 1939 г. было воспринято многими чехами как свинство при всей нелюбви к соседней Польше, поживившейся осенью 1938 г. за счет Чехословакии. Правда, в некоторых левых кругах, издавна симпатизировавших стране Советов, сдвиг границ СССР на Запад вызвал робкие надежды. Если бы в результате нового сговора и передела Средней Европы немцы отдали бы вдруг Чехию русским, получив взамен что-то другое – это воспринималось как не худший вариант в сравнении с германской оккупацией. Осенью 1939 г. Прагу охватили студенческие волнения. Гаек не только участвовал в демонстрациях, но и впервые занимался распространением антигитлеровских листовок. Пронацистские власти протектората Богемии и Моравии приостановили деятельность всех высших учебных заведений – на три года, но никто не хотел верить, что придется ждать три года: «мы твердо верили в то, что война закончится через год-два, причем, разумеется, поражением Германии. Затишье на фронте нас особенно не беспокоило – ведь линия Мажино была неприступной» (с. 47). Даже вторжение «Третьего рейха» в Голландию и Бельгию было воспринято с некоторым оптимизмом: ход событий ускоряется и победа будет за нами (с. 48). Однако быстро пришлось разочароваться. Одним из худших в своей жизни М. Гаек называет тот день, когда он увидел в июне 1940 г. в центре Праги газету с информацией на всю полосу: «Франция капитулирует». «Вплоть до падения Франции я был убежден в том, что война не продлится более двух лет» (с. 55), однако теперь в эти ожидания приходилось вносить существенные коррективы. Однако надежда умирает последней. Вскоре после капитуляции Франции Э. Бенеш выступил по радио из Лондона с речью, вдохнувшей искорку надежды, которую люди возлагали теперь на Англию: «Известие о каждом сбитом немецком самолете встречалось с восторгом» (с. 50). Между тем, вслед за капитуляцией Франции последовали события в Восточной Европе. «Присоединение Бессарабии, Северной Буковины и прибалтийских республик к Советскому Союзу воспринималось либо с симпатией (это направлено против Германии), либо с безразличием» (с.50). Начались гонения на евреев. С другой стороны, одним из совершенно неожиданных прозрений, заставивших всерьез задуматься над тем, сколь нелегко бороться с нацизмом, явились сообщения о мерах, принятых гитлеровскими властями мерах, принятых в целях повышения уровня жизни рабочих в Судетах. «Ранее мне казалось, что при фашистском режиме положение рабочих непременно должно быть хуже, чем при демократии», но получалось, что это не всегда так – при всей мерзопакостности фашизма (с.42). И тут уже вступал в действие фактор патриотизма, решающим оказывалось стремление к сохранению национальной идентичности, языка, культуры перед лицом угрожающего самим основам национального бытия мощнейшего германского вызова. В мемуарах М. Гаека нашли отражение описания ярких событий чешской культурной жизни конца 1930-х годов – попытки театральных режиссеров, художников, музыкантов поддержать в тяжелых условиях национальную культуру. Причем по мере полевения общественных настроений это получало все больший отклик. С другой стороны, довольно велик был, по его свидетельству, и интерес к советской культуре, причем иногда попадали в руки произведения репрессированных в СССР писателей, например, «Конармия» Бабеля. Споры о сути советской системы не прекращались в среде интеллигентной молодежи. Нашумевшая книга Андре Жида о поездке в СССР живо обсуждалась, вспоминает Гаек, даже летом 1942 г., под оккупацией (с. 92). Между тем, развитие событий вносило свои коррективы в восприятие происходившего. То, что именно коммунистов нацисты считали своими главными врагами, было очевидно с самого начала, даже сам военно-политический блок, создаваемый Гитлером, получил название Антикоминтерновский пакт. Но со временем становилось все более очевидным и то, что КПЧ «оказалась единственной политической партией, которая не прекратила своего существования, невзирая на оккупацию, на многочисленные жертвы. Неприятие некоторых положений в статьях “Руде право” не могло уменьшить чувство огромного уважения к людям, которые не боялись издавать нелегальную прессу» (с. 58). Именно тот факт, что КПЧ продолжала функционировать, даже находясь на нелегальном положении, производил сильное впечатление, притягивал, способствовал сближению Гаека и некоторых людей из его окружения с компартией как силой способной проявить активность на деле. Даже тех, кто раньше боялся большевиков, именно Гитлер научил их больше не бояться, замечает мемуарист (с. 95-96). С лета же 1941 г., продолжает Гаек, «меня привлекал к коммунизму своими действиями Советский Союз. Жертвенность и героизм красноармейцев и партизан удивляли весь мир» (с. 434). Это производило тем более сильное впечатление, что в отношении возможностей Красной Армии были основания испытывать определенный скептицизм: «после опыта успешной молниеносной войны Германии на Западе я уже не верил в то, что Красная армия сможет ее одолеть» (с.64). Советско-финляндская война тоже не была демонстрацией мощи Красной армии. И все-таки оказались правы те, кто «верил в то, что уж на этот-то раз Гитлер получит по зубам». Уже отступление вермахта от Москвы дало повод для более оптимистических ожиданий. Интересно, что на фоне усиления симпатий к СССР меняется отношение и к масариковскому госпроекту – межвоенной чехословацкой республике. Мемуарист приводит в качестве примера случай, когда на подпольном собрании, посвященном 25-летию октябрьской революции в России, собравшиеся отказались петь чехословацкий гимн. Огромная жажда информации о положении дел на восточном фронте заставляла приникать к радиоприемникам в поисках вещания из Москвы, и это удавалось при всем низком качестве звука. Многое принималось на веру. Так, большинство людей в его окружении были уверены в том, что преступление в Катыни, о котором они узнали из заявления главы польского эмигрантского правительства В. Сикорского, совершили немцы. Причем звучали и высказывания типа: «после Тешина (т.е. оккупации осенью 1938 г. Тешинской Силезии – А.С.) поляков совсем не жалко» (с. 106). Принимались на веру и легенды о существовании в Германии сильного коммунистического подполья, его масштабы явно преувеличивались. Но даже тогда, когда возникали сомнения в верности тех или иных утверждений пропаганды, шедшей из СССР, сама идеология советского режима привлекала уже тем, что казалась резко контрастирующей с ненавистной нацистской, и должны были пройти многие, насыщенные новым историческим опытом десятилетия, пока Гаек, по его собственному признанию, не сумел разглядеть за вывеской интернационализма националистический характер «русской политики» (с.434). Описывая настроения в чешском обществе времен оккупации, Гаек замечает, что заниматься антинацистской пропагандой было делом вообще бессмысленным: люди и так бешено ненавидят фашистов, лучше дайте в руки оружие (!) или предложите иной эффективный способ действия против оккупационной власти (многие понимали, что при чешских природных условиях было невозможно организовать партизанское движение как в Югославии, на некоторых землях СССР или даже у ближайших соседей, в горах Словакии, а потому более эффективной мерой казался саботаж). О методах борьбы и тактике можно было спорить, однако за все последующие десятилетия Гаек не встречал участников антинацистского подполья, которые позже считали бессмысленной свою деятельность времен войны и сожалели бы о ней, при всем осознании реального масштаба угроз (с. 143). Арестованный в 1944 году, М. Гаек находился в заключении вплоть до мая 1945 г., встретив в ожидании казни последние дни «Третьего рейха» и оккупации Чехии и избежав ее только благодаря освобождению Праги Красной армией. Описание этих месяцев относится к самым ярким страницам книги. «Ужас казни все время висел в воздухе. Он достигал своего апогея в пятницу, к двум часам, когда наше ожидание зашкаливало. Наступала такая тишина, что можно было бы услыхать падающую иголку. С боем часов хлопала дверь, разавалось “Хайль Гитлер!” Это означало, что пришел государственный обвинитель. Если после этого наступала пятиминутная тишина, мы могли вздохнуть спокойнее: пережит еще один день. Однако чаще всего слышен был скрежет дверного замка. Дверь камеры распахивалась, и это значило: пришли за одним из нас, и через час начнутся казни» (с. 151). Особенно трудно было смириться с тем, что придется умереть за считанные дни до окончания войны. Имея в камере клочки бумаги и карандаш, Гаек записал, что даже нынешнее положение не сделало из него врага немецкого народа и шовиниста (с. 154; с этим перекликаются и его последующие упоминания о случаях кровавого самосуда над мирным немецким населением в начале лета 1945 г.). Резюмируя свои описания этого периода жизни, он пишет: «Я узнал на собственной шкуре, что такое бесчеловечность нацизма. Узнал я и то, насколько убогими и ничтожными могут оказаться маленькие людишки, попавшие в трудное положение. Но вместе с тем я имел счастье познать и тепло солидарности людей, которые в подобной ситуации не дрогнули, проявили волю и характер» (с. 162). День полного освобождения Чехии от нацизма будущий историк воспринял не только как общую победу мирового сообщества над нацизмом, но и как один из самых счастливых дней собственной жизни. Описания его общения в Праге 1945 г. с русскими солдатами контрастируют с позднейшими впечатлениями – от прихода в Прагу в 1968 г. теперь уже непрошенных «освободителей». М. Гаек описывает то ощущение радости, которое в мае 1945 г. охватывало его и друзей-единомышленников при чтении Кошицкой программы далеко идущих социальных реформ, а также левых газет. Пафос денацификации был настолько силен, вспоминает он, что иногда в те дни возникало ощущение, что вся Европа вскоре станет социалистической. Но различие между привычной атмосферой, характерной для подпольной группы, с одной стороны, и массовой партией, с другой, «было поистине огромным и очевидным. Нам нужно было к этому постепенно привыкать» (с. 176). На левом фланге с первых недель ощущалась потребность в новой элите, способной управлять страной с учетом опыта Мюнхена и 6-летней войны. А этот опыт, пишет Гаек, наглядно показывал, сколько образованных и прогрессивных, демократичных людей не оправдало возлагавшихся на них надежд, но с другой стороны, люди часто не обладавшие теми же видимыми качествами, выдержали испытание на прочность. Компартия, куда сразу вступил и М. Гаек, с каждым месяцем численно росла, но в узком кругу его единомышленников, бывших подпольщиков (особенно испытавших заключение), настоящими коммунистами и антифашистами считали не всех, а только тех, кто доказал в реальности свою готовность к самопожертвованию. Впрочем, и подпольное коммунистическое движение привлекало к себе очень разных людей. Так, Антонин Новотный провел 4 года в Маутхаузене, что само по себе вызывало уважение. Держался будущий генеральный секретарь ЦК КПЧ в первые послевоенные годы довольно скромно, но при этом «весь был какой-то невыразительный», уже тогда было ясно, что его способностей не хватало для выполнения лидерских функций (с. 187). Несравнимо более яркой фигурой был Франтишек Кригель, в будущем один из духовных вождей Пражской весны. Он выделялся твердым характером, демократизмом в общении и прежде всего очень высоким интеллектом. Высококвалифицированный врач, участвовавший в этом качестве в гражданской войне в Испании, войне Китая с Японией, а позже, в начале 1960-гг. выступавший советником Фиделя Кастро в области здравоохранения, Кригель менее других цеплялся за самоцельную, профессиональную политику, когда не находил в ней себе места. Силой, которой поклонялись, был победоносный сталинский Советский Союз, и идейно-политическое воспитание той генерации чешских и словацких коммунистов, к которой принадлежал Гаек, проходило в духе не просто коммунистической, но именно сталинской идеологии. «Мы все были сталинистами до мозга костей» (с. 193), замечает историк, однако в рамках этого застывшего шаблона многие люди сумели сохранить свое лицо, даже лицо политическое. Ведь это была генерация, выросшая в масариковской Чехословакии и что-то сохранившая в себе от тех демократических традиций, что иногда давало о себе знать. Сам Гаек был последовательным приверженцем традиций единого Народного фронта с участием социал-демократов и других левых сил. Впрочем, по его собственному признанию, идея «народного фронта» была всего лишь тактическим инструментом, который легко можно было отбросить в сторону под влиянием новых событий во внутренней и внешней политике. Мирный переход к социализму отождествлялся отнюдь не с сохранением политического плюрализма, а только с менее болезненным захватом коммунистами всей полноты власти в стране (как это, собственно говоря, и произошло в Чехословакии в феврале 1948 г.). Соответственно, когда социал-демократы делали прозападный выбор, это в его глазах подрывало почву под идеей межпартийного союза. В мемуарах М.Гаека передана неповторимая атмосфера февраля 1948 г., не просто прокоммунистического путча, но такого, за которым реально стояла широкая общественная поддержка. В своем стремлении легитимизровать сделанный политический выбор не в последнюю очередь в собственных глазах, молодые коммунисты, как это принято, не просто апеллировали к традиции, но пытались рядиться в «одежды» прежних революций, проводили параллели с Россией 1917 года. Радость от одержанной победы внушала оптимизм. Но было и иное чувство: «победу мы одержали, теперь нас ждут будни пятилеток». Известно, что почти все коммунисты-реформаторы 1968 года, активисты Пражской весны с ее идеалами более гуманного социализма, в феврале 1948 г. безоговорочно поддержали коммунистический путч и лишь со временем пришли к переоценке тех событий. Причем многие из них и далее сохраняли убеждение в том, что пражский Февраль был не просто силовым захватом власти, а широким общественным движением, позволившим обойтись без внешнего вмешательства именно потому, что в нем самом был заложен мощный демократический потенциал. И показательно, как во время юбилейных торжеств в феврале 1968 г., куда съехались и главы «братских партий», возникла острота, связанная с различиями в трактовке тех событий. Для того чтобы избежать скандала в отношениях с Л. Брежневым, А. Дубчеку пришлось вносить коррективы в свой доклад, о предполагаемом содержании которого генсеку КПСС заблаговременно доложило советское посольство (с. 277). И еще через 20 лет, в конце 1980-х гг., Февраль 1948 г. продолжал оставаться «яблоком раздора» – прежде всего на левом фланге тех сил, которые выступали за коренные перемены. В начале 1988 г. при обсуждении в среде оппозиционеров социалистического толка проекта документа, приуроченного к 40-летию Февраля, возникли настолько глубокие разногласия, что в конце концов было решено обойти эту годовщину молчанием (с. 352). Создание в феврале 1947 г. Коминформбюро было встречено молодыми коммунистами в окружении М. Гаека с оптимизмом. «Встречаясь в товарищеском кругу, мы критиковали Готвальда с левых позиций. Для нас образцом были Югославия и Болгария. Если бы это зависело от нас, то мы бы провели “февраль” раньше. Период оккупации и фашизма и особенно потери многих близких людей девальвировали в нашем сознании ценность человеческой жизни» (с. 435). А отсюда был всего лишь шаг к формированию атмосферы кануна гражданской войны, проявившейся весной 1948 г. Между тем вскоре Гаеку пришлось напрямую столкнуться на практике с теми нечистоплотными методами, которые он, считая их в принципе неприемлемыми для коммунистического движения, ранее, до Февраля, мог списывать на тактику, неизбежную в условиях межпартийной борьбы, когда все партии в сущности применяют те же методы. Речь идет о масштабных фальсификациях, примененных на первых же парламентских выборах. «Я считал себя солдатом партии, готовым подчиниться ее любому, даже самому жесткому, решению, лишь бы завоевать и сохранить власть, которую считал народной. Но меня возмутило то, что нас самих, оказывается, обманывали на предвыборных собраниях, когда говорили о тайне выборов, и что мы не получали правдивую информацию», «я непрестанно задавал самому себе вопрос: какой будет судьба партии, если она действует такими методами?»; «я очень хотел, чтобы подобные “выборы” больше не повторялись. Я верил в светлое будущее, где не будет места для такого шутовства. Думаю, что и многие из моих коллег думали так же» (с. 194) Впрочем, эти майские выборы были вскоре заслонены советско-югославским конфликтом. Сначала не хотелось верить в необратимость конфликта, происходящее воспринимали как досадное недоразумение, ждали, что югославы примут критику и все уладится. Но вскоре любые сомнения были отброшены в пользу официально навязанной версии – о предательстве Тито и его команды. В качестве одного из важнейших аргументов, в соответствии с установками советской пропаганды, выдвигался тезис о преследованиях титовцами своих оппонентов, приверженцев линии Коминформа: «троцкизм, который до того момента являлся для меня более-менее академическим понятием, приобрел в моих глазах новый смысл: политика Тито – преследование коммунистов – троцкизм у власти» (с. 195). Мы стояли левее Готвальда, вспоминает М. Гаек, поскольку не соглашались с его публичными высказываниями времен нашумевшего осенью 1949 г. венгерского процесса по делу Райка. Готвальд заверял тогда, что в Чехословакии подобное невозможно: ведь партия с самого начала действовала легально, что уберегало ее от проникновения агентов полиции. Радикально настроенная партийная молодежь с этим спорила и когда осенью 1951 г. в самой Чехословакии началась раскрутка дела Сланского, это было воспринято как подтверждение собственной правоты. Более того, снизу стали звучать призывы к наказанию еще до того, как были даны команды сверху. Поведение диктовалось безоглядной верой в то, что компартия – гарант необратимости преобразований, и что воплощенный социализм способен устранить любое зло. Всех выступавших против компартии, вспоминает М. Гаек, мы однозначно воспринимали как врагов, а титовцы в наших глазах постепенно стали ассоциироваться с фашистами. Мы не скрывали своей радости, продолжает он, при наблюдении над судебными процессами в других странах Восточной Европы, когда удавалось «обезвредить» тех, кого мы считали титовской агентурой. «В период, когда сталинизм достиг своей кульминации, я стал глубоко убежденным, фанатичным солдатом армии добровольцев, солдатом, который хочет бороться как можно лучше. Такой солдат внимательно следит за вражескими позициями и испытывает радость, если может уничтожить врага. Непорядки в рядах собственной армии только усиливали жажду победы, которая, по нашему убеждению, должна была решить все проблемы» (с. 435). При этом его работа партаппаратчика и оторванность от происходившего в реальной жизни лишь усиливали сектантство. В период подготовки процесса по делу Сланского М. Гаек и его единомышленники стали свидетелями политических преследований в самой Чехословакии. Конечно, судебные процессы с вынесением на них смертных приговоров не доставляли радости, но приходилось убеждать себя в том, что это печальная неизбежность. Грань между ошибками и вредительством в их искаженном восприятии к этому времени совершенно стерлась. «Все смертные приговоры и убийства я воспринимал как трагедию гражданской войны. Мое понимание права и законности было в это время якобинским»: в конце концов, «если я бескомпромиссен с самим собой, то почему я должен идти на компромиссы с другими» (с. 198-199). Причем по мере выявления новых и новых внутренних врагов усиливалась вера в партию, которая воспринималась как некая священная инстанция. Конечно, иногда закрадывались сомнения. Но в таких случаях вступала в действие элементарная логика: «Если преступником не был Сланский или, скажем, Тито, то тогда преступниками должны были оказаться Сталин и Готвальд. Такая правда коммунистам, убежденным в правоте своих идей, не могла привидеться и в страшном сне» (с.203). Размышляя через более чем полувека, на склоне лет, над атмосферой тех лет, М. Гаек обращает внимание как на самое страшное веяние времени на то, что все средства пропаганды воспитывали в народе жажду крови. Процесс Сланского взвинтил подозрительность до ранее невиданной степени: как в СССР 1937 года, «многие изнемогали от нетерпения в ожидании следующих арестов» (с. 204). Среди слушателей партшколы, где Гаек преподавал, зачастую публично выражалось возмущение: почему некоторые из «предателей» все же избежали петли. Сам он воспринимал казни, по его словам, всегда болезненно и каждый раз, читая сообщения в газетах, надеялся, что новых не будет. Показателен еще один момент. Обилие евреев в числе осужденных по делу Сланского, как и антисионистская направленность концепции суда демонстрировали присутствие сильной антисемитской составляющей. Сам Гаек старался отогнать от себя мысли об антисемитской подоплеке происходившего. Однако он не мог не видеть, что многие партийцы старались как раз, напротив, сделать акцент на антисемитском содержании процесса и не скрывали радости от того, что был нанесен удар по «еврейскому засилью». Смерть Сталина и Готвальда, почти одновременная, вызвала, как вспоминает М. Гаек, потрясение. Доминировало ощущение утраты стабильности. Его усилили июньские события в Восточной Германии: официальная пропагандистская версия о фашистском мятеже принималась за чистую монету. Посещение ГДР и общение с тамошними коммунистами лишь укрепило представление о том, что «товарищи из ГДР» находятся на переднем крае в борьбе с империализмом и западногерманским милитаризмом. А в 1954 г. М. Гаек впервые посетил в составе делегации СССР. Конфликт между ожиданиями и реальностью, возникший в сознании молодых чехов при первом посещении страны Советов, уже описывался и анализировался З.Млынаржем в известных мемуарах «Мороз ударил из Кремля». Гаеку тоже пришлось испытать своего рода культурный шок: первая страна социализма оказалась гораздо беднее, чем он ожидал. Приходилось убеждать себя в том, что отношение к СССР основывалось не на уровне жизни его граждан (откуда, в конце концов, он мог быть высоким в стране с тяжелым наследием царизма и испытавшей к тому же столь масштабные военные разрушения?), а на благодарности за миллионы павших в борьбе с нацизмом. Все-таки члены делегации, побывавшей в СССР, обсуждая между собой впечатления, сошлись на том, сколь тупой и ограниченной была пропаганда преимуществ советской системы, создававшая образ далекий от реальности, а значит способный вступить с этой реальностью в острый конфликт (с. 212). Следующий, 1955 год прошел под знаком нормализации стран формирующегося советского блока с титовской Югославией. Продолжая по инерции называть ее в своих лекциях в партшколе фашистским государством, М. Гаек вдруг на определенном этапе заметил, что уже со второй половины осени 1954 г. ее перестали ругать в пропаганде: очевидно, сказывались некие новые веяния, идущие из Москвы. Тогда это пока еще не восприняли как знак необратимых перемен. Но прозвучавшие из уст Н.С. Хрущева по приезде в Белград в конце мая 1955 г. слова «Дорогой товарищ Тито» ударили обухом по голове (с. 214). Возникли пока еще смутные ощущения, что началось преодоление какой-то аномалии в развитии и что разрыв должен быть устранен. Процесс этот воспринимался как встречное движение, ждали самокритики и со стороны югославов. Так в сознании Гаека началась духовная эволюция, которую через год ускорил XX съезд КПСС. Ознакомление с содержанием закрытого доклада Хрущева, которое излагалось на партактивах Чехословакии довольно выборочно, создавало впечатление, что Сталин был не духовным лидером коммунистического движения, а восточным деспотом, и при всех попытках зацепиться за любую неясность, чтобы смягчить восприятие происходившего, потрясение было огромным. Ничуть не меньшим было потрясение, испытанное в момент, когда стало очевидным, что устранение Р. Сланского было в сущности политическим убийством, санкционированным К. Готвальдом. И хотя реабилитации Сланского в 1956 г. еще не последовало, с этим делом было все настолько ясно, что М. Гаек снял портрет Готвальда со стены своего домашнего кабинета. Конечно, все устоявшиеся за долгие годы представления было невозможно отбросить одним махом. И при том, что правоверным сталинистом он быть перестал, процесс формирования новой системы взглядов происходил постепенно. Прежде всего изменилось отношение к партии: после XX съезда я стал антисталинистом, но оставался коммунистом. Однако мое отношение к партии изменилось: «она перестала быть для меня непогрешимой, не допускавшей ошибок, перестала сама по себе быть смыслом жизни. Она стала оружием, за которое нужно бороться. В эту борьбу я вступил незамедлительно и вел ее до тех пор, пока партия сама себя окончательно не похоронила» (с. 436). М. Гаек воссоздает в мемуарах атмосферу весны 1956 г., вспоминает первое партийное собрание в высшей партшколе КПЧ, состоявшееся после XX съезда КПСС. Оно проходило бурно, высок был критический настрой: отстаивая свои позиции, люди набирались нового политического опыта. XX съезд КПСС поставил точку и на монолитном единстве КПЧ. Стали меняться взаимоотношения между людьми, почувствовавшими некоторый «вкус свободы». Хотя сверху была спущена установка продолжать хвалить на лекциях Сталина, доминировало ощущение того, что после раскрытых Хрущевым фактов теперь уже просто невозможно вести идеологическую, пропагандистскую работу по-старому. Сам Гаек при всем критическом отношении к прежней политике, по собственному признанию, еще не утратил доверия к лидерам своей страны, считал их как бы «пленниками» Сталина, а в определенном смысле его жертвами. Предметом споров стало предложение о созыве чрезвычайного съезда партии. Пришлось столкнуться с сильным давлением. «Если нам не удастся вас переубедить, переведем на другое место работы» (с. 220), угрожал посетивший ВПШ главный идеолог режима И. Гендрих. Ледяным дыханием сталинизма веяло от выступлений другого члена политбюро, В. Копецкого, открыто разжигавшего неприязнь к интеллигенции. Не менее взвинченной была атмосфера на партсобраниях в середине октября. Обсуждались ситуация в соседней Польше, возвращение к руководству партией В. Гомулки и противодействие этому Москвы, оказавшей массированное давление на польскую коммунистическую элиту. А начавшиеся через несколько дней венгерские события заставили вспомнить фразу, уже за полгода до этого, в марте, звучавшую на партсобраниях: «нам нужна революция сверху, поскольку снизу может быть только контрреволюция». Хотя возвращение И. Надя на пост главы правительства приветствовалось в среде реформаторски настроенных чешских партийцев, последующий ход событий, полная утрата контроля парт- и госаппарата над происходившими процессами привели к тому, что силовое решение, принятое в Москве, восприняли как неизбежное и закономерное. Венгерское восстание было в полной мере использовано как фактор консолидации власти в Чехословакии: с высоких трибун провозглашалось единство КПЧ на основе поддержки ее руководства. Впрочем, ощущения возвращения к сталинизму не было и после подавления венгерского восстания. Уже тот факт, что в Польше В. Гомулка удержался у власти, а в Венгрии не вернулся Ракоши, был воспринят как знак необратимости перемен. Вызывала вопросы позиция Тито – его ноябрьское выступление на партактиве в Пуле с оценкой событий в Венгрии было воспринято как что-то не очень чистое: темнит, ведет свою игру, предав Хрущева – и это вопреки совсем недавно прозвучавшим фанфарам о нерушимой советско-югославской дружбе. Тем не менее, поскольку советский опыт казался проблематичным, тем больше интереса проявлялось как к югославскому, так и к китайскому опыту. Правда, поведение китайцев на большом московском совещании компартий осенью 1957 г., их агрессивные филиппики на грани пропаганды новой мировой войны сильно остудили эти надежды. Не разочаровали Гаека, пожалуй, только лишь итальянские коммунисты, их последовательно реформаторская позиция по самым актуальным проблемам мирового коммунистического движения стала для него на много десятилетий, по его собственному признанию, надежным компасом и путеводной звездой. В 1960-е годы, когда Гаек становится ведущим в Чехословакии специалистом по истории Коминтерна, у него завязываются тесные и продуктивные связи с итальянскими коллегами из институций, близких ИКП, связи, продолжавшие сохраняться и в эпоху «нормализации» 1970-х годов, когда он оказался изгнан из КПЧ. Провал попытки отстранения Хрущева летом 1957 г. был воспринят М. Гаеком и его единомышленниками позитивно, как новый знак необратимости перемен. По-иному они отреагировали на развернувшуюся весной 1958 г. кампанию критики новой программы Союза коммунистов Югославии, которая, будучи внимательно изученной, им в целом понравилась, однако в СССР была объявлена ревизионистской. Многие чешские партийцы застыли в напряженном ожидании; были те, кто ожидал повторения событий 1948 г. и уже загодя готовил тексты с обвинениями югославов в желании выступить против СССР на стороне империалистов. Однако этих людей охладил Хрущев, направивший Тито поздравительную телеграмму в связи с днем рождения, перепечатанную и в «Руде право». За позицией Москвы следили все независимо от занимаемой ими позиции. Хотя нормальные межгосударственные отношения с Югославией сохранились, масштабная антиревизионистская кампания не только не затихла, но продемонстрировала свои новые грани. Процесс по делу Имре Надя в июне 1958 г. показал, что любой «ревизионистский» уклон при желании можно раздуть до масштабов уголовного преступления, караемого смертной казнью, и что методы устранения политических конкурентов, вошедшие в норму при Сталине, не ушли в прошлое, они могут быть применены и теми, кто публично отрекся от мертвого вождя. Узнав о казни И. Надя, Гаек буквально лишился дара речи (с.233). Уже в ноябре 1956 г., когда И. Надю не позволили выехать в Югославию, стало понятно, что ему не простят позиции, занятой в условиях восстания. Но суда с вынесением смертного приговора не ожидали. Однако сколь бы сильно это не контрастировало с духом XX съезда и связанными с ним ожиданиями, на московском политическом небосклоне не виделось никого лучше Хрущева. Люди, жаждавшие реальных позитивных перемен, боялись ослабления его позиций. При этом отношение к советской внешней политике становилось все более обдуманным и критическим. Так, во время Берлинского кризиса 1961 г. перед лицом конфронтационной линии Москвы Гаек не раз ловил себя на том, что его симпатии скорее на стороне президента Дж. Кеннеди. В Чехословакии в рамках борьбы с ревизионизмом происходили гонения на тех, кто в 1956 г. выступал с острыми речами. Гаек же стал мишенью нападок за то, что слишком сдержанно критиковал программу СКЮ в тезисах, написанных по поручению ученого совета ВПШ. Партия была расколота. Хотя ВПШ, где преподавал Гаек, и воспринималась правоверными сталинистами как чуть ли не гнездо ревизионизма, в ее стенах также хватало преподавателей и слушателей, которые старались ни на йоту не уклониться от официальной линии. М. Гаек продолжал заниматься историей Коминтерна и его тексты того времени смогли выйти в свет с завершением антиревизионистской кампании. Не успев получить законченное университетское образование до оккупации, Гаек и после войны, став партаппаратчиком, а затем и преподавателем ВПШ, не вернулся в университет, его уделом стало самообразование и уже к 1960-м годам своими первыми научными публикациями он снискал уважение коллег-профессионалов – специалистов по новейшей истории. В 1960 г. М. Гаеку был разрешен краткосрочный выезд в страну западного мира – в составе делегации чехословацких историков в Стокгольм на очередной международный конгресс исторических наук. При виде шведского «социал-демократического рая» воспринимались как полный абсурд любые идеологемы о переходе к социализму через вооруженное восстание. Бросился в глаза низкий уровень выступлений многих представителей СССР и социалистических стран на конгрессе. Аналогичное разочарование вызвали и программные доклады советской делегации пятью годами позже, на конгрессе историков в Вене, и все же было видно, что дух плюрализма и творческие подходы постепенно берут свое даже в рамках советского блока. В 1961 г. в аппарате КПЧ готовилась провокация, которая должна была положить начало новому витку в борьбе с ревизионизмом. Но из Москвы пришел иной сигнал – состоявшийся XXII съезд ознаменовал собой вторую волну десталинизации. Борьбу со сталинизмом облегчало развитие советско-китайских отношений. Ведь под видом критики ультрасектантского курса КПК можно было с меньшим риском выступать против сталинизма, включая его конкретные проявления. Тем не менее даже в условиях нового сигнала из Москвы руководство во главе с А. Новотным всячески тормозило перемены. Несмотря на либеральные веяния в прессе, съезд КПЧ, состоявшийся в декабре 1962 г., вызвал разочарование как упущенный шанс более глубокой десталинизации. Переломным годом стал следующий, 1963. Когда были обнародованы материалы комиссии по реабилитации, выводы потрясли. Даже сравнение с гестапо оказывалось зачастую не в пользу того, что делалось в тюрьмах при сталинистских режимах: гестаповцы хотели вытрясти из человека правду, госбезопасность – ложь (с. 247). Это событие возымело столь же этапное значение для духовной эволюции реформаторов Пражской весны, как за 7 лет до этого XX съезд КПСС. Люди, в юности под влиянием Мюнхена разочаровавшиеся в идеалах западной демократии, в 1948 г. поддержавшие коммунистический путч, переосмысляли пережитой опыт – личный и национальный. Реформизм Пражской весны 1968 года явился серьезным актом самокритики и расчета с прошлым для того поколения чешской демократически настроенной интеллигенции, которое, разочаровавшись в прежних попытках воплощения социалистических доктрин, предприняло свою собственную (и возымевшую международный резонанс) попытку «обвенчать» идею социализма с демократическими ценностями и институциями. Если бы итоги работы комиссии по реабилитации объявили недействительными, это вызвало бы настоящие волнения в Словакии, где задача пересмотра дела «словацких националистов» 1954 г. воспринималась как не только насущная, но и перезревшая, а популярный среди словаков Г. Гусак, последовательно позиционировавший себя защитником национальных интересов, не только ждал полного восстановления справедливости, но со всей очевидностью снова рвался в политику, опираясь в то время и на поддержку либеральной части чешской партократии. Положение в Словакии, где титульная нация все более решительно требовала пересмотра своего статуса в едином государстве, привлекало внимание и в Праге, становилось «ахиллесовой пятой» всей правящей верхушки. Реабилитация 1963 г. дала толчок переменам и в других сферах общественной жизни, приход Ч. Цисаржа к руководству идеологией и культурной политикой оказал благотворное влияние на оживление художественной культуры. Чем дольше и медленнее, с преодолением множества препон, происходило накопление творческого потенциала, тем ярче оказывались плоды (появление целой плеяды ярких, всеевропейского значения имен в кино, театре, музыке, изобразительном искусстве). Всё это не исключало, разумеется, попятных движений, антиреформаторски настроенная партократия оказывала сопротивление процессу перемен. В 1964 г. удалось нанести удар по «либералам» в ВПШ, покинувший это учебное заведение М. Гаек переходит в академический институт истории. Неоднозначную реакцию вызвала отставка Хрущева. С одной стороны, существовали некоторые опасения попыток ресталинизации (М. Гаек признает, что после ухода Хрущева доверие к действующему руководству КПСС стало слабее). С другой стороны, было очевидно, что А. Новотный, тормозивший перемены, лишился своего всесильного покровителя. Под знаком некоторой консолидации реформаторских сил прошел в 1966 г. XIII съезд КПЧ, особый резонанс (в том числе за пределами страны) вызвали выступления О. Шика и др. с изложением программы экономических реформ. Все больше вопросов вызывало безоговорочное следование ЧССР в фарватере советской внешней политики. Позиция СССР в ходе «шестидневной войны» на Ближнем Востоке (июнь 1967 г.) воспринималась как односторонняя, ведь арабы, которым покровительствовала Москва, действительно стремились уничтожить Израиль. После острых выступлений на съезде писателей 1967 г. в партаппарате проявились разногласия, когда встал вопрос об исключении ряда литераторов из КПЧ. Прежде казавшийся незыблемым партийный монолит давал все более очевидную трещину. М. Гаек описывает обстоятельства подготовки смещения Новотного в канун нового 1968 года. Далеко не все знали, что Л. Брежнев, посетивший Прагу в декабре, устранился от поддержки Новотного, решил не препятствовать формированию блока против него. Некоторые из партийцев, включившихся в заговор, не исключая провала задуманной операции, были готовы к арестам или переходу на нелегальное положение. С приходом к руководству партией А. Дубчека и связанной с ним реформаторской команды М. Гаек входит в рабочую группу, разрабатывавшую Программу действий КПЧ. Члены этой группы, по его воспоминаниям, воспринимали себя как некий мозговой центр, призванный способствовать реформам, а не просто лоббировать частные интересы. Гаек описывает политические игры, свидетелем которых он стал, включившись в новый для себя вид деятельности. При этом он отмечает, что и в реформаторской среде проявляли себя трения и взаимное недоверие. Дубчек нередко критиковался за промахи в кадровых назначениях, а иногда и за терпимость к разным коррупционным схемам. Определенный водораздел проходил между чешскими и словацкими партийцами. Многие словацкие партократы типа В. Биляка, всецело поддержав уход Новотного, тормозившего решение вопроса о федерализации, в то же время уже весной 1968 г. зарекомендовали себя противниками системных реформ в экономике и идеологической сфере. Уже весной встает вопрос о политическом плюрализме и перспективах восстановления реальной, а не номинальной многопартийности. Как человек, увлеченный идейным наследием П. Тольятти, Гаек не только не фетишизировал однопартийности при социализме, но воспринимал ее как нечто вроде смирительной рубашки. Но возрождение других партий (в том числе национальных социалистов, продолжающих традиции Масарика) сразу поставило бы КПЧ в состояние острой конкуренции с ними. Санкционировать появление на политическом горизонте новой сколько-нибудь серьезной партии с высокой долей вероятности означало передать ей власть. Гаек откровенно признается, что «не считал целесообразным содействовать тому, чтобы партия, только что сделавшая первый серьезный шаг к демократии и обладающая к тому же интеллектуальным потенциалом, необходимым для осуществления политического и экономического реформирования… отдала власть каким-то неизвестным силам» (с. 278). Вообще, оставаясь на позиции реализма, надо было признать, что никакого отказа от однопартийной системы Москва не потерпит и первые шаги к реальной демократии придется делать в условиях однопартийной системы. К тому же размежевание между разными силами внутри КПЧ было настолько велико, что в 1968 г. речь шла о сосуществовании разных партий под одной крышей. Так что разумной альтернативой гипотетической многопартийности представлялся набор правильных кадровых решений. Требования более радикальных перемен получали хождение в среде молодой интеллигенции, студенчества. Но люди, умудренные опытом, предостерегали от авантюр. На фоне мартовских студенческих волнений в соседней Польше популярные профессора-гуманитарии Карлова университета типа Э. Гольдштюкера (впоследствии объявленные самыми злостными ревизионистами) подчас пытались образумить студентов. Когда майский пленум ЦК КПЧ принял решение о созыве чрезвычайного съезда партии, М. Гаек вошел в рабочую группу, готовившую доклад Дубчека для съезда, ему поручили писать исторический раздел. Он вспоминает осторожность Дубчека, пытавшегося избежать конфликтов с Москвой. В частности, он был против самой идеи принятия нового устава КПЧ, зная, что это вызовет острый спор с Брежневым. По свидетельству Гаека, опасения силового вмешательства Москвы возникают еще в апреле – тогда просочилась информация об апрельском пленуме ЦК КПСС, высказываниях некоторых функционерах о готовности оказать интернациональную помощь. Верить в возможность интервенции не хотели. Гаек, как и другие, не имел четких представлений о границах терпимости Москвы: в конце концов, если румынам сходила с рук столь вызывающая внешняя политика, то почему следовало ожидать слишком жесткой реакции на далеко не радикальные пражские эксперименты с демократическим социализмом при условии полного сохранения внешнеполитической лояльности (с. 284). Он признает, что негативную роль сыграли некоторые проявления нараставшего безответственного радикализма, отражавшего настроения интеллигенции. Известный программный документ «2000 слов» своей необычностью напугал и «либералов» в партийном руководстве. Но идти против общественного мнения было нелегко, это сказывалось на репутации. После встреч в Чиерне-над-Тисой и Братиславе (конец июля – начало августа) многим на короткое время показалось, что страсти улеглись, но это было обманчивое впечатление, поскольку с точки зрения официальной Москвы ничего не менялось (неконтролируемая активность прессы и общественных движений, продолжавшаяся подготовка чрезвычайного съезда, на котором ожидалось принятие принципиальных кадровых решений, гарантирующих необратимость – по крайней мере во внутреннем плане – процесса перемен). Процесс регенерации имевшихся в Чехии традиций гражданского общества, придавленных в конце 1940-х годов коммунистической диктатурой, но не уничтоженных, набрал летом 1968 г. собственную, независимую от партийного руководства динамику, а лидеры КПЧ во главе с А. Дубчеком, опьяненные своей популярностью, невиданной в этой стране для коммунистических политиков, не хотели идти против течения даже под сильным давлением Кремля. Однако при сколько-нибудь трезвом взгляде на вещи становилась очевидна реальная угроза вторжения. В самый канун агрессии панические настроения в обществе усилились. По свидетельству М. Гаека, Дубчек, не исключая вторжения, дал указание Цисаржу готовить на этот случай массовый митинг на Староместской площади, но военная операция по овладению центром Праги была проведена настолько быстро, что проведение митингов оказалось невозможным. После того как Дубчек и ряд других реформаторов из высшего руководства были задержаны советскими спецслужбами, лишь усиливается значимость проведения партсъезда, который мог бы заявить о незаконности силового вмешательства. Поскольку все раздумья были о готовящемся съезде, утром 21 августа первым побуждением было вести себя как ни в чем не бывало, продолжая готовить съезд, вспоминает Гаек. Некоторые высказывали идею уйти в подполье и оттуда руководить сопротивлением. Но никакое сопротивление не могло быть эффективным без мобилизации мирового общественного мнения. Гаек занимался написанием деклараций к компартиям мира, их удавалось зачитать по радио и передать работавшим в Праге иностранным коммунистам. Что же касается съезда, то многим тысячам людей стало очевидным, что провести его можно только нелегально, опираясь на поддержку промышленного пролетариата. Съезд прошел в рабочем районе Высочаны на территории крупного завода и стал единственным за всю историю КПЧ съездом, проведенным в подполье. На нем была принята резолюция с осуждением интервенции, требованием вывода войск и немедленного освобождения депортированных членов руководства, избран ЦК из людей с незапятнанной репутацией, объявлено об исключении из партии функционеров, причастных к приглашению оккупантов. Процессы обновления к этому времени охватили компартию в полной мере. Она, конечно, не поспевала за все более радикализирующимся обществом, но, дав толчок к размыванию тоталитарных основ системы, все же и сама медленно трансформировалась под давлением снизу в партию парламентского типа, готовую бороться за мандат избирателей в честной конкуренции с другими политическими силами (что в корне противоречило традиционным большевистским представлениям об авангардной роли партии). М. Гаек описывает свои впечатления от атмосферы высочанского съезда, в котором участвовал. Поступавшая информация о передвижениях советских войск вносила в работу съезда постоянную нервозность. Вместе с тем советские военные, пришедшие подавлять организованную Западом «контрреволюцию», не были готовы к столь массовым протестным акциям со стороны чешских рабочих, т.е. именно тех, кому на помощь были призваны. И, соответственно, не знали, как на эти акции следует реагировать, ибо разгоны заводских рабочих, столкновения с ними на предприятиях стали бы явным саморазоблачением интервентов. Был избран иной путь – надо было найти весомые основания объявить высочанский съезд нелигитимным. И они были найдены. Если большинство чешских делегатов сумело-таки добраться до Праги, то связь со Словакией была затруднена, словацкие делегаты были остановлены оккупационными войсками и не пропущены. Именно отсутствие словаков на съезде позволило провозгласить его незаконным. Предстающая со страниц мемуаров М. Гаека Прага первых дней оккупации вызывает в памяти описания Вацлава Гавела в серии интервью, вошедших в книгу «Заочный допрос». По оценке Гавела, развитие гражданского общества с характерным для него плюрализмом объединения людей снизу как фиксации многообразных общественных интересов (совсем не обязательно на политическом уровне) не только подталкивало власть к реформам, но на определенном этапе могло стать гарантом необратимости перемен. «Именно потому, – писал он, – что процессу обновления не хватило времени для того, чтобы это поле возникло в такой широкой, а значит, и неуправляемой пестроте, которая бы соответствовала реальному потенциалу общества, могло быть все так быстро и так сурово подавлено» (Гавел Вацлав. Заочный допрос. Разговор с К. Гвиждялой. М., 1991. С. 28). М. Гаек делает акцент на проявившемся в чешском обществе стремлении показать моральное банкротство оккупантов, выявив возможности нравственного ненасильственного сопротивления противостоящей грубой силе. Многие люди его окружения готовились в случае угрозы ареста перейти на нелегальное положение, возрождая в памяти собственный опыт времен войны. Вопрос об оптимальности тактики не подлежал, однако, однозначному решению. С одной стороны, осознавалось, что идти на уступки оккупантам – это путь к утрате доверия. С другой стороны, при дефиците информации была с некоторым облегчением воспринята весть о том, что Дубчек участвует в переговорах в Москве. Возвращение чехословацкой делегации домой вызвало у многих чувство облегчения. Однако результаты переговоров оказались гораздо хуже, чем те, что ожидались и казались приемлемыми (делегация дала согласие на временное пребывание иностранных войск, отказалась признать решения высочанского съезда, подписалась под требованиями о снятии чехословацкого вопроса с повестки дня ООН, о запрете политических клубов и возникновения новых партий). Нарастало возмущение капитулянтством Дубчека, явно расходившимся с общественными настроениями. В. Гавел и некоторые люди его окружения призывали студенчество к радикализму. Большинство интеллектуалов, связанных с компартией, также не хотели слышать о компромиссах. 27 августа Дубчек выступил по телевидению, сообщил о введении «временных мер» по ограничению гражданских свобод вплоть до восстановления в стране «нормальной» обстановки. Многие чехи в этот момент плакали перед телевизорами. Когда на следующий день, 28 августа, на одном из заводов собрался избранный на высочанском съезде состав ЦК, Дубчек туда не приехал, ибо признание съезда противоречило букве московских протоколов. Впрочем, М. Гаек и в этой обстановке был решительно против разрыва с Дубчеком: стремление что-то сохранить из завоеваний Пражской весны требовало максимального единства реформаторских сил и возможный уход Дубчека только ослабил бы их потенциал. Иллюзии, что можно что-то спасти, сохранялись в обществе на протяжении многих недель, и наиболее явные коллаборационисты из числа контрреформаторов спрятались по норам, осознавая невозможность идти против течения. 31 августа вновь собрался высочанский ЦК, подтвердив осуждение интервенции. Нервозность, однако, нарастала, трудно было предвидеть, какие новые требования придут из Москвы завтра. Некоторые из знакомых Гаека отдыхали в августе за границей, прежде всего на Адриатике, в Югославии и известие о военном вторжении подвигло их сделать выбор в пользу эмиграции, откуда они предпочли в обозримом будущем не возвращаться по сути уже в другую страну. Гаек не помышлял уехать, полагая, что при сохранявшейся еще в течение многих месяцев относительной свободе прессы и собраний удастся сохранить прежнее поле профессиональной деятельности. Именно в это время, осенью 1968 г., М. Гаек становится директором одного из пражских исторических институтов, в стенах которого в наэлектризованной атмосфере тех дней занимались больше политикой, чем наукой. События 1969 г. всецело подтвердили, что при всем недовольстве капитулянтством Дубчека его уход с первых ролей на вторые лишь ухудшит расклад сил на политической сцене. Вместе с тем Г. Гусак, возглавивший КПЧ, поначалу воспринимался как не худшая альтернатива. Теплилась надежда, что, пойдя на некоторые уступки, он все же найдет в себе силы противостоять давлению явных контрреформаторов во главе с В. Биляком. Кроме того, было очевидно, что без Гусака трудно договориться о распределении полномочий между Прагой и Братиславой – эту точку зрения разделяли тогда многие сторонники реформ. Гусак часто публично говорил, что линия январского пленума 1968 г. остается в силе, надо только «навести порядок», устранив угрозу «контрреволюции». Это зачастую воспринималось за чистую монету. Исключение из партии Кригеля, демонстративно отказавшегося поставить подпись под августовскими московскими протоколами, было воспринято как вынужденная дань Москве. Но очень скоро стало ясно, что за каждой новой такой данью последуют и другие. Люди реформаторского круга, как правило, не хотели сдаваться без боя, стремились по возможности сохранить за собой и своими единомышленниками позиции в общественной жизни. Сама правящая КПЧ оставалась полем боя, которое не хотелось покидать добровольно. М. Гаек к тому же надеялся спасти возглавляемый им институт. Но ситуация ухудшалась. На одном из идеологических активов Гусак публично назвал М. Гаека в числе главных оппортунистов. После критики из уст генсека некоторые ожидали от Гаека самокритики или «правильных» публичных заявлений, но он, как и большинство его друзей, не склонен был идти на компромисс. Вообще же представители партийной интеллигенции делали в сложившейся ситуации различный выбор. Недавние единомышленники (как, например, М. Гаек и философ Р. Рихта) теперь оказывались по разные стороны в своих взаимоотношениях с властью. 1970 год прошел под знаком масштабных проверок и массовых исключений из партии. Гаек был исключен из партии осенью, что явилось вполне ожидаемым завершением одного из этапов его жизни. Соответственно, он перестает быть и директором института. Живя в 1970-е годы на положении пенсионера (бывшего узника нацистского концлагеря), М. Гаек продолжал заниматься исследованиями по истории Коминтерна. Некоторые его работы публиковались за границей, в том числе в изданиях итальянской компартии. Историк описывает огромные трудности, возникавшие у людей, отлученных от профессии, даже с получением литературы из чешских библиотек, не говоря уже о поддержании международных связей. В полную силу сохранялась задача выживания профессионального сообщества, не склонного подчинять поиск истины задачам партийной пропаганды. Налаживается исторический самиздат – при этом использовался конспиративный опыт времен гитлеровской оккупации. В деморализованном обществе так называемой «гусаковской нормализации» инициативы по налаживанию и распространению самиздата не находили большого отклика, нещадно пресекаясь спецслужбами. Прорвать атмосферу тотального страха помогали акции солидарности (помощи семьям политзаключенных и т.д.). Ситуация в Чехословакии, как и в других странах советского блока, меняется после Хельсинкского совещания 1975 г. С подписанием социалистическими странами Итогового документа Хельсинки его правозащитные положения, ратифицированные парламентами соответствующих государств, стали неотъемлемой составной частью действующих правовых систем. Это открывает новые возможности как для правозащитной, так и для независимой информационной деятельности, активизируется самиздат. М. Гаек с самого начала участвовал в работе Хартии-77, наиболее значительного чехословацкого оппозиционного движения, как активист вызывался на допросы, подвергался обыскам, а позже и арестам. Сделав личный выбор в пользу общественной активности, он, однако, всегда был чужд всякого сектантства и не смотрел свысока на тех, кто сторонился Хартии из соображений личной безопасности. Положение независимой исторической науки в Чехословакии привлекало внимание научной общественности всего мира. К международному конгрессу исторических наук в Сан-Франциско (1975) историк В. Пречан составил и распространил на съезде биобиблиографический справочник, посвященный чешским и словацким историкам, подвергнутым гонениям, в дополненном виде он распространялся и в кулуарах следующего, бухарестского съезда историков (1980). Преследованиям режима подвергались историки разных идейных убеждений ­– и коммунисты-реформаторы Пражской весны, и те, кто всегда был далек от принятия идей социализма. Но даже на левом фланге при обсуждении опыта 1968 г. и оптимальности/неоптимальности послеавгустовской тактики Дубчека проявлялись разногласия, а потому 10-летний юбилей событий 1968 г. так толком и не был отмечен. Единства перед лицом наступательной пропаганды властей так и не было – в ущерб самому профессиональному сообществу. Сильно напугали власть события, связанные с польской Солидарностью. В Чехословакии особенно много шума наделала история с присылкой в Прагу в 1981 г. французскими троцкистами фургона с запрещенной литературой. Некоторых арестованных молодежных активистов выпустили лишь после западного вмешательства. Даже левые итальянские издания зачастую конфисковывались спецслужбами, поскольку на их страницах содержалась неприемлемая для властей трактовка событий 1968 года. Много головной боли вызывали оппозиционные акции, приуроченные к очередным партсъездам – во избежание шумных скандалов их устроителей временно вывозили из столицы. Как и многие его единомышленники, М. Гаек ждал внутриполитических изменений в СССР, считая, что современный неосталинизм, заведший державу в «афганский тупик», может быть преодолен только с помощью разумной политики, проводимой сверху. Но полного банкротства коммунизма и последующего распада СССР эти люди не ожидали, вплоть до осени 1989 г. питая надежды на консолидацию европейских левых на реформаторской платформе и, соответственно, сохранение за ними возможностей влиять на ситуацию. В мемуарах дается своеобразная хроника восприятия чешскими левыми реформаторами Горбачева и его политики. Поначалу от молодого советского лидера ждали даже большего – чего-то вроде нового «20 съезда». Но XXVII съезд отразил неготовность Москвы предложить слишком далеко идущие новые подходы, в том числе в восточноевропейской политике. Было очевидно, что Чехословакия пока остается в сфере влияния СССР. Причем если до сих пор реформаторский национализм центральноевропейских народов мог играть позитивную роль как орудие сдерживания гегемонистских устремлений Москвы, то с появлением в самом центре мирового коммунистического движения импульсов к переменам ситуация изменилась. Чехи обратили особое внимание на поездку М. Горбачева по Дальнему Востоку и его выступление в Хабаровске – от него веяло Пражской весной, звучало даже слово «демократизация», которое ранее находилось вне допустимого в СССР политического лексикона. И в дальнейшем в устах Горбачева продолжали звучать заявления, в которых чехословацкая общественность находила параллели с идеями реформаторов 1968 г. В г. Кладно создается даже неформальный «клуб друзей Горбачева», ставивший целью доносить до общества идеи советской перестройки. Это был один из первых шагов на пути к созданию левореформаторской политической организации «Возрождение» при активном участии М. Гаека как одного из организаторов. Осенью 1986 г. в ЧССР обратили внимание на интервью советского политолога Е. Амбарцумова итальянской газете “Rinascita”, в котором было упомянуто об августовской интервенции в Чехословакии. После этого возникает идея подготовить коллективное письмо Горбачеву с просьбой пролить свет на сегодняшние советские оценки. Дубчек не поставил своей подписи под этим письмом, но одобрил его, попросил лишь инициаторов ослабить критику позиции чехословацкого руководства в послеавгустовском урегулировании. Письмо так и не дошло до Москвы, скорее всего оно было перехвачено чехословацкими спецслужбами. Летом 1988 г. М. Гаек, будучи спикером Хартии-77, принимает участие в подготовке программного документа с оценкой событий 20-летней давности. В процессе обсуждения проявились разногласия. В итоге документ получился довольно умеренным и беззубым, было сочтено тактически несвоевременным включать в него даже требование о выводе советских войск. В более радикальных кругах проявилось разочарование от того, что лидеры Хартии не призывали людей выходить на демонстрации из опасений провокаций и превентивных арестов. Потенциальных активистов все равно арестовывали, что, однако, не помешало проведению мощной стихийной демонстрации с участием до 50 тыс. человек. Размах действа говорил о том, что общество выходит из спячки. Это заставило власти пойти на корректировку исторической политики, ведь продолжающееся игнорирование базовых национальных ценностей еще сильнее подрывало в глазах граждан легитимность коммунистического правления. 28 октября (день провозглашения Чехословацкой республики в 1918 г.) был объявлен, наконец, национальным праздником. Люди, вышедшие на городские площади по случаю 70-летия Чехословакии, скандировали в одном ряду фамилии и Масарика, и Дубчека, тем самым признавая за Пражской весной исторический феномен, способный органично вписаться в демократические национальные традиции чешского народа. Все более широкий размах оппозиционного движения и более открытая поддержка Западом чехословацких оппозиционеров меняли расклад сил на политической сцене. М. Гаек, который уже в годы Перестройки в СССР неоднократно задерживался и арестовывался в бытность спикером Хартии, замечал изменение к себе и своим соратникам отношения многих сотрудников спецслужб, в них видели теперь не столько смутьянов и антигосударственных элементов, сколько представителей будущей власти. Развитие событий в СССР превосходило самые оптимистические ожидания. Это наводило на резкость проблему выбора оптимальной тактики, в частности, во взаимоотношениях с той частью партийного истеблишмента, от которой можно было ожидать большей гибкости. Представления о том, что все это долго продолжаться не может, были к осени 1989 г. доминантой общественного сознания. М. Гаек подробно описывает споры 1989 г. среди чешских реформаторски настроенных левых, «людей 1968 года», стремившихся конституироваться как самостоятельная политическая сила со своей программой насущных преобразований и ставивших наследие Пражской весны в контекст более давних национальных демократических и социал-демократических традиций чешского народа. К его сожалению, любые левые, социалистические идеи были настолько сильно скомпрометированы предшествующими этапами чешской истории, что их приверженцы были заведомо обречены на маргинальность после падения диктатуры КПЧ. Подводя итог своей духовной эволюции, М. Гаек констатировал, что после длительных идейных блужданий он по сути вернулся на склоне лет к исходной точке своего развития. «От демократического социализма я перешел к коммунизму и, в конце концов, возвратился в “родную гавань”. Это был болезненный процесс. Я должен был признать, что армия, в которую я добровольно вступил, начала на определенном этапе вести несправедливую войну. Гордое сознание того, что я всегда находился “на правильной стороне баррикады”, должно было уступить место пониманию, что так было далеко не всегда. Должно было прийти и болезненное чувство ответственности за то зло, которое творилось у нас во имя прогресса. Могу и должен еще добавить: ко времени, когда я это понял, я уже несколько лет по мере своих возможностей активно боролся против носителей старого и нового зла» (с. 439-440). Исповедь сына XX века, испытавшего на себе многие его катаклизмы, представляется вполне поучительной и если смотреть на нее глазами людей XXI века, сосредоточенных на поисках продуктивных традиций, позволяющих примирить идеалы социального прогресса и социальной справедливости с национальными ценностями.

См.: О проекте "Мониторинг исторической политики" Хроника исторической политики: Хроника исторической политики за 2019 год Хроника исторической политики за 2020 год - сентябрь 2021 - август 2021 - июль 2021 - июнь 2021 - май 2021 - апрель 2021 - март 2021 - февраль 2021 - январь 2021 1) НОВОСТИ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ 1 марта. Бессмертный полк. Вторая Мировая война. Юридические инструменты. Следком: Перед судом предстанет обвиняемый в реабилитации нацизма при проведении акции «Бессмертный полк онлайн». Цитата: «По данным следствия, Хорошильцев не позднее 4 мая 2020 года с целью одобрения преступлений, определенных Международным военным трибуналом в Нюрнберге, разместил в открытом доступе на сайте «Банк памяти» в сети Интернет фотографию Адольфа Гитлера для ее дальнейшей трансляции на сайте «Бессмертный полк онлайн» в одном ряду с ветеранами Великой Отечественной войны и тружениками тыла». https://sledcom.ru/news/item/1544355/ 1 марта. Псковские десантники. Басаев и Хаттаб. Юридические инструменты. Следком: Следствие продолжает устанавливать лиц, принимавших участие в нападении на псковских десантников. https://sledcom.ru/news/item/1544015/ 1 марта. Холокост. Вторая Мировая война. Юридические инструменты. СМИ: В Ленинградской области прокуратура установила отрицание холокоста в высказывании преподавателя. Продолжение истории с выступлением профессора РАНХиГС и СПбГЭУ Владимира Матвеева о холокосте на вебинаре для учителей. https://takiedela.ru/news/2021/03/01/proverka-otricaniya-kholokosta/ 1 марта – День эксперта-криминалиста.** 1 марта. 100 лет восстанию в Кронштадте. Коммеморация. Нестор-история. Авторский клуб. Дискуссия к 100-летию восстания в Кронштадте. https://youtube.com/playlist?list=PLE8GX7zJLfa1icEyI5FDhyOs3e6YLFIqc Цена революции. 100-летие восстания в Кронштадте в марте 1921 г. https://echo.msk.ru/programs/cenapobedy/2796892-echo/ 2 марта. Горбачев. СССР. СМИ: Путин поздравил Горбачева с юбилеем и оценил его влияние на историю. https://www.rbc.ru/politics/02/03/2021/603ddf039a79472f3a1b60ff СМИ: Россияне стали лучше относиться к Горбачеву. https://www.rbc.ru/politics/02/03/2021/603e1e5e9a794748195ab13a 3 марта. 160 лет отмене крепостного права. Коммеморация. СМИ: История отмены крепостного права в России. https://ria.ru/20210303/krepostnye-1599424981.html СМИ: Неюбилейное: крепостное право отменили 160 лет назад, а крепостная экономика еще жива. https://newizv.ru/article/general/03-03-2021/neyubileynoe-krepostnoe-pravo-otmenili-160- let-nazad-a-krepostnaya-ekonomika-esche-zhiva 3 марта. Пандемия. Врачи. Коммеморация. СМИ: Открытие памятника погибшим медикам в Петербурге обернулось скандалом. Цитата: «На церемонию открытия мемориала не позвали авторов «Стены памяти». … Установка скульптуры «Печальный ангел» — это продолжение народного мемориала «Стена памяти» петербургских медиков, погибших от COVID-19». https://www.rbc.ru/spb_sz/03/03/2021/603f58809a7947aa916cc927 3 марта. Вторая Мировая война. Коммеморация. СМИ: «Молодая гвардия Единой России» в Орске возложила цветы к братской могиле нацистских военнопленных в рамках акции «Защити память героев» https://theins.ru/news/239860 СМИ: Орские активисты «Молодой гвардии Единой России» возложили цветы на могилу гитлеровских солдат. Так была проведена акция «Защити память героев». https://www.ural56.ru/news/660384/ 4-13 марта. Грузия. Культ личности. Сталин. Репрессии. Коммеморация. СМИ: «С деревьев посыпались тела»: как расстреляли протестующих в Тбилиси. Цитата: «5 марта 1956 года, в третью годовщину смерти Иосифа Сталина, студенты Тбилиси вышли на улицы для возложения цветов к монументу покойному вождю. В посмертной критике экс-генсека, а также бывшего шефа советских спецслужб Лаврентия Берии они усмотрели атаку Хрущева на весь грузинский народ.». https://www.gazeta.ru/science/2021/03/08_a_13504742.shtml СМИ: Как поклонение перед Сталиным привело к антисоветскому бунту в Грузии. Цитата: «65 лет назад, в марте 1956 года, тысячи жителей Грузии устроили массовые беспорядки, нападали на советских солдат, строили баррикады и выкрикивали лозунги об отделении от СССР. Принято считать, что таким образом грузинское общество защищало Сталина от разоблачений Хрущева. Но дело было далеко не только в одном «развенчании культа личности». https://vz.ru/society/2021/3/13/1089178.html 5 марта. Басаев и Хаттаб. Юридические инструменты. Следком: Вынесен приговор двум участникам нападения на российских военнослужащих в Республике Дагестан в 1999 году. https://sledcom.ru/news/item/1545961/ 5 марта. Сталин. Коммеморация. СМИ: Представители левых сил провели на Красной площади акцию в день памяти Сталина. https://svpressa.ru/politic/news/291664/ 6 марта. ТЦ «Зимняя вишня». Коммеморация. Михаил Мишустин почтил память погибших при пожаре в торгово-развлекательном центре «Зимняя вишня» в Кемерове. http://government.ru/news/41684/ "Зимняя вишня". Три года после трагедии. [Следственный комитет Российской Федерации.25.03.21] https://sledcom.ru/news/item/1551152/ 6 марта. 35 лет Перестройке. СССР. Коммеморация. СМИ: Унесенные перестройкой. XXVII съезд КПСС: иллюзорная реформа или прорыв в будущее? https://theins.ru/history/239883 8 марта — Международный женский день (нерабочий праздничный день).* Владимир Путин поздравил женщин России с праздником – Международным женским днём. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65105 Поздравление Вячеслава Володина с Международным женским днем. http://duma.gov.ru/news/50892/ Поздравление Михаила Мишустина с днём 8 Марта. http://government.ru/news/41691/ 8 марта. Вторая Мировая война. Юридические инструменты. СМИ: Активисту из Кемерово присудили компенсацию за составление протокола из- за фото с числом 55. В нем усмотрели свастику. https://tvrain.ru/amp/525889/ 8 марта. Репрессии. Коммеморация. СМИ: "Чёрный день для моего народа". Годовщина депортации балкарцев https://www.kavkazr.com/a/31132854.html 9 марта. Сталин. Коммеморация. СМИ: В Архангельске могут демонтировать неофициальный памятник Иосифу Сталину. http://flashnord.com/news/77829 10 марта – День архивов.** 10 марта. Соловецкий архипелаг. Юридические инструменты. Закупки Фонда по сохранению и развитию Соловецкого архипелага предлагается проводить за счет субсидий. Соответствующий законопроект принят в первом чтении. http://duma.gov.ru/news/50921/ 10 марта. Беломорские петроглифы. Юридические инструменты. Правительство изменило правовой статус земель Беломорского лесничества для развития инфраструктуры «Беломорских петроглифов». Отдельные участки Беломорского лесничества (Республика Карелия) получат статус земель особо охраняемых территорий, что позволит разместить на них новые объекты инфраструктуры. http://government.ru/news/41699/ 11 марта — День работника органов наркоконтроля.** 11 марта. Княгиня Ольга. Войны памяти. СМИ: ВЭФ убрал княгиню Ольгу из списка великих женщин после поста Порошенко. Суть претензии состояла в том, в старой версии статьи, Ольгу называли «прародительницей современной России», в то время как Порошенко считает, что это это общая часть истории России, Украины и Белоруссии. https://www.rbc.ru/rbcfreenews/604a15e79a7947b2bd5e9367 СМИ: Княгиню Ольгу удалили из списка великих женщин после споров о её принадлежности. https://ru.euronews.com/2021/03/12/wef-princess-olga-row-ppp 12 марта — День работника уголовно-исполнительной системы.** 12 марта. Библиотеки. Вторая Мировая война. Административные инструменты. Библиотекам могут запретить списывать плакаты и другую печатную продукцию времен Второй Мировой войны. Председатель Комитета по информационной политике, информационным технологиям и связи Александр Хинштейн и Председатель Комитета по культуре Елена Ямпольская подготовили поправки в Закон "О библиотечном деле". http://duma.gov.ru/news/50949/ 14 марта (второе воскресенье марта) — День работников геодезии и картографии.** 15 марта. Масленица. Коммеморация. СМИ: В Красном Селе на Масленицу чучело зажгли выстрелом танка. https://paperpaper.ru/papernews/2021/3/15/v-krasnom-sele-na-maslenicu-chuchelo-zazh/ 16 марта. Вторая Мировая война. Коммеморация. Юридические инструменты. Следком: Председатель СК России поручил доложить о результатах расследования уголовного дела, возбужденного ранее по факту некачественного демонтажа военного мемориала в Якутии. https://sledcom.ru/news/item/1548713/ Следком: Офицерами Главного следственного управления по Санкт-Петербургу оказываются меры поддержки жительнице блокадного Ленинграда, пострадавшей от преступных действий сиделки. https://sledcom.ru/news/item/1548645/ 17 марта. СНГ. Войны памяти. Административные инструменты. В Госдуме обсудили проблему защиты христианских памятников на международном уровне. Цитата: «К сожалению, наблюдаются случаи произвольного использования религиозных памятников, имеющих многолетнюю историю и представляющих эстетическую и художественную ценность, по другому назначению... В ходе заседания Международного Секретариата было уделено внимание проблеме сохранения христианского наследия в Сирии, Косово, Северном Кипре, на Украине. В частности, под угрозой захвата находится Киево-Печерская Лавра, а также другие храмы на Украине. Особого внимания требует ситуация, сложившаяся после завершения войны в Нагорном Карабахе. Необходимо поддержать посредническую роль России в укреплении мер доверия и мира в регионе, а также обеспечении безопасности наиболее важных объектов религиозного значения. Российские миротворцы сопровождали паломников из Армении по пути в монастыри Дадиванк и Амарас в Нагорном Карабахе». http://komitet2-22.km.duma.gov.ru/Novosti/item/25739671 17 марта. Вторая Мировая война. Коммеморация. Юридические инструменты. Следком: В Республике Татарстан возбуждено уголовное дело по факту уничтожения памятника Воину-Освободителю. https://sledcom.ru/news/item/1548772/ СМИ: В Татарстане сгорел огнеупорный памятник Воину-освободителю. https://www.rbc.ru/rbcfreenews/6051098d9a794732a6c5d0bb 17 марта. Вторая Мировая война. Коммеморация. Юридические инструменты. СМИ: Госдума приняла закон о штрафах и лишении свободы за публичное оскорбление Великой Отечественной войны. https://meduza.io/news/2021/03/17/gosduma-prinyala-zakon-o-shtrafah-i-lishenii-svobody- za-publichnoe-oskorblenie-veteranov 18 марта – День воссоединения Крыма с Россией (установлен в Республике Крым)** Согласно Закону РК номер 55-ЗРК/2014 от 29 декабря 2014 года "О праздниках и памятных датах в Республике Крым", 18 марта является ежегодным официальным праздничным (нерабочим) днем - Днём воссоединения Крыма с Россией. Концерт в честь годовщины воссоединения Крыма с Россией. Владимир Путин выступил на праздничном мероприятии в Лужниках в рамках проведения Дней Крыма в Москве. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65174 Поздравление Вячеслава Володина с Днем воссоединения Крыма с Россией. http://duma.gov.ru/news/51009/ 19 марта — День моряка-подводника.** На Балтийском флоте отмечают День моряка-подводника. https://function.mil.ru/news_page/country/more.htm?id=12349709@egNews В День моряка-подводника на Камчатке открыта фотовыставка, посвященная подводным силам Тихоокеанского флота. https://function.mil.ru/news_page/country/more.htm?id=12349603@egNews СМИ: День моряка-подводника. https://ria.ru/20210319/podvodniki-1601627209.html 21 марта (третье воскресенье марта) — День работников торговли, бытового обслуживания населения и жилищно-коммунального хозяйства.** 21 марта. Вторая Мировая война. Япония. Коммеморация. Военнослужащие армейского корпуса ВВО на Сахалине побывали на презентации книги «3 сентября — День Победы над Японией». https://function.mil.ru/news_page/country/more.htm?id=12349944@egNews 22 марта. Геноцид. Вторая Мировая война. Юридические инструменты. Следком: Интервью Председателя Следственного комитета России Александра Бастрыкина «РИА Новости» о расследовании геноцида народов Советского Союза в годы Великой Отечественной войны. https://sledcom.ru/news/item/1550171/ 23 марта — День работников гидро-метеорологической службы.** 24 марта. Революция в Греции. Коммеморация. Михаил Мишустин принял участие в официальном обеде от имени Президента Греции Катерины Сакелларопулу и Павлоса Кацониса в честь глав делегаций, приглашённых на торжества по случаю 200-летия начала национально- освободительной революции. http://government.ru/news/41811/ 24 марта. Князь Александр Невский, День Победы. Коммеморация. Дмитрий Чернышенко провёл заседание организационного комитета по подготовке и проведению празднования 800-летия со дня рождения князя Александра Невского. Утверждён план, включающий 152 мероприятия на федеральном и региональном уровнях. Первые из них состоятся уже 9 мая 2021 года и будут приурочены к празднованию Дня Победы. http://government.ru/news/41808/ 24 марта. Деньги. Коммеморация. СМИ: ЦБ РФ предложил выпустить модернизированные купюры с изображениями Новосибирска, Екатеринбурга, Пятигорска и Нижнего Новгорода https://nsk.rbc.ru/nsk/24/03/2021/605ae2529a794732e8930457 В регионах оценили замену городов на купюрах. https://www.rbc.ru/rbcfreenews/605cad959a7947556cf82285 24 марта. Басаева. Буденновск. Юридические инструменты. Следком: Следственный комитет завершил расследование уголовного дела в отношении еще одного участника нападения на Буденновск в 1995 году. https://sledcom.ru/news/item/1551021/ 24 марта. Архивы. Вторая Мировая война. Коммеморация. Административные инструменты. СМИ: Минобороны объяснило отмену приказов о рассекречивании архивов ВОВ. Цитата: «отмена приказов «обусловлена введением в действие нового приказа министра обороны России, существенно расширяющего временной исторический интервал и перечень доступных для исследования новых архивных документов уже Второй мировой войны». https://www.rbc.ru/rbcfreenews/605b6a279a79476e9ee2f1f2 24 марта. Вторая Мировая война. Коммеморация. СМИ: В волгоградском храме появится уникальная икона - Сталинградской Божией Матери Митрополит благословил ее появление в соборе Александра Невского. https://www.volgograd.kp.ru/online/news/4235208/ 25 марта — День работника культуры.** Встреча [Президента] с лауреатами премий Президента молодым деятелям культуры и за произведения для детей. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65218 Вячеслав Володин поздравил работников культуры с профессиональным праздником. http://duma.gov.ru/news/51040/ Михаил Мишустин поздравил работников российской культуры с профессиональным праздником. http://government.ru/news/41810/ 25 марта. Басаев и Хаттаб. Юридические инструменты. Следком: Задержан еще один член банды Басаева, причастный к нападению на военнослужащих 6 парашютно-десантной роты Псковской дивизии ВДВ. https://sledcom.ru/news/item/1551252/ 25 марта. Вторая Мировая война. Коммеморация. Михаил Мишустин принял участие в церемонии возложения венков к Памятнику Неизвестному Солдату в Афинах. http://government.ru/news/41817/ 25 марта. Революция в Греции. Коммеморация. Михаил Мишустин присутствовал на военном параде по случаю Дня независимости Греции. http://government.ru/news/41818/ 25 марта. Постсоветская история. Войны памяти. СМИ: Кремль вспомнил о попытках «насильственного демократизаторства» России Россия ценит культурные обмены, но не когда они навязываются, заявил Песков. Ранее в Минобороны обвинили Запад в развязывании «ментальной войны». https://www.rbc.ru/politics/25/03/2021/605c60839a794733cdacdbc6 25 марта. Репрессии. НКВД. Кино. Войны памяти. СМИ: Путин раскритиковал моду на «оголтелых энкавэдэшников» в кино. Цитата: «В ходе встречи сценарист Игорь Угольников обратил внимание президента на «киноподделки» о войне с «оголтелыми энкавэдэшниками, генералами, которые гонят на смерть своих солдат» и заявил, что после таких картин приходится возвращать доверие зрителя к отечественному кино. «По поводу «моды на оголтелых энкавэдэшников» при описании событий прошлых лет. Ну чего? Мода такая, ведь у нас, ведь понимаете, даже на международные конкурсы выставляются в основном ленты, которые говорят о проблемах советского времени. Наверное, потому что других лент на международных конкурсах от России просто не принимают», — сказал Путин» https://www.rbc.ru/rbcfreenews/605c9f1d9a79474fb677f887 25 марта. СНГ. Геноцид. Войны памяти. СМИ: Армения обвинила Азербайджан в «культурном геноциде» из-за сноса часовни. https://www.rbc.ru/politics/25/03/2021/605ccf2d9a7947609fe6f449 27 марта — День войск национальной гвардии Российской Федерации.** Обращение [Президента] по случаю Дня войск национальной гвардии. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65237 Раздел «Нас поздравляют» на сайте Федеральной службы войск национальной гвардии Российской Федерации. https://rosguard.gov.ru/ru/news?tag=%D0%9D%D0%B0%D1%81%20%D0%BF%D0%BE%D0%B7%D0%B4%D1%80%D0%B0%D0%B2%D0%BB%D1%8F%D1%8E%D1%82&tag=%D0%9D%D0%B0%D1%81%20%D0%BF%D0%BE%D0%B7%D0%B4%D1%80%D0%B0%D0%B2%D0%BB%D1%8F%D1%8E%D1%82&tag=%D0%9D%D0%B0%D1%81%20%D0%BF%D0%BE%D0%B7%D0%B4%D1%80%D0%B0%D0%B2%D0%BB%D1%8F%D1%8E%D1%82&tag=%D0%9D%D0%B0%D1%81%20%D0%BF%D0%BE%D0%B7%D0%B4%D1%80%D0%B0%D0%B2%D0%BB%D1%8F%D1%8E%D1%82 Вячеслав Володин поздравил росгвардейцев с профессиональным праздником. http://duma.gov.ru/news/51104/ 27 марта — Песах. Владимир Путин поздравил российских евреев с праздником Песах. http://www.kremlin.ru/events/president/news/65234 Вячеслав Володин поздравил российских евреев с праздником Песах. http://duma.gov.ru/news/51106/ 27 марта. Мединский. Учебники истории. Войны памяти. СМИ: Минпросвещения одобрило учебник истории под редакцией Мединского https://www.rbc.ru/society/27/03/2021/605f6d0e9a794715ca3191fd 27 марта. Репрессии. Коммеморация. СМИ: На территории бывшего Вятлага освящена часовня. http://httpwww.black-n-white.press/archives/2172 28 марта. 100 лет НЭПу. Коммеморация. СМИ: Как Ленин ввёл сталинизм. Был ли НЭП прологом к деспотии? https://www.svoboda.org/a/31170959.html 28 марта. МГУ. Реставрация. Конфликт. СМИ: МГУ ответил на претензии о «варварской реставрации» вуза. Цитата: «Студенты и сотрудники создали петицию, в которой заявили об уничтожении исторических интерьеров МГУ. В вузе заявили, что все работы согласованы с Мосгорнаследием. … Была разработана комплексная методика по реставрации и воссозданию исторического облика аудитории. В рамках ремонта пол будет воссоздан по образцу 1953 года из дубового штучного паркета», — отметили в пресс-службе». https://www.rbc.ru/society/28/03/2021/606080b99a794751e20e14a9 СМИ: Архнадзор раскритиковал ремонт большой биологической аудитории в МГУ. https://takiedela.ru/news/2021/03/20/bba-mgu/ 29 марта — День специалиста юридической службы в Вооруженных Силах Российской Федерации.** Министр обороны России поздравил специалистов и ветеранов юридической службы ВС РФ со 185-летием со дня ее образования. https://function.mil.ru/news_page/country/more.htm?id=12351317@egNews 29 марта. Ярославль. Деньги. Комеморация. СМИ: Власти назвали преимущество из-за пропажи Ярославля с купюр Цитата: «Даже если Ярославль не будет размещен на новых, модернизированных купюрах, он никуда не пропадет со старых, которые еще долго будут использоваться. Наоборот, наш город даже в какой-то мере выиграет в том случае, если купюры с его изображением со временем станут нумизматической редкостью», — отметил и.о. главы департамента туризма региона Владимир Лысенко. https://www.rbc.ru/rbcfreenews/6061c3bb9a794722c2cf7ffa 29 марта. 800-летия Нижнего Новгорода. Комеморация. СМИ: Гала-шоу в честь 800-летия Нижнего Новгорода проведут в районе Стрелки состоится 21 августа в акватории Волги и Оки. Цитата: «На данный момент идет разработка творческой концепции шоу и опредяются условия проведения мероприятия, в том числе вопросы обеспечения безопасности. Организаторы планируют показать ретроспективу восьми веков Нижнего Новгорода через достижения его выдающихся жителей, а также ключевые этапы развития города. https://nn.rbc.ru/nn/freenews/606306cc9a79478c2ef45453 29 марта. Актер и соратник. Коммеморация. Вячеслав Володин: мы бережно храним память о Станиславе Говорухине. http://duma.gov.ru/news/51105/ 29 марта. Репрессии. НКВД. Юридические инструменты. СМИ: Сайт "Расследование Карагодина" хотят обвинить в клевете на НКВД. Цитата: «МВД решило передать в Следственный комитет материалы проверки в отношении историка-любителя из Томска Дениса Карагодина, который расследует смерть своего репрессированного прадеда в 1938 году. … По словам историка, в начале марта с заявлением в полицию обратился житель Рязанской области Мечислав Прокофьев. Он посчитал информацию о трёх сотрудниках Томского управления НКВД, которые могли участвовать в убийствах в годы сталинских репрессий, клеветой и потребовал признать сайт "Расследование Карагодина" и его создателя операторами персональных данных, нарушающих неприкосновенность частной жизни сотрудников НКВД» https://www.svoboda.org/a/31175113.html СМИ: В Новосибирске сын сотрудника НКВД подал заявление в полицию на правнука репрессированного. https://novayagazeta.ru/articles/2021/03/03/v-novosibirske-syn-sotrudnika-nkvd-podal- zaiavlenie-v-politsiiu-na-pravnuka-repressirovannogo 30 Марта. Басаев и Хаттаб. Юридические инструменты. Следком. Цитата: «в период с 7 по 24 августа 1999 года, действуя в составе банды Басаева и Хаттаба, боевики, вооруженные автоматическим оружием, гранатами и взрывными устройствами, общей численностью не менее тысячи человек совершили посягательство на жизнь военнослужащих Вооруженных сил Российской Федерации, осуществляющих обеспечение общественной безопасности и наведение конституционного порядка на территории Ботлихского района Республики Дагестан. Приговором суда Акбулатову назначено наказание в виде 14 лет лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима. По уголовному делу 28 человек объявлены в федеральный и международный розыски. Уголовное преследование в отношении семерых боевиков, в том числе Шамиля Басаева, прекращено в связи с их смертью». https://sledcom.ru/news/item/1552577/ 30 Марта. Книги. Коммеморация. СМИ: Автор из России отреагировала на включение в лонг-лист Букеровской премии. Степанова попала в список из 13 авторов за книгу-эссе «Памяти памяти», посвященное истории своей семьи. https://www.rbc.ru/rbcfreenews/6063297e9a79479af12771f4 31 Марта. Войны памяти. Административные и юридические инструменты. Совет Федерации: в Совете Федерации проходит «круглый стол» на тему «Информационная политика РФ и защита исторической правды». Участники обсудят доктрину преподавания истории в российских общеобразовательных учреждениях и подходов к защите исторической правды. https://youtu.be/7O0oc4Y8wQo СМИ: В бой идут одни историки. Сенаторы обсудили с чиновниками недавнее прошлое и возможное будущее. Цитата: «Российская история должна стать главным оружием в «ментальной войне» с Западом — к такому выводу вчера пришли в Совете федерации. Сенаторы вместе с представителями разных министерств почти два часа рассуждали о «войне без военных», «схватке за историю» и «войне памяти». Чтобы победить в ней, защитникам «экзистенциального кода» России не хватает идеологии, цензуры, а еще денег. Заодно участники встречи провели наглядную демонстрацию «войн памяти»». https://www.kommersant.ru/doc/4751929 31 Марта. Войны памяти. Административные инструменты. СМИ: Православный олигарх выступил за переименование площади в центре Новосибирска. Цитата: Новосибирские казаки и общественная организация «Двуглавый Орел», которую возглавляет православный олигарх и основатель «Царьград ТВ» Константин Малофеев, поддержали переименование площади Свердлова в центре Новосибирска в площадь Александра Невского. Новосибирское отдельское казачье общество подписало обращение с поддержкой инициативы по переименованию площади Свердлова в центре Новосибирска в площадь Александра Невского. https://tayga.info/166083 2) СТАТЬИ Сергей Бондаренко, Михаил Погорелов. У нас за буйство попадают в Политбюро. Почему пациентов психбольницы «Сокольники» в 1930-х отправляли в высшие органы советской власти — и кто за это ответил. https://holod.media/2021/03/05/bujstvo/ Украинизация Чернобыльской АЭС. Из новой книги о крупнейшей аварии в истории СССР. https://gorky.media/fragments/ukrainizatsiya-chernobylskoj-aes/ Владимир Кузменкин. Фрунзик Хачатрян: «Сибирь стала домом для многих армян». https://tayga.info/165531 Евгений Антонов. Комикс «Вы — жившие. Большой террор». Это истории людей, отправленных в ГУЛАГ в 1930-е. https://paperpaper.ru/photos/posmotrite-fragmenty-komiksa-vy-zhi Ник Саутхолл, Мик Такер, Андрей Козенко. Черная форма и ночные кошмары: кем был бежавший из СССР Станислав Хржановский. https://www.bbc.com/russian/features-56499295 Историк Алексей Миллер: Культура памяти в Беларуси вполне пристойная. https://www.dw.com/ru/istorik-kultura-pamjati-v-belarusi-vpolne-pristojnaja/ Дмитрий Джулай. Трупы на улицах и толпы голодных сирот. Опубликованы запрещенные и неизвестные фото Голодомора 1932-1933 годов в Украине. https://www.currenttime.tv/a/ukraine-holodomor-famine/31165280.html Марина Аронова. "Два месяца лежал он с отбитыми почками и печенью". Совершенные подвиги не спасли летчика Виктора Галышева от репрессий. https://www.sibreal.org/a/31170857.html Иван Давыдов. Украденная история – от Гуревича к Мединскому. https://vot-tak.tv/novosti/29-03-2021-istoriya-davydov/ Анна Яровая. "Палачи должны быть названы палачами". Как чекисты становятся героями. https://www.severreal.org/a/31172785.html Константин Богуславский. «Всю ночь стоишь по колено в крови, и я потребовал отдыха». Признания участников спецгрупп НКВД и исполнителей расстрелов советских граждан. Украина продолжает открывать архивы Большого террора. https://novayagazeta.ru/articles/2021/03/29/vsiu-noch-stoish-po-koleno-v-krovi-i-ia- potreboval-otdykha Юрий Бершидский. Фейк Дмитрия Киселева: Крым настолько важен для Германии, что после войны ФРГ разрешила носить знак участника крымской кампании вермахта. https://theins.ru/antifake/240395 Андрей Филимонов. "В наше время неприлично быть на свободе". Почему барон Витте выжил при советской власти. https://www.sibreal.org/a/31160144.html Игорь Чигарских. "Этот страх у нас в крови". Как в 1938 году репрессировали руководство Тувы. https://www.sibreal.org/a/31145404.html Эдуард Андрющенко. Не доливал сироп и был расстрелян. История супругов из советского Львова, которых арестовали за хищения и взятки. https://www.currenttime.tv/a/sonya-i-khaim-goldenberg/31164695.html Светлана Хустик.17 лет провел в сталинских лагерях и ссылках актер Георгий Жженов. https://www.sibreal.org/a/30312803.html Андрей Савин, Андрей Мозжухин. «Ордена и звания выпрашивали по любому поводу». Кто сделал СССР страной героев и почему жизнь в Союзе была сплошным подвигом. https://lenta.ru/articles/2021/03/23/heroes/ Ярослав Шимов. Рижский "распил". Как Пилсудский и Ленин поделили восток Европы. https://www.svoboda.org/a/31156448.html Александр Гогун. Как НКВД готовился к войне. Свидетельствуют документы архива СБУ. https://www.svoboda.org/a/31147317.html *Нерабочие праздничные дни, дни воинской славы и официальные памятные даты РФ. **Памятные даты, профессиональные праздники Подготовила Н. Липилина

Memory landscapes in (post)Yugoslavia Edited by Milica Popović, Sciences Po CERI and University of Ljubljana and Natalija Majsova, University of Ljubljana Ландшафты памяти в (пост)Югославии. Редакторы раздела - Милица Попович (Центр международных исследований Института политологии (Париж) и Университет Любляны) и Наталия Майсова (Университет Любляны) The case of Republic of Serbia. Jelena Đureinović: “If we take Serbian historiography as an example, we can see that the revisionist historians, whose agency was decisive for post-2000 memory politics, are actually fewer than five people. However, their work resonates widely because they receive media attention, have access to media and agreed to act as agents of state-sanctioned memory politics.” https://istorex.ru/Novaya_stranitsa_88 Республика Сербия. Елена Джурейнович: «Работы малочисленной группы историков-ревизионистов получают огромный резонанс в медиа, поскольку они выступают агентами санкционированной государством политики памяти». https://istorex.ru/Novaya_stranitsa_86 The case of Slovenia. Mitja Velikonja: “The transitional decades have been marked by a rather schizophrenic situation, where political rejections of the socialist Yugoslav period of Slovene history coexist with a (pop)cultural fond or at least nuanced acceptance of this part of this same history.” https://istorex.ru/New_page_4 Словения. Митя Великоня «Переходные десятилетия характеризуются во многом шизофренической ситуацией, когда политическое отторжение социалистической Югославии сосуществует с поп(культурным) приятием этого же периода словенской истории или, по меньшей мере, более нюансированным отношением к нему». https://istorex.ru/New_page_3 The case of Republic of Croatia. Sanja Horvatinčić: “The story of Yugoslavia is used as a lesson on the acceptable version of socialism without its ‘negative sides’”. https://istorex.ru/New_page_46 Хорватия. Саня Хорватинчич «История Югославии используется, как урок о возможности создать приемлемую версию социализма без его “отрицательных сторон”». https://istorex.ru/New_page_45 The case of Republic of Bosnia and Herzegovina – City of Mostar. Monika Palmberger: “There are practices of ‘border crossing’ and acts of solidarities before, during and after the war.” https://istorex.ru/New_page_53 Республика Босния и Герцеговина – город Мостар. Моника Палмбергер: «Практики “пересечения границ” и проявления солидарности существовали до, во время и после войны». https://istorex.ru/New_page_52 Miloš Vukanović: “The descendants of Montenegrin Chetniks were extremely pro-American in the 1960s-1980s. Now, they are pro-Russian with equal vigour, emphasizing Russia’s status as a bastion of Orthodox Christianity and anti-globalism” https://istorex.ru/New_page_58 Милош Вуканович: «В 1960-е – 1980-е духовные наследники черногорских четников придерживались сугубо проамериканских антикоммунистических позиций. Сейчас они с той же страстью поддерживают Россию как бастион православия и антиглобализма» https://istorex.ru/New_page_57 Elife Krasniqi: “Kosovar Albanian historiography reflects a long history of oppression, which conditioned this focus on political narratives” https://istorex.ru/New_page_88 Элифе Красничи: "Историография албанских косоваров представляет собой описание долгой истории угнетения, в результате она сосредоточена на политических нарративах" https://istorex.ru/New_page_87 Senka Anastasova: “Anticipatory memory practices as a potentially potent tool in the fight against capitalism today” https://istorex.ru/New_page_109 Сенка Анастасова: «Практики предчувствующей памяти могут стать мощным оружием в борьбе с современным капитализмом» https://istorex.ru/New_page_107

См.: О проекте "Мониторинг исторической политики" Хроника исторической политики: Хроника исторической политики за 2019 год Хроника исторической политики за 2020 год - сентябрь 2021 - август 2021 - июль 2021 - июнь 2021 - май 2021 - апрель 2021 - март 2021 - февраль 2021 - январь 2021 1) НОВОСТИ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ 1 февраля. Ельцин. Коммеморация. Действующий президент В. Путин возложил цветы к могиле первого Президента России Бориса Ельцина. В этот день ему исполнись бы 90 лет. СМИ: Владимир Путин возложил цветы к могиле первого Президента России Бориса Ельцина. http://www.kremlin.ru/events/president/transcripts/64958 1 февраля. 100 лет Ишимскому антикоммунистическому восстанию в Сибири. Коммеморация. Описание хода восстания. СМИ: Борис Соколов.«Избивают крестьян шомполами, раздевают и выводят голых на улицу». https://theins.ru/history/238939 2 февраля - День разгрома советскими войсками немецко-фашистских войск в Сталинградской битве (1943 год) (День воинской славы России).* (* государственные праздники и памятные даты) Поздравление Вячеслава Володина с годовщиной разгрома немецко-фашистских войск в Сталинградской битве. http://duma.gov.ru/news/50647/ 2 февраля – 78-я годовщина разгрома советскими войсками немецко-фашистких войск в Сталинградской битве. МВД РФ. https://xn--b1aew.xn--p1ai/news/item/22867388/ 2 февраля – День разгрома советскими войсками немецко-фашистских войск в Сталинградской битве. МЧС РФ. https://73.mchs.gov.ru/deyatelnost/press-centr/novosti/4374168 3 февраля. Зоя Космодемьянская. Великая отечественная война. Высказывание. Радиоведущий А.Г. Невзоров, говоря о новом фильме «Зоя», высказался о подвиге Героя Советского Союза Зои Анатольевны Космодемьянской: «Заслуги-то никакой не было… Фанатик, исполняющий преступный приказ». СМИ: Запись программы«Невзоровские среды» на радио «Эхо Москвы». https://www.youtube.com/watch?v=8MIaUT3g8D0&feature=youtu.be РВИО обратилось в Генпрокуратуру после высказываний Невзорова о Зое Космодемьянской https://rvio.histrf.ru/activities/news/item-7914 4 февраля. Ялтинская конференция. Великая отечественная война. Репортаж канала «Первый Севастопольский» к годовщине Ялтинской конференции. СМИ: 76 лет назад началась Ялтинская конференция. https://youtu.be/yr9JGXDX1GM 4 февраля. Ялтинская конференция. Великая отечественная война. Высказывание. Цитата: «...союзники обязались передать Москве всех советских граждан. В товарных вагонах их отправляли на "родину", где допрашивали, а затем ссылали или расстреливали как предателей. От принудительной репатриации освобождались лишь те украинцы, у которых по состоянию на 1 сентября 1939 было гражданство Польши – многие из них смогли выехать на Запад и остаться в живых». СМИ: Ялтинская конференция 76 лет спустя: как Сталин, Черчилль и Рузвельт поделили Европу между собой. https://news.obozrevatel.com/society/yaltinskaya-konferentsiya-76-let-spustya-kak-stalin-cherchill-i-ruzvelt-podelili-evropu-mezhdu-soboj.htm 5 февраля. 20 лет взрыву у метро Белорусская в Москве. Коммеморация. Материал к памятной дате взрыва агентство «Россия сегодня» (РИА Новости) дает в виде хроники текущих событий. СМИ: Взрыв на станции "Белорусская" московского метро. https://ria.ru/20210205/vzryv-1595819099.html 5 февраля. Зоя Космодемьянская. Великая отечественная война. Юридические инструменты. РВИО оценивает высказывание Невзорова А.Г. о о значении подвига Зои Космодемьянской, сделанное в эфире радиостанции «Эхо Москвы» как уничижительно-агрессивное, с использованием оскорбительной лексики и на правленое «на отрицание подвига героя Великой Отечественной войны и в конечном итоге – на умаление памяти о Великой Отечественной войне, ее событиях, участниках, ветеранах и жертвах, - подчеркивается в заявлении». СМИ: РВИО обратилось в Генпрокуратуру после высказываний Невзорова о Зое Космодемьянской. https://rvio.histrf.ru/activities/news/item-7914 7 февраля. Кропоткин. Коммеморация. СМИ: Ярослав Леонтьев, Наталья Портнова с Михаилом Соколовым в эфире «Эхо Москвы». 100 лет со дня смерти «апостола анархизма» князя Петра Кропоткина. Программа «Цена революции». https://echo.msk.ru/programs/cenapobedy/2785336-echo/ 7 февраля. Упоминание исторического контекста в экономических решениях. Великая отечественная война. Высказывание. Президента ФРГ Франка-Вальтера Штайнмайер выступил за достройку газопровода и отметил, что в этом году «исполнится 80 лет нападению Германии на Советский Союз, а жертвами войны стали более 20 миллионов человек в бывшем СССР». Эта историческая отсылка вызвала неудовольствие посла Украины в Германии Андрея Мельника. Цитата: «По его словам, 22 июня 1941-го не Москва, а украинские города подверглись массовым ударам....«Именно вот этот “широкий контекст” и стоило бы иметь в виду, прежде чем цинично использовать столь чувствительные исторические аргументы ради отбеливания “Северного потока-2”», — заявил Мельник». СМИ: Украина обвинила Германию в искажении истории Второй мировой войны. https://news.mail.ru/politics/45144315/ 8 февраля - День российской науки, Международный день стоматолога. Михаил Мишустин поздравил российских учёных с профессиональным праздником. http://government.ru/news/41473/ 8 февраля. Природные катастрофы. Кармадон. Коммеморация. 19 лет назад сошел ледник Колка. Погибли и пропали без вести 125 человек. Среди них – съемочная группа Сергея Бодрова – младшего. СМИ: Неизвестная Россия: Кармадон. https://www.currenttime.tv/a/unknown-russia-karmadon/31083764.html 9 февраля - День работника гражданской авиации. Поздравление Вячеслава Володина с Днем гражданской авиации. http://duma.gov.ru/news/50693/ 10 февраля - День дипломатического работника. Поздравление с Днём дипломатического работника от Президента РФ. http://www.kremlin.ru/events/president/news/64983 Михаил Мишустин поздравил сотрудников и ветеранов Министерства иностранных дел с профессиональным праздником. http://government.ru/news/41500/ Поздравление Вячеслава Володина с Днем дипломатического работника. http://duma.gov.ru/news/50694/ 10 февраля. День памяти Пушкина. Коммеморация. По данным опроса, проведенного ВЦИОМ, За Александра Пушкина проголосовало 78% опрошенных. СМИ: ВЦИОМ: россияне включили Достоевского и Толстого в число величайших поэтов. https://ruposters.ru/news/10-02-2021/zhiteli-samih-velichaishih-poetov Открылась новая экспозиция в доме-музее Пушкина в Кишиневе. https://bloknot-moldova.md/news/otkrylas-novaya-ekspozitsiya-v-dome-muzee-pushkina-1312445 Германия: День памяти Пушкина в Литературно-музыкальном салоне в Нюрнберге. https://www.mknews.de/social/2021/02/15/germaniya-den-pamyati-pushkina-v-literaturnomuzykalnom-salone-v-nyurnberge.html 10 февраля. Великая отечественная война. Коллаборационизм. Высказывание. Заместитель председателя Госдумы и член «Единой России» Петр Толстой о планируемой оппозицией акции с фонариками на 14 февраля: « И вообще, это калька с действий перебежчиков-коллаборационистов во время блокады Ленинграда, когда они фонариками подсвечивали цели немецкой авиации. СМИ: «Это калька с перебежчиков во время блокады Ленинграда». Вице-спикер Госдумы Пётр Толстой про новую акцию навальнистов. https://www.fontanka.ru/2021/02/10/69760323/ 11 февраля. Великая отечественная война. Коллаборационизм. Комментарий. «Вице-спикер Госдумы, сравнивший сторонников Навального с коллаборационистами, процитировал под видом фактов городскую легенду. ...В действительности подобных случаев зафиксировано не было, отмечает Лурье со ссылкой на исследования историка Никиты Ломагина, изучавшего архивы НКВД и группы армий «Север»...» СМИ: Историк Лев Лурье: вице-спикер Госдумы, сравнивший сторонников Навального с коллаборационистами, процитировал под видом фактов городскую легенду. https://paperpaper.ru/papernews/2021/02/11/istorik-lev-lure-vice-spiker-gosdumy/ 13 февраля. Война 1812 года. Коммеморация. Смоленской области перезахоронили останки русских и французских солдат-участников войны 1812 года. На церемонии присутствовали французские и российские дипломаты, представители императорского дома Романовых и потомки наполеоновского маршала Иоахима Мюрата и полководца Михаила Кутузова. СМИ: Братская могила для воинов 1812 года. https://ru.euronews.com/2021/02/13/french-russian-soldiers 14 февраля. XX съезд КПСС. Развенчание культа личности Сталина. Коммеморация. 65 лет назад Н.С. Хрущев выступил со своим докладом. Интервью о значении этого события с д-ром истор. наук Юлии Кантор. СМИ:«Это нельзя сравнить даже со взрывом бомбы». Ровно 65 лет назад культ личности Сталина развенчали. Как это изменило историю СССР и России? https://lenta.ru/articles/2021/02/13/xx/ 14 февраля. Память о жертвах политических репрессий. Коммеморация. Акция. Использование памятника жертвам политических репрессий в Петербурге на Воскресенской набережной в новом контексте. СМИ: «Цепь солидарности» из 70 человек, цветы и «Реквием» Ахматовой. Как прошла феминистская акция в поддержку политзаключенных в Петербурге. https://paperpaper.ru/photos/cep-solidarnosti-iz-70-chelovek-cvety/ 15 февраля - День памяти воинов-интернационалистов (памятная дата). Ветераны Вооруженных Сил и боевых действий приняли участие в мероприятиях, посвященных Дню памяти россиян, выполнявших служебный долг за пределами Отечества. Минобороны России. https://function.mil.ru/news_page/country/more.htm?id=12344497@egNews 15 февраля. 32-я годовщина вывода войск из Афганистана. Коммеморация. СМИ: День памяти воинов-интернационалистов: по всей России отмечают 32-ю годовщину вывода войск из Афганистана. https://tvzvezda.ru/news/forces/content/20212151833-SqyxF.html 15 февраля. Приднестровье. Коммеморация. Текст к памятной дате Министерства внутренних дел Приднестровской Молдавской Республики. Цитата: «Одна из скорбных дат, вписанных в календарь Российской Федерации и Приднестровья, – День памяти воинов-интернационалистов, исполнявших служебный долг за пределами Отечества. Последняя колонна советских военнослужащих покинула территорию Афганистана 15 февраля 1989 года». СМИ: Памяти воинов-интернационалистов. https://mvdpmr.org/vazhnaya-informatsiya/34187-pamyati-voinov-internatsionalistov.html 15 февраля – День памяти воинов-интернационалистов. Поздравление от Министерства обороны Приднестровской Молдавской Республики. . https://mopmr.org/2021/02/15/15-%d1%84%d0%b5%d0%b2%d1%80%d0%b0%d0%bb%d1%8f-%d0%b4%d0%b5%d0%bd%d1%8c-%d0%bf%d0%b0%d0%bc%d1%8f%d1%82%d0%b8-%d0%b8-%d1%81%d0%bb%d0%b0%d0%b2%d1%8b-%d0%b2%d0%be%d0%b8%d0%bd%d0%be%d0%b2-%d0%b8-3/ 15 февраля. Вывод войск из Афганистана - день памяти воинов-интернационалистов. Коммеморация. Заметка о торжественной линейке Бузулуке, приуроченной к 32-летию вывода советских войск из Республики Афганистан. СМИ: День памяти воинов-интернационалистов — 2021 https://buzuluk.bezformata.com/listnews/pamyati-voinov-internatcionalistov/91269516/ 16 февраля 2021. 100 лет советско-грузинской войне. Коммеморация. Описание хода войны. СМИ: Борис Соколов. «Война будет проиграна, но драться надо». https://theins.ru/history/239425 16 февраля. Памятник на Лубянке. Высказывание. Бывший министр культуры Михаил Швыдкой, выступая на заседании комиссии по развитию гражданского общества и общественному контролю Общественной палаты Москвы, говорил о появлении на Лубянской площади памятника. По его мнению, это должна быть фигура человека, которая «будет понятна и объединяюща для всего общества». «Почему не Андропову, например, который сыграл в жизни этого места большую роль, чем Дзержинский?» — предложил специальный представитель президента по международному культурному сотрудничеству (цитата по ТАСС). СМИ: Швыдкой предложил поставить на Лубянке памятник Андропову. https://www.rbc.ru/society/16/02/2021/602baf4e9a794728494d841b 17 февраля. Памятник на Лубянке. Высказывание. РПЦ. «Возобновление пропаганды в пользу памятника Дзержинскому на Лубянской площади является показателем не только мифологизации советского периода и конкретного персонажа, но является также показателем исторической амнезии в отношении периода до 1917 года», — написал епископ. СМИ: В РПЦ увидели «историческую амнезию» в дискуссии о памятнике Дзержинскому. https://www.rbc.ru/society/17/02/2021/602d0a0a9a79471b7b7c1ea8 19 февраля. Запрет на демонстрацию изображений. Великая отечественная война. Юридические инструменты. Госдума приняла в первом чтении депутатский законопроект о запрете на публичную демонстрацию изображений лиц нацистских военных преступников. СМИ: Дума одобрила в первом чтении запрет на публичную демонстрацию изображений нацистов. https://tass.ru/obschestvo/10723123 19 февраля. Памятник на Лубянке. Административные инструменты. Жители Москвы с 25 февраля будут выбирать одного из двух деятелей, памятник которому установят на Лубянской площади. Предложенные варианты: основатель ВЧК Феликсу Дзержинскому и князь Александру Невскому. Альтернативные варианты обустройства данного городского пространства были отклонены. СМИ: Общественная палата Москвы предложит проголосовать по вариантам памятника, который установят на Лубянской площади. https://echo.msk.ru/news/2793214-echo.html 20 февраля. Казаки. Патриотическое воспитание. Коммеморация. Казаки будут учить сотрудников Следственного комитета уважительно относиться к историческому и культурному прошлому России. Цитата: «Стороны также договорились об обмене информацией, об организации мероприятий по увековечению памяти погибших в Великую Отечественную войну. Они будут проводить торжественные захоронения с отданием воинских почестей, заниматься архивной и поисковой работой в Петербурге и Ленинградской области (при участии "Центра патриотического воспитания молодежи "Дзержинец")». СМИ: Казаки будут сотрудничать с СК в Петербурге. https://www.interfax.ru/russia/751971 21 февраля. Памятник на Лубянке. Коммеморация. Административные инструменты. Акция. Описание участников и самого процесса запуска дискуссии о памятнике с тем, чтобы получить нужный властям вариант. СМИ: ВВС: Кремль хочет установить на Лубянке Александра Невского, а не Дзержинского. https://newprospect.ru/news/aktualno-segodnya/vvs-kreml-khochet-ustanovit-na-lubyanke-aleksandra-nevskogo-a-ne-derzhinskogo/ Петиция: Возвращение исторического фонтана 1835г. на Лубянскую пл. в Москве. https://www.change.org/p/%D0%BF%D1%80%D0%B0%D0%B2%D0%B8%D1%82%D0%B5%D0%BB%D1%8C%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE-%D0%BC%D0%BE%D1%81%D0%BA%D0%B2%D1%8B-%D0%B2%D0%BE%D0%B7%D0%B2%D1%80%D0%B0%D1%89%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5-%D0%B8%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B8%D1%87%D0%B5%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B3%D0%BE-%D1%84%D0%BE%D0%BD%D1%82%D0%B0%D0%BD%D0%B0-1835%D0%B3-%D0%BD%D0%B0-%D0%BB%D1%83%D0%B1%D1%8F%D0%BD%D1%81%D0%BA%D1%83%D1%8E-%D0%BF%D0%BB-%D0%B2-%D0%BC%D0%BE%D1%81%D0%BA%D0%B2%D0%B5 23 февраля - День защитника Отечества (праздничный нерабочий день). В День защитника Отечества Президент возложил венок к Могиле Неизвестного Солдата. http://kremlin.ru/events/president/news/65048 Поздравление по случаю Дня защитника Отечества. http://kremlin.ru/events/president/news/65047 Поздравление Михаила Мишустина с Днём защитника Отечества. http://government.ru/news/41595/ Поздравление Вячеслава Володина с Днем защитника Отечества. http://duma.gov.ru/news/50826/ В Москве у Могилы Неизвестного Солдата почтили память защитников Отечества. http://duma.gov.ru/news/50837/ 23 февраля. Великая отечественная война. Коммеморация. 23 февраля в России отмечается День защитника Отечества, являющейся днем воинской славы страны. СМИ: День защитника Отечества. https://ria.ru/20210223/prazdnik-1598301683.html 23 февраля. День защитника Отечества. Коммеморация. Акция. Главе «Укрпочты» Игорю Смелянскому пришлось объяснять выпуск серии марок с сухопутными войсками к 23 Февраля. После критики было решено перенести выпуск марок с 23 февраля на 14 марта (День украинского добровольца). СМИ: «Укрпочта» забыла об отмене 23 Февраля в стране и выпустила марки к празднику. https://360tv.ru/news/mir/ukrpochta-zabyla-ob-otmene-23-fevralja-v-strane-i-vypustila-marki-k-prazdniku/ 23 февраля. День защитника Отечества. Коммеморация. Акция. Первый самородок 2021, найденный 22 февраль - до старта сезона добычи янтаря, года получил название "Защитник Отечества". СМИ: Найденный под Калининградом янтарный самородок в 1,3 кг назвали "Защитником Отечества". https://tass.ru/v-strane/10763749 23 февраля. День защитника Отечества. Коммеморация. Акция. В новосибирской школе чиновник, участвовавший в уроке мужества „ЯМы Россия“, демонстрировал агитационые материалы партии «ЕР». СМИ: Замглавы новосибирской «ЕР» принес партийную символику школьникам. https://tayga.info/164917 23 февраля. Депортация. Сталинские репрессии. Коммеморация. 77 лет назад началась операция, готовившаяся втайне и получившая кодовое название «Чечевица», по насильственному выселению почти полумиллиона вайнахов (чеченцев и ингушей) из Чечено-Ингушской АССР и прилегающих территорий в Казахстан и Киргизию. Это была одна из крупнейших депортаций по этническому признаку в истории Советского Союза. СМИ: Депортация чеченцев и ингушей глазами свидетелей. https://arzamas.academy/mag/934-deportation 25 февраля. Оттепель. Коммеморация. Лауреатом в номинации «Гуманитарные науки» стал Сергей Чупринин с книгой «Оттепель: События. Март 1953 — август 1968 года». СМИ: В Москве вручили премию «Просветитель». Главные награды получили книги об Оттепели и о происхождении разума https://meduza.io/news/2021/02/25/v-moskve-vruchili-premiyu-prosvetitel-glavnye-nagrady-poluchili-knigi-ob-ottepeli-i-o-proishozhdenii-razuma 25 февраля. Холокост. Административные инструменты. СМИ: Петербургского профессора, который отрицал Холокост, уволили из СПбГЭУ. Ранее с ним прекратила сотрудничество РАНХиГС https://paperpaper.ru/papernews/2021/2/25/peterburgskogo-professora-kotoryj-o/ 26 февраля. Национальные герои. Коммеморация. Беларусь. Президент Беларуси поручил Совбезу противодействовать белорусским националистам и оппозиционерам, однако наличие общих героев может быть проблемой в этой работе. СМИ: "Против "москалей". О чем не говорили советские историки. https://ria.ru/20210226/kalinovskiy-1598990220.html 26 февраля. Голод. Церковь. Репрессии. Коммеморация. Сто лет назад, в начале 1921 года, в России начался массовый голод. СМИ: «У чекистов насчет патриарха были другие планы» Сто лет назад церковь пыталась спасти Россию от голода. За это советская власть ее разгромила. https://lenta.ru/articles/2021/02/26/church/ 26 февраля. Великая отечественная война. Коммеморация. Административные инструменты. В Красноярске проходит акция по сбору подписей за присвоение звания «Город трудовой доблести». Подписавшиеся дают согласие на обработку и передачу данных третьим лицам же в течение одного года (в этот промежуток времени попадают выборы депутатов Госдумы). СМИ: Красноярские единороссы собирают персональные данные через школьников под предлогом «трудовой доблести». https://tayga.info/165035 26 февраля. Памятник на Лубянке. Высказывание. Мэр Москвы решил остановить голосование за выбор памятника через два дня после начала. Цитаты: «Думаю, вы согласитесь, что Лубянской площади, действительно, необходима архитектурная доминанта, на роль которой лучше всего подходит памятник человеку или событию, оставившему яркий след в истории Отечества». «Разные точки зрения на историю неизбежны. Но памятники, которые стоят на улицах и площадях, должны не раскалывать, а объединять общество. Поэтому я считаю правильным остановить этот процесс и пока оставить Лубянскую площадь в том виде, как она есть сейчас. СМИ: О памятнике на Лубянке. https://www.sobyanin.ru/o-pamyatnike-na-lubyanke 27 февраля. Суд над Навальным. Великая отечественная война. Ветераны. Репрессии. Национальные герои. Административные инструменты. СМИ: Почему власти передумали ставить памятник на Лубянке «Медуза» выяснила, что мэрия хотела отвлечь внимание людей от протестов и приговора Навальному. Но вышло все совсем не так. https://meduza.io/feature/2021/02/27/pochemu-vlasti-peredumali-stavit-pamyatnik-na-lubyanke 28 февраля. Революция. Коммеморация. СМИ: Леонид Прайсман с Михаилом Соколовым в эфире «Эхо Москвы». 100-летие восстания в Кронштадте в марте 1921 г. Программа «Цена революции». https://echo.msk.ru/programs/cenapobedy/2796892-echo/ ОТДЕЛЬНЫЕ ТЕМЫ Суд над Навальным. Великая отечественная война. Ветераны 5 февраля. "Нацепили на него эти медали". Как Навальный хамил в адрес ветерана войны. https://rg.ru/2021/02/05/nacepili-na-nego-eti-medali-kak-navalnyj-hamil-v-adres-veterana-vojny.html 8 февраля. Кирилл Шулика: "В агитации за поправки к Конституции ветеран Артеменко совершенно равен Терешковой" https://www.newsru.com/blog/08feb2021/veteran.html 10 февраля. Дело о клевете на ветерана. Исследование биографии. https://gorod-812.ru/issledovanie-boevoj-biografii-veterana/ 14 февраля. Суд над Навальным по делу ветерана. Великая отечественная война. Акция. СМИ: В соцсетях начался флэшмоб «Я/Мы Игнат» — в защиту ветерана Игната Артеменко, ставшего потерпевшим по делу против Навального Акцию организовали при участии Кремля. https://meduza.io/feature/2021/02/14/v-sotssetyah-nachalsya-fleshmob-ya-my-ignat-v-zaschitu-veterana-ignata-artemenko-stavshego-poterpevshim-po-delu-protiv-navalnogo 16 февраля. Власти запустили в соцсетях хэштег #защитимветерана, чтобы дискредитировать Навального. Но под ним стали писать про отношение к ветеранам в России. https://www.rosbalt.ru/like/2021/02/16/1887888.html 20 февраля. Оценочное суждение v.s. клевета. Суд над Навальным по делу ветерана. Юридические инструменты. Спор о том, является ли высказывание Навального о всех участниках ролика в поддержку поправок в Конституцию РФ оценочными или клеветой был, был завершен обвинительным приговором. Штраф в размере 850 тыс.руб. Наличие у одного из участников ролика статуса ветеран ВОВ решило исход дела не в пользу А. Навального. Цитата: «Прокурор Екатерина Фролова, общаясь с прессой, говорит, что Навальный не извинился перед ветераном, потому что он «принципиально дискредитирует» победу в 1945 году». СМИ: Навальный. Приговор по делу о клевете на ветерана ВОВ https://zona.media/online/2021/02/20/navalny-feb20 20 февраля. Суд над Навальным по делу ветерана. Высказывание. Цитата: А. Навальный: «ДА вы голову засовываете и говорите: «Что? Не позволим оскорблять ветеранов!» — и обратно голову. И все говорят: «Может быть, хватит красть?» Вы снова свою эту вытаскиваете физиономию и говорите: «Что? Не позволим пересматривать итоги Второй мировой войны!» Да какое вы, ваш Путин и ваша «Единая Россия» имеете вообще отношение к этой войне?» СМИ: Два последних слова https://navalny.com/p/6469/ 20 февраля. «На это ушло больше денег, чем получил ветеран за всю жизнь!» Навальный выступил в суде с последним словом. ttps://newdaynews.ru/moscow/717001.html 20 февраля. «Газпром Арена» поддержала акцию «Я/Мы Игнат» в поддержку ветерана. https://iz.ru/1127669/2021-02-20/gazprom-arena-podderzhala-aktciiu-iamy-ignat-v-podderzhku-veterana 21 февраля. Суд над Навальным по делу ветерана. Высказывание. Дочь ветерана говорила о том, что у них не было материальной заинтересованности, а ее отца волновала только моральная сторона дела. Ветеран надеялся на извинения, которые так и не получил в суде. СМИ: Семья ветерана Артеменко не удовлетворена решением суда над Навальным https://www.mk.ru/social/2021/02/21/semya-veterana-artemenko-ne-udovletvorena-resheniem-suda-nad-navalnym.html 22 февраля. Суд над Навальным по делу ветерана. Великая отечественная война. Высказывание. О дегероизации ветеранов Великой Отечественной и итогах суда над Навальным. Цитата: «А в ветеранов били все эти тридцать лет. Но не прямо». «Внуки партизана, разведчика, блокадника — мы все можем договориться. Не уверена, что в нашей стране большинство — верующие, но уверена, что большинство — верящих в Победу. И хватит уже этого стесняться. У нас общее наследство, вместо икон и фамильных драгоценностей — дедовские медали. За отвагу, за Берлин и Прагу. Медали, которые, кстати, после смерти надо сдавать государству, но мы не сдадим» СМИ: Спасти рядового Артеменко. https://ria.ru/20210222/artemenko-1598488401.html 26 февраля. Великая отечественная война. Ветераны. Юридические инструменты. Cтатью 354.1 УК РФ (Реабилитация нацизма) хотят дополнить пунктом об отрицании фактов, установленных приговором Международного военного трибунала, а также распространении заведомо ложных сведений о деятельности СССР в годы ВМВ и о ветеранах ВОВ, совершённые публично. За это нарушение планируются штраф до трёх млн рублей или лишение свободы на срок до трёх лет. СМИ: В Думу внесены поправки о сроках за ложь о ветеранах. Наказать смогут за сведения, не несущие никакого ущерба https://openmedia.io/news/n3/v-dumu-vneseny-popravki-o-srokax-za-lozh-o-veteranax-nakazat-smogut-za-svedeniya-ne-nesushhie-nikakogo-ushherba/ Великая отечественная война. Ветераны 8 февраля. В Красноярском крае чествовали ветерана Великой Отечественной войны, которому исполнилось 100 лет. https://www.1tv.ru/news/2021-02-08/401274-v_krasnoyarskom_krae_chestvovali_veterana_velikoy_otechestvennoy_voyny_kotoromu_ispolnilos_100_let 14 февраля. Путин выделил более 80 миллионов рублей на выплаты ветеранам. https://lenta.ru/news/2021/02/11/veteran/ 17 февраля. «Единая Россия» приглашает всех желающих 23 февраля присоединиться к всероссийской акции «Защитим память героев». https://er.ru/activity/news/edinaya-rossiya-priglashaet-vseh-zhelayushih-23-fevralya-prisoedinitsya-k-vserossijskoj-akcii-zashitim-pamyat-geroev 22 февраля. Принять участие в акции «Защитим память героев» может каждый https://pronedra.ru/prinyat-uchastie-v-akczii-zashhitim-pamyat-geroev-mozhet-kazhdyj-543905.html 22 февраля. В ГД предложили усилить законодательство о защите чести и достоинства ветеранов. http://duma.gov.ru/news/50835/ 22 февраля. Яровая предлагает приравнять оскорбление ветеранов ВОВ к оправданию нацизма https://ru.euronews.com/2021/02/22/russia-veteran-law 22 февраля. "Дедушки нету – и вопроса нету". Как живет семья ветерана, которому мэрия Москвы годами отказывала в улучшении жилищных условий. https://www.currenttime.tv/a/veteran-moskva-kvartira/31116223.html Немецкие служащие 9 февраля 2021. 100-летнего нациста судят за соучастие в 3,5 тыс. убийств в Заксенхаузене. https://rossaprimavera.ru/news/231429d2 Немцов. Коммеморация 17 февраля. Немцов. Коммеморация. Административные инструменты. СМИ: Мэрия не согласовала марш памяти Немцова в Новосибирске. https://tayga.info/164741 20 февраля. Немцов. Коммеморация. Административные инструменты. Полицейские задержали волонтеров проекта «Немцов мост», которые дежурили на месте убийства политика, и огородили участок железным забором. СМИ: «Забрали все»: полицейские огородили место убийства Бориса Немцова и разрушили мемориал за неделю до годовщины его гибели. https://novayagazeta.ru/news/2021/02/19/168018-zabrali-vse-politseyskie-ogorodili-mesto-ubiystva-borisa-nemtsova-i-razrushili-memorial-za-nedelyu-do-godovschiny-ego-gibeli Полиция задержала восемь человек у мемориала на месте убийства Бориса Немцова https://zona.media/news/2021/02/20/nemtsov В Москве у мемориала Немцова задержали восемь человек, которые пришли возложить цветы. https://theins.ru/news/239568 23 февраля. Волонтеры 24 февраля восстановят уничтоженный мемориал на месте убийства Немцова. https://mbk-news.appspot.com/news/volontery-nemtsova/ 24 февраля. Мэрия назвала разгон мемориала Немцова "недоразумением". Возложить цветы разрешили. https://news.rambler.ru/politics/45881137/ Дмитриев. Сандармох. Юридические инструменты 16 февраля. Светлана Осипова. Очень серый кардинал. Портрет неприметного чекиста, преследующего историка Юрия Дмитриева. https://www.proekt.media/portrait/anatoliy-seryshev/ 23 февраля. Юрий Дмитриев: «Я сдаваться не собираюсь» https://trv-science.ru/2021/02/dmitriev-sdavatsya-ne-sobirayus/ 27 февраля. Немцов. Коммеморация. Акция. Онлайн того, как амятные мероприятия проходили в городах Сибири (Новосибирск, Барнаул, Иркутск, Омск, Томск, Горно-Алтайск, Чита, Улан-Удэ и Кемерово и др.). СМИ: Акции памяти Бориса Немцова проходят в городах России. https://tayga.info/16502 28 февраля. Немцов. Коммеморация. Акция. Репортаж с места событий в Москве. СМИ: А все-таки Марш памяти был. Акции памяти. Мемориал Бориса Немцова. https://nemtsov-most.org/2021/02/28/still-the-march-of-memory-was/ Школьные учебники 11 февраля. В российских школах могут появиться учебники истории под редакцией Мединского. https://openmedia.io/news/n1/v-rossijskix-shkolax-mogut-poyavitsya-uchebniki-istorii-pod-redakciej-medinskogo/ https://ria.ru/20210211/shkola-1596986609.html 16 февраля. Россия — «основатель Одессы и Днепра»: из-за нового учебника по истории Украины разгорелся скандал. https://nv.ua/ukraine/events/uchebnik-po-istorii-ukrainy-popal-v-skandal-nashli-rossiyskuyu-propagandu-novosti-ukrainy-50142174.html 2) СТАТЬИ Софья Русова. Берия как новая скрепа. https://takiedela.ru/2021/02/beriya-kak-novaya-skrepa/ Сергей Романов. Разбор скандальной презентации В.В. Матвеева, отрицающей Холокост. https://remembrance.ru/2021/02/04/razbor-skandalnoj-prezentacii-v-v-matveeva-otricajushhej-holokost/ Владимир Лапин. «У них сгорел Вашингтон, у нас — Москва». Как война 1812 года изменила Россию и русскую нацию. https://lenta.ru/articles/2021/02/07/war/ Тамара Ходова. Расстрел в Новочеркасске и жизнеописание свиньи: фильмы российских режиссеров на "Оскаре". https://tass.ru/opinions/10665725 Дмитрий Дубровский. Лицензия на просвещение. https://cisrus.org/ru/2021/02/11/liczenziya-na-prosveshhenie/ Оксана Киянская. "Подмораживание России". https://www.svoboda.org/a/31096537.html Иван Грибков. О сборнике « Немцы в Катыни: Документы о расстреле польских военнопленных осенью 1941 года». https://www.facebook.com/groups/503685663073566/permalink/3604299393012162/ Анна Васильева. Просветителям не дают просвета. Скандальный законопроект может добить «иноагентов». https://www.kommersant.ru/doc/4701693 Алексей Гусев. Александр Резником. Как троцкисты пытались остановить Сталина после смерти Ленина. https://gorky.media/context/kak-trotskisty-pytalis-ostanovit-stalina-posle-smerti-lenina/ Олеся Остапчук. «Немцев тогда не захоронили, просто закопали, как собак» Как неподалеку от Углича искали разбившийся летный экипаж Вермахта. https://holod.media/2021/02/24/perezahoronenije/ Олег Новоселов. «Любыми путями арестованных нужно расколоть». Как в 1938 году в Свердловске сфабриковали дело «немецких шпионов». https://itsmycity.ru/2021-02-10/kak-v1938-godu-vsverdlovske-sfabrikovali-delo-nemeckih-shpiono Алла Морозова с Михаилом Соколовым в эфире «Эхо Москвы». 100-летие восстания в Кронштадте в марте 1921 г. Программа «Цена революции». https://echo.msk.ru/programs/cenapobedy/2793858-echo/ Ярослав Леонтьев, Дмитрий Рублев с Михаилом Соколовым в эфире «Эхо Москвы». Загадки судьбы Петра Кропоткина. Программа «Цена революции». https://echo.msk.ru/programs/cenapobedy/2789602-echo/ Андрей Красно. "Я хочу, чтобы имена убийц исчезли с карты России". Борьба бывшего следователя за историческую справедливость. https://www.kavkazr.com/a/31118992.html Владимир Нагирняк. Как командование Красной армии выиграло «битву с велосипедами». https://vz.ru/society/2021/2/22/1085702.html Подготовила Н. Липилина