top of page

Результаты поиска

Поиск по этому сайту

Найдено 989 результатов с пустым поисковым запросом

  • Ярослав Шимов, Андрей Шарый: «Следующий interbellum может оказаться короче предыдущего»

    Вашему вниманию предлагается текстовая версия 27 выпуска передачи «Историческая экспертиза онлайн» Историческая Экспертиза онлайн. Выпуск 27. 11 января 2025.   Участники:   Георгий Касьянов , доктор исторических наук, профессор, Руководитель Лаборатории международных исследований памяти, Институт международных отношений Университета Марии Кюри-Склодовской в Люблине, Польша. До 2021 года - зав. отделом новейшей истории и политики Института истории Украины, НАН Украины. Недавние публикации: Memory Crash. Politics of History in and Around Ukraine, 1980s - 2010s, CEU Press, 2022; From "the Ukraine" to Ukraine, A Contemporary History, 1991 - 2021, Ibidem Verlag, 2021 (co-authored and co-edited with M. Minakov, M. Rojanski et al.)   Вацлав Радзивинович , польский публицист, журналист и политический обозреватель. Окончил педагогический институт в Ольштыне и факультет журналистики Варшавского университета. В журналистике более полувека. С 1992 года - сотрудник одной из ведущих польских газет "Газета Выборча", с 1997 года - корреспондент в России, Беларуси и Украине. В 2006 году лишен аккредитации в Минске и депортирован белорусскими властями из страны, в 2015 году лишен аккредитации в Москве. Автор нескольких книг о России и сотен публикаций в польских и других европейских изданиях. Регулярно выступает в ведущих польских средствах массовой информации.  Автор книг: Putin. Car Atlantydy - Agora, 2023; Сreme de la Kreml - Agora, 2016; Soczi Igrzyska Putina - Agora, 2014; Gogol w czasach Google'a- Agora, 2013.   Андрей Шарый ,  журналист, писатель и медиа-менеджер, с 1992 года - сотрудник Радио Свободная Европа/Радио Свобода, специализируется на проблематике Балкан и Центральной Европы. Автор и соавтор 16 книг документальной прозы (исследования в области массовой культуры, путевые очерки, историко-публицистические травелоги). Избранная библиография: «Чешское время. Большая история маленькой страны от князя Вацлава до Вацлава Гавела - М., КоЛибри, 2022; Балканы: окраины империй - М., КоЛибри, 2019; Дунай: река империй - М., 2015 (с переизданием, в 2020 году книга переведена и издана также в Украине);  Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи (в соавторстве с Я. Шимовым) – М.: КоЛибри, 2011 (несколько переизданий, в 2018 году переведенам и издана также в Украине).   Ярослав Шимов , кандидат исторических наук (диссертация о формировании многопартийной политической системы в Первой Чехословацкой республике, Институт славяноведения РАН, 2003). Живет и работает в Праге, международный обозреватель, в последние годы – шеф-редактор Русской службы Радио Свобода. Автор книг: Перекресток. Центральная Европа на рубеже тысячелетий» – М.: Фонд «Прагматика культуры», 2002; Австро-Венгерская империя – М.: ЭКСМО – Алгоритм, 2003 (второе издание – М.: Алгоритм, 2014); Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи (в соавторстве с А.Шарым) – М.: КоЛибри, 2011 (несколько переизданий, в 2018 году переведенам и издана также в Украине);  Меч Христов. Карл I Анжуйский и становление Запада – М.: Издательство Института Гайдара, 2015.   Ведущий:   Сергей Эрлих , доктор исторических наук, главный редактор журнала «Историческая экспертиза».     Сергей Эрлих:  Добрый вечер, дорогие друзья! Сегодня у нас 27-й выпуск «Исторической экспертизы онлайн». Тема нашего заседания — Центральная Европа и Балканы между мировыми войнами. Поводом для обсуждения темы стал выход книги Ярослава Шимова и Андрея Шарого «За нацию и порядок!» Центральная Европа и Балканы между мировыми войнами». Вышла она в нашем кишинёвском издательстве «Историческая экспертиза». В беседе сегодня участвуют, естественно, авторы книги — пражский журналист и литератор Андрей Шарый, его коллега журналист и историк Ярослав Шимов, а также два эксперта: украинский историк Георгий Касьянов и польский публицист Вацлав Радзивинович. Первый вопрос, естественно, к авторам книги о ее замысле. Скажите, почему вы взяли именно interbellum (то есть, по-русски, межвоенный период)? А я бы ещё добавил: почему страны от Балтийского моря до Эгейского?   Ярослав Шимов:  Давайте попробую начать я, поскольку, собственно говоря, мысль что-то подобное написать пришла в голову мне. Я поделился идеей с Андреем и, к счастью, нашёл понимание, поскольку мы уже давно сотрудничаем. Мы написали в 2011 году совместно большую книгу об Австро-Венгрии, об империи Габсбургов. На самом деле история такая: в 2021 году я хотел написать относительно большую статью академического, а не публицистического характера, проанализировать исторические взгляды господина Путина на новейшую историю Центральной и Восточной Европы. Президент России тогда как раз начал активно писать статьи на исторические темы, много на эту тему высказывался. Ну, вот хотел я сопоставить определённый ряд его утверждений с тем, что говорит на сей счёт историческая наука. Написал примерно треть статьи – и тут началась, к несчастью, война. Забросил я файл в дальний угол компьютера и погрузился, как и многие из нас, в весьма мрачное настроение по поводу происходящего. Наблюдение за происходящим ужасом привело меня к мысли о том, что мы сваливаемся куда-то, где, в общем, уже были. По крайней мере, есть исторический опыт, который позволяет проследить, как целые регионы – особенно тот регион, который нам близок и по месту жительства, и по историческому и журналистскому опыту – уже однажды сорвался в штопор. Почему это происходило? Учитывая то, что этот период непосредственно связан с тем периодом, которому мы посвятили свою предыдущую работу (а я и ещё одну книжку, и некоторое количество статей), то есть с периодом австро-венгерским, мне показалось логичным заняться interbellum. Тот же фактически регион, но уже в период с 1918 до… вначале мы думали, что до 1939-го, но выяснилось, что когда пишешь об истории, невозможно ввести четкие хронологические ограничения. Нужно объяснить, как сложилась ситуация, от которой мы танцуем, как от печки, а какие-то процессы не заканчиваются с чётким календарным окончанием определённого события. В результате у нас вышло описание и анализ событий, происходивших в регионе в первой половине XX века.   Андрей Шарый:  Interbellum – это период, как мне кажется, недооцененный и недоанализированный в российской историографии (допускаю, что и в европейской тоже). Он попадает в пропасть между двумя мировыми войнами, которые естественным образом оттягивают на себя внимание исследователей. В нашей книге я собирался использовать один удачный образ, но, увы, не смог найти точную цитату, так что в текст она не попала: кажется, Зинаида Гиппиус неполиткорректно назвала страны Балтии «историческими пуговицами», которые большие империи пристёгивают к своей (ЗГ писала о Сталине и Гитлере) шинели. Так сложилась история этого коридора – Междуморья, используя польскую политическую лексику, – пространства от Балтийского до Эгейского, Черного и Адриатического морей, что оно в XX веке оказалось в коридоре между сначала Гитлером и Сталиным, а потом между Советским Союзом и странами Запада. Такой судьбе не позавидуешь. Когда начинаешь разбираться в деталях произошедшего, поражаешься актуальности тематики: как, оказывается, просто страна скатывается к авторитарному правлению или к фашизму, как легко уходят демократические навыки! Оценка деятельности отдельных политиков, конечно, меняется с изменением исторической перспективы: Гитлер 1933 года – не Гитлер 1942-го, и отношение к нему и к Германии в Европе и мире было совершенно разным (не буду скрывать, я провожу параллель с Путиным). Всё это вместе и обусловило интерес именно к этому региону и именно к этому историческому периоду.   Ну, и есть у нас с Ярославом, конечно, и личные пристрастия. Мы оба любим и, я надеюсь, хорошо знаем страны, о которых в русскоязычной среде (я уверен в этом) до сих пор осведомлены плохо и судят на основе предрассудков, во многом ещё советских. Я свою скромную роль вижу в том, чтобы попытаться рассказать о том, насколько всё это интересно и как это важно – изучать центральноевропейский и балканский опыт. Ну а с точки зрения писательской работы это во многом продолжение нашей книги об Австро-Венгрии. Написали мы новую работу очень быстро, за год фактически, работали активно, даже азартно.   С.Э.:  В книге 11 глав. Маленькие страны, которые мы называли раньше «Прибалтика», сейчас называем «Балтия», в общем, логично было объединить вместе. Но вы выделили две страны, которых в межвоенное время не существовало. У вас есть Югославия – и есть Хорватия, есть Чехословакия – и есть Словакия. По каким причинам?   А.Ш.:  Давайте я быстро отвечу про Югославию, потому что это чуть больше моя сфера экспертизы, а Ярослав скажет про Чехию и Словакию. В своё время я жил в Хорватии и хорошо эту страну знаю. Жил я там в первой половине 1990-х, когда осмысление опыта Независимого Хорватского Государства 1940-х годов было актуально, тогда в Загребе много говорили о так называемом позитивном национализме и о якобы хотя бы отчасти благотворном наследии Анте Павелича. Независимое Хорватское Государство – одно из самых неудачных, уродливых государственных образований периода Второй мировой войны. Опыт королевской Югославии с ее попыткой организации авторитарного многонационального государства и опыт усташской Хорватии, полностью зависимого от Гитлера и Муссолини националистического образования – взаимосвязанные, но тем не менее самостоятельные темы. Этим и был обусловлен выбор.   Я.Ш.: История чешских земель и Словакии периода Второй мировой войны обусловлена предвоенными реалиями. Чехословакию Третий рейх при активном участии её не слишком разборчивых западных союзников развалил. В результате, описывая авторитарные режимы этого периода, ограничиться только словацким опытом в формате номинальной независимости (фактически, конечно, режим монсеньора Йозефа Тисо был марионеточным), но ничего не сказать о происходившем в другой части бывшего государства, в чешских землях, существовавших в качестве Протектората Богемии и Моравии, было бы нелогичным. Поэтому мы сделали главы о каждой их этих стран. И там, и там были свои особенности, были трагические истории, заслуживающие отдельного анализа. В процессе работы мы поняли, что неправильным было бы избежать периода Второй мировой войны, ограничившись только interbellum, поскольку без учета эволюции авторитарных режимов, их взаимодействия с Третьим рейхом и его противниками история оказалась бы неполной, оборвавшейся на полуслове.   С.Э.:  Как издатель книги скажу, что написана она профессионально, с соблюдением научных стандартов, но для широкой публики, для тех людей, кто хочет получить представление о значительном периоде времени. По каждой из этих стран существуют по этому периоду десятки и сотни работ, и конечно, впечатляет объём использованного авторами материала. Понятно, что вы читали основные работы по этим странам. Но даже если, условно говоря, взять по 10 книг про каждую из 11 стран — это значит, надо было прочесть минимум 110 книг. Это, конечно, впечатляет. На мой взгляд, вот что важно: описаны не только особенности каждой страны, но рассматриваются общие тенденции – то, что разные страны объединяет, и то, как их история связывается с сегодняшней ситуацией и с исторической памятью. Для нашего журнала, который занимается исторической памятью, это очень важно. Коллеги, Вацлав Радзивинович и Георгий Касьянов, каковы ваши общие ощущения от книги?   Вацлав Радзивинович:  Я не чувствую себя экспертом: я не историк, уже много лет работаю как журналист, занимаюсь прежде всего Россией и всем тем, что вокруг России. Вы правы, книга очень хорошо написана, её легко читать, это огромная ценность. Но с точки зрения человека, который занимается нашей непростой современностью в этом уголке мира, для меня прежде всего это история о том, как это всё близко сегодня, как история повторяется. Конечно, я обратил внимание прежде всего на то, что болит сегодня. И конечно, на Польшу: очень хорошая глава посвящена польским событиям, некоторые я воспринимаю прямо как историю моей семьи. Сегодня некоторые страны региона повторяют путь 1920-1930-х годов. Я имею в виду прежде всего Словакию и Венгрию, но и Чехию с Польшей тоже. Было бы прекрасно хотя бы эти четыре главы книги как-то приблизить, представить польским читателям, потому что сегодня повторяются старые проблемы. Это словно знак Немезиды: нельзя избежать своей судьбы! Но, конечно, я обратил внимание и на то, что мы видим у наших «братанков» венгров. Вы очень уместно вспомнили в книге пословицу «Polak, Węgier, dwa bratanki, i do szabli, i do szklanki» («Поляк, венгр – два брата, и по сабле, и по стакану»). Некоторые из нас с удивлением смотрят на то, что творится с «братанками» из Венгрии, такими нам близкими, как казалось. Но вот наш бывший заместитель министра юстиции [Марчин Романовский] ищет и получает политическое убежище в той же Венгрии!   С.Э.:  Поделюсь наблюдением насчет того, что Польша и Чехия, которые были жертвами Гитлера, сейчас поддерживают Украину, а вот Венгрия и Словакия, которые были союзниками Гитлера, стараются поддержать Путина. Румыния, правда, не попала в эту струю: она всё-таки пока что Путина не поддерживает. Хотя, если учесть недавнее голосование на президентских выборах в Румынии за Кэлина Джорджеску, который является открытым поклонником Корнелиу Кодряну и Иона Антонеску, то не исключено, что всё ещё впереди.   Георгий Касьянов:  Книгу я читал и как историк, и просто как читатель. Обычно я читаю вразброс, но тут взялся читать сначала, прочитал первые главы. Я читаю везде; если книга нравится, то вы её всегда носите с собой, даже в постель берёте и читаете на ночь. Книга, конечно, очень тревожная. По какой-то воле судьбы я перед этим читал книгу Петра Маевского [«Когда разразится война»] о 1938 годе, и о Чехословакии тоже. И те главы, которые я прочитал в вашей книге, показывают, насколько все созвучно с нынешней ситуацией. В частности, тот аспект, как Запад «сливал» Чехословакию, просто идеально вписывается в картину, как выяснилось, малообоснованной надежды на Запад. Такой был самообман в этих странах, на деле всё оказалось совсем не так, как они думали. В общем, очень много аспектов, которые действительно прямо перекликаются с тем, что сейчас происходит.   Я, конечно, далёк от того, чтобы научные аналогии распространять на историческую эпоху, в которой мы сейчас живём, но в данном случае они, увы, совершенно очевидны. Сейчас, предположим, мы двигаемся к заморозке войны в Украине, к какому-то перемирию или даже к каким-то как бы гарантиям безопасности, но мне кажется, что мы просто приближаемся к следующему interbellum. Если сейчас в Украине всё закончится, предположим (чего вроде бы все хотят), то не знаю, в какой срок [новое несчастье начнется]. Когда философа Альберта Швейцера спросили (по-моему, в 1918 году, после Версаля), когда будет следующая война, он сказал: «Через 20 лет».   Я.Ш.:  И маршал Франции Фердинанд Фош то же самое говорил.   Г.К.:  Историческое время сжимается, так что следующий interbellum может быть гораздо короче предыдущего. И та же самая ситуация: ведь Гитлер и его союзники были ревизионистами мирового порядка, установившегося после 1918 года, после Версальского и Триан он ского соглашений. И тут то же самое: есть ревизионист, уже даже группа ревизионистов, которые в гораздо больших масштабах хотят перестраивать мировой порядок. И то, что в Украине сейчас происходит, возможно, представляет собой только начало каких-то более масштабных событий. Я вообще не большой любитель популяризации, но в данном случае книга написана с профессиональным знанием материала. Тут грех популяризаторства минимален, авторы обращаются к вполне интеллигентному читателю, к тому, кто понимает, о чём идет речь. Тут нет мотивов, к сожалению, всё больше и больше присутствующих в популярной литературе. Так что эта книга где-то на стыке, в хорошем смысле, популярного и научного.   Достаточно давно в литературе существует тренд, описывающий события двух мировых войн как единый процесс. По-моему, ещё [британский историк Эрик] Хобсбаум начал это, и interbellum дотягивают даже к 1912 году, к началу Балканских войн, то есть продлевают период где-то от начала XX века до Ялты и Потсдама. Interbellum в этом смысле можно рассматривать как перерыв между двумя большими бойнями, как продолжение в конце 1930-х годов того, что не доделали в 1910-е. Версальская система продержалась 20 лет, а сейчас говорят о крахе сформировнной в первой половине 1940-х Потсдамско-Ялтинской системы. Ещё раз говорю: я против прямых аналогий и буквальных параллелей, но я, конечно, об этих параллелях и аналогиях думал, читая книгу. Ее настроение с моими эмоциями и предчувствиями, основанными на профессиональном знании, совпало на 100%. Так что, с одной стороны, хочется поздравить авторов с тем, как удачно они попали в тему, в нерв, в акупунктурную точку. Но, с другой стороны, хочется им сказать: «Ну зачем же вы это сделали, ребята? Вы испортили мне настроение».   Я.Ш.:  Мы извиняемся…   С.Э.:  Кстати, есть такой поэт в Киеве, Александр Кабанов, он пишет на русском языке, и он вот словно в связи с вашим высказыванием, можно сказать, обыграл русский тост: «Между Первой и Второй мировой перерывчик небольшой».   Г.К.:  Ой, чёрный юмор!..   С.Э.:  Большинство государств, о которых рассказывается в книге, раньше входили в состав Австро-Венгерской и Российской империй. Что лучше – имперское мышление или национализм? Или это вообще неправильная, ненаучная постановка вопроса? Есть ли какие-то моменты имперского опыта, которые стоит заимствовать молодым демократиям, или имперский опыт однозначно отрицательный? На смену империям пришли национальные государства, и вот лучше ли от этого стало жителям молодых национальных государств? Давайте начнем с авторов: они же писали…   Я.Ш.:  В книге мы не особо уделяем этому внимание: как бы вот так случилось – и случилось: империи распались. Вы ещё, кстати, не упомянули Османскую империю, потому что Балканы всё-таки очень долго были в её составе или в сфере её влияния. Перед Первой мировой в ходе Балканских войн там всё очень быстро развалилось, но тем не менее след остался. Вопрос в том, что сейчас эта тема тоже актуальна, потому что постимперский распад вы видите на постсоветском пространстве. По большому счёту, он продолжается. И по одной из версий (конечно, по поводу той же войны в Украине версий существует много, что у неё за характер: война колониальная, постимперская, ещё какая-то?) постимперские процессы в этом контексте затрагиваются. Мы видим, и в межвоенный период это проявилось очень чётко, как, собственно, порыв формировавшихся молодых наций к тому, чтобы избавиться от этого нависающего имперского ига (пирамида власти базировалась по большей части на наднациональных конструкциях, особенно в случае с империей Габсбургов) в итоге приводит к противоречивым последствиям. Это мы видим в национальной политике и Польши, и Румынии, и других стран этого региона, даже демократической Чехословакии.   Мюнхенский договор многое из отрицательных сторон первой Чехословацкой республики обнулил, так сказать, и отбросил в тень, но стороны-то эти были! Политика по отношению к национальным меньшинствам в ЧСР была мягче и либеральней, чем в той же Польше Юзефа Пилсудского или в Румынии короля Кароля и маршала Иона Антонеску, но тем не менее по стандартам, так сказать, рафинированной демократии всё-таки было в чём упрекнуть и пражские власти. Поэтому ответ неоднозначен. Путь националистической модернизации, с одной стороны, был облечён в форму демократического подъёма, формирования современных наций. С другой стороны, он отменил многое из того положительного, что существовало в той же Австро-Венгрии в плане межнациональных отношений. Право национальных меньшинств на получение, допустим, образования на собственных языках исчезло в той же Венгрии, в той же Румынии, в той же Польше (по отношению к украинскому и белорусскому меньшинствам).   Есть проблема в этом противоречии, которое во многом не разрешено до сих пор. Потому что плач по советской империи – мы можем к нему относиться сугубо отрицательно, я, например, не плачу по Советскому Союзу ни в коей мере – отчасти объясним. Мы видим, что проблемы национальных меньшинств становятся поводом и причиной для возникновения конфликтов, и эти вопросы действительно и сейчас играют роль, например, в странах Балтии. Собственно, путинский режим использовал эту же проблему применительно к востоку Украины, чтобы развязать войну. Так что я скорее продолжаю ставить вопросы, чем на них отвечать.   А.Ш.:  Ну, я со своим соавтором тут в очередной раз согласен. Первая моя эмоциональная реакция – оба варианта, как говорится, «хуже». Потому что и попытка строительства универсального государства, чем более-менее успешно чуть ли не 600 лет занимались Габсбурги или Османы, и попытка построить национально ориентированные диктатуры или националистические демократии грешат большим количеством недостатков, которые сводят на «нет» те их достоинства, о которых хотя бы теоретически можно говорить. Об Австро-Венгрии югославский маршал Тито когда-то сказал: «Неплохо устроенное было государство!» Пожалуй, в мировой истории это была самая «мягкая», хотя бы относительно человечная империя, гарантировавшая большинству подданных пусть скромное, но достойное по меркам времени существование. Хотя крови тоже проливалось много, в соответствии с нравами эпохи.   Видимо, какой-то ответ на Ваш вопрос может дать исследование опыта Европейского союза, при организации которого предпринята попытка сочетания национального и наднационального: и принципов демократии, и определённого централизма. При всех очевидных недостатках этого образования ничего лучшего пока мировая политическая практика не придумала. Опыт межвоенной Центральной Европы и Балкан даёт нам показательный ряд примеров того, как попытка постимперского развития приводила к плачевным результатам. В ряде случаев это просто анекдотические примеры: скажем, пример Албании, племенного традиционалистского общества в начале XX века; это практически искусственное государство, созданное великими державами в 1912–1913 годах, переживало перманентный кризис и пало легкой добычей фашистской Италии.   Согласен с Ярославом: даже в опыте межвоенной Чехословакии можно найти довольно много изъянов, которые сейчас воспринимаются как негативные стороны развития. Упомяну своеобразный культ личности президента Томаша Масарика или попытку вырастить «в пробирке» чехословацкий народ. Я надеюсь, что отцам Европейского союза не придёт в головы идея формирования общеевропейского народа, потому что ясно: единство должно быть в многообразии. Но вот что я отчётливо понял, работая над книгой: часто благие намерения политиков ведут совершенно не в рай, а в противоположном направлении. Изучая interbellum, мы сталкиваемся с множеством исторических персонажей, очень ярких и почти всегда противоречивых. Но не скажешь, что все они были отъявленными мерзавцами. Многие из них, отталкиваясь от своего опыта, руководствовались своеобразными представлениями о прекрасном. Многие из них действительно горячо любили свою родину. Другое дело, что развитие событий показывало: и любви к родине, и личного профессионального и политического опыта недостаточно для того, чтобы в таких сложных «погодных» условиях, в каких оказалась вся Европа после образования Версальской системы, сохранить ростки демократии.   С.Э.:  Вацлав, как эти события отразились на вашей семье, в вашей семейной памяти… В какой империи жили ваши предки: в Австро-Венгерской, в Германской или в Российской?   В.Р.:  В Российской.   С.Э.:  Как они сравнивали период Российской империи и период межвоенной Польши?   В.Р.:  Знаете, опыт был большой, потому что мои предки жили и в Польше, и далеко в Сибири, не по своей воле, конечно. Жили и под властью Германии тоже – как всегда, семейная история перемешана. У меня были родственники, которые жили под Германией и под Австро-Венгрией. Я заметил какую-то даже, можно сказать, надменность тех, которые жили под Германией. Я родился в бывшей Восточной Пруссии, и сейчас живу в Ольштыне, и с вами разговариваю из бывшей Восточной Пруссии, где говорилось: главное порядок, Ordnung, ответственность, закон. И это было на самом деле, и это сравнивали с Россией, не в пользу России.   Но я бы хотел всё-таки ответить на ваш вопрос: что лучше, национализм или имперскость? Мои московские знакомые когда-то меня поздравляли с днем 4 ноября. Шутка, конечно, но хорошая шутка, потому что они говорили: «Если бы мы вас не выгнали из Кремля в 1612 году, то вам бы пришлось со всей подчиненной Россией потом иметь дело. И вы бы творили империю, вы бы вечно воевали, платили бы огромную цену». Что-то в таком подходе есть, хотя наша польская судьба тоже была непростой, не позавидуешь, знаете ли. Но всё-таки лучше не быть империей. Терять в колониальных войнах свое население – вот первая цена, которую приходится платить империи. По моему впечатлению (не историка, а наблюдателя) на самом деле в России империя сложилась раньше, чем национальное государство. Не состоялось национальное государство тогда, когда Московское княжество начинало быть уже империей, и национальное государство формировалось в тени империи и как империя. Вышло так, что на самом деле империализм в россиянах «выше» национальности. У нас, поляков, наоборот. Часто в России говорят, что у поляков очень сильный имперский ресентимент: нам якобы важен до сих пор Львов, Смоленск нам припоминают постоянно. Но этого на самом деле нет: как раз потому, что польская нация сформировалась раньше, поляки хорошо смирились с тем, что случилось после Второй мировой войны.   Возвращаюсь к вашему вопросу про мою семью. Я живу в бывшей Восточной Пруссии, и родственники, которые из этих краёв, подчёркивали, сколько мы по итогам Второй мировой получили: в обмен на белорусские бедные районы мы получили на западе что-то действительно практически европейское. Знаете, с таким можно смириться как-то. Но я смотрю на Венгрию, где мы видим очень опасную смесь имперского ресентимента (то, что говорит Виктор Орбан, страшно) и националистических чувств. То же самое мы видим и в Словакии сейчас. Мне кажется, что такая смесь очень опасна.   С.Э.:  Спасибо. Георгий, вы из Украины, страны, где сейчас занимаются деколонизацией. Скажите, пожалуйста: как вы соотносите империю и национальное государство?   Г.К.:  Вы так хорошо сформулировали, Сергей: «занимаются деколонизацией» – именно «занимаются», да. Ну, во-первых, сразу ремарка насчёт империи: Украина тоже была [на протяжении своей истории] в составе двух империй, а то и трёх. Если уж будем употреблять термин «деколонизация», то интересно наблюдать за тем, как Российская империя представляется сейчас как абсолютное зло, как бездонный источник всяческих бед и несчастий, а «дедушка Франц Иосиф» предстает добрым стариком, который заботился об украинцах. В западных регионах (во Львове и в Черновцах, например) есть даже локальный культ «дедушки Франца Иосифа». Это забавно наблюдать: в общем-то, Габсбурги много сделали для того, чтобы украинцы потом на Волыни резали поляков, пользуясь случаем. Я уже не говорю о том, что в Галиции и на Волыни происходило в начале XX века, включая всяческие политические убийства. Только когда говорят, какая была хорошая Организация украинских националистов, вот тогда уже вспоминают и о том, что с наследием Габсбургов что-то было не очень.   В целом такая постановка вопроса об империи и национализме – «Что лучше?» – диктует ответ «Да ничего не лучше». Понятно, что в таких терминах историки не могут судить. Ну, могут, конечно, но вообще-то аксиологическая составляющая не должна влиять на исследования. Вот в книге, кстати, этот момент присутствует (может быть, только в контексте), но нравоучений о том, что лучше и что хуже, нет. Когда-то давно (по-моему, еще в 1970-е годы) [британско-черногорский историк] Джон Пламенац писал: возникшие на руинах империй новые независимые государства были в смысле существования сложившихся в них наций молодыми. Получив то, что хотели, и помня о том, как их угнетали, они немедленно начинали угнетать другие нации, которые представляли в составе новых государств меньшинства. Пламенац большого открытия не сделал, и потом этот тезис повторялся много раз. По-моему, последний, кто говорил об этом уже в контексте 1990-х годов — [американский социолог] Роджерс Брубейкер, автор концепции nationalizing state. В ту пору мы фактически видели повторение ситуации начала века: подъём национализма, идеализация 1920-1930-х годов. В книжке правильно упомянут польский фильм «Ва-банк», такая прелестная блестящая картинка межвоенной Польши. Когда я читал о польских легионах, то вспомнил сериал «Легионы». Я с большим удовольствием его смотрел, но понятно, что это идеализированный образ легионеров Пилсудского, и сам дедушка Пилсудский там тоже присутствует, такой добрый и отечески заботящийся о солдатах.   Всё повторяется, и в этом смысле вопрос «Что лучше?» несущественен. Что-то, конечно, эти народы выиграли: они стали самостоятельными. Да, имели место внутренняя мобилизация, культурный подъём. Но что-то и потеряли, это тоже понятно. Естественный процесс: империи распадаются с большим или меньшим треском и скрежетом, с большей или меньшей кровью. Ведь Вторая мировая война — [последствие нерешенных после Первой мировой войны проблем]. Ярослав верно заметил: нынешняя война в Украине – проявление продолжающегося распада Советского Союза, советской империи. Да, так оно и есть! Точно так же и Вторая мировая война – продолжение процессов распада сразу нескольких империй. Ведь чего немцы добивались? Они частично вернулись к своей концепции Mitteleuropa [«Срединной Европы»] 1915 года, когда обнаружили вдруг, что голландцы, бельгийцы, австрийцы и прочие это всё якобы немцы, надо их собрать воедино, если не в Священную Римскую империю, то во что-то другое, в Третий рейх, например. Тут то же самое: всё ещё конвульсии империи. Вторая мировая война – не только передел, ревизия Версальской системы, но и попытка возобновления империи Гогенцоллернов. Тут мы опять видим безумное количество параллелей с настоящим.   Если возвращаться к вашему вопросу, то давайте вспомним, как в 1990-е годы вся Восточная Европа была охвачена «остальгией». В Восточной Германии до середины 2000-х была довольно сильная «остальгия», то же самое практически во всём регионе, о котором мы говорим. В Украине практически до начала большой войны около 30% считали, что распад Советского Союза был трагедией, если повторять слова одного «известного историка». Далеко не начинающего, кстати, «историка» – он начал в начале 2000-х, это уже патентованный ученый, с работами, с индексом цитирования, уже всё в порядке! Уже можно научную степень присуждать заочно, как ордер в Гаагском трибунале, так же и степень. Так что вот ответ на ваш вопрос: не лучше, не хуже – просто всё другое, и очень разнообразное, и очень сложное, к сожалению или к радости.   Я.Ш.:  Я бы позволил себе ремарку, мне пришла в голову довольно банальная, но, может быть, в этом контексте уместная мысль. Параллели параллелями, а различие одно проявилось, если мы сравниваем interbellum и 1990-е годы – новый подъём национализма после краха коммунистических режимов. Здесь Евросоюз сыграл модерирующую роль. Там, где ЕС заканчивался, там, где не было либо желания, либо надежды на то, что он придёт и, так сказать, жизнь устаканится, там все эти ситуации (как в бывшей Югославии, да и Украина, я думаю, тоже к этой же категории, к сожалению, относится) – и проблемы постимперского распада стали переноситься гораздо острее. Андрей уже упоминал об этом, я могу только согласиться с ним, да и сам я живу в ЕС уже много лет и это чувствую: Европейский союз можно по многим вопросам критиковать, но при всём его несовершенстве другой модели равновесия между жёстким имперским порядком и единством в многообразии, национальным государством (которое может быть столь же жёстким, как и империя) как-то вот не придумали. К сожалению, эта модель сейчас тоже в кризисе по очень многим причинам, но это тема уже для совсем другой дискуссии.   Г.К.:  Дело в том, что расширение ЕС на восток было в значительной степени активизировано тем, что происходило в Югославии, балканскими войнами. И это расширение включало в себя серьёзный элемент обеспечения безопасности. То есть в принципе все видели потенциальные источники конфликта, похожего на югославский, в этом регионе, и поэтому более активно туда двинулись, закрывая глаза на многое происходившее там. С Румынией и Болгарией мы знаем, какая была история. Европейский союз сыграл значительную роль именно как фасилитатор процесса: его расширение действительно в какой-то степени способствовало успокоению в этом регионе. Но мы же видим, что в результате (делюсь тем, что я сейчас преподаю студентам, у меня курс как раз про Центральную и Восточную Европу) вышло. Эта зона, «линия Керзона», о которой вы в книге тоже упоминаете, сместилась восточнее, об этом свидетельствуют сами названия проектов ЕС: «Восточное партнёрство», «Восточное соседство». Теперь эпицентр, ядро этой своего рода буферной зоны сместилось, к сожалению, в Украину. Две мировые войны начались в Восточной Европе, а теперь мы видим, что происходит в Украине. О перспективе не хочу говорить.   С.Э.:  Межвоенный период для подавляющего большинства стран, о которых рассказывается в книге, – скатывание к диктатурам, установление (будем называть вещи своими именами) фашистских режимов. Но что мы видим сейчас? На западе Европы до расширения Евросоюза в начале 2000-х годов был установлен, так сказать, стандарт гражданской нации, а в некоторых странах бывшего советского блока происходят националистические процессы, и образцом для этого стал как раз межвоенный период. Откуда такая тяга к межвоенному периоду как к идеалу?   А.Ш.:  Отчасти оттого, что для подавляющего большинства этих стран interbellum – период либо первого опыта строительства государства, либо опыт возобновления этого строительства после длительного перерыва, как в случаях с Польшей и Чехией. Вспомню также 1990-е годы, когда так много было апелляций к не вполне удачному, мягко говоря, опыту строительства государственности Словакии 1940-х годов. Хорватию я уже упоминал в этой связи. И если примерить ботинки тогдашних политиков, то по крайней мере отчасти их логика-то понятна: другого примера не было. Вряд ли с исторической точки зрения можно серьезно говорить о возможности использования в новой Словакии опыта государственности Великой Моравии, после которой пришло тысячелетнее венгерское господство, но и такие попытки, по крайней мере на политико-публицистическом уровне, предпринимались. Так что для многих стран региона выработанная в 1920-1930-х годах государственная модель оказалась самой близкой по времени, поскольку коммунистический период почти повсюду автоматически отторгался как время подневольности и зависимости. Во-вторых, такой подход оправдывался тем, что именно в межвоенный период во многих странеах происходил или заканчивался процесс формирования политических наций. В случаях с Чехией или Польшей это был процесс окончательного формирования, но в других странах, вроде Албании, Болгарии или Югославии, эти процессы отставали и оказались фундаментальными. Кстати, для народов бывшей Югославии межвоенное госстроительство было опытом далеко не только негативным, сколь бы негативными ни выглядели внешние проявления существовавших там политических систем. Георгий верно сказал, что повсюду государствообразующие процессы сопровождались заметной социальной модернизацией и культурным подъемом.   Я.Ш.:  В общем-то и Западная Европа в межвоенный период не представляла собой такого уж торжества всеобщей терпимости и национальной гармонии. Можно вспомнить, допустим, Францию, где были специфические законы о гражданстве, а потом этого гражданства уже при режиме Виши, после поражения 1940 года, многих стали лишать. Я уж не говорю о таком печальном феномене, как антисемитизм, который был общим для Европы той поры явлением. На мой взгляд, сочетание специфических факторов привело к тому, что именно Германия проявила себя столь ужасным образом, но по большому счёту и другие страны (и не только того региона, о котором мы говорим) отметились неблаговидными деяниями. Во многом центральноевропейский регион шёл в ногу со временем.   Что касается более близкого нам периода, то коммунистические режимы послужили в определённом смысле холодильником, заморозкой. Многие из политических и социальных процессов были прерваны на 40 лет, и то, что, может быть, как-то перегнило и перегорело бы естественным образом ещё в середине прошлого века, вернулось в 1990-е. Отсюда и ностальгия по interbellum. Кстати, ещё и по этой причине в нашей книге есть глава о Греции, как о примере альтернативного развития: это единственная из стран, о которых мы пишем, в которой не сложился коммунистический режим после Второй мировой войны. Вот там мы не видели ни в 1990-е годы, ни в начале XXI века каких-то особо острых националистических эксцессов, потому что они уже кровушку пролили и свои погромы, так сказать, совершили в середине XX века. В Греции, напомню, в конце 1940-х – начале 1950-х шла кровавая гражданская война, о которой мы тоже упоминаем. Так что применительно к другим странам региона нужно, на мой взгляд, учитывать момент определённой задержки в развитии, вызванной коммунистическим периодом.   В.Р.:  Откуда взялась эта сказка про interbellum как счастливый период истории? Вот как ребёнок я это понимал: мой дед по отцу был государственным чиновником, семье жилось очень хорошо, и они вспоминали, какие были свободы в межвоенное время, как прекрасно всем жилось. Ну, богатым людям, скажем так, хорошо жилось. Но другая часть моей семьи – люди очень бедные, из деревни. И огромное большинство поляков имело такой опыт, что тяжело жилось, очень тяжело, не сравнить с тем, что эти же люди получили потом, при коммунизме. Об этом надо честно сказать. Но легенда о межвоенной Польше есть, и она живет! На этой легенде наши националисты строят свою идеологию: мол, до Второй мировой было очень хорошо – независимое, сильное государство богатых людей. Это обман: этого не было, но так это запомнилось.   Знаете, в вашей книжке видно, что новые для 1920-х годов европейские страны быстро ломали европейский порядок. Вообще-то они должны были принять нормы и законы Европы. В Польше на бумаге всё это было принято. Но довольно быстро это всё ломали, уничтожали, совершенно по-другому эти государства себя вели, постепенно скатываясь едва ли не в фашизм. Тогда это делали у себя дома, а сейчас становится ещё опаснее, потому что сейчас мы, восточно- или центральноевропейцы, пришли в европейский дом со своим уставом, и мы ломаем порядок во всей Европе. Это гораздо опаснее для Европы, чем то, что мы могли сделать в межвоенный период, мы сейчас в каком-то смысле уничтожаем прекрасную сказку об общеевропейским доме. Посмотрите на итоги последних выборов в Польше: страна разделилась пополам, словно действует какой-то genius loci, «гений места». На западе Польши побеждают либеральные и проевропейские партии, а на востоке (том, который когда-то был под Российской империей) побеждают националисты. Что интересно, это не зависит от того, откуда в данном районе появились его жители. Например, Вроцлав – один из самых либеральных городов. Он на западе, но туда после войны в массовом порядке перевезли переселенцев из Галиции и Лодомерии, из Львова. И казалось бы, они должны были принести с собой восточные порядки. Но нет, они принесли с собой всё-таки австро-венгерские порядки, и это очень заметно. Но вот, например, Щецин – там уже по-другому. Он заселен потомками польских подданных Российской империи, и всё-таки тот же genius loci делает этот город очень либеральным.   С.Э.:  Да, действительно, крайне правое, скажем так, близкое к фашистскому наследие распространялось по всей Европе, не только в Восточной, но и в Западной. Тем не менее в Западной Европе, по крайней мере где-то к концу 1980-х годов победила концепция гражданской нации, а не этнической. И печальный опыт Холокоста, и многое другое тут сильно повлияло, пусть не сразу, но повлияло. Но почему «старый» Евросоюз оказался столь снисходительным к тенденциям крайнего национализма на востоке Европы? Вы говорите, Вацлав, и я с вами абсолютно согласен, что эти тенденции сейчас влияют на всю Европу. Мы видим взлёт правых по всей Европе; наверное, пример стран Центральной и Восточной Европы сказался? Георгий, как вы считаете?   Г.К.:  Я могу только сказать, что было две волны подъёма этнонационализма. Сначала в 1990-е – как реакция на конец коммунизма и «возврат к корням», и кроме того, этнонационализм при коммунизме так или иначе преследовался, а теперь высвободился. После вхождения в Евросоюз была опять волна этнонационализма, теперь уже связанная с претензиями на суверенность и с реакцией на то, что нужно делегировать часть этой суверенности, в том числе культурной в Брюссель, в Страсбург. И давайте обратим внимание на то, что в Польше, например, ПиС [партия «Право и справедливость»] и их союзники к власти пришли сразу после вхождения в Европейский союз. Сама эта знаменитая polityka historyczna [«историческая политика»] в Польше стала набирать обороты именно тогда как стремление к защите культурного суверенитета и к отстаиванию самоценности.   А потом мы помним миграционный кризис 2015 года, и опять в связи с этим ещё одна волна национализма в этом же регионе. Так что тут нужно говорить ещё и о внешних обстоятельствах, не только о внутренних. А насчёт терпимости – я бы не сказал, что тут всё так уж однозначно. Если говорить о моей области, которой я занимаюсь (историческая политика, политика памяти), то Евросоюз очень много делал, чтобы нейтрализовать эти тенденции этнонационального нарратива, его доминирования, ксенофобии и так далее. Ну а потом, когда соединились, пришла повестка о двух геноцидах – нацистском и коммунистическом. И соответственно активизировалась новая идея, связанная с этнонациональным, с тем, что мы – двойная жертва, поэтому относитесь к нам, пожалуйста, по-другому. Ну, пришлось относиться по-другому.   Так что тут столько разных факторов, связанных с созданием новой Европы! Если дальше двигаемся на восток, то тут Россия «встаёт с колен», как они говорят, и подключается ещё и этот фактор. Во всех этих странах (по крайней мере, я могу говорить о Балтии, о Польше) есть экзистенциальная обеспокоенность по поводу России, это не хочу говорить «в крови», но в сознании постоянно присутствует. Этот сосед исторически всегда вёл себя так, что, как сказал писатель Виктор Ерофеев, автор «Русской красавицы»: «Если бы я был поляком, я был бы убеждён, что аборт придумали русские». Вот тут он точно уловил, что онтологическая обеспокоенность присутствует и играет серьёзную роль, в том числе, и в оживлении этнонационализма как защитной реакции. Так что тут ещё один нюанс: в 2000-е появляется ещё один игрок, которого в 1990-е считали сошедшим с доски. И он сильно воздействует на восприятие политики, на самооценку и так далее.   Я.Ш.:  Я ещё раз выскажусь об историческом факторе в этих отношениях, который, на мой взгляд, тоже присутствует, потому что, когда приходилось общаться с некоторыми историками и с политиками из западных стран, чувствуешь: там ведь свой комплекс вины тоже есть по отношению к нашему региону. И он, в общем-то, обоснован. Я, например, по здешним нашим чешским проблемам могу об этом судить. Так, допустим, западное историческое сообщество относилось к проблеме судетонемецкого меньшинства и его судьбы в 1940-е годы очень аккуратно, потому что, если высказывать что-либо в отношении чехов – тут же сразу с их стороны следует контраргумент: «Ребята, а в 1938 году ваши западные правительства что с нами сделали? Продали! Так, пожалуйста, помолчите». Я говорю упрощенно, но в общем тональность была такая. Но, к счастью, хватило ума и чешским историкам и политикам, и немецким, распутать этот клубок: была создана совместная комиссия историков, потом в 1997 году подписана декларация об исторической памяти, о восприятии наследия Второй мировой войны. Этот узел развязывали фактически два народа, Евросоюз и западное сообщество держались относительно в стороне. Потом ситуация изменилась, потом уже вышла не так давно (её и на чешский перевели) книжка Мэри Хейман. Она историк из Шотландии, но долго занималась Чехословакией, и она написала толстенную книгу с очень резким названием Czechoslovakia, The State that Failed («Чехословакия – государство, которое не удалось»), о Первой республике. В этой книге есть очень резкая (на мой взгляд, чрезмерно резкая, не всегда обоснованная) критика политики, в том числе и национальной, в межвоенной Чехословакии, политики демократического правительства. То есть это уже стало возможно, какие-то проблемы были преодолены. Но вот сам этот комплекс вины Запада перед этим регионом – можно также Ялтинскую конференцию вспомнить и всё с ней связанное – тоже, на мой взгляд, сыграл свою роль.   С.Э.:  Теперь пришло время обратиться к ремаркам наших слушателей. Хочу привести отзыв Майрбека Вачагаева – он хвалит авторов, а я считаю, что авторам всегда приятно это услышать: «Это отличительная черта (дар) этих авторов – писать доходчиво для всех категорий: от школьника до исследователя. Молодцы!» Вот такой отзыв.   Я.Ш.:  Приятно слышать.   С.Э.:  Поэтому я его и зачитал. Вопросов много, один я зачитаю. Алексей Русанов, мой коллега из Кишинёва, спрашивает: «Каковы были основные цели и стратегии Коминтерна на Балканах? Насколько сильным было влияние национальных движений на деятельность Коминтерна в балканских странах?».     А.Ш.:  Майрбеку Вачагаеву спасибо! Кстати, он прекрасный историк, занимается Кавказом, я с большим уважением к нему отношусь.   Руководимый Советским Союзом Коминтерн, естественно, крайне негативно относился и к королевской Болгарии, и к королевской Югославии (эти страны были крупными центрами белой эмиграции, кстати). В Югославии, если вкратце, Комитерн поддерживал сепаратистские движения, и хорватское (хотя с усташами прямо дела не имел), и македонское. В Албании пытались установить фактически советский режим. Коминтерн стал первым в мире политическим актором, который признал существование самостоятельной македонской нации, это случилось в 1934 году. Москва играла на то, чтобы Югославия развалилась, поддерживала сепаратистские движения и так же настраивала местные компартии. В этом было внутреннее противоречие, потому что официально коммунисты проповедовали идею братства и единства между народами. Но концепция эта давала сбои, и за пару дней до гитлеровского вторжения в Югославию СССР установил дипломатические отношения с Белградом. Компартия не получила приказа сопротивляться оккупантам, партизаны Тито подняли восстание по сигналу из Москвы только 22 июня 1941 года, когда Гитлер перестал быть союзником Сталина.   С.Э.:  Как национальный характер сказывался на склонности населения к демократии или, наоборот, к авторитаризму? Я так понимаю, что в Чехословакии всё-таки до конца продержалась демократия, пока Гитлер не вступил? Там выборы проходили?   Я.Ш.:  Не будем брать только выборы: они проходили и в Польше при Пилсудском, и в Румынии при Кароле II. Вопрос в том, что самим духом – гражданские свободы, законность и прочее – да, Чехословакия отличалась, конечно, от остальных стран региона. Но там был период, которому мы тоже уделяем внимание в соответствующей главе книги, – так называемая Вторая республика: это очень короткий период между Мюнхеном (октябрь 1938) и окончательной оккупацией немцами в марте 1939 года. И вот это очень трагический период, потому что в этой нации, сломленной Мюнхеном, тем, что пришлось отдать значительную часть территории без сопротивления, а союзники, как тогда это воспринималось абсолютным большинством чешского общества, предали, – в этом сломленном обществе вдруг вылезло то, что вполне соответствовало образцам interbellum’а в других странах, которые развивались, так сказать, менее симпатичным образом. Я имею в виду сворачивание демократических свобод, резкое отрицание наследия той самой Первой республики Томаша Масарика и Эдварда Бенеша, резкое поправение политической сцены, фактическое слияние политических партий в две, а потом вообще в одну (это уже, правда, при Протекторате), так называемое «Национальное сообщество», антисемитские законы, ограничение гражданских прав определённых категорий населения, запрет Коммунистической партии. Не то чтобы я с симпатией относился к Коммунистической партии, но это была антидемократическая мера: КПЧ действовала по большей части в рамках конституционного поля. И это при том, что там тоже влияние Коминтерна было сильно, и Клемент Готвальд, выступая в парламенте Первой республики, говорил, обращаясь к депутатам от буржуазных партий: «Мы учимся у русских большевиков, и со временем мы свернём вам шею». В общем, в этом плане Чехословакия продержалась дольше всех, но потом очень быстро рухнула, буквально за месяцы, отказавшись от демократического наследия. А потом пришла оккупация.   А.Ш.:  Мне кажется, если посмотреть на этот регион с высоты птичьего полёта, то он разделится, грубо говоря, на две зоны: центральноевропейскую и балканскую. Думаю, многое связано с социальными традициями и политическими навыками обществ. На Балканах едва ли не главный способ решения политических проблем – терроризм. В межвоенный период несколько десятков политиков были застрелены или взорваны, причём самым жестоким способом. И Югославия, и Албания, и Болгария, и Румыния тут не составляют исключения. Жесточайшее убийство в 1939 году премьер-министра Румынии Арманда Кэлинеску, попытка покушения на короля Бориса III в Софии в 1925 году в храме Святой Недели (погибли десятки, если не сотни, невинных людей), убийство хорватских депутатов в 1928 году прямо в скупщине Королевства Словенцев, Хорватов и Сербов, убийство короля Югославии Александра II в 1934-м – не перечислить всего. Это связано с политическими навыками, с крайней незрелостью демократии, потому что в ряде случаев эта псевдодемократия накладывалась на племенную структуру, как это случилось, к примеру, в Албании. Традиционализм балканских обществ и сейчас намного более силен, чем в Центральной Европе. Разница тут, на мой взгляд, довольно очевидна. Поэтому не стоит всерьёз сравнивать Чехословакию или Польшу с Болгарией межвоенного периода или тем более с Албанией, тут совсем разные политические практики.   Г.К.:  В принципе, если говорить о патримониализме и о том, что сейчас Андрей упомянул насчёт Балкан, – там ведь целая культурная традиция мужчин с оружием. В других странах она не то, чтобы отсутствовала, но была несколько по-другому представлена. Я согласен, это и в книжке видно, что очень разные уровни политической культуры, хоть и есть какие-то общие черты, но везде всё связано с национальным историческим опытом. Мне в этом смысле интереснее всего Польша. Хотя, если говорить о политических убийствах, тут тоже всё было «в порядке»: конечно, не так много, как на Балканах, но хватало. Я уже не говорю о том, как Пилсудский начинал свою политическую деятельность – как боевик революционной организации. Я скептически отношусь к понятию «национальный характер», но не могу не отметить некоторые общие культурные черты, которые очень сильно действуют на политическую культуру каждой страны. Когда я приехал в Польшу в 2021 году, то подключал интернет и телевидение у себя в квартире. И вот включился телевизор, и там была какая-то политическая дискуссия. И я вдруг почувствовал себя дома: участники политической дискуссии (там были депутаты, журналисты и так далее) орали друг на друга, перебивали друг друга. И я почувствовал: всё нормально, всё как в Украине, у нас действительно схожие навыки. Действительно, восточноевропейский тип связан с определёнными культурными особенностями, которые не являются ни хорошими, ни плохими, но они просто есть.   С.Э.:  Спрошу Вацлава как польского гражданина: что думаете вы?   В.Р.:  Ну, мне кажется, что с Польшей всё довольно просто можно пояснить, потому что всё-таки была традиция «золотой свободы» польской шляхты, которой было очень много – 10-15% всего населения. И это видно в том, что антикоммунистических выступлений было довольно много, дух сопротивления был сильный. Ну а сейчас много авантюризма в политике. И что очень больно на самом деле – нет уважения к законам. Партия называется «Закон и справедливость» (на самом деле так надо это переводить), но она действует просто как польские шляхтичи: закон не важен, важно то, что я хочу и как я делаю.   С.Э.:  И ещё один интересный вопрос у нас в повестке – фашизм. Среди русских, по крайней мере, когда я был ребёнком, называли «фашистом» любого, кто, к примеру, обижает слабого. То есть это было понятие, в общем-то, потерявшее своё терминологическое значение, просто оскорбление. Но оно действительно очень расплывчатое. О каких режимах Центральной Европы межвоенного периода мы можем говорить как о фашистских?   Я.Ш.:  Мы проводим в книжке попытку классификации. Мы тут не первые, существует довольно обширная литература, но однозначного консенсуса по этим категориям нет. Хотя, допустим, практически все исследователи относят режим Антонеску к фашистским. Не говоря уже о коротком периоде так называемого румынского легионерского государства, которое ему предшествовало. В принципе для нас ключевой характеристикой является различие между откровенно фашистской диктатурой и консервативным авторитаризмом, к которому тоже относилась часть межвоенных режимов. Разница заключается в том, что фашизм – в общем-то, идеология революционная. Она рядится в тогу, так сказать, верности национальной традиции и ее возрождения. А на самом деле возрождают они, как правило, то, чего на самом никогда не было, а если и было, то совсем в другой форме. Но тем не менее есть этот драйв, есть стремление к массовой мобилизации общества, конечно же, культ вождя.   Характер власти, если вспомнить классификацию, предложенную Максом Вебером, в этом случае харизматический: есть вождь, которому поклоняются. В то время как консервативный авторитаризм основан на традициях, на сложившейся системе, часто она монархическая. И во многих из этих стран соответственно часто были режимы, стоящие, можно сказать, на грани между этими двумя формами. Вот, к примеру, режим Иоанниса Метаксаса в Греции конца 1930-х годов. Там, с одной стороны, существовала монархия, и премьер, который играл роль псевдофашистского диктатора, в то же время был искренним монархистом, причём всю жизнь: когда монархисты враждовали с либералами в период так называемого «Великого раскола», он чётко стоял на стороне короля. Но при этом в Греции не было момента всеобщей мобилизации и экспансионизма. Ведь фашизм – это ещё и идеология экспансии. Поэтому сейчас много спорят, была целая дискуссия вокруг статьи [американского историка] Тимоти Снайдера: считать ли нынешнюю Россию фашистским государством? Там тоже это момент педалировался в аргументации критиков Снайдера о том, что Путину в общем-то куда важнее лояльность масс, чем их драйв и патриотический порыв, хотя формально идеология этого режима делает упор на патриотизм. Есть тонкая грань между консерватизмом и фашизмом. Безусловно, плотнее всего к фашистским образцам Италии и Германии приблизились, как я уже сказал, Румыния межвоенного периода и периода Второй мировой войны; Хорватия усташская, вне всякого сомнения; и со своей спецификой, как ни странно, Словакия, маленькая, но (в кавычках) «удаленькая». Там как раз элементы мобилизации были, но и в Словакии весь период существования режима боролись между собой консервативное крыло, которое олицетворял президент Тисо, и крыло откровенно фашистское, которое олицетворяли его премьер Войтех Тука и ряд других деятелей, ориентировавшихся непосредственно на Германию. Об этом можно ещё долго говорить, но основная грань пролегает там в различиях в системе мобилизации и степени революционности режима.   С.Э.:  То есть в авторитарных режимах мы можем выделить два типа: консервативный, который больше опирается на традицию, и мобилизационный с харизматическим лидером – это уже фашистский режим. Да?   Я.Ш.:  Есть ещё третий вариант: чисто военный режим. Но это отдельная история, к модели чисто военного режима приблизился из нашего региона, если я не ошибаюсь, только режим Пилсудского. Я не знаю, можно ли в этом смысле говорить об Албании.   А.Ш.:  Ну, в каком-то смысле можно. Ярослав всё очень точно расписал, и в книге у нас полглавы посвящено этой классификации. И я совершенно согласен с Сергеем: в советской традиции фашизм – это действительно всё плохое, никаких полутонов нет. Но вообще-то фашизм — это Италия, а национал-социализм — это Германия. Всё остальное – либо гибриды, либо какие-то национальные вариации фашизма или нацизма. Мне терминологически ближе такое определение: «квазифашистские режимы». Их довольно много было, особенно в конце 1930-х. Там и совсем уж марионеточные режимы, скажем, типа режима Милана Недича в Сербии, и упомянутый Анте Павелич, и Йозеф Тисо в Словакии. Но если экстраполировать эту схему на сегодняшний день и руководствоваться определением фашизма, данным итальянским философом и семиотиком Умберто Эко, то путинская Россия в целом, мне кажется, соответствует этому определению. Многое зависит от того, что мы хотим доказать, какую систему понятий употребляем, главное, какое политическое значение хотим в это вложить. Понятно, что в нынешней обострённой ситуации фашизм – это не научное, а прежде всего политическое и публицистическое определение, так же как, например, определение геноцида. Юридически факт геноцида крайне сложно доказать в любом международном трибунале, но есть политическое или публицистическое определения, и тут любая агрессия может быть названа «геноцидной», как это сейчас делает Украина в отношении России. Поэтому если мы говорим о путинском режиме как о фашистском, то в первую очередь это политико-публицистическое определение. В анамнезе у нас лежит – для всего русскоязычного мира, для людей, которые имеют советский опыт, – понимание того, что фашисты это те плохие, которые убивают хороших невинных людей. С точки же зрения исторической науки всё сложнее.   С.Э.:  Спасибо. Вацлав?   В.Р.:  Я не очень много знаю на эту тему. Но мне всё-таки кажется, что утверждать, что в случае межвоенной Польши мы имели фашизм или военный режим – это преувеличение. Если брать время уже после смерти маршала Пилсудского, то действительно там вроде бы всем рулили офицеры и генералы. Но это очень поверхностное суждение, потому что на самом деле это были люди определённых военных кругов, а не армия как таковая. К этому кругу нельзя было причислить таких людей, как, например, генерал Сикорский. Это была просто (не хочу никого обижать словом «банда») группировка, связанная опытом ещё Первой мировой, верностью маршалу. А потом это, уже по инерции, пришло к катастрофе.   Г.К.:  Я хотел напомнить, что есть ещё такой термин, как интегральный национализм, который употребляется в двух контекстах. Один – по отношению к Франции – как бы классический, но там это совсем другое, никак не связанное с тоталитарными режимами. И второй – интегральный национализм по отношению к национальным движениям стран Центрально-Восточной Европы и Балкан. Можно напомнить Ивана Лысяка-Рудницкого, который указывал на разницу между, предположим, нацистским вариантом тоталитаризма, возникшим в индустриальном обществе, и радикальными национализмами, возникшими в аграрных странах, только ещё переходивших из аграрного в индустриальное общество. Мне кажется, кто-то из друзей Рудницкого рассказывал (по-моему, историк Богдан Осадчук), что сам этот термин «интегральный национализм» вообще появился за кружкой пива.   Потом [американский историк Джон Александр] Армстронг в своей знаменитой монографии [«Украинский национализм 1939-1945»] очень хорошо всё по полочкам раскладывает, говорит и об украинском движении, об Организации украинских националистов и других похожих движениях типа «Легиона украинских националистов» или «украинских фашистов». В двадцатые же годы термин «фашизм» был достаточно нейтральным, как и «расизм» в начале XX века тоже был нейтральным термином. Лишь потом, после того как все эти режимы зарекомендовали себя определённым образом, стали употреблять слово «фашизм» в нарицательном смысле.   Но я бы был правоверным номиналистом, я бы говорил, что фашизм – это то, что относится к Италии, корпоративный режим и прочее. Умберто Эко даёт расширенное толкование, принимая во внимание политические и культурные аспекты. А он имеет право: всё-таки на родине фашизма жил, так что лучше знал, что к чему. А если говорить о России, то да, есть элементы, которые можно назвать похожими на фашизм. Я совершенно согласен с Андреем: эти определения функционируют как публицистические или политологические, метафорические, но существует язык науки, который требует чётких параметров. Мы живём в плюралистическом обществе – как хотите, так и употребляйте. Я вообще считаю эту дискуссию насчёт того, является ли Россия фашистским государством, не слишком релевантной, такая дискуссия – скорее способ восстановить эмоциональное и психическое равновесие.   С.Э.:  Нам поступил вопрос от Александра Сергеевича Стыкалина (думаю, что большинство зрителей знает этого российского историка). Он говорит, что в Кракове видел в кафе и пивных портреты Франца Иосифа. Вацлаву вопрос: есть тут ностальгические моменты? А вот Николая II может где-то портрет висеть в польской пивной? Или Вильгельма?   В.Р.:  В пивной уж точно нет... Знаете, если бы кто-то повесил портрет Николая II в пивной, например, в Варшаве – все бы это воспринимали как вызов, брошенный мухам. Франца Иосифа в Кракове, может быть, и любят. Действительно, в массовом сознании и Австро-Венгрия отчасти была такой «золотой эпохой», временем свободы – вы в своей книжке тоже пишете, что там и гражданские свободы были, и языковые свободы были, и очень много поляков сделало неплохую карьеру. Поляки делали карьеры на самом деле и в Петербурге тоже, но про это как-то никто не хочет сейчас вспоминать. Даже многие польские патриоты, друзья Адама Мицкевича, которых он упоминал в своих поэмах, успешно служили в Петербурге, получали ордена. Но если говорить о чувствах в польской народной традиции, то Российскую империю только матом вспоминают.   С.Э.:  И портрет кайзера Вильгельма на стене тоже невозможен?   В.Р.:  В народной памяти его почти нет.   А.Ш.:  По моим ощущениям, культ Франца Иосифа или еще кого-то из Габсбургов существует практически на всех бывших территориях Австро-Венгрии. Может быть, только север Италии и юг Польши этого избежали. Что касается Словакии, Западной Украины, даже Черногории – там симпатии к старому кайзеру есть. В Вене, кстати, Франца Иосифа не очень любят, там большого памятника ему нет, на фоне других монументов ему посвятили очень скромный. Что касается Николая II, то новый памятник ему стоит в Белграде, поставлен в связи с русской помощью Сербии в Первой мировой войне. В центре Белграда долгое время существовал популярный кабак «У русского царя» с портретами Романовых на стенах. Ну, а то, что памятник «Царю-освободителю» Александру II на бульваре Царя-освободителя стоит в Софии, – общеизвестный факт.   Я.Ш.:  Я расскажу очень коротко смешной эпизод из своей жизни. В 1996 году у этого памятника один местный меняла хотел меня грубо «кинуть»: на небольшое количество моих честных трудовых долларов пытался продать вместо болгарских левов румынские леи. Пришлось нам с товарищем его устыдить и сказать, что не надо держать нас за идиотов: мы азбуку от латинского шрифта отличать умеем. А что касается культов, то я только дополню Андрея, что культ Франца Иосифа на территориях бывшего Венгерского королевства (то есть сама Венгрия, Словакия в первую очередь и населённые этническими мадьярами районы Трансильвании) дополняется, конечно, культом жены Франца Иосифа, императрицы Елизаветы (Сисси). Но это совсем уже коммерческое и литературно-художественное явление, особенно после старого австрийского фильма с Роми Шнайдер, где она прекрасно сыграла эту идеализированную монархиню.   С.Э.:  Один незапланированный вопрос у меня по ходу дискуссии появился. С одной стороны, мы видим: если пример Румынии брать – да, там шла эволюция в сторону диктатуры. Уже король ввёл страну в диктатуру, потом легионеры, потом Антонеску. Но при этом 1920-1930-е годы для Румынии – пора культурного взлёта. Я думаю, что больше Румыния не давала Европе таких представителей, каких она дала в те годы: Мирча Элиаде, Эмиль Чоран, Эжен Ионеско, советские зрители фильма «Безымянная звезда» знают Михаила Себастьяна, можно вспомнить Сержа Московича (Московиси, как его называют французы), и так далее – много деятелей культуры европейского уровня. Было ли что-то подобное в других странах того региона, который вы описываете?   А.Ш.:  Сам факт образования национального государства, конечно, высвобождает значительные культурные силы, и в разной степени культурный взлет имел место везде. Может быть, не везде загорались европейского размера звёзды, но по сравнению с тем, что было прежде, культурный подъем заметен повсеместно. Иногда значительный: Иво Андрич в Сербии, Мирослав Крлежа в Хорватии, скульптор Иван Мештрович, Йоже Плечник в Словении, целое поколение блестящих писателей 1930-х годов в Греции, вы не упомянули ещё парижского румына Константина Бранкузи. Культура, как кажется, один из тех пунктов, который в процессе формирования национального государства даёт большой плюс. Я уж не говорю о таких этаблированных европейских культурах, как чешская, польская или венгерская, для них межвоенный период – время невероятного расцвета.     Я.Ш.:  Вне всякого сомнения. Да, это было очень распространено повсюду и в общем вполне объяснимо теми факторами, о которых Андрей упомянул. До сих пор, возможно, ностальгический флёр, который относится к межвоенному периоду, связан как раз с этим. Носители национальной культуры, хотели они того или нет, и заложили фундамент этого позитивного отношения: мол, «мы тогда процветали». Может быть, мы на самом деле экономически не процветали, но культура у нас поднялась так, как никогда не поднималась до этого. И ещё один интересный момент: во многих из этих стран – в Чехии, Польше, Венгрии – культурный подъём шёл вне зависимости от того, каких взглядов придерживались сами творцы. То есть были и выдающиеся деятели искусств радикально левых, коммунистических убеждений, и, наоборот, радикально правых – особенно в той же Румынии.   Г.К.:  В книжке об этом есть, кстати.   С.Э.:  Мы этой осенью ездили на конференцию в Черногорию и потом проехали ещё через Белград и Бухарест. Знаете, я человек невежественный в искусстве. Мне всегда казалось: французские импрессионисты – это уровень, русские художники примерно на такой же высоте. Но когда я зашёл в музей в Белграде и потом в Бухаресте, то увидел картины того же начала XX века абсолютно не хуже московских. Я так это понимаю, что, в общем, вся Европа шла в русле французской живописи. И если мы восхищаемся русскими, то только потому, что мы такие вот изоляционисты. Я не знал прежде ни одного румынского художника, ни одного югославского, но ведь просто великолепные картины! Национальное государство всё-таки дает культурный взлет.   В.Р.:  В Польше – очень интересный случай. Нельзя сказать, что в межвоенные годы был особенный взлёт, потому что очень много хорошего и в литературе, и в живописи, и в музыке было и раньше, до восстановления независимости. Что особенно интересно: самые известные польские писатели – прежде всего и той части Польши, которая принадлежала когда-то России. Очень много хороших вещей, что интересно, появилось в той части Польши, которая находилась в составе Австро-Венгрии, но очень немного – в той, которая была частью Германии. Может быть, там огромная немецкая культура как-то давила. После восстановления независимости поднялся протест против того, что было раньше. Это освободило польскую культуру, прежде всего литературу. Потому что это была огромная, хорошая литература, но она исполняла служебную роль: на самом деле нужно было писать, как говорил Генрик Сенкевич, для укрепления народного духа. И писатели сами так чувствовали. А когда пришло время interbellum, художники (не только литераторы) сказали: нет, нет, нам надо заниматься человеком. И это очень многое изменило: литература, например, вышла из роли служанки национального дела и стала просто литературой. И то же самое было и в музыке, и в живописи.   С.Э.:  К сожалению, на все вопросы наших зрителей мы просто не в состоянии ответить. Хотелось бы ещё раз вспомнить эти слова: «У книг есть своя судьба». Это сокращённый вариант: на самом деле там говорится, что судьба книги зависит от её восприятия читателем, от того, кто и как её читает. Сегодня мы проследили не судьбу книги, а её историю, её возникновение, разные аспекты. Хочется, чтобы она имела свою судьбу, чтобы её читали. До свидания! "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • Кононов И. Ф. Причины упадка левой идеи через призму проблемы культурной гегемонии пролетариата: Ленин, Богданов, Грамши и современность

    Аннотация. В статье исследуется парадоксальная ситуация, связанная с упадком левого движения в современном мире. С одной стороны, массовое левое движение очень востребовано в связи с кризисными явлениями в мировой капиталистической системе. Эти кризисные явления накладываются на более глубокий кризис способов воспроизводства общества, способов преодоления кризисов, которые были успешными в прошлые эпохи. Но, с другой стороны, левое движение демонстрирует слабость и раздробленность, догматизм и отсутствие современной модели социализма, способного к саморазвитию. Существующие объяснения этого парадокса касаются тех или иных обстоятельств, которые можно рассматривать как внешние по отношению к самой идее социализма. Автор предлагает гипотезу, согласно которой коренной перелом, определивший дальнейшую судьбу социалистической идеи, произошел в период военного коммунизма и нэпа в советской России. Речь идет об идейной борьбе А. А. Богданова и В. И. Ленина, работе Пролеткульта, его последующем подчинении Наркомпросу и упадке, разработке и введении как художественного канона социалистического реализма. В этой борьбе решался вопрос о понимании культурной гегемонии рабочего класса и о её практической реализации. Более широко, вопрос стоял о краеугольном камне марксистского учения — о всемирно-исторической миссии пролетариата, о его способности как класса осуществлять свою диктатуру и создать принципиально новый строй. Автор показывает, что поражение А. А. Богданова и его сторонников в Пролеткульте стало поражение творческого марксизма и концом попыток достигнуть культурной гегемонии пролетариата. Попыткой синтеза богдановских и ленинских идей стала теория гегемонии А. Грамши. Грамшианская теория в настоящий момент является хорошим аналитическим инструментом при исследованиях способов осуществления власти и одновременно используется политтехнологами в манипулятивных практиках. Но эта теория никак не соответствует своему первоначальному предназначению. Социализм и рабочее движение разошлись в ХХ веке. Левое движение нуждается в критическом пересмотре теории социализма и создания широкого блока представителей труда и культуры для реального влияния на общественную жизнь. Ключевые слова: А. А. Богданов, В. И. Ленин, А. В. Луначарский, А. Грамши, Пролеткульт, большевизм, гегемония, диктатура пролетариата, социализм. Автор: Кононов Илья Фёдорович, доктор социологических наук, приглашенный профессор Карлтонского университета (Оттава, Канада), профессор кафедры философии и социологии Луганского национального университета имени Тараса Шевченко (Полтава). E-mail: kononov_if@ukr.net  ORCID ID: https://orcid.org/0000-0002-9253-6261   Kononov I. F. The Reasons for the Decline of the Left Idea Through the Prism of the Problem of the Cultural Hegemony of the Proletariat: Lenin, Bogdanov, Gramsci and the Modern World   Abstract.  The article examines the paradoxical situation associated with the decline of the left movement in the modern world. On the one hand, a mass left movement is in great demand due to the crisis phenomena in the world capitalist system. These crisis phenomena are superimposed on a deeper crisis of the methods of reproduction of society, the methods of overcoming crises that were successful in past eras. But, on the other hand, the left movement demonstrates weakness and fragmentation, dogmatism and the absence of a modern model of socialism capable of self-development. Existing explanations of this paradox concern certain circumstances that can be considered external to the very idea of ​​socialism. The author proposes a hypothesis according to which the radical change that determined the further fate of the socialist idea occurred during the period of war communism and NEP in Soviet Russia. This concerns the ideological struggle between A. A. Bogdanov and V. I. Lenin, the work of Proletkult, its subsequent subordination to the People's Commissariat of Education and its decline, development and introduction as an artistic canon of socialist realism. In this struggle, the question of understanding the cultural hegemony of the working class and its practical implementation was decided. More broadly, the question was about the cornerstone of Marxist teaching - the world-historical mission of the proletariat, its ability as a class to exercise its dictatorship and create a fundamentally new system. The author shows that the defeat of A. A. Bogdanov and his supporters in Proletkult was the defeat of creative Marxism and the end of attempts to achieve cultural hegemony of the proletariat. An attempt to synthesize Bogdanov's and Lenin's ideas was A. Gramsci's theory of hegemony. Gramscian theory is currently a good analytical tool in researching the methods of exercising power and is simultaneously used by political strategists in manipulative practices. But this theory does not correspond to its original purpose. Socialism and the labor movement diverged in the twentieth century. The left movement needs a critical revision of the theory of socialism and the creation of a broad bloc of representatives of labor and culture for a real influence on public life.   Keywords : A. A. Bogdanov, V. I. Lenin, A. V. Lunacharsky, A. Gramsci, Proletkult, Bolshevism, hegemony, dictatorship of the proletariat, socialism.   Corresponding author:  Kononov Illia Fyodorovich, Doctor of Science (doctor sociologicheskich nauk), visiting professor of Carleton University, Ottawa, Canada; professor of Luhansk Taras Shevchenko National University, Poltava, Ukraine. E-mail: kononov_if@ukr.net ORCID ID:  https://orcid.org/0000-0002-9253-6261   Введение. Парадокс левого движения Общим местом среди теоретиков левой идеи в последнее время стало утверждение, что её популярность находится в самой нижней точке за последние 100 лет ( Лестер 1999). Борис Кагарлицкий пишет, что сложилась парадоксальная ситуация: левая идея и левое движение как никогда нужны для самого выживания человечества, но при этом они в небывалом провале ( Кагарлицкий 2023). Какова же причина этого? Чаще всего упадок левой идеи объясняют дискредитирующим воздействием сталинизма, в особенности сталинских репрессий. Как писали А. Бузгалин и А. Колганов, « именно сталинизм стал кульминационным пунктом в процессе превращения советского народа — субъекта, вступившего на путь сознательного созидания социализма, - в пассивного раба номенклатуры » ( Бузгалин, Колганов  2010: 349). Далее называют разгромы венгерского восстания 1956 г. ( Парченко  2020) и «пражской весны» ( Задорожнюк  2017), ввод советских войск в Афганистан, а для китайских теоретиков уроком выступает сам крах социализма в СССР ( Page  2013). Социалистические теоретики и аналитики иных направлений обращают внимание на ошибочные решения советского руководства на разных этапах истории СССР и мирового коммунистического движения, на возможные альтернативные пути развития. Не отрицая полезности подобного рассмотрения, считаю, что все эти факторы были как бы случайными по отношению к самой идее социализма. Необходимо найти тот момент в самом левом движении, с которого начался его идейный застой и постепенный упадок. Представляется возможным выдвинуть гипотезу , что коренной перелом, определивший дальнейшую судьбу социалистической идеи, произошел в период военного коммунизма и нэпа в советской России . Речь идет об идейной борьбе А. А. Богданова и В. И. Ленина, приведшей к тому, что Пролеткульт попал в подчинение Наркомпроса и в результате пришел в упадок, а также о разработке и внедрении художественного канона социалистического реализма. В этой борьбе решался вопрос о понимании культурной гегемонии рабочего класса и о её практической реализации. Более широко, вопрос стоял о краеугольном камне марксистского учения — о всемирно-исторической миссии пролетариата, о его способности как класса осуществлять свою диктатуру и создать принципиально новый строй. Борьба вокруг Пролеткульта вскрыла тревожные для большевиков объективные противоречия. РКП(б) (с 1925 г. ВКП(б)), принципиально считала себя рабочей партией. В период гражданской войны её классовый состав серьезно изменился. Если в начале 1917 г. рабочие составляли 60,2% членов партии, то в 1922 г. — 37,2%. Другие социальные слои в 1922 г. среди коммунистов имели следующий удельный вес: крестьяне - 32,1%, служащие - 23,1%, прочие - 7,6% ( Никулин 2017). 26 марта 2022 г. В. И. Ленин писал В. М. Молотову: «Нет сомнения, что наша партия теперь по большинству своего состава недостаточно пролетарская» ( Ленин 1970: 19). В 1920-е гг. руководство РКП(б) поставило задачу, чтобы партийная номенклатура хотя бы на 50% состояла из выходцев из рабочего класса. Даже эта задача не была решена. В партийном аппарате выходцы из рабочих составляли 42,5% ( Павлюченков  2008: 271). В это же время рядом с партией, но формально ей не подчиняясь, развивается большая децентрализованная структура, стремящаяся организовать рабочих для сознательного творения новой культуры. А. Ю. Морозова иронизирует, что в конце гражданской войны Ленин заметил рядом с РКП(б) организацию, охватывающую около 400 тыс. чел. (немногим меньше, чем в партии), издающую 15 журналов, а во главе её находился давний соперник вождя А. А. Богданов ( Морозова  2020: 440).   Существует мнение, что «Пролеткульт своеобразно дублировал большевистскую партию не только в организационном, но и в идейном и риторическом плане» ( Левченко  2007: 12). С этим можно согласиться только в той части, что обе организации считали себя представителями пролетариата. Однако РКП(б) в период войны превратилась в жестко иерархическую структуру, а Пролеткульт был децентрализованной конфедерацией центральных и местных организаций. РКП(б) выступала авангардом класса и его воспитателем, а Пролеткульт стремился стать формой непосредственной культурной самоорганизации пролетариата. Богданов ещё до революции сформулировал для себя принцип, которому он следовал, работая в Пролеткульте: «Борьба против актуальности задачи пролетарской культуры до захвата власти пролетариатом есть борьба за диктатуру над пролетариатом» (Цит. по: Тепляков  2018: 7). В Советской России идея о том, что большевики установили диктатуру над пролетариатом уже в условиях гражданской войны, завоевала большую популярность. Понятно, что такое положение не могло не волновать Ленина. Его беспокоила идейная и организационная самостоятельность Пролеткульта. Он соглашался на продолжение его деятельности под контролем РКП(б) и Наркомпроса: «Безусловную обязанность всех организаций Пролеткульта рассматривать себя всецело как подсобные органы сети учреждений Наркомпроса и осуществлять под общим руководством Советской власти (специально Наркомпроса) и Российской коммунистической партии свои задачи, как часть задач пролетарской диктатуры» ( Ленин  1981: 337). Таким образом, для Богданова культурная гегемония пролетариата есть его собственное дело, результат его самоорганизации, для Ленина — она достигается через партию, представляющую авангард пролетариата. Попыткой предложить «снятие» (в гегелевском смысле) идейных противоречий стала теория гегемонии Антонио Грамши.   Состояние исследованности проблемы До настоящего времени деятельность Пролеткульта и борьбу за его подчинение РКП(б) рассматривают как некий частный эпизод ранней советской истории. В СССР его описывали с лениноцентрических позиций, рассматривая как некую вредную ересь, которую мудрый вождь успешно поборол ( Горбунов  1974). Объективное описание фактической стороны идейной борьбы этого периода в лагере большевиков дано в западной науке ( Sochor 1988). Большое значение для изучения деятельности и идей А. А. Богданова на Западе имеют работы Джорджа Горелика (Gorelik 1983), Георгия Гловели (Gloveli 1991), Джеймса Уайта ( White 2018), Джона Биггарта ( Biggart  2021), Марии Чехонадских ( Chehonadskih 2023). Интерес к идеям Богданова на Западе устойчиво растет, его произведения переводятся на английский язык ( Bogdanov  2016 ; Bogdanov  2020a ; Bogdanov  2020b). К 150-летию мыслителя вышел специальный номер журнала «Systems Research and Behavioral Science», по которому можно составить представление о широте интереса к его творчеству ( Şenalp and al.  2023). Однако, заметен странный парадокс. О Богданове и его идеях пишут историки социологии, историки культуры, но его идеи совершенно отсутствуют в левом теоретическом дискурсе на Западе (ср.: Торп  2024). На родине создателя эмпириомонизма о нем сейчас написано необозримое число работ. Реабилитация А. А. Богданова в СССР началась в связи с развитием кибернетики, предшественником которой его считали ( Тахтаджян 1972; Луценко 2018). До настоящего времени тектологию рассматривают с некой технократической точки зрения, примеряя ее к разным областям исследований. А. А. Алешин обобщил эту тенденцию, прийдя к выводу, «что тектология вышла за рамки марксизма и могла бы претендовать на роль междисциплинарной метатеории» ( Алешин 2024: 48). Для исследуемого нами аспекта проблемы наибольшее значение имеют работы Г. Д. Гловели ( Гловели  2020; Гловели 2023) и замечательное исследование А. Ю. Морозовой ( Морозова  2020). Теорию гегемонии А. Грамши рассматривают преимущественно в западноевропейском контексте ( Olsaretti  2016). Итальянский марксист является одним из наиболее часто комментируемых интеллектуалов ХХ века. Интерпретации его творчества осуществляются в диапазоне сведения его идей к ленинской теории гегемонии в духе «Двух тактик социал-демократии в демократической революции» ( Грецкий  1991: 75) до поэтико-философских фантазий в духе агонизма Эрнеста Лакло и Шанталь Муфф ( Ерохов 2008). К сожалению, все названные работы дают лишь разрозненный материал для проверки выдвинутой гипотезы. Есть основания предположить, что обнаружившиеся в период военного коммунизма в советской России противоречия в большевизме имманентны левому движению как таковому.   Поиск левым движением своего нового облика предполагает анализ и тот или иной способ решения этих проблем. Таким образом, объектом анализа будет идейная борьба в рядах большевиков и близких к ним теоретиков   в период военного коммунизма и нэпа вокруг проблемы роли рабочего класса в строительства социализма, а предметом — борьба Богданова и Ленина за определение культурной гегемонии рабочего класса. Проблемой будет культурная субъектность рабочего класса и возможный субъект социалистических преобразований в современном мире.   Большевики. Период разнообразия без устойчивого единства Большевизм в период 1903–1921 гг. был наиболее левым социалистическим течением в мире. Это в общем-то очевидное обстоятельство следует подчеркнуть специально. Из теории систем известно, что кризис той или иной развивающейся системы начинается с кризиса лидирующего в ней звена. Если система не переходит на более высокий уровень, то она деградирует и может погибнуть ( Панов 2008: 27). Большевизм вырос как альтернатива оппортунизму и ревизионизму социал-демократических партий II Интернационала. Он предлагал свежее на тот момент прочтение марксизма как теории активного действия. В большевизме марксизм превратился в активную политику, в тактику реального достижения социализма через пролетарскую революцию. В нём сформировалось представление о необходимости партии особого типа, которая сможет возглавить пролетариат, а через него народные массы в целом. Несомненно, большевизм в решающей степени был детищем В. И. Ленина, а его работа «Что делать?» (1902) сыграла роль основополагающего текста становящегося движения. Важнейшим вопросом этого произведения была историческая миссия пролетариата, но не в общем социально-философском плане, а в плане организации конкретной политической борьбы. Молодой левый политик пришёл к выводу, что пролетариат своим стихийным развитием может дойти только до тред-юнионизма. Социализм возник усилиями «революционной бациллы — интеллигенции» ( Ленин 1963: 73) и задача революционеров — привнести сознательность в ряды рабочих. Приведу цитату: «Мы сказали, что социал-демократического сознания у рабочих и не могло быть. Оно могло быть принесено только извне. История всех стран свидетельствует, что исключительно своими собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское, т. е. убеждение в необходимости объединяться в союзы, вести борьбу с хозяевами, добиваться от правительства издания тех или иных необходимых для рабочих законов и т. п. Учение же социализма выросло из тех философских, исторических, экономических теорий, которые разрабатывались образованными представителями имущих классов, интеллигенцией» ( Ленин  1963: 30). Инструментом преодоления стихийности должна стать партия профессиональных революционеров, складывающаяся вокруг общепартийной газеты. Ленин вполне откровенно писал: «нам нужна военная организация агентов» ( Ленин  1963: 178). Образцом организации он рассматривал «Землю и Волю» ( Ленин  1963: 135). Конечно, новая организация должна была быть марксистской, выражающей интересы пролетариата, но она должна учитывать организационный опыт своих исторических предшественников. В его словах чувствуется откровенное восхищение: «Подготовленная проповедью Ткачева и осуществленная посредством “устрашающего” и действительно устрашавшего террора попытка захватить власть — была величественна» ( Ленин 1963: 173). Следует отметить, что марксистская партия профессиональных революционеров не должна сосредотачиваться сугубо на делах пролетариата. Она должна стать политическим субъектом, а, следовательно, работать со всеми слоями общества: «Мы были бы только на словах “политиками” и социал-демократами (как очень и очень часто бывает в действительности), если бы не сознавали своей задачи использовать все и всякие проявления недовольства, собрать и подвергнуть обработке все крупицы хотя бы зародышевого протеста» ( Ленин 1963: 88). Целью деятельности партии является завоевание власти. Ленин это вовсе не понимал как одноактный процесс. Он всегда предостерегал не сужать борьбу за власть до заговора ( Ленин  1963: 136). Очень важным для развития большевизма стал опыт Первой русской революции. В 1905 г., в её разгаре, Ленин издал книгу «Две тактики социал-демократии в демократической революции», в которой обосновывал, что революция эта буржуазная, но победить она может только под давлением союза рабочих и крестьян. Их победа должна быть закреплена созданием временного правительства, осуществляющего революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства. Он подчеркивал, что эта диктатура «есть безусловно лишь преходящая, временная задача социалистов, но игнорирование этой задачи в эпоху демократической революции прямо реакционно» ( Ленин  1960: 75). Не забывая свою конечную цель, нужно ориентироваться на реальные обстоятельства, нужно постоянно анализировать изменения в обществе и в соответствии с этим менять тактику. Нельзя абсолютизировать какие-то решения и выводы в меняющейся обстановке. Ленин под гибкую тактику подводил философскую основу: «Абстрактной истины нет. Истина всегда конкретна» ( Ленин 1960: 75).   В этой борьбе неизменной должна быть только конечная цель, а тактика и, соответственно, тактические союзы должны постоянно меняться. Об этом он сказал еще в «Что делать?»: «Бояться временных союзов хотя бы и с ненадежными людьми может только тот, кто сам на себя не надеется, и ни одна политическая партия без таких союзов не могла бы существовать» ( Ленин  1963: 16). Ленин призывал быть тактически гибкими, но гибкость не является самоцелью. Один из основных принципов большевизма был им сформулирован следующим образом: «Великие вопросы политической свободы и классовой борьбы решает, в последнем счете, только сила, и мы должны заботиться о подготовке, организации этой силы и об активном, не только оборонительном, но и наступательном употреблении её» ( Ленин 1960: 18).  Как видим, изначально большевизм был ориентирован на политический модус бытия, на политическую активность. Пролетариат в этой системе координат выступал массовой опорой движения, но в предельном случае и расходным материалом в борьбе. Партия должна воспитывать класс, вести его в борьбу, а, значит, в предельном случае — осуществлять диктатуру от его имени. В этом состояла сила и слабость большевизма. Он сделал социализм делом практики, но и создал предпосылки для отрыва партии от класса, государственной бюрократии от всего народа. Став достаточно широким движением, большевизм быстро утратил свою изначальную идейную однородность. В этом в значительной степени был виноват сам Ленин.  Будучи творческим истолкователем марксизма в политике, он в философии вслед за Г. В. Плехановым выступил догматизатором философских идей учения, сформулированных в основном Ф. Энгельсом ( Кононов 2020). Как раз на этой почве с ними разошелся Богданов, ставший одним из лидеров большевиков, после присоединения к партии в 1904 г. ( Морозова  2020: 65–66). Богданов сформировался как мыслитель без влияния Ленина. В отличие от последнего он имел медицинское образование (врач-психиатр), был открыт к новейшим течениям в философии. Богданов стал известным теоретиком до знакомства с Лениным и всегда сохранял идейную самостоятельность. Более того, вокруг Богданова сформировался кружок единомышленников, участники которого стали заметными теоретиками марксизма (Луначарский, Базаров, Скворцов-Степанов). Богданов как личность сильно отличался от Ленина. Его в первую очередь интересовали наука, литература, просветительская деятельность среди рабочих. Ему явно было интереснее решать научные проблемы, чем заниматься хитросплетениями тактических вопросов. Богданов, ещё будучи молодым человеком, понял, что верным марксизму можно быть, только развивая это учение. Он видел детальную разработку Марксом экономического учения, будучи одним из переводчиков «Капитала». Экономическое учение Маркса он популярно и системно изложил, и его книга долгие годы выступала основным учебником политэкономии для российских марксистов ( Богданов 1923б). Но при этом он убедился в зияющих брешах в философии марксизма, более того, во внутренних противоречиях в ней. Диалектика ему представлялась достаточно схоластическим учением: «…Основное понятие диалектики у Маркса, как и у Гегеля, не достигло той полной ясности и законченности; а благодаря этому самое применение диалектического метода делается неточным и расплывчатым, в его схемах примешивается произвол, и не только границы диалектики остаются неопределенными, но иногда самый смысл её сильно извращается» ( Богданов 2010: 201). Речь идет о противоречии как категории. Богданов пришёл к выводу, что взаимодействие противоположностей — лишь один из принципов системной организации, а «элементы диалектики можно найти почти повсюду, но ими не исчерпываются жизнь и движение» ( Богданов 2010: 217). Необходимо создать всеобщую организационную науку, куда диалектика войдет как часть. Впоследствии Богданов этой науке дал название «тектология». В философии марксизма Богданов видел противоречие между философией практики Маркса и диалектикой природы Энгельса. Богданов решительно встал на сторону философии практики, считая свой эмпириомонизм развитием этой стороны марксова учения. Он писал: «Мы рассматриваем действительность или мир опыта, как человеческую коллективную практику во всем её живом содержании, во всей сумме усилий и сопротивлений, образующих её содержание» ( Богданов 2010: 227–228). Богданов без обиняков говорил о Г. В. Плеханове, Л. И. Аксельрод и В. И. Ленине: «В двух существенных пунктах они радикально разошлись с учением Маркса и возвратились к материализму XVIII века: это, с одной стороны, понимание материи, как “вещи в себе”, с другой стороны — представление об абсолютной истине» ( Богданов 2010: 215). Будучи большевиком, а, следовательно, человеком, готовым к решительным действиям, Богданов понимал, что марксистская теория не может дать ответы на вопросы, которые возникнут в ходе будущей пролетарской революции и построения социализма. Учение о надстроечных элементах общества в марксизме было только пунктирно очерчено. Учение о социализме имело вид разорванных набросков, которые вряд ли могли стать основой для практической реализации нового общественного строя. Конфликт Богданова и Ленина явно обозначился в ходе Революции 1905–1907 гг. Он имел сложную природу. Видимо, Ленин опасался конкуренции со стороны Богданова в руководстве большевистской партии. Наверное, дело было не только в личной конкуренции. Автору «Что делать?» было понятно, что его бывший ближайший товарищ обосновывает совершенно иной облик большевизма, иной облик партии, иной тип отношений с пролетариатом, иной путь борьбы и иной характер победы. Но на поверхность этот конфликт в тот период вышел в первую очередь как философский спор. В декабре 1905 г. Богданов как фактический руководитель большевиков в России был арестован. Выйдя из тюрьмы в мае 1906 г., он поселился на даче Куоккала в Финляндии, где в это время жил и Ленин. Богданов подарил партийному товарищу свою свежую книгу — 3-й том «Эмпириомонизма». Как он вспоминал, Ленин «озлился и взбесился необыкновенно» ( Морозова  2020: 82).  К тому времени основатель большевизма не чувствовал себя сильным в философии, но и сдаваться не собирался. Результатом стал «Материализм и эмпириокритицизм» (1909 г.), который приобрел репрессивный вес только после завоевания большевиками власти. Богданов ответил Ленину ироничным разбором его произведения ( Богданов 1910). Нельзя сказать, что кто-то вышел из этой полемики абсолютным победителем. Но подлинным камнем преткновения в борьбе вождей большевиков стал иной вопрос, вопрос о пролетарской культуре. Поражение революции, глубокий кризис в партии все дальше разводили Богданова и Ленина, превращая бывших друзей в непримиримых противников. Осмысление опыта Революции 1905–1907 гг. привело Богданова к убеждению, что рабочие должны выработать свою культуру, которая по уровню должна превзойти культуру буржуазную. Здесь он опирался на исторический опыт завоевания власти буржуазией, которая была подготовлена прежде всего французским Просвещением, одним из грандиозных созданий которого была Энциклопедия или Толковый словарь наук, искусств и ремёсел (Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers). Без достижения культурной гегемонии пролетариатом взятие власти марксистской партией будет, в сущности, бессмысленным ( Богданов 1911). Будет установлена диктатура подобная бонапартистской: «Естественным концом авантюры явилось бы длительное царство Железной Пяты» ( Богданов  1918а: 38). Рабочие станут для неё расходным материалом, а управлять будут бюрократы.  А. Богданов не только теоретически первым в марксистской литературе поставил вопрос о культурной гегемонии пролетариата, но и пытался практически способствовать её утверждению. Это касается партийных школ на Капри (1909 г.) и в Болонье (1910 г.). В 1909 г. возникает большевистская группа «Вперёд», одной из задач которой является развитие проблем пролетарской культуры ( Морозова 2020: 108–148). Создатель эмпириомонизма предлагал изменить сам взгляд на социалистическое преобразование общества. Оно должно начаться до завоевания пролетариатом власти. Элементы социализма должны первоначально развиться в самой рабочей среде: «Сознательно-товарищеская организация рабочего класса в настоящем и социалистическая организация общества в будущем — это разные моменты одного и того же процесса, разные ступени одного и того же явления» ( Богданов 1924: 96). Инструментами разработки и утверждения пролетарской культуры должны были стать Рабочий университет и Рабочая энциклопедия. Рабочий университет мыслился учебным заведением принципиально нового типа, охватившим всю страну, дающим возможность трудящимся подниматься к вершинам культуры. Внутри университета должны были действовать товарищеские отношения между профессорами и студентами, дух совместного исследования важнейших проблем современности. В процессе работы этого университета должна была создаваться Рабочая энциклопедия, которая была призвана дать новый дизайн науки и культуры в целом. Все проблемы в ней предполагалось изложить ясно, глубоко и с позиций людей труда. Как французская «Энциклопедия» XVIII в. закрепила культурную гегемонию буржуазии, так и Рабочая энциклопедия должна была закрепить культурную гегемонию пролетариата ( Богданов 1911). Ленин также анализировал уроки Первой русской революции. Но его выводы касались в основном организационных вопросов. По его словам, произнесенным перед рабочей молодежью Цюриха в январе 1917 г., в ходе революции 1905 г. «…Движение стало народным. Впервые в истории России оно захватило большинство эксплуатируемых. Чего в нем не хватало, так это, с одной стороны, выдержки, решительности масс, которые слишком страдали болезнью доверчивости, с другой стороны, не хватало организации революционных социал-демократических рабочих в военных мундирах: у них не было уменья взять руководство в свои руки, стать во главе революционной армии и перейти в наступление против правительственной власти» ( Ленин 1973: 319). Достижение культурной гегемонии пролетариатом уже в условиях капитализма им не рассматривалось. Лидер большевиков считал, что пролетариат воспитывается в практике самой революционной борьбы: «Только борьба воспитывает эксплуатируемый класс, только борьба открывает ему меру его сил, расширяет его кругозор, поднимает его способности, проясняет его ум, выковывает его волю» ( Ленин 1973:   319). Для Ленина культурные задачи были подчинены задачам политическим и зависящими от них. Не предполагалось, что перед революцией и в ходе её рабочий класс будет заниматься философствованием. Впрочем, как оказалось, и после революции на эти занятия были другие претенденты.   Пролеткульт &/versus социалистический реализм После Октябрьской революции 1917 г. А. Богданов отказался пойти работать в Народный комиссариат просвещения, куда его звал А. В. Луначарский. В ответ на приглашение он написал, что он не стоит «на позиции саботажа или бойкота», но и не может участвовать в деле, которое ему представлялось неправильным. Свою задачу он очертил следующим образом: «Надо, чтобы пролетарская культура перестала быть вопросом, о котором рассуждают словом, в котором нет ясного содержания. Надо выяснять ее принципы, установить ее критерии, оформить ее логику, чтобы всегда можно было решить: вот это — она, а это нет. Такова моя задача, ее я не брошу до конца» ( Богданов  1995:   192). Богданов попытался воплотить свои идеи в жизнь через работу в Пролеткульте, одним из руководителей которого он стал. Его статьи публиковались в каждом номере журнала «Пролетарская культура» (за исключением №6 за 1918 г.) ( Морозова 2020: 411), оказывая существенное влияния на умонастроения творцов культуры, выходя далеко за рамки самой организации. Переиздаются сборники его статей и крупные исследования, написанные до революции ( Богданов 1918а; Богданов 1923а), его доклады и лекции печатаются массовыми тиражами ( Богданов 1918 б; Богданов 1920). Его художественные произведения «Красная звезда», «Инженер Мэнни», «Праздник бессмертия» приобретают огромную популярность, переводятся на языки народов СССР.  В 1919 г. была предпринята попытка создания Пролетарского университета в Москве. Была выработана учебная программа, в соответствии с которой начали проводиться занятия ( Богданов 1924: 257). Но через шесть недель университет был закрыт, а его слушатели мобилизованы в армию. Власти аргументировали закрытие учебного заведения тяжелой военной обстановкой. Но, думаю, права Морозова, которая пишет, что реальной причиной была «провозглашаемая университетской программой независимость от государства и правящей партии, нацеленность на подготовку вождей рабочего класса из его среды и самостоятельность» ( Морозова 2020: 445). Несмотря на это идеи пролетарского университета и пролетарской энциклопедии получают в советской России широкое распространение, в том числе среди членов РКП(б). Скажем, Ю. К. Милонов, бывший секретарем Самарского губернского комитета партии и одновременно ректором Самарского рабоче-крестьянского коммунистического университета, написал предисловие к книге Богданова «Очерки всеобщей организационной науки», в котором кратко и ёмко изложил основные идеи создателя тектологии. Ему совершенно ясно, что пролетариат может быть организатором нового общества лишь в той мере, в какой им выработаны организационные методы.  Этим объясняется борьба за пролетарскую культуру, инструментами которой и должны были стать Рабочий университет и Рабочая энциклопедия: «В рабочем университете будет осуществляться демократизация уже социализированной науки. Само собой разумеется, что по своему составу он должен быть пролетарски классовым. Другие элементы общества могут допускаться туда лишь в виде исключения» ( Милонов 1921: XXI). Богданов кратко и популярно изложил свою тектологию, считая её инструментом достижения культурной гегемонии рабочего класса. По его мнению, она пришла на смену философии, упраздняя последнюю. Это относилось и к марксистской философии. Маркса Богданов рассматривал как предшественника всеобщей организационной науки, а Энгельса критиковал за метафизику ( Богданов 1921: 61). «Тектология — всеобщая естественная наука» ( Богданов 1921: 62), а поэтому её положения подлежат эмпирической проверке и должны подвергаться пересмотру и уточнению. В. И. Ленин и другие вожди ВКП (б) считали, что задача стоит иначе: пролетариату нужно усвоить имеющуюся буржуазную культуру. Достаточно откровенно об этом свидетельствовал А. В. Луначарский, к тому времени отошедший от своего друга Богданова: «Расходился со мной В[ладимир]И[льич] и по отношению к Пролеткульту. Один раз даже сильно побранил меня. Скажу, прежде всего, что В.И. отнюдь не отрицал значения кружков рабочих для выработки писателей и художников из пролетарской среды и полагал целесообразным их всероссийское объединение; но он очень боялся поползновения Пролеткульта заняться и «выработкой» пролетарской науки и вообще пролетарской культуры во всем объёме. Это, во-первых, казалось ему совершенно несвоевременной и непосильной задачей, во-вторых, он думал, что такими, естественно, пока скороспелыми выдумками пролетариат отгородится от учёбы, от восприятия элементов уже готовой науки и культуры, и, в-третьих, В.И. побаивался, по-видимому, и того, чтобы в Пролеткульте не свила себе гнезда какая-нибудь политическая ересь. Довольно недружелюбно относился он, например, к большой роли, которую в Пролеткульте играл в то время А. А. Богданов» ( Луначарский  1941:452). Это показательная цитата. В. И. Ленин боялся несанкционированной сверху активности класса, вождем которого, причем во всемирном масштабе, он провозглашался официальной пропагандой. На таких же позициях стоял Л. Д. Троцкий и другие вожди большевиков. Троцкий к тому же предполагал, что для надежного строительства социализма нужно вмешаться в саму биологию человека. В области культурного строительства «не отвергая роли старой культуры в формировании новой, Троцкий апеллирует к западной культуре, а не национальной, русской» ( Салиенко 2021: 177). В этом советские лидеры шли по стопам теоретиков европейской социал–демократии. Роза Люксембург, скажем, писала: «До сих пор, в истории классовой борьбы и стремившиеся вверх классы (как, например, третье сословие в новое время) могли как бы предварять своё политическое господство господством интеллектуальным, противопоставив, - ещё оставаясь   угнетённым классом, - дряхлеющей культуре отживающей эпохи свою собственную науку и искусство. Пролетариат в данном вопросе находится в совершенно ином положении. Будучи классом неимущим, он не может в своём стремлении вверх, пока он остаётся ещё в рамках буржуазного общества, создать самочинно собственную духовную культуру. В рамках этого общества, пока существуют хозяйственные основы его, не может быть иной культуры, кроме буржуазной» ( Люксембург 1923: 116). Такая позиция повлияла не только на массовую культуру СССР. Когда ещё марксистская философия была живой системой мысли, в неё была включена диалектика Гегеля, препарированная под материализм. Иной системы диалектических категорий никто не мог и помыслить. Просто на место абсолютного духа ставилась материя. Её саморазвитие порождало всю остальную систему категорий, которые уже практически не отличались от гегельянских (Деборин и его школа). А. М. Деборин писал: «Маркс продолжил Гегеля и завершил развитие диалектики, но уже на новой основе» ( Деборин 1930: 285). К концу нэпа руководителей большевиков стала тревожить ситуация в культуре. А. П. Салиенко пишет по поводу собрания коммунистов и комсомольцев в Московском комитете ВКП(б) (ноябрь 1928 г.): «Стало очевидным, что за годы, прошедшие после революции, мечта о массовом искусстве и искусстве для масс не сбылась, и это вызывало тревогу» ( Салиенко 2021: 167). Это стимулировало поиски официальными идеологами формы культурной гегемонии. Поиски эти велись в направлении создания этатистского проекта, реализуемого коллективными усилиями бюрократии. Сталинская «революция сверху» в области художественного творчества предполагала ликвидацию организационной раздробленности и разработку единого художественного метода. В. В. Воскресенская пишет: «Вопрос о творческой платформе будущего Союза советских писателей обсуждался с весны 1932 года: на собраниях писателей, диспутах, в прессе предлагались разные определения метода советской литературы - “героический’’, “романтический”, “революционный” и др. Впервые термин “социалистический реализм” фигурировал в статье И. Гронского в “Литературной газете” 23 мая 1932 года. Затем, 26 октября 1932 года, на встрече с писателями на квартире у М. Горького это определение санкционируется в выступлении И. Сталина» ( Воскресенская 2018: 175). Существует точка зрения, что предпосылки социалистического реализма были заложены идеями Богданова и практикой Пролеткульта ( Левченко 2007: 71). Пишут, что социалистический реализм был обоснован еще в дореволюционном творчестве А. В. Луначарского ( Ревякина  2001: 231). Формальные основания для таких утверждений существуют.  Во-первых, первые официальные теоретики социалистического реализма — А. М. Горький и А. В. Луначарский — в своё время находились под сильным идейным влиянием А. А. Богданова. Это влияние сохранялось в их творчестве до конца их дней, даже когда они уже не упоминали имени своего прошлого друга или прямо отрекались от него. Во-вторых, Луначарский в «Основах позитивной эстетики» (первое издание 1906 г.) обосновывал «пролетарский реализм», который должен объединить реализм и романтизм ( Луначарский 1923: 122–130). В-третьих, советские функционеры от идеологии часто заимствовали идеи авторов, которые были табуированы на каких-то крутых виражах генеральной линии партии. Но одинаково звучащие термины вовсе не гарантировали одинаковое содержание. А. Ю. Морозова резонно заметила: «Принципиальная разница между двумя методами состоит в том, что навязываемый сверху соцреализм должен приуменьшать наблюдаемые несовершенства жизни в уже якобы социалистическом обществе, показывая их как временные трудности на пути к светлому будущему; а “пролетарский реализм” призывал видеть в тяготах окружающей капиталистической действительности всё то, что даёт надежду на её преобразование в лучшее общество» ( Морозова 2020: 22). Важно отметить и особый геополитический контекст появления социалистического реализма. Он корреспондируется с переходом к строительству социализма в одной отдельно взятой стране. Его появление — результат идейной эволюции, которую можно сравнить с эволюций христианских идей от апостолов и первых общин до господствующей религии. Начиналось все со стремления отражать действительность в её диалектическом революционном развитии. Важным было обоснование Богдановым «элементов пролетарской культуры: её трудового характера; товарищеского сотрудничества; разрушение фетишей прошлых культур и фетишизма как явления; единство методов ( Богданов 1920).  Эти задача и эти черты культуры не отрицалась и в дальнейшем. Скажем, А. М. Горький, будучи одним из теоретиков этого творческого метода, говорил на Первом съезде советских писателей: «Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого — непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека, ради победы над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради великого счастья жить на земле, которую он сообразно непрерывному росту его потребностей хочет обработать всю, как прекрасное жилище человечества, объединенного в одну семью» ( Горький 1935: 390). В этих словах можно услышать отзвук идей А. Богданова. Но в практической реализации все иначе: «Государство пролетариев должно воспитать тысячи отличных “мастеров культуры”, “инженеров душ”» ( Горький , 1935: 391). ВКП(б) и прилагавшееся к ней государство должны были стать культурными пастырями трудящихся масс. Другой важнейший теоретик социалистического реализма, А. В. Луначарский, пошёл значительно дальше в объяснении пастырской функции: «Мы не можем не обрушивать репрессий на тех художников, которые большим оружием искусства пользуются для контрреволюционной борьбы с нами. Свобода печати в буржуазно-либеральном смысле — вообще вещь ложная и фальшивая, внутренне противоречивая. Но если бы она была применима у нас, то это было бы уже изменой революции, это было бы равносильно предоставлению права для наших врагов носить оружие и продавать яды» ( Луначарский 1941: 459). Трудно не сказать, что это выглядит отвратительно, будучи написанным творцом позитивной эстетики и автором, который не так давно перед этим писал: «Нормальное функционирование социалистического общества предполагает максимум свободы для художника» ( Луначарский 1941: 471). Но суть даже не в этической оценке, а в максимальном выражении направленности развития первоначально перспективных идей. Бюрократия может обеспечить подчинение через страх, но не культурное доминирование. Поэтому в СССР сложилось парадоксальное положение. Страна была и альтернативным центром накопления капитала, и звеном в международной системе разделения труда в рамках мировой капиталистической системы. В массовой культуре с 1930-х годов все явственнее становились голливудские формы (особенно в кинематографе и эстрадном искусстве). На Западе эти культурные формы служили мифотворчеству. Такую же функцию они выполняли и в СССР времен Сталина. Не далек от истины Соломон Волков, когда пишет: «Сталин подталкивал советскую культуру к исполнению квазирелигиозных функций: романы должны были исполнять роль житий святых, пьесы и кинофильмы — религиозных мистерий, картины — икон. Надо всем царил культ покойного Ленина как Бога-отца со Сталиным в роли сына» ( Волков 2008: 153). Персонажи мистерий могут быть разными, но доминируют творцы формы. Отсюда возник парадокс: СССР культурно отгораживался от Запада, но Запад все больше превращался в некую утопию советского народа и советской элиты. Если бы границы были открыты, то советские люди вряд ли в своей массе очаровались бы западной жизнью. Было бы чувство существования на равных. Но для диктатуры бюрократии это была бы смерть. Оказавшись под доминирующим влиянием буржуазной культуры, советский проект начал выдыхаться. Были всплески, связанные с победой в Великой Отечественной войне и с оттепелью. Но системного проекта новой модели социализма не возникло.   Проблема пролетариата Было бы большим упрощением считать, что потеря самой перспективы культурной гегемонии пролетариата связана исключительно с победой противников А. А. Богданова. Когда в «Правде» 1 декабря 1920 г. было публиковано письмо ЦК РКП (б) «О пролеткультах», в котором среди иного говорилось, что под видом “пролетарской культуры” рабочим преподносили буржуазные взгляды в философии (махизм), а в области искусства рабочим прививали нелепые, извращенные вкусы (футуризм)» ( О пролеткультах 1963:   146), А. А. Богданов не оказал какого-либо сопротивления. Он отошел от работы в Пролеткульте. Но Ленин инспирировал против него ураганную критику всех идеологических учреждений страны. Апогеем стал арест Богданова ГПУ по делу «Рабочей группы» и «Рабочей правды» в сентябре 1923 г. В дальнейшем он переключился на работы по переливанию крови в рамках своей концепции «физиологического коллективизма». Идеи Богданова сохраняли свою популярность еще десятилетие. Его словами говорили многие советские марксисты, часто не осознавая этого. В сборнике работ Богданова «О пролетарской культуре» есть предисловие «От издательства», в котором содержатся примечательные слова: «А. А. Богданов, как известно, не только больше других, но и раньше других писал о пролетарской культуре; в первые годы революции, да и потом его не мало повторяли. Получился такой результат, что и теперь многие, совершенно не сочувствующие А. А. Богданову, как теоретику вообще, даже относящиеся к нему прямо отрицательно, сами того не зная, повторяют иные его мысли, причем считают их просто — марксистскими и ортодоксальными» ( Богданов  1924: 7–8). Однако какого-то мощного движения в защиту богдановских идей не возникло. В дальнейшем партийным идеологам удалось создать ложный образ Богданова и его идей (обвинения в махизме, борьбе против марксизма и пр.). Он был превращен в еретика, которого негоже читать праведному коммунисту. Как ни горько это признавать, но он на финальном отрезке своей жизни потерпел поражение, поражение в самом фундаментальном вопросе своего творчества. Это поражение связано с проблемой пролетариата и его всемирно-исторической роли. С одной стороны, в этом вопросе Богданов — правомерный марксист. Он убежден в том, что пролетариат — самый передовой класс, носитель самых прогрессивный общественных отношений. Он смотрел на рабочих исторически: «Это путь, в начале которого рабочий подчинён машине, как её живой придаток, и в котором затем он не только дополняет машину, но и управляет ею, а дальше, все более и более становится настоящим руководителем железных рабов» ( Богданов 1920: 35). Дальше предвиделась автоматизация производства: «Ясно, что при таких саморегулирующихся механизмах, которые в производство будут введены только при коллективном строе, — организаторский и исполнительский труд окончательно соединяться. Работник становится организатором, научно образованным, потому что работник иного типа не в состоянии был бы управлять подобным механизмом» ( Богданов  1920: 37). Таким образом пролетариат преодолевает проклятие цивилизации — разделение на руководителей и исполнителей. Правда, судя по последней цитате, сам пролетариат при этом превращается в техническую интеллигенцию. Из природы пролетариата вытекает и его культура, суть которой Богданов кратко сформулировал следующим образом: «Пролетарская культура есть социалистический идеал в его развитии» ( Богданов 1920: 91). Этот светлый лик пролетариата вытекал из марксистской теории. Богданов испытывал огромную радость, когда видел её подтверждение. Так, свою книгу «Философия живого опыта» он начинает с цитирования философских сочинений московского ткача Аркадия Фёдорова и калужского токаря Никифора Вилонова ( Богданов 2010: 3). Другой лик пролетариата давала эмпирия. Богданов не сомневался, что «культурная несамостоятельность пролетариата в настоящее время есть факт основной и несомненный, который надо чётко признать, и из которого следует исходить в программе ближайшего будущего» ( Богданов 1918: 68). Уже революция 1905–1907 гг. показала, что российский пролетариат далеко не един в своей борьбе. Среди рабочих были сторонники как монархизма, так и анархизма, как большевиков, так и меньшевиков, как эсеров, так и зубатовцев. Подлинным ударом для международного социалистического движения стала Первая мировая война, когда рабочие самых передовых стран прониклись национализмом и пошли на бойню за интересы своих работодателей. Поэтому после Февральской революции 1917 г. Богданов считал, что «восстановление международной связи пролетариата — основная задача исторического момента» ( Богданов 1917: 15). Октябрьская революция 1917 г. изобилует страшными эксцессами разгула «народной стихии». Скажем, был второй штурм Зимнего дворца 23 ноября, когда «толпа, в которой преобладали лица в солдатской и матросской форме, прорвавшись через оцепление, ворвались во дворец и принялись громить винные запасы. Охрана поначалу пыталась оказать слабое сопротивление, но вскоре и она присоединилась к грабежу. Огромные бочки разбивались, погромщики, перепившись до потери сознания, тонули в разлившемся вине» ( Мусаев 2018: 307). А. Богданов большевистскую революцию считал солдатской, а не рабочей, но вряд ли он был таким наивным человеком, что думал будто ни один рабочий не принял участия в погромах и других бесчинствах. Опыт Пролеткульта также был весьма парадоксальным. На это обращает внимания Мария Чехонадских, указывая на то, что расцвет Пролеткульта совпал с деградацией (она пишет об «исчезновении») пролетариата в результате хозяйственной разрухи. Это прямо касается и деятельности Богданова, ибо «синтез философских идей Богданова в практике и политике Пролеткульта имел место в парадоксальной исторической ситуации исчезновения пролетариата» ( Chehonadskih  2023: 130). Наиболее яркими деятелями Пролеткульта были интеллигенты, пусть и рабочего происхождения, но уже давно не стоящие за станком. Собственно, и идеи Богданова были популярны в среде интеллигенции, вышедшей из трудового народа. Трагедия Богданова состоит не в том, что он проиграл Ленину. Это могло быть тактическое поражение. На защиту его идей не выступил класс, которому он отдал всю свою жизнь. Рабочий класс Советского Союза явно не соответствовал ожиданиям Богданова.   Теория гегемонии Антонио Грамши и современные поиски носителя социалистических преобразований Хотя Александр Богданов потерпел личное поражение, но во всемирно-историческом смысле его идеи сохраняют свою актуальность. Часть его теоретических разработок стала одной из предпосылок для теории гегемонии Антонио Грамши. Парадокс в том, что сам Грамши считал, что развивает идеи Ленина. В его искренности не приходится сомневаться. Он писал: «…Теоретическое развитие и практическое осуществление гегемонии Ильичом явилось крупным “метафизическим” событием» ( Грамши 1991. Т. 1: 73). Более высокую оценку трудно придумать, ибо сказанное значит, что Ленину удалось внести изменение в само бытие общества. Наверное, можно предположить, что в теории гегемонии Грамши дал синтез ленинских и богдановских идей. В этом синтезе ленинские идеи были четко отрефлексированы сознанием, а идеи Богданова использовались подсознательно. Очевидно, в последнем случае мы имеем дело не с сокрытием, а именно с использованием идей, которые были настолько глубоко усвоены, что не требовали специальной рефлексии.   Слово «гегемония» греческое и обозначает предводительство, руководство, управление. В политической теории оно использовалось со времен Древней Греции. В новое время Н. Макиавелли придал ему значения двуединства господства и согласия на это господство ( Дымчак 2019). Важную роль это понятие играло в работах классиков марксизма. Для Ленина гегемония — это доминирование, руководящая роль какого-то класса в широком политическом движении. Мы уже видели, что его работа «Две тактики социал-демократии в демократической революции» посвящена обоснованию гегемонии пролетариата в демократической революции в России. Пролетариат должен был руководить крестьянством и оказывать давление на буржуазию, «чтобы не оказаться со связанными руками в борьбе с непоследовательной буржуазной демократией, пролетариат должен быть достаточно сознателен и силен, чтобы поднять до революционного самосознания крестьянство, чтобы руководить его натиском, чтобы, таким образом, самостоятельно провести последовательно-пролетарский демократизм» ( Ленин 1960: 48). А. Грамши находился в СССР в 1922–1923 гг., изучал русский язык, читал работы советских марксистов, в первую очередь В. И. Ленина, читал классиков русской литературы и советскую литературу, знакомился с историей революционного движения в России ( Грецкий 1991: 40). Женитьба на Юлии Шухт способствовала усвоению русской культуры. Определенно, в той или иной форме он ознакомился и с идеями А. А. Богданова. Они в это время были широко распространены и часто излагались без указания автора. Впрочем, влияние идей Богданова на Грамши не является секретом для итальянских авторов. Джованни Савино пишет: «И, хотя в работах Грамши нет прямых ссылок на богдановскую школу, идеи русского философа очень близки взглядам итальянского марксиста» ( Савино 2017: 90). Можно предположить, что о Богданове Грамши узнал еще до своей поездки в Москву. Отделения Пролеткульта действовали в Турине и других промышленных городах Италии. А. Грамши писал Л. Д. Троцкому: «В крупных промышленных городах программа “Пролеткульта”, направленная на то, чтобы пробудить творческий дух трудящихся с сфере литературы и искусства, привлекает к себе внимание тех, у кого есть ещё время и желание заниматься подобными вопросами» ( Грамши 1991. Т.2: 285). В хронике органа Итальянской соцпартии «Ордино нуово»  Грамши с восхищением писал о Пролеткульте в Советской России и о его влиянии на Европу: «Движение Пролетарской культуры в революционном смысле, который в России выражен товарищем Луначарским, а на Западе Анри Барбюсом, стремится к созданию новой цивилизации, новых обычаев, нового образа жизни и мышления, новых чувств; оно стремится к распространению в классе работников физического и умственного труда духа исследования в области философии и искусства, в области историографии, в области творчества новых образцов красоты и истины» ( Грамши 1991. Т.2: 283). В те времена Пролеткульт не мог восприниматься в отрыве от имени Богданова. У Грамши общими с Богдановым являются идеи приоритета практики в познании, истолкование марксизма как философии практики, опасения, что в марксистской философии сформировалось «деградирующее течение», переводящее её на уровень предшественников ( Грамши 1991. Т.1: 141). Общим также было убеждение, что философия практики выходит за пределы противоположности материализма и идеализма ( Грамши 1991. Т.1: 86). Практически текстуально совпадают позиции Богданова и Грамши по методологии исторического развития: «Утверждать, что будто существует “один единственный путь” в прогрессивном развитии, на котором все завоевания накапливаются и становятся предпосылкой для дальнейших завоеваний, значит совершать грубейшую ошибку: в действительности не только существует множество различных путей развития, но и имеют место отступления, шаги вспять, в том числе и на “самом прогрессивном” пути» ( Грамши 1991. Т.1: 297). Но было бы наивно рассматривать Грамши как некоего криптоученика Богданова, как и неверно его рассматривать как верного ленинца. Ключевым отличием от обоих русских революционеров является понимание Грамши роли интеллигенции в осуществлении гегемонии того или иного класса. Он придавал этой теории чрезвычайное значение: «Стало возможно даже утверждать, что основной признак новейшей философии “праксиса” есть именно историко-политическое понятие “гегемонии”» ( Грамши 1991. Т.1: 38). Класс не может достигнуть и осуществлять гегемонию без интеллигенции: «Критическое самосознание означает в историко-политическом плане создание элиты интеллигенции: человеческая масса не “выделяет” себя и не становится независимой “сама по себе” (в широком смысле), а организации нет без интеллигенции, то есть без организаторов и руководителей, без того, чтобы теоретический аспект связи теории с практикой конкретно не выделился в общественном слое людей, “специализировавшихся” на разработке мировоззренческих и философских вопросов» ( Грамши 1991. Т.1: 53). Грамши создал детализированную теорию интеллигенции, которая ему представлялась весьма неоднородной. Так, с одной стороны, каждый класс создаёт свою «органическую» интеллигенцию, но, с другой стороны, в современных обществах существуют группы «традиционной интеллигенции», оставшейся от прошлых общественных формаций (священники, юристы, медики, профессора, учителя и пр.) ( Грамши 1991. Т.1: 168–169). Есть интеллигенция городская, которая в массе относится к средним слоям и организует деятельность масс в интересах господствующих классов, а есть высшая интеллигенция, смыкающаяся с собственниками. Есть интеллигенция сельская, главной функцией которой является организация связи крестьянской массы с местной администрацией ( Грамши 1991. Т.1: 176). Установление гегемонии того или иного класса связано с борьбой при помощи органической интеллигенции за подчинение традиционной интеллигенции ( Грамши 1991. Т.1: 172). Итальянский марксист вслед за Богдановым распространил понятие гегемонии на культуру. Но он расширил топологию гегемонии, рассматривая её через отношения государства и гражданского общества. Ещё на стадии формулировки идеи он писал: «Эта работа будет отчасти и уточнением концепции государства, которое обычно понимают как политическую общность (или диктатуру, или аппарат принуждения, призванный сформировать народную массу в соответствии со способом производства и экономикой данного момента), а не как равновесие политической общности и общности гражданской (или как гегемония одной социальной группы над всей национальной общностью, осуществляемая через посредство так называемых негосударственных организаций вроде церкви, профсоюзов, школ и т. д.)» ( Грамши 1991. Т.1: 31). Гегемония является интегральной характеристикой того, что Грамши вслед за Сорелем называл «историческим блоком», то есть исторически преходящей формой равновесия между доминирующими и доминируемыми силами в том или ином типе общества. Гегемония не может существовать, опираясь на чистое насилие. Более того, новое создается до разрушения старого и во время этого разрушения «Позиционная война», которая сравнивается с «маневренной войной», — это и есть работа по созданию элементов нового общества в рамках старого ( Грецкий 1991: 126).  И в этом мы тоже видим важнейшую параллель между взглядами Богданова и взглядами итальянского марксизма, пусть она и завуалирована своеобразной военной терминологией. У пролетариата собственная интеллигенция появится только благодаря деятельности его классовой партии. Тут на первый план выступают ленинские идеи: «Партии являются создателями новой, целостной и символической интеллигенции, то есть горнилом соединения теории и практики, понимаемого как реальный исторический процесс» ( Грамши 1991. Т.1: 54). Теория гегемонии А. Грамши в среде левых интеллектуалов продолжает пользоваться большой популярностью. Она как бы самоочевидна: без согласия подданых на господство оно не осуществимо. Глубинной предпосылкой этого согласия является общая культура, разделяемые доминирующими и доминируемыми общие ценности. Грамши показал механизмы достижения культурной гегемонии в XIX — начале XX вв. Из-за своей убедительности эта теория использовалась в различных политтехнологиях. Катастрофа СССР показала, что в рамках мировой капиталистической системы буржуазная гегемония может быть весьма действенной. Граждане СССР с энтузиазмом участвовали в развале свой страны, ориентируясь вовсе не на хорошо осмысленные собственные интересы. Единственно, чего не было осуществлено с использованием этой теории, — гегемонии пролетариата. Идея социализма снова разошлась с рабочим классом. Но и гегемония буржуазии переживает глубокий кризис. На основе украинского опыта кризис гегемонии описал В. Ищенко. Следствием этого является существование страны без определенной перспективы, её историческое застревание ( Ishchenko 2024). Думаю, можно говорить, что это явление приобрело всемирный характер. «Исторический блок» разрушается и в странах ядра мировой капиталистической системы. Это — один из важнейших моментов кризиса либеральной представительной демократии. Все больше политических наблюдателей фиксируют появление фашистских проявлений в политике разных стран: «Катастрофическое экономическое неравенство создаёт условия, которые способствуют появлению фашистской демагогии. Было бы нереалистическим считать, что в таких условиях либеральные демократические нормы могут процветать» ( Стенлі 2024: 174). Примеры у всех перед лицом. Наивно объяснять эту эволюцию злокозненностью каких-то лидеров или группировок правящего класса. Сама эта злокозненность нуждается в структурных объяснениях. В странах центра мировой капиталистической системы и на её полупериферии социальная структура уже не выглядит как большие социальные глыбы, взаимодействующие между собой по принципу единства и борьбы противоположностей. В прошлой системе могли возникать ситуации «Klasse gegen Klasse» (класс против класса). В результате процессов, не совсем адекватно названных «постиндустриальное общество», «глобализация» и т. д., в социальных структурах этих стран сплоченным правящим классам противостоять атомизированные и прекаризированные массы. Первоначально это могло показаться невероятным усилением гегемонии. Но разложение социальной структуры совпало с распространением новой телекоммуникационной техники. Атомизированные массы начали ускользать от культурного доминирования господствующих классов. Массы начали распадаться на невероятное число меньшинств. Часть буржуазных теоретиков и практиков продолжают усиливать этот процесс через феминизм, гендерную и расовую биополитику, деколонизацию как некую политико-культурную технологию. Люди живут в параллельных реальностях. Социальная информация все больше распространяется в личностных сетях, которые замыкаются от грубого пропагандистского давления правящих классов. В спокойных мирных условиях простым людям может казаться, что они ускользнули от них. Однако эти информационные сети имеют достаточно узкий горизонт. Они не дают нужной информации о широкой социальной жизни. Люди оказываются бессильными в ситуациях социальных катастроф. Поэтому правящие классы в наше время нуждаются в чрезвычайных ситуациях: катастрофах, войнах, террористической угрозе. Только эти сильные воздействия позволяют держать доминируемых в подчинении ( Масова свідомість 2018: 68–84, 198). Общества движутся по пути дестабилизации. Чарльз Торп пишет об этой ситуации, отталкиваясь от американской перспективы: «Децивилизационная политика разделения и разрушения, проводимая американским империализмом, подразумевает управление хаосом и управление посредством создания хаоса» ( Торп 2024: 60). Можно констатировать, что мы столкнулись с пределом политического развития эпохи Модерна. Исчерпаны и внутренние для неё альтернативы. К сожалению, это касается и существующих моделей социалистического развития. После развилки в начале советского проекта марксизм оказался неспособным дать человечеству новую перспективу. Ситуация тем более должна осмысливаться, как интеллектуальный и практический вызов, что в современной науке распространилось представление об исчерпанности прежних механизмов развития, о наступлении глубочайшего эндо-экзогенного кризиса человечества ( Назаретян  2001: 117; Капица 2002; Панов  2007; Дьяконов  2007: 350). Этот вопрос здесь мы только обозначим, ибо о нём невозможно говорить вскользь. Но перспективу обозначают слова А. П. Назаретяна: «…В ближайшие десятилетия произойдёт либо обвал, либо фазовый переход, превосходящий по революционному значению происхождение жизни и сопоставимый только с Большим Взрывом и с образованием во Вселенной тяжелых элементов» ( Назаретян 2012: 231). Заключение. В поисках перспективы В заключение вернемся к парадоксу левого движения, с которого и началось наше рассмотрение. Мы переживаем момент, когда кризис капитализма наложился на более фундаментальный кризис, связанный с достижением пределов старых форм общественного развития. Самым актуальным вопросом теории общества становится поиск новых форм общественного устройства. Этот вопрос должен объединять усилия социологов, экономистов, социальных психологов, историков, философов. К сожалению, до сих пор такой фокусировки в общественных науках нет. Можно ли рассматривать поиск альтернативы в условиях нарастания кризисных явлений в мировой капиталистической системе как поиск новой социалистической перспективы? Если рассматривать социализм, как общественное устройство, которое ориентировано на общественное благо, на гармонию личных и общественных интересов, то думаю, что ответ будет положительным. Но здесь есть одно «но». Когда-то И. М. Дьяконов писал о начальной фазе общественного переворота: «Сначала должно появиться чувство, что “можно думать иначе”. Это содействует выработке плодотворных новых идей (в том числе научных) и новых технологий» ( Дьяконов 2007: 154). Необходимо развенчание фетишей прошлого мира, к которому стремился Богданов. Но это развенчание не должно приводить к замене их на новые фетиши. Культура нуждается в очистительном смехе, о котором, как способе изменения взгляда на мир писал, М. М. Бахтин ( Бахтин 1990: 421–422). Именно очистительная ирония является одним из механизмов разрушения старой гегемонии и подготовки почвы для новой. К сожалению, левое движение в современном мире цепляется за старые ярлыки и старые формулы. Скажем, американский социолог Чарльз Торп верно пишет, что буржуазия не способна к созданию глобального политического общества. Но его надежда связана с некой формой всемирной диктатуры пролетариата: «Реализация общества на уровне всего человечества, способного регулировать себя как глобальный вид, возможна только совместными усилиями мирового пролетариата, сознающего свою глобальную универсальность и общность интересов как класса» ( Торп 2024: 202). Автор исходит из глобального пролетариата как некого целостного явления, что вызывает сомнения. К тому же, будучи связанными с работодателями в глобальной конкуренции, рабочие разных стран конкурируют и между собой. В центре мировой капиталистической системы рабочее движение и социализм достаточно давно разошлись. Организованное рабочее движение сплошь приобрело тред-юнионистскую форму. Конечно, не следует сбрасывать рабочий класс со счетов в борьбе за социализм. Однако следует отметить, что в настоящий момент его сложно назвать носителем самых передовых тенденций в общественном производстве. Автоматизация производства с большим основанием позволяет это сказать об инженерах, программистах, учёных. Люди левой ориентации должны чётко признаться, что новой модели социализма в настоящее время нет.  И вряд ли она должна появиться одна и в законченном виде. Скорее всего, и в теории, и в практике должны появиться разные её варианты, разные пути перехода к новому общественному строю. Конечно, их возникновение возможно только в ходе критического освоения всей предшествующей социалистической мысли и практики. Почетное место в этом деле могут занять идеи Богданов, который о социализме писал: «Социалистическое общество — это такое, в котором всё производство организовано на сознательно-товарищеских началах. Отсюда уже вытекают все другие черты социализма: и общественная собственность на средства труда, и уничтожение классов, и такое распределение продуктов, при котором каждый мог бы в полной мере развить свою производительную энергию, следуя своему трудовому призванию» ( Богданов 1924: 94).  Уместно заметить, что Богданов не рассматривал социализм в качестве переходной фазой к коммунизму. Он считал, что будущий общественный строй — это социализм. Именно о нем мы можем говорить научно: «Социализм есть прежде всего новый тип сотрудничества: товарищеская организация производства; военный коммунизм есть прежде всего особая форма общественного потребления: авторитарно регулируемая организация массового паразитизма и истребления» ( Богданов 1918: 87). Важнейшим для левого движения является вопрос о коллективном носителе социалистической идеи и социалистических преобразований. Достаточно точно ситуацию очертил Д. Н. Косяков: «Кто знает, может быть, сейчас время одиночек и небольших сообществ в духе Герцена и Огарёва или кружка Петрашевцев?» ( Косяков 2025). Но в нынешних условиях это будут петрашевцы с Интернетом и социальными сетями. По всей видимости, для движения к социализму необходима широкая коалиция труда и культуры, где найдут свое место и индустриальные рабочие, и инженеры, и программисты и ученые. В принципе, это утверждение пока чрезвычайно абстрактно и в силу этого малосодержательно. Следует обратить внимание на попытки его конкретизировать. А. В. Бузгалин и А. И. Колганов перспективы социализма связывали с группами людей, которые заняты деятельностью социальной направленности и группами, которые вовлечены в продуктивный креативный труд. По их мнению, «Само стремление человека к самореализации и к превращению в неповторимую творческую личность является объективным отражением возрастания роли творческой деятельности в современном обществе и производстве. Эту тенденцию вполне можно характеризовать как посткапиталистическую, поскольку она генерирует посткапиталистические отношения, вырывающиеся из рамок рынка и капитала» ( Бузгалин, Колганов 2022: 107). Даже если с этим согласится, то следует поставить вопросы, без решения которых такие теоретические предположения останутся прекраснодушными размышлениями. Как эти достаточно разные и зависимые в своей деятельности от государства люди могут быть вовлечены в общее социальное движение, имеющее своей целью социализм? Какой будем материальная база этого движения, как оно будет финансироваться? Как возможно обеспечить всемирный характер этого движения? Какую организационную форму или формы должно оно принять? Как совершить политический переход, не ввергнув человечество в самоубийство? На эти вопросы никто в настоящий момент ответить не сможет. Но кристаллизация такого движения, которое должно создать принципиально новую культурную гегемонию, может произойти вокруг творческих групп интеллигенции, занимающейся теорией нового общественного строя. Они должны отрешиться от идейного догматизма (ленинцы, троцкисты, сталинисты, маоисты). Основой для объединения должны стать главные социалистические принципы: ориентация на приоритет общественного блага, научный подход к решению общественных проблем и культивирование науки как общественного блага, товарищество, социальная справедливость, гуманизм, экологизм.   Библиографический список Алешин 2024 — Алешин А. А. Теория систем в международных отношениях: потенциал тектологии Александра Богданова // Общественные науки и современность . 2024. №4. С. 40–53. Бахтин 1990 — Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса.  2-е изд. М.: Художественная литература, 1990. 543 с. Богданов 1910 — Богданов А.  Падение великого фетишизма. (Современный кризис идеологии). Вера и наука (о книге В. Ильина «Материализм и эмпириокритицизм»).  М.: Издание С. Дороватского и А. Чарушникова, 1910. URL http://books.e-heritage.ru/book/10071904 Богданов 1911 — Богданов А.  А. Культурные задачи нашего времени . М.: Издание С. Дороватского и А. Чарушникова, 1911. URL https://royallib.com/book/bogdanov_aleksandr/kulturnie_zadachi_nashego_vremeni.html Богданов 1917 — Богданов, А. Уроки первых шагов революции . М.: Типография Я. Г. Сазонова, 1917. 23 с. Богданов 1918а — Богданов, А. Вопросы социализма . М.: Т-во «Книгоиздательство писателей», 1918. 104 с. Богданов 1918б — Богданов А. А. Искусство и рабочий класс . М.: Издание журнала «Пролетарская культура», 1918. 80 с. Богданов 1920 — Богданов А. А. Элементы пролетарской культуры в развитии рабочего класса. Лекция, прочитанная в Московском Пролеткульте весною 1919 года . М.: Государственное издательство, 1920. 93 с. Богданов 1921 — Богданов А. А. Очерки всеобщей организационной науки. С приложением тезисов автора и статьи Ю. Милонова «На пути к рабочей энциклопедии».  Самара: Государственное издательство, 1921. 332 с. Богданов 1923а — Богданов А. А. Наука об общественном сознании. Краткий курс идеологической науки в вопросах и ответах.  Третье издание. Пг.; М.: Книгоиздательское товарищество «Книга», 1923. 313 с. Богданов 1923б — Богданов А. А. Краткий курс экономической науки  / Переработан и дополнен Ш. М. Двойлацким при участии автора. Изд. 3-е. М. — Пг.: Государственное издательство, 1923. 264 с. Богданов 1924 — Богданов, А. О пролетарской культуре. 1904–1924 . Л.; М.: Издательское товарищество «Книга», 1924. 344 с. Богданов 1995 — Богданов А. А. Письмо А. В. Луначарскому 19 ноября 1917 г. // Неизвестный Богданов . В 3-х книгах. Под. ред. Г А. Бордюгова. Кн. 1.: А. А. Богданов (Малиновский). Статьи, доклады, письма и воспоминания. 1901–1928 гг. Предисл. Г Горцка. Сост. Н. С. Антонова, Н. В. Дроздова. М.: ИЦ «АИРО—XX», 1995.  252 с. С. 189 — 192. Богданов 2010 — Богданов А. А. Философия живого опыта: материализм, эмпириокритицизм, диалектический материализм, эмпириомонизм, наука будущего. Популярные очерки.  М.: Красанд, 2010. 272 с. Бузгалин, Колганов 2010 — Бузгалин А. В., Колганов А. И. 10 мифов об СССР . М.: Яуза; Эксмо, 2010. 448 с. Бузгалин, Колганов 2022 — Бузгалин А. В., Колганов А. И. Капитализм, посткапитализм и креативная революция (критические размышления о статье Д. А. Давыдова) // Социологические исследования . 2022. № 9. С. 100–109. DOI: 10.31857/S013216250021070-0 Волков 2008 — Волков С. История русской культуры ХХ века от Льва Толстого до Александра Солженицына . М.: Эксмо, 2008. 352 с. Воскресенская 2018 — Воскресенская В. В. Искусство как средство миростроения: социалистический реализм (1930-е годы) // Художественная культура . 2018. №1 (23). С. 166–199. Гловели 2020 — Гловели Г. Д. Ленинизм, «термины тов. А. Богданова» и философ Ильенков как апологет сталинской экономики «разрушения равновесия». Часть 1. // Вопросы теоретической экономики . 2020. №2. С. 65–85. DOI: 10.24411/2587-7666-2020-10204. Часть 2 // Вопросы теоретической экономики. 2020. №3. С. 64–95. DOI: 10.24411/2587-7666-2020-10304 Гловели 2023 — Гловели Г. Д. А. А. Богданов как социолог и утопист: проблема «класса для себя» // Социологические исследования . 2023. № 11. С. 25–37. DOI: 10.31857/S013216250028530-6 Горбунов 1974 — Горбунов В. В.  В. И. Ленин и Пролеткульт . М.: Политиздат, М. 1974. 239 с. Горький 1935 — Горький М. О литературе. Статьи и речи 1928–1935 гг.  М.: Государственное издательство «Художественная литература», 1935. 432 с. Грамши 1991 — Грамши А. Искусство и политика . В 2-х томах. М.: Искусство, 1991. Т. 1. 432 с. Т.2. 336 с. Грецкий 1991— Грецкий М. Н. Антонио Грамши — политик и философ . М.: Наука, 1991. 159 с. Деборин 1930 — Деборин А. М. Философия и марксизм . М.; Л.: Государственное издательство, 372 с. Дымчак 2018 — Дымчак, Д. И. Гегемония как ключевое понятие политической философии Антонио Грамши // Вестник Рязанского государственного университета им. С. А. Есенина. Политические науки.  2019. №4(65). URL https://cyberleninka.ru/journal/n/vestnik-ryazanskogo-gosudarstvennogo-universiteta-im-s-a-esenina?i=1064561 Дьяконов 2007 — Дьяконов И. М. Пути истории: От древнейшего человека до наших дней.  Изд. 2-е. М.: КонКнига, 2007. 384 с. Ерохов 2008 — Ерохов И. А. Грамшианская теория гегемонии в перспективе современной социально-политической критики // Политико-философский ежегодник . 2008. Вып. 1. М.: ИФ РАН, 2008. С. 71–87. Задорожнюк 2017 — Задорожнюк Э. Г. Модификация социалистической идеи. К 95-летию со дня рождения Александра Дубчека // Запад — Восток . 2017. № 10. С. 163179. DOI: 10.30914/2227-6874-2017-10-163-179 Кагарлицкий 2023 — Кагарлицкий Б.Ю. Долгое отступление . М.; Берлин: Директ медиа Паблишинг, 2023. 336 с. Капица 2002 — Капица С. П. Модель роста населения Земли и предвидимое будущее цивилизации // Мир России. Социология. Этнология . 2002. №3. С. 22 — 43. Кононов 2020 — Кононов И. Ф. Можно ли сфотографировать материю? Дискуссия в треугольнике Богданов — Плеханов — Ленин и её современное значение // Актуальні проблеми філософії та соціології.  Одеса, 2020. №26. С. 17–31. DOI https://doi.org/10.32837/apfs.v0i26.901 Косяков 2025 — Косяков Д. Н. Старые ошибки и новые данные: Мысли о «Долгом отступлении» Бориса Кагарлицкого. Рец.: Кагарлицкий Б.Ю. Долгое отступление. М.; Берлин: Директмедиа Паблишинг, 2023. 336 с. // Историческая экспертиза . URL https://www.istorex.org/post/dmitry-kosyakov Левченко 2007 — Левченко М. А. Индустриальная свирель: Поэзия Пролеткульта 1917–1921.  СПб.: СПГУТД, 2007. 141 с. Ленин 1963 — Ленин В. И. Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения // Ленин В. И. Полн. собр. соч . Т. 6. М.: Политиздат, 1963. С.1 — 192. Ленин 1960 — Ленин В. И. Две тактики социал-демократии в демократической революции // Ленин В. И. Полн. собр. соч . Т. 11. М.: Политиздат, 1960. С. 1–131. Ленин 1973 — Ленин В. И. Доклад о революции 1905 года // Ленин В. И. Полн. собр. соч.  Т. 30. М.: Политиздат, 1973. С. 306—328. Ленин 1982 — Ленин В. И. О пролетарской культуре // Ленин В. И. Полн. собр. соч . Т. 41. М.: Политиздат, 1982. С.336 — 337. Ленин 1970 — Ленин В. И. Об условиях приема новых членов в партию. Письма В. М. Молотову // Ленин В. И. Полн. собр. соч.  Т. 45. М.: Политиздат, 1970. С. 17–21. Лестер 1999 — Лестер Дж. Теория гегемонии Антонио Грамши и её современное звучание  / Перевод Марины Холмской // Альтернативы. 1999. №1.  URL http://libelli.ru/magazine/99_1/lester.htm Луначарский 1923 — Луначарский А. В. Основы позитивной эстетики . М.; Пг.: Государственное издательство, 1923. 133 с. Луначарский 1941 — Луначарский А. В. Статьи об искусстве . М. — Л.: Гос. из-во «Искусство», 1941. 663 с. Луценко 2018 — Луценко А. В. Применение тектологического системного анализа А. А. Богданова в процессе научного познания // Вестник ТГПУ  (TSPU Bulletin). 2018. 1 (190). С. 211–217.  DOI: 10.23951/1609-624X-2018-1-211-217 Люксембург 1923 — Люксембург, Р. Застой и прогресс в марксизме // Карл Маркс. Мыслитель. Человек. Революционер. 1883–14 марта 1923. Сборник статей.  Предисловие Д. Рязанова. М.: Московский рабочий, 1923. С. 111–119. Масова свідомість 2018 — Масова свідомість у зоні воєнного конфлікту на Донбасі  : монографія / за ред. І. Ф. Кононова; ДЗ «Луганський національний університет імені Тараса Шевченка».  Вінниця, ТОВ «ТВОРИ», 2018. 229 с. Милонов 1921 — Милонов Ю. К. На пути к рабочей энциклопедии (Вместо предисловия) // Богданов А. А. Очерки всеобщей организационной науки. С приложением тезисов автора и статьи Ю. Милонова «На пути к рабочей энциклопедии» . Самара: Государственное издательство, 1921. С. III–XXIV. Морозова 2020 — Морозова А. Ю. «Неленинский большевизм» А. А. Богданова и «впередовцев»: идеи, альтернативы, практика.  М.; СПб.: Нестор-История, 2020. 512 с. Мусаев 2018 — Мусаев В. И. Пьяные погромы в Петрограде в конце 1917 — начале 1918 гг. // Революция 1917 года в России: новые подходы и взгляды  / А. Б. Николаев (отв. ред. и отв. составитель), Д. А. Бажанов, А. А. Иванов. СПб.: РГПУ им. А. И. Герцена, 2018. С. 303–314. Назаретян 2001 — Назаретян А. П. В зеркале двух веков. Предварительные оценки и сценарии. Статья 2. Распутье двадцать первого века // Общественные науки и современность . 2001. №1. С. 115–124. Назаретян 2012 — Назаретян А. П. Антропология насилия и культура самоорганизации. Очерки по эволюционно-исторической психологии . М.: Книжный дом «Либроком», 2012. 256 с. Никулин 2017 — Никулин В. В.  Политическая доктрина и состав правящей партии. (Регулирование социального состава РКП (б) — ВКП (б) в 1920-е годы: цели, специфика, итоги) // Genesis: исторические исследования .  2017. № 1.  С. 78–97. DOI: 10.7256/2409-868X.2017.1.20695 URL: https://nbpublish.com/library_read_article.php?id=20695 О пролеткультах 1963 — О пролеткультах. Письмо ЦК РКП // КПСС о культуре, просвещении и науке. Сборник документов.  М.: Политиздат, 1963. С. 146–148. Павлюченков 2008 — Павлюченков С. А. «Орден меченосцев»: Партия и власть после революции. 1917–1929 гг.  М.: Собрание, 2008. 463 с. Панов 2007 — Панов А. П. Масштабная инвариантность социально-биологической эволюции и гипотеза самосогласованного галактического происхождения жизни // Бюллетень Специальной астрофизической обсерватории . 2007. №60–61. С. 46 — 55. Панов 2008 — Панов А. Д. Единство социально-биологической эволюции и предел её ускорения // Историческая психология и социология истории . 2008. №2. С. 25–48. Парченко 2020 — Парченко, Н. А. Осмысление венгерских событий 1956 г. в российском обществе // Вестник Томского государственного университета . 2020. № 456. С. 182–187. DOI: 10.17223/15617793/456/21 Ревякина 2001 — Ревякина А. А. К истории понятия «социалистический реализм» // Наука о литературе в ХХ веке: (История, методология, литературный процесс) . Сборник статей / Ревякина А. А. (отв. ред. и составитель). М.: РАН ИНИОН, 2001. С. 230–244. Савино 2017 — Савино Дж. Норма политической морали: интеллектуальный проект Антонио Грамши // Социология власти . 2017. Том 29. №2. С. 84–96. Салиенко 2021 — Салиенко А. П. К вопросу об «искусстве революции» и «социалистическом искусстве»: умолчания и недоумения // Вестник МГУ . Серия 8. История. 2021. №1. С. 160–183. Стенлі 2024 — Стенлі Дж. Як діє фашизм. Політика «ми» і «вони»  / Пер. з англ. Я. Войтенка. К.: Видавнича група КМ-БУКС, 2024. 200 с. Тахтаджян 1972 — Тахтаджян А.Л. Тектология: история и проблемы // Системные исследования. Ежегодник . Под ред. И.Г. Блауберга. Москва: Наука, 1972. С. 200–277. Тепляков 2018 — Тепляков Д. А. Идея пролетарской культуры Александра Богданова // Советский проект. 1917 — 1930-е гг.: этапы и механизмы развития. Сб. научн. трудов . Екатеринбург: Изд-во Уральского у-та, 2018. С. 5–15. Торп 2024 — Торп Ч. Социология в постнормальную эпоху / Перевод с англ. Адаменко Т. Ю. М.; Берлин: Direct media, 2024. 480 с. Biggard, Glovelii 1998 — Biggart John, Gloveli Georgii (ed). Bogdanov and His Work A Guide to the Published and Unpublished Works of Alexander A Bogdanov (Malinovsky) 1873-1928.  London: Routledge, 1998. 504 p. Biggart 2021 — Biggart J. Aleksandr Bogdanov’s Sociology of the Art // Cultural Science Journal . 2021. Vol.13. N1, pp. 223 — 238. Bogdanov 2016 — Bogdanov, A. The Philosophy of Living Experience  / Translator: David Rowley. Leiden — Boston: Brill, 2016. 266 p. (Bogdanov Library. Volume 8) Bogdanov 2020a — Bogdanov, A. Empiriomonism. Essays in Philosophy , Books 1–3. Appreciation of Bogdanov’s intellectual achievements by V.A. Bazarov / Edited and translated by David G. Rowley. Leiden — Boston: Brill, 2020. 449 p. (Bogdanov Library. Volume 2). Bogdanov 2020b — Bogdanov, A. Toward a New World: Articles and Essays, 1901–1906 On the Psychology of Society, New World, and Contributions to Studies in the Realist Worldview / Translated, edited and introduced by David G. Rowley. Leiden — Boston: Brill, 2020. 400 p. (Bogdanov Library. Volume 3). Chehonadskih 2023 — Chehonadskih M. Alexander Bogdanov and the Politics of Knowledge after the October Revolution . Chan: Palgrave Macmillan, 2023. IX +275 p. Gloveli 1991 — Gloveli G. "Socialism of Science" versus "Socialism of Feelings": Bogdanov and Lunacharsky // Studies in Soviet Thought . 1991, Vol. 42, No. 1 (Jul., 1991), pp. 29-55. Gorelik 1983 — Gorelik G. Bogdanov's Tektology: Its Nature, Development and Influence // Studies in Soviet Thought . 1983, Vol. 26, No. 1 (Jul., 1983), pp. 39-57. Ishchenko 2024 — Ishchenko V. To wards the Abyss. Ukraine from Maidan to War . London — New York: Verso, 2024. XXXI+160 p. Olsaretti 2016 — Olsaretti A. Croce, Philosophy and Intellectuals: Three Aspects of Gramsci’s Theory of Hegemony // Critical Sociology . 2016. Vol. 42, N 3. Pp. 337 — 355. Page 2013 — Page, Jeremy. China Spins New Lesson from Soviet Union's Fall // The Wall Street Journal . Dec. 10, 2013. URL https://www.wsj.com/articles/SB10001424052702303755504579207070196382560 Şenalp and al. 2023 —Şenalp Ö., Midgley G., Maracha V.  and Shchepetova S. Resurrecting Bogdanov on the 150th anniversary of his birth // Systems Research and Behavioral Science. Special Issue: Resurrecting Bogdanov on the 150th anniversary of his birth. March –April 2023. Volume 40 Number 2. Pp. 285 — 289. Sochor 1988 — Sochor Z. A. Revolution and Culture. The Bogdanov — Lenin Controversy.  Ithaka & London: Cornell University Press, 1988. 258 p. White, James D. Red Hamlet: the life and ideas of Alexander Bogdanov . Leiden; Boston: Brill, 2018. 493 p.   References Aleshin A. A. Teoriya sistem v mezhdunarodnyh otnosheniyah: potencial tektologii Aleksandra Bogdanova // Obshchestvennye nauki i sovremennost' . 2024. №4. S. 40–53. Bahtin M. M. Tvorchestvo Fransua Rable i narodnaya kul'tura srednevekov'ya i Renessansa. 2-e izd. M.: Hudozhestvennaya literatura, 1990. 543 s. Biggart John, Gloveli Georgii (ed). Bogdanov and His Work A Guide to the Published and Unpublished Works of Alexander A Bogdanov (Malinovsky) 1873-1928 . London: Routledge, 1998. 504 p. Biggart J. Aleksandr Bogdanov’s Sociology of the Art // Cultural Science Journal . 2021. Vol.13. N1, pp. 223 — 238. Bogdanov A.  Padenie velikogo fetishizma. (Sovremennyj krizis ideologii). Vera i nauka (o knige V. Il'ina «Materializm i empiriokriticizm»).  M.: Izdanie S. Dorovatskogo i A. Charushnikova, 1910. URL http://books.e-heritage.ru/book/10071904 Bogdanov A .  A. Kul'turnye zadachi nashego vremeni . M.: Izdanie S. Dorovatskogo i A. Charushnikova, 1911. URL https://royallib.com/book/bogdanov_aleksandr/kulturnie_zadachi_nashego_vremeni.html Bogdanov, A. Uroki pervyh shagov revolyucii . M.: Tipografiya Ya. G. Sazonova, 1917. 23 s. Bogdanov, A. Voprosy socializma . M.: T-vo «Knigoizdatel'stvo pisatelej», 1918. 104 s. Bogdanov A. A. Iskusstvo i rabochij klass . M.: Izdanie zhurnala «Proletarskaya kul'tura», 1918. 80 s. Bogdanov A. A. Elementy proletarskoj kul'tury v razvitii rabochego klassa. Lekciya, prochitannaya v Moskovskom Proletkul'te vesnoyu 1919 goda . M.: Gosudarstvennoe izdatel'stvo, 1920. 93 s. Bogdanov A. A. Ocherki vseobshchej organizacionnoj nauki. S prilozheniem tezisov avtora i stat'i Yu. Milonova «Na puti k rabochej enciklopedii».  Samara: Gosudarstvennoe izdatel'stvo, 1921. 332 s. Bogdanov A. A. Nauka ob obshchestvennom soznanii. Kratkij kurs ideologicheskoj nauki v voprosah i otvetah. Tret'e izdanie. Pg.; M.: Knigoizdatel'skoe tovarishchestvo «Kniga», 1923. 313 s. Bogdanov A. A. Kratkij kurs ekonomicheskoj nauki  / Pererabotan i dopolnen Sh. M. Dvojlackim pri uchastii avtora. Izd. 3-e. M. — Pg.: Gosudarstvennoe izdatel'stvo, 1923. 264 s. Bogdanov, A. O proletarskoj kul'ture. 1904–1924 . L.; M.: Izdatel'skoe tovarishchestvo «Kniga», 1924. 344 s. Bogdanov A. A. Pis'mo A. V. Lunacharskomu 19 noyabrya 1917 g. // Neizvestnyj Bogdanov . V 3-h knigah. Pod. red. G A. Bordyugova. Kn. 1.: A. A. Bogdanov (Malinovskij). Stat'i, doklady, pis'ma i vospominaniya. 1901–1928 gg. Predisl. G Gorcka. Sost. N. S. Antonova, N. V. Drozdova. M.: IC «AIRO—XX», 1995.  252 s. S. 189 — 192. Bogdanov A. A. Filosofiya zhivogo opyta: materializm, empiriokriticizm, dialekticheskij materializm, empiriomonizm, nauka budushchego. Populyarnye ocherki.  M.: Krasand, 2010. 272 s. Bogdanov, A. The Philosophy of Living Experience  / Translator: David Rowley. Leiden — Boston: Brill, 2016. 266 p. (Bogdanov Library. Volume 8) Bogdanov, A. Empiriomonism. Essays in Philosophy , Books 1–3. Appreciation of Bogdanov’s intellectual achievements by V.A. Bazarov / Edited and translated by David G. Rowley. Leiden — Boston: Brill, 2020. 449 p. (Bogdanov Library. Volume 2). Bogdanov, A. Toward a New World: Articles and Essays, 1901–1906 On the Psychology of Society, New World, and Contributions to Studies in the Realist Worldview  / Translated, edited and introduced by David G. Rowley. Leiden — Boston: Brill, 2020. 400 p. (Bogdanov Library. Volume 3). Buzgalin A. V., Kolganov A. I. 10 mifov ob SSSR . M.: Yauza; Eksmo, 2010. 448 s. Buzgalin A. V., Kolganov A. I. Kapitalizm, postkapitalizm i kreativnaya revolyuciya (kriticheskie razmyshleniya o stat'e D. A. Davydova) // Sociologicheskie issledovaniya.  2022. № 9. S. 100–109. DOI: 10.31857/S013216250021070-0 Chehonadskih M. Alexander Bogdanov and the Politics of Knowledge after the October Revolution.  Chan: Palgrave Macmillan, 2023. IX +275 p. Deborin A. M. Filosofiya i marksizm . M.; L.: Gosudarstvennoe izdatel'stvo, 372 s. Dymchak, D. I. Gegemoniya kak klyuchevoe ponyatie politicheskoj filosofii Antonio Gramshi // Vestnik Ryazanskogo gosudarstvennogo universiteta im. S. A. Esenina. Politicheskie nauki . 2019. №4(65). URL https://cyberleninka.ru/journal/n/vestnik-ryazanskogo-gosudarstvennogo-universiteta-im-s-a-esenina?i=1064561 D'yakonov I. M. Puti istorii: Ot drevnejshego cheloveka do nashih dnej. Izd. 2-e. M.: KonKniga, 2007. 384 s. Erohov I. A. Gramshianskaya teoriya gegemonii v perspektive sovremennoj social'no-politicheskoj kritiki // Politiko-filosofskij ezhegodnik . 2008. Vyp. 1. M.: IF RAN, 2008. S. 71–87. Gloveli G. "Socialism of Science" versus "Socialism of Feelings": Bogdanov and Lunacharsky // Studies in Soviet Thought . 1991, Vol. 42, No. 1 (Jul., 1991), pp. 29-55. Gloveli G. D. Leninizm, «terminy tov. A. Bogdanova» i filosof Il'enkov kak apologet stalinskoj ekonomiki «razrusheniya ravnovesiya». Chast' 1. // Voprosy teoreticheskoj ekonomiki.  2020. №2. S. 65–85. DOI: 10.24411/2587-7666-2020-10204. Chast' 2 // Voprosy teoreticheskoj ekonomiki. 2020. №3. S. 64–95. DOI: 10.24411/2587-7666-2020-10304 Gloveli G. D. A. A. Bogdanov kak sociolog i utopist: problema «klassa dlya sebya» // Sociologicheskie issledovaniya . 2023. № 11. S. 25–37. DOI: 10.31857/S013216250028530-6 Gorbunov V. V.  V. I. Lenin i Proletkul't . M.: Politizdat, M. 1974. 239 s. Gorelik G. Bogdanov's Tektology: Its Nature, Development and Influence // Studies in Soviet Thought . 1983, Vol. 26, No. 1 (Jul., 1983), pp. 39-57. Gor'kij M. O literature. Stat'i i rechi 1928–1935 gg . M.: Gosudarstvennoe izdatel'stvo «Hudozhestvennaya literatura», 1935. 432 s. Gramsci A. Iskusstvo i politika . V 2-h tomah. M.: Iskusstvo, 1991. T. 1. 432 s. T.2. 336 s. Greckij M. N. Antonio Gramsci — politik i filosof . M.: Nauka, 1991. 159 s. Ishchenko V. T owards the Abyss. Ukraine from Maidan to War.  London — New York: Verso, 2024. XXXI+160 p. Kagarlickij B.Yu. Dolgoe otstuplenie . M.; Berlin: Direkt media Pablishing, 2023. 336 s. Kapica S. P. Model' rosta naseleniya Zemli i predvidimoe budushchee civilizacii // Mir Rossii. Sociologiya. Etnologiya . 2002. №3. S. 22 — 43. Kononov I. F. Mozhno li sfotografirovat' materiyu? Diskussiya v treugol'nike Bogdanov — Plekhanov — Lenin i eyo sovremennoe znachenie // Aktual'nі problemi fіlosofії ta socіologії. Odesa, 2020. №26. S. 17–31. DOI https://doi.org/10.32837/apfs.v0i26.901 Kosyakov D. N. Starye oshibki i novye dannye: Mysli o «Dolgom otstuplenii» Borisa Kagarlickogo Rec.: Kagarlickij B.Yu. Dolgoe otstuplenie. M.; Berlin: Direktmedia Pablishing, 2023. 336 s. // Istoricheskaya ekspertiza . URL https://www.istorex.org/post/dmitry-kosyakov Lenin V. I. Chto delat'? Nabolevshie voprosy nashego dvizheniya // Lenin V. I.  Poln. sobr. soch.  T. 6. M.: Politizdat, 1963. S.1 — 192. Lenin V. I. Dve taktiki social-demokratii v demokraticheskoj revolyucii // Lenin V. I. Poln. sobr. soch . T. 11. M.: Politizdat, 1960. S. 1–131. Lenin V. I. Doklad o revolyucii 1905 goda // Lenin V. I. Poln. sobr. soch.  T. 30. M.: Politizdat, 1973. S. 306—328. Lenin V. I. O proletarskoj kul'ture // Lenin V. I. Poln. sobr. soch.  T. 41. M.: Politizdat, 1982. S.336 — 337. Lenin V. I. Ob usloviyah priema novyh chlenov v partiyu. Pis'ma V. M. Molotovu // Lenin V. I. Poln. sobr. soch . T. 45. M.: Politizdat, 1970. S. 17–21. Lester Dzh. Teoriya gegemonii Antonio Gramshi i eyo sovremennoe zvuchanie / Perevod Mariny Holmskoj // Al'ternativy. 1999. №1.  URL http://libelli.ru/magazine/99_1/lester.htm Levchenko M. A. Industrial'naya svirel': Poeziya Proletkul'ta 1917–1921 . SPb.: SPGUTD, 2007. 141 s. Lucenko A. V. Primenenie tektologicheskogo sistemnogo analiza A. A. Bogdanova v processe nauchnogo poznaniya // Vestnik TGPU  (TSPU Bulletin). 2018. 1 (190). S. 211–217.  DOI: 10.23951/1609-624X-2018-1-211-217 Lunacharskij A. V. Osnovy pozitivnoj estetiki . M.; Pg.: Gosudarstvennoe izdatel'stvo, 1923. 133 s. Lunacharskij A. V. Stat'i ob iskusstve . M. — L.: Gos. iz-vo «Iskusstvo», 1941. 663 s. Luxemburg, R. Zastoj i progress v marksizme // Karl Marks. Myslitel'. Chelovek. Revolyucioner. 1883–14 marta 1923. Sbornik statej . Predislovie D. Ryazanova. M.: Moskovskij rabochij, 1923. S. 111–119. Masova svіdomіst' u zonі voєnnogo konflіktu na Donbasі : monografіya / za red. І. F. Kononova; DZ «Lugans'kij nacіonal'nij unіversitet іmenі Tarasa Shevchenka».  Vіnnicya, TOV «TVORI», 2018. 229 s. Milonov Yu. K. Na puti k rabochej enciklopedii (Vmesto predisloviya) // Bogdanov A. A. Ocherki vseobshchej organizacionnoj nauki. S prilozheniem tezisov avtora i stat'i Yu. Milonova «Na puti k rabochej enciklopedii» . Samara: Gosudarstvennoe izdatel'stvo, 1921. S. III–XXIV. Morozova A. Yu. «Neleninskij bol'shevizm» A. A. Bogdanova i «vperedovcev»: idei, al'ternativy, praktika. M.; SPb.: Nestor-Istoriya, 2020. 512 s. Musaev V. I. P'yanye pogromy v Petrograde v konce 1917 — nachale 1918 gg. // Revolyuciya 1917 goda v Rossii: novye podhody i vzglyady  / A. B. Nikolaevy (otv. red. i otv. sostavitel'), D. A. Bazhanov, A. A. Ivanov. SPb.: RGPU im. A. I. Gercena, 2018. S. 303–314. Nazaretyan A. P. V zerkale dvuh vekov. Predvaritel'nye ocenki i scenarii. Stat'ya 2. Rasput'e dvadcat' pervogo veka // Obshchestvennye nauki i sovremennost' . 2001. №1. S. 115–124. Nazaretyan A. P. Antropologiya nasiliya i kul'tura samoorganizacii. Ocherki po evolyucionno-istoricheskoj psihologii . M.: Knizhnyj dom «Librokom», 2012. 256 s. Nikulin V. V.  Politicheskaya doktrina i sostav pravyashchej partii. (Regulirovanie social'nogo sostava RKP (b) — VKP (b) v 1920-e gody: celi, specifika, itogi) // Genesis: istoricheskie issledovaniya .  2017. № 1.  S. 78–97. DOI: 10.7256/2409-868X.2017.1.20695 URL: https://nbpublish.com/library_read_article.php?id=20695 O proletkul'tah. Pis'mo CK RKP // KPSS o kul'ture, prosveshchenii i nauke. Sbornik dokumentov. M.: Politizdat, 1963. S. 146–148. Olsaretti A. Croce, Philosophy and Intellectuals: Three Aspects of Gramsci’s Theory of Hegemony  // Critical Sociology. 2016. Vol. 42, N 3. Pp. 337 — 355. Page, Jeremy. China Spins New Lesson from Soviet Union's Fall // The Wall Street Journal.  Dec. 10, 2013. URL https://www.wsj.com/articles/SB10001424052702303755504579207070196382560 Panov A. P. Masshtabnaya invariantnost' social'no-biologicheskoj evolyucii i gipoteza samosoglasovannogo galakticheskogo proiskhozhdeniya zhizni // Byulleten' Special'noj astrofizicheskoj observatorii.  2007. №60–61. S. 46 — 55. Panov A. D. Edinstvo social'no-biologicheskoj evolyucii i predel eyo uskoreniya // Istoricheskaya psihologiya i sociologiya istorii . 2008. №2. S. 25–48. Parchenko, N. A. Osmyslenie vengerskih sobytij 1956 g. v rossijskom obshchestve // Vestnik Tomskogo gosudarstvennogo universiteta . 2020. № 456. S. 182–187. DOI: 10.17223/15617793/456/21 Pavlyuchenkov S. A. « Orden mechenoscev»: Partiya i vlast' posle revolyucii. 1917–1929 gg.  M.: Sobranie, 2008. 463 s. Revyakina A. A. K istorii ponyatiya «socialisticheskij realizm» // Nauka o literature v HH veke: (Istoriya, metodologiya, literaturnyj process). Sbornik statej  / Revyakina A. A. (otv. red. i sostavitel'). M.: RAN INION, 2001. S. 230–244. Salienko A. P. K voprosu ob «iskusstve revolyucii» i «socialisticheskom iskusstve»: umolchaniya i nedoumeniya // Vestnik MGU. Seriya 8. Istoriya . 2021. №1. S. 160–183. Savino Dzh. Norma politicheskoj morali: intellektual'nyj proekt Antonio Gramshi // Sociologiya vlasti . 2017. Tom 29. №2. S. 84–96. Şenalp Ö., Midgley G., Maracha V.  and Shchepetova S. Resurrecting Bogdanov on the 150th anniversary of his birth // Systems Research and Behavioral Science. Special Issue: Resurrecting Bogdanov on the 150th anniversary of his birth. March –April 2023. Volume 40 Number 2. Pp. 285–289. Sochor Z. A. Revolution and Culture. The Bogdanov — Lenin Controversy.  Ithaka & London: Cornell University Press, 1988. 258 p. Stanley Jason. Yak dіє fashizm. Polіtika «my» і «vony» / Per. z angl. Ya. Vojtenka. K.: Vidavnicha grupa KM-BUKS, 2024. 200 s. Tahtadzhyan A.L. Tektologiya: istoriya i problemy // Sistemnye issledovaniya. Ezhegodnik. Pod red. I.G. Blauberga. Moskva: Nauka, 1972. S. 200–277. Teplyakov D. A. Ideya proletarskoj kul'tury Aleksandra Bogdanova // Sovetskij proekt. 1917 — 1930-e gg.: etapy i mekhanizmy razvitiya. Sb. nauchn. trudov.  Ekaterinburg: Izd-vo Ural'skogo u-ta, 2018. S. 5–15. Torp Ch. Sociologiya v postnormal'nuyu epohu  / Perevod s angl. Adamenko T. Yu. M.; Berlin: Direct media, 2024. 480 s. Volkov S. Istoriya russkoj kul'tury HH veka ot L'va Tolstogo do Aleksandra Solzhenicyna.  M.: Eksmo, 2008. 352 s. Voskresenskaya V. V. Iskusstvo kak sredstvo mirostroeniya: socialisticheskij realizm (1930-e gody) // Hudozhestvennaya kul'tura . 2018. №1 (23). S. 166–199. White, James D. Red Hamlet: the life and ideas of Alexander Bogdanov . Leiden; Boston: Brill, 2018. 493 p. Zadorozhnyuk E. G. Modifikaciya socialisticheskoj idei. K 95-letiyu so dnya rozhdeniya Aleksandra Dubcheka // Zapad — Vostok . 2017. № 10. S. 163179. DOI: 10.30914/2227-6874-2017-10-163-179   "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • Владимир Ищенко: «Новая революция должна относиться к Советской революции так же, как большевики относились к Великой Французской революции»

    Автор: Владимир Ищенко, кандидат социологических наук, научный сотрудник Института восточноевропейских исследований Свободного университета Берлина. E-mail: volodymyr.ishchenko@fu-berlin.de  ORCID: https://orcid.org/0000-0002-6145-4765     Corresponding author: Volodymyr Ishchenko, PhD (candidat sociologicheskich nauk), Research Associate at the Institute of East European Studies, Freie Universität Berlin. E-mail: volodymyr.ishchenko@fu-berlin.de  ORCID: https://orcid.org/0000-0002-6145-4765   «Советский Союз, несмотря на свои внутренние проблемы, выступал контргегемоническим полюсом, стимулируя прогрессивные реформы даже во враждебном блоке»   Историческая экспертиза: В последние годы принято говорить, что левые силы пребывают в кризисе. Аксель Хоннет отметил парадоксальное явление – кризис левых наблюдается на фоне разочарования в капитализме. Согласны ли вы с этим утверждением? Каковы причины этого кризиса? Владимир Ищенко: Совершенно согласен. Кризис левых не просто совпадает с кризисом капитализма, но и диалектически с ним связан. Кризис левых сил, утративших революционный потенциал, собственный проект развития, прежние механизмы мобилизации и институциональной устойчивости, сам стал важной причиной ослабления капиталистической гегемонии. В то же время политический кризис правящего класса усугубляет кризис левых. Растущее разочарование в капитализме и недовольство угнетенных классов не трансформируются в политическую силу, способную предложить альтернативу. Американский социолог Дилан Райли исследует этот процесс как взаимосвязанность кризисов гегемонии и контргегемонии ( Riley  2019). Для понимания этого кризиса важно отметить, что демократический капитализм был редким явлением в истории. Речь идет не просто о либеральных политических институтах, которые с XIX века, хотя бы в «фасадном» варианте, как в постсоветских странах, постепенно распространились на большинство государств мира. Для демократического капитализма более важно, как отмечал Адам Пшеворский, инвестиционная активность капиталистов, обеспечивающая экономический рост, и перераспределение хотя бы части прибавочного продукта согласно предпочтениям избирателей, среди которых большинство составляет рабочий класс ( Przeworski  1985). Расцвет демократического капитализма пришелся на «славное тридцатилетие» после Второй мировой войны — не только период высокого роста, но и время, когда массовые социал-демократические партии, антиколониальные движения и, прежде всего, угроза распространения социальной революции под руководством коммунистов вынуждали капиталистов к реальной демократизации. Советский Союз, несмотря на свои внутренние проблемы, выступал контргегемоническим полюсом, стимулируя прогрессивные реформы даже во враждебном блоке. Однако вырождение советской революции и неспособность демократизироваться на социалистических основаниях после смерти Сталина привели к кризису советской контргегемонии. Внутри Советского Союза происходила неопатримониальная фрагментация, а внешнеполитическая притягательность СССР падала. Снижение угрозы социальной революции сформировали политические условия для успешного восстановления классовой власти при неолиберализме, как это сформулировал Дэвид Харви ( Харви 2007). Это сопровождалось деиндустриализацией в странах капиталистического ядра, стагнацией уровня жизни, ростом авторитарных тенденций и увеличивающейся дистанцией между политической элитой и социальными группами, которых она все меньше и меньше представляла. Взаимный кризис усугубляется фрагментацией и дезорганизацией рабочего класса. Именно поэтому сейчас недовольство выражается в «популистских» формах, таких как голосование за якобы «антисистемные» партии и лидеров, массовые протесты, эскалация политика идентичности, которые по факту больше воспроизводят и усугубляют кризис, а не предлагают выход из него. Кстати, постсоветские «майданы», которые мы вместе с коллегой российским социологом Олегом Журавлевым называем «дефицитарными революциями», являются, возможно, наиболее выраженным примером этого же самого явления ( Ishchenko  2024b: 57–63). Майданы способны свергать власть, но неспособны обеспечить радикальные трансформации. Но это вовсе не означает, что они, как считается, просто «ничего не меняют». Они производят совершенно реальные последствия, которые воспроизводили и усугубляли постсоветский кризис. Кульминацией развития этих процессов стала российско-украинская война, которая, в свою очередь, обострила кризис гегемонии уже на глобальном уровне. Выход из взаимосвязанного и взаимоусиливающегося кризиса гегемонии и контргегемонии возможен только через новую модель развития. Только в этом случае возможно появление новой устойчивой основы для восстановления политической субъектности, объединения и организации угнетенных классов.   И.Э.: Считается, что «реальный социализм» ХХ века привел к дискредитации левого движения. После «Архипелага ГУЛАГа» многие убеждены, что реализация любого проекта, стремящегося к созданию общества, основанного на принципах социальной справедливости, неизбежно приведет к новому ГУЛАГу. Как левые должны относиться к трагическому опыту СССР? Как убедить людей, что разговор о социализме – это разговор о будущем, а не об истории Советского Союза? В.И.: Я считаю, что выводить истоки кризиса левых из политических репрессий в СССР неверно или, как минимум, очень поверхностно. Советский Союз потерял свою притягательность не из-за одного лишь ГУЛАГа, а главным образом из-за утраты экономической динамики, стагнации уровня жизни и неспособности конкурировать с развитыми капиталистическими странами. Эти проблемы проявились значительно позже пика сталинских репрессий, в 1970–1980-х годах, когда система теряла свою эффективность. Советское общество знало о репрессиях: масштаб трагедии частично вскрыл ХХ съезд КПСС, и тема была хотя бы частично осмыслена. Однако до тех пор, пока сохранялась уверенность в движении вперед, репрессии воспринимались как трагические ошибки, но не как напрасные жертвы. И, тем более, не как сущностная цель «тоталитарной» власти, что стало распространенной интерпретацией уже позже. Проблема кризиса левых в первую очередь связана с утратой левыми политической субъектности, социальной базы и потери ориентации на интересы тех, кого левые должны были бы представлять. Вместо этого происходит приспособление к установкам и политическим позициям политических, культурных, интеллектуальных элит, доминирующих в публичной сфере. Однако, если обратиться к данным опросов общественного мнения, становится очевидным, что значительная часть, если не большинство, постсоветских граждан до сих воспринимает советское время как более благополучное в сравнении с настоящим. Для большого числа людей более чем 30 лет постсоветского непрекращающегося кризиса не смогли породить ничего лучшего. Даже в Украине, где после 2014 года была проведена масштабная кампания «декоммунизации», опрос в феврале 2022 года (накануне полномасштабного вторжения!) показал, что треть респондентов видели в Советском Союзе больше положительного, чем отрицательного (треть считали, что наоборот, и треть не смогли определиться) ( Greene  2022). Эти данные сложно объяснить одной лишь «ностальгией», ведь с каждым годом уменьшается число людей, живших в условиях советского социализма. Напротив, наблюдается формирование устойчивой межпоколенческой идентичности, которая воспроизводится и среди тех, кто не прожил в СССР ни одного дня. Более того, именно среди самой молодой когорты, родившейся после 2000 года, просоветские настроения оказываются выше, чем у поколения среднего возраста, по крайней мере так показывают опросы в России ( Представления о личности Владимира Ленина и его роли в истории страны 2024). Только отчасти это можно объяснить великодержавным поворотом, характерным для позднего путинизма, но очевидно, что этим дело не ограничивается. Я называю это явление «неосоветским возрождением» — политико-культурный феномен, который заметен не только в массовой культуре, но и в политической сфере. Мы видим появление многочисленных марксистских кружков с тысячами участников в разных городах, а также Ютуб-каналов с миллионами подписчиков, посвященных марксизму. Этот процесс указывает на то, что постсоветский кризис гегемонии породил запрос на нечто большее, чем то, что может предложить нынешняя социально-экономическая и идеологическая реальность. Конечно, остается открытым вопрос, сможет ли «неосоветское возрождение» стать основой для проекта контргегемонии, но, как минимум, радикальный социально-критический потенциал это явление содержит. Наконец, что особенно трагично, война, которая по кровопролитности превосходит любую другую на европейском континенте с 1945 года, привела к релятивизации проблемы насилия и его последствий. Насилие, к сожалению, становится нормой. Например, в Украине мы увидели множество примеров того, как даже люди с опытом советских диссидентов, которые знают о жестоких политических репрессиях не понаслышке и, вероятно, в свое время много рассуждали о «слезинке ребенка», начинают оправдывать ограничения политических свобод и избирательных прав, дискриминацию по этнокультурным признакам, этнические чистки и массовые убийства. Проблема с коммунизмом для них, как оказывается, заключалась не в пресловутой «цене» тех огромных человеческих страданий, которую наши предки заплатили за революционный рывок в будущее, который хоть и не построил коммунизм, но модернизировал нашу часть света. Ведь этнонационалистический проект в глазах многих постсоветских либералов теперь оправдывает буквально любую цену — вплоть до уничтожения демографического будущего украинского народа и даже риска ядерной войны. Истинная причина их неприятия социализма лежала и лежит не в гуманистических соображениях, а в первую очередь в том, что социализм не соответствует интересам культурной буржуазии. В связи с этим возникает вопрос: почему левые продолжают ориентироваться на антикоммунистические установки постсоветских либералов и националистов из среднего класса? Почему некритически принимается идеология тех, кто готов оправдывать любые преступления ради сохранения своей привилегированной позиции? Если социализм должен говорить о будущем, он не может идти на поводу у идеологов, чья главная цель — защищать существующий строй.   «Вместо того чтобы увлекаться минимальными корректировками системы, левые должны вернуть в свою повестку стратегию социальной революции»   И.Э.: Зигмунт Бауман писал, что современное общество не способно вообразить мир лучше того, в котором сегодня живет. Правильно ли считать, что падение популярности левых связано с отсутствием у них привлекательного видения будущего? Каким должен быть социализм ХХІ века? Как вы относитесь к идее безусловного базового дохода? В.И.: Отсутствие привлекательного видения будущего действительно является одной из проблем современных левых, но важно отметить, что это проблема совсем не только левых. Сегодняшний кризис воображения, о котором писал Зигмунт Бауман, касается всех идеологических направлений. Ни одна из доминирующих политических сил не предлагает убедительной картины прогрессивного будущего. В этом проявляется текущий кризис гегемонии, как в том числе кризис идей и стратегий. При этом правящие классы могут позволить себе продолжать управление «по инерции», пытаясь поддерживать существующий порядок вещей без необходимости выдвигать проект развития, хотя и сталкиваясь со все бóльшими трудностями даже в этом. Для левых, однако, даже такая «роскошь» недоступна: без утопического горизонта, без программы радикальных изменений они не могут быть и движущей силой социальных преобразований. Однако, проблема не только в этом. Современный мир сталкивается с так называемым «поликризисом» — взаимосвязанными и взаимоусиливающимися кризисами во многих сферах общества: экономике, политике, экологии, культуре. Этот поликризис накладывается на растущие авторитарные тенденции, наблюдаемые в том числе и среди либеральных элит, что проявляется в эскалации военных конфликтов, этнических чисток, ограничений свободы слова и углубляющегося разрыва между предпочтениями граждан и политикой правящих партий. В этой обстановке, с одной стороны, усугубляющегося кризиса, с другой — авторитаризма, становится очевидным, что человечеству необходима радикальная трансформация существующего порядка. Социальная революция, о которой на протяжении последних десятилетий говорили с иронией или скепсисом, вновь должна стать актуальной повесткой дня. Вопрос стоит не о постепенных реформах, а о коренном, всестороннем и ускоренном преобразовании общества, необходимом как для выживания, так и для дальнейшего развития человечества. В этой ситуации идеи вроде безусловного базового дохода (ББД), которые, казалось бы, предлагают решение проблем неравенства, на деле представляют собой крайне ограниченные меры. Более того, ББД сложно даже назвать прогрессивной реформой, поскольку это лишь продолжение логики дезинтеграции и монетизации социального государства. Такая мера вполне совместима с неолиберализмом, и это подтверждает интерес к ней со стороны классиков неолиберальной школы, таких как Милтон Фридман ( Jäger & Vargas  2024). Однако, даже последовательный реформизм в условиях углубляющегося кризиса и авторитарных решений правящих классов становится все более утопичным и оторванным от стремительно меняющейся реальности. Вместо того чтобы увлекаться минимальными корректировками системы, левые должны вернуть в свою повестку стратегию социальной революции. Конечно, это не должно и не может быть простым повторением прошлого опыта. Новая революция должна относиться к Советской революции так же, как большевики относились к Великой Французской революции: признавая ее ограничения, ошибки и даже преступления, но рассматривая себя продолжателями того же самого большого дела сознательного построения рационально развивающегося общества для всеохватывающего освобождения человека коллективными усилиями угнетенных классов. Очень интересный молодой российский историк Александр Ноговищев формулирует эту задачу как «революция в революции» ( Ноговищев  2024).   И.Э.: Как коренные американцы не различали коня и конкистадора, так и сегодня многие не разделяют неолиберальную рыночную экономику и демократию, а потому видят в социализме угрозу демократии. Возможен ли социализм, основанный на демократических принципах? В.И.: Отвечая на этот вопрос, я бы снова начал с критики заложенных в нем предпосылок. А именно с предпосылок, связанных с устаревшим телеологическим нарративом о постсоветском транзите — от однопартийной системы и плановой экономики к либеральной демократии и рыночной экономике. Для большинства постсоветских граждан миф о «неразрывной связи» между рынком и демократией разрушился еще в 1990-е годы. Тогда установление рыночных экономик сопровождалось массовым обнищанием, деградацией важнейших социальных институтов, которые должны обеспечивать базовые потребности, и одновременно появлением недемократических режимов, прикрывающихся формальным либерально-демократическим фасадом. Это характерно как для бонапартистских режимов вроде России или Беларуси, так и для более плюралистических, но фактически олигархических систем, как было в Украине до последнего времени. Конечно, все еще остается значимая, но небольшая прослойка людей — в основном профессионального среднего класса — которые все еще живут в нарративе развития к какому-то «правильному» капитализму, где якобы каждая семья может заработать на коттедж с двумя машинами, отлично работают демократические институции, и все это воплощается в ЕС и НАТО. Даже в Украине, где прозападный вектор после 2022 года получил рекордную поддержку, очень сомнительно, что для большинства граждан этот проект воспринимается как что-то большее, чем просто инструмент защиты от России ( Ishchenko  2023a). Для большинства же постсоветских граждан разрыв между рыночной экономикой и демократией стал очевидным, и это ставит под сомнение саму необходимость левых оправдываться перед теми элитами, которые продолжают удерживать эти два понятия в единой связке. Подобная ориентация говорит о слабости и несубъектности левых, а также об их классовой близости к культурной буржуазии. Если взглянуть за пределы постсоветского пространства, можно увидеть, что кризис демократического капитализма начался задолго до 1990-х годов. Этот процесс усилился с неолиберальным поворотом, после которого эффективность формальных либерально-демократических процедур в деле легитимации капитализма все время снижалась. Результаты выборов и политических решений оказывались все дальше от интересов угнетенных классов, что привело к взаимосвязанным кризисам демократии, легитимности и представительства, о которых мы уже говорили. Таким образом, вопрос выбора между «тоталитарным социализмом» и «демократическим капитализмом» давно снят с повестки дня. На повестке стоит другой вопрос: что может заменить капитализм, который утрачивает демократическую легитимность? При этом левые не должны игнорировать или релятивизировать проблему авторитаризма и репрессий, связанных с историческим опытом социализма. Это серьезный вызов для любого революционного проекта. Ограничение плюрализма в советском социализме действительно вело к закостенению марксистской мысли, отрыву партийной верхушки от общества и утрате способности к самокритике и самокоррекции. Эти ошибки прошлых революционных проектов необходимо тщательно осмыслить, чтобы избежать их повторения. Однако обсуждение этой темы должно вестись не в попытке оправдаться перед западными элитами или постсоветскими неолибералами, а с целью обновления революционного проекта.   «Российско-украинская война вырастает из конфликта профессионального среднего класса в союзе с транснациональным капиталом против политических капиталистов»   И.Э.: ХХ век прошел под знаком противостояния капитализма и социализма, в ходе которого на Западе произошла «конвергенция» и в результате родилось «государство всеобщего благоденствия». Сегодня ключевой конфликт проходит между странами неолиберальной демократии (условным Западом) и сторонниками так называемых «традиционных ценностей». Что может родиться по итогам этого противостояния? Какую позицию в этом конфликте должны занять левые? В.И.: Прежде чем говорить о возможных итогах этого конфликта и позиции левых, необходимо уточнить его природу. Как и в предыдущих случаях, предпосылки вопроса стоит подвергнуть критике. Во-первых, как я уже подчеркивал, сам по себе «условный Запад» становится все менее демократичным. Более того, возможно, неолиберальная экономическая политика сейчас постепенно трансформируется в сторону протекционизма, неомеркантилизма и государственного капитализма. Во-вторых, «традиционные ценности» в странах, противопоставляющих себя Западу, — это, скорее, идеологическая оболочка, чем истинная причина их конфликта с Западом. Многие из стран, входящих в БРИКС или ориентирующихся на этот лагерь, вовсе не строят свою внутреннюю политику вокруг религиозных или «цивилизационных» принципов. Экономические и геополитические интересы здесь зачастую гораздо важнее заявленных «традиционных ценностей». Истинная природа этого противостояния требует более глубокого анализа, который выходит за рамки таких поверхностных категорий. Один из возможных инструментов анализа — понятие империализма, но его необходимо адаптировать к современной ситуации. Допустим, ленинская концепция империализма может объяснить претензии США на Гренландию. Однако, в случае российско-украинской войны попытки объяснить ее конкуренцией за ресурсы или рынки сбыта уже выглядят притягиванием за уши. Постсоветский российский капитализм не находился в стадии расширения, а, скорее, не справлялся с освоением собственных огромных территорий и ресурсов. Российское вторжение в Украину связано, скорее, с националистическим проектом, чем с империалистической экспансией: важнее включение культурно-близкого населения в ситуации продолжающегося демографического кризиса, чем собственно территории, природных ресурсов или рынков. При этом и иррационалистские объяснения российского империализма, как движимого желанием российской элиты уничтожить украинскую идентичность и «безумными» историческими интерпретациями Путина, начитавшегося реакционных идеологов и втянувшего россиян в не нужную им войну, тоже заведомо никуда не ведут. На войне наживается не только их правящий класс, но и значительные группы населения хорошо подняли свой жизненный уровень благодаря военному кейнсианству. Сейчас становится все более очевидно, что объяснения войны иррациональной идеологией ничего не могут объяснить ни в динамике войны после преодоления последствий провала «специальной военной операции», ни в политической динамике в постсоветских странах (обратите внимание на укрепление относительно пророссийского режима в Грузии, несмотря на внушительное протестное и международное давление), ни в глобальной динамике кризиса гегемонии США и формирования лагеря БРИКС, чьим элитам мало интересна древняя история от Рюрика. Как глобальное измерение, так и динамика конфликта указывают на то, что за ним стоят фундаментальные материальные интересы, которые требуют изучения, возможно, новых концепций, а не натягивания простейших, лежащих на поверхности, но только все более запутывающих объяснений. Моя гипотеза, которую я уже изложил в ряде статей ( Ishchenko  2022, 2023b, 2024a), состоит в том, что, по крайней мере, российско-украинская война вырастает из конфликта профессионального среднего класса в союзе с транснациональным капиталом против политических капиталистов. Политическими капиталистами я называю такую фракцию капиталистического класса, чье главное конкурентное преимущество состоит в привилегированном доступе к избирательным благам государства. Именно поэтому их долгосрочный классовый интерес состоит в усилении государственного суверенитета. В наиболее развитой форме политический капитализм воплощен в Китае ( Milanović  2019), но на постсоветском пространстве он также доминирует, поскольку основывается на приватизации огромного капитала, созданного в советскую эпоху. Конфликт вокруг западного расширения в Восточной Европе — это попытка предотвратить появление суверенного центра накопления капитала на постсоветском пространстве. В чем-то этот конфликт может быть похож на внутреннее противостояние в западных элитах между транснациональным «либеральным» лагерем и «суверенистами» крайне правого толка. По крайней мере ряд авторов, например, известные марксисты Роберт Бреннер и Дилан Райли, используют понятие политический капитализм и для описания политики Трампа ( Brenner & Riley  2022). На основе ответа на вопрос о природе ключевого политического конфликта наших дней, мы уже можем обсуждать и стратегические вопросы. Может ли эскалация этого конфликта создать объективные предпосылки для выхода левых из кризиса, при этом избежав мировой войны? Исторически интенсификация геополитического противостояния и социальных революций связаны напрямую. Так было и с Великой Французской революцией на пике конкуренции между Великобританией и Францией, и с большевистской революцией после Первой мировой войны, и с волной революций и национально-освободительных движений после Второй мировой войны. Войны требуют усиления и мобилизации государств и это создает предпосылки для последующей консолидации и контрмобилизации угнетенных классов. Неочевидно, что так будет и в этот раз, но возможно, что «новая холодная война», которая сейчас выступает такой себе «страшилкой» во многих левых дискуссиях, как раз наоборот может создать предпосылки для возрождения революционных левых, если сможет удерживать глобальное противостояние от сползания в ядерную войну, одновременно направляя конкуренцию вокруг технологий и освоения космоса. Ключевыми темами левой мобилизации в таком случае станет новый международный порядок для обеспечения устойчивого мира на Земле, предотвращение климатической катастрофы и создание рационального общества устойчивого роста. Все это требует революционного преодоления капитализма.   «Дефицитарные революции только воспроизводят и даже усиливают кризис контргегемонии, а значит, и кризис самих левых»   И.Э.: Почему левые силы не играют ключевой роли в современных сменах режимов, по привычке именуемых «революциями»? Свидетельствует ли это об отказе левых от революционных форм борьбы? Или классические революции – это достояние эпохи индустриального общества (Модерна), и они уже не соответствуют потребностям формирующейся информационной цивилизации? В.И.: Кризис левых напрямую связан с кризисом революций. Современные революции сильно отличаются от классических социальных революций, причем не просто тем, что не приводят к радикальным изменениям. Как показывает систематическое исследование Марка Бейссингера, собравшего систематическую статистику по всем революционным эпизодам с 1900 года, социальные революции и современные, так называемые «городские гражданские революции», имеют во многом противоположные последствия ( Beissinger  2022). Социальные революции, как правило, ведут к укреплению государства, снижению социального неравенства и этнических конфликтов. Городские гражданские революции, напротив, ослабляют государство, увеличивают неравенство и этнические противоречия. При этом они не способны даже к консолидации либеральной демократии — они свергают режим, но не создают устойчивой альтернативы. Их главным итогом становится расширение политических свобод для профессионального среднего класса, но не для широких слоев угнетенных классов. Другими словами, современные революции не просто лишь не ведут к «настоящим» революционным преобразованиям. Они имеют очень важные и значимые последствия, но если смотреть на них трезво, то многие из них оказываются вредными для левых. Почему так происходит? Как я уже говорил, мы называем такие революции «дефицитарными». Они сохраняют революционную форму — народ или его часть утверждает свою суверенную волю при помощи мобилизации на улицах, продолжая традицию, заложенную Великой Французской революцией. Однако при этом они происходят в условиях слабой контргегемонии — угнетенные классы остаются фрагментированными, с низким уровнем классового сознания и слабыми организациями. И это не просто внешняя характеристика таких революций — это также следствие общей слабости левых, которые должны были бы выступать политическими представителями, организаторами и лидерами угнетенных классов. В итоге дефицитарные революции только воспроизводят и даже усиливают кризис контргегемонии, а значит, и кризис самих левых. Любая революция вызывает поляризацию «нас» против «них», но в современных революциях она идет не по классовым, а по этническим, региональным или другим неклассовым признакам, еще больше раскалывая угнетенные классы общества. Любая революция открывает новые политические возможности, но в условиях дефицитарных революций ими пользуются не слабые и дезорганизованные левые, а привилегированные и более организованные группы. Так, после украинского Евромайдана главными бенефициарами стали некоторые олигархи, вроде Петра Порошенко, неолиберальные НГО, называющие себя «гражданским обществом» в связке с поддерживающими их западными державами, а также радикальные националисты ( Ishchenko  2018; Ishchenko &   Zhuravlev  2021). Они смогли использовать открывшиеся политические возможности для продвижения своих интересов и политических повесток, часто не поддерживаемых большинством общества. Поэтому в результате дефицитарных революций кризис представительства только углубляется, а левые оказываются еще более ослабленными и дезорганизованными. Даже в странах, где левые были изначально сильнее — например, в Греции или Чили — и смогли прийти к власти на волне протестов, им не удалось провести радикальные изменения из-за слабой контргегемонии. По сути, они действуют как оппортунистические популисты, а не революционеры. Запустит ли эскалация геополитического противостояния новый цикл экономического роста и процессы, разрывающие порочный круг кризиса гегемонии и контргегемонии и которые позволят вернуть в актуальную повестку дня для левых новую социальную революцию — это открытый вопрос.   «Понятие деколонизации, особенно в постсоветском контексте, сведено к поверхностной этнонационалистической политике идентичности, которая не ведет к реальной независимости»   И.Э.: Сегодня много говорят о деколонизации и неоколониализме. В ряде случаев один и тот же процесс стороны конфликта именуют противоположным образом. В частности, вторжение России в Украину направлено на восстановление бывшего господства, которое украинские власти называют колониальным. В то же время Кремль утверждает, что в ходе войны в Украине осуществляется освобождение от колониальной зависимости от Запада, установившейся после распада СССР. Это не единственный случай, когда диктаторские режимы прикрываются антиколониальной риторикой. Так власти Азербайджана объявили себя борцами с французским неоколониализмом в Новой Каледонии только потому, что Франция критикует Баку за изгнание сотен тысяч армян из Нагорного Карабаха. По каким критериям следует отличать реальный антиколониализм от псевдо-антиколониальной риторики диктаторских режимов? Какие угрозы представляет для мира неоколониализм? Можно ли считать страны Восточной и Центральной Европы колониями Российской империи / СССР, а российско-украинскую войну антиколониальной? В.И.: В предыдущем выпуске « Исторической экспертизы » вышел перевод моей статьи «Украинские голоса?», полностью посвященной этой теме ( Ищенко 2024). Главная проблема в том, что современная «деколонизация» оказалась полностью оторванной от классовой борьбы. В XX веке деколонизационная повестка была неразрывно связана с социальной революцией. Речь шла не просто о формальном освобождении от метрополий, а о радикальных изменениях: земельной реформе, создании сильного национального государства, развитии собственной промышленности, импортозамещении. Сегодня же понятие «деколонизации», особенно в постсоветском контексте, сведено к поверхностной этнонационалистической политике идентичности, которая не только не ведет к реальной независимости, но, наоборот, ведет к ровно противоположному результату. Наиболее яркий пример этого — Украина, где «деколонизация» направлена не на борьбу за социальное освобождение, а против него. Ее реализация сопровождается стиранием, отменой и уничтожением достижений советской революции, Советской Украины и советских украинцев. Интерпретация истории Украины в СССР как «колонизации» — это попытка перевернуть историю XX века с ног на голову. Это не просто искажение прошлого, но и политически реакционная обскурантистская концепция, которая не имеет ничего общего ни с жизнью большинства украинцев в СССР, ни с их реальными интересами сегодня. В Украине риторика «деколонизации» стала инструментом интеллектуальных элит, позволяющая утвердить их символическую власть как внутри страны, так и бороться за более выгодные позиции на западных академических рынках и в публичной сфере. Они вещают «от имени народа», но в реальности представляют лишь узкую привилегированную группу. В то же время такая выхолощенная «деколонизация» удобна западным элитам, поскольку позволяет легитимировать их империалистические интересы, прикрывая их борьбой за «благородное дело». По крайней мере до конца 2023 года эта схема еще выглядела убедительно. Объективно же риторика «деколонизации» в ее нынешнем виде послужила идеологическим обоснованием еще большей зависимости Украины. В итоге страна оказалась в ситуации, когда ее судьба сейчас фактически определяется в Вашингтоне — человеком, которого украинцы не выбирали и на которого не имеют влияния.   И.Э.: В последние годы в Европе наблюдается рост поддержки ультраправых. В ряде стран пал так называемый «санитарный кордон», и правые радикалы вошли в правительства ряда государств. Выборы в Европейский парламент заставили вновь говорить о фашистской угрозе. Хотя ультраправые лишь незначительно увеличили свое представительство в Европарламенте, их успехи во Франции и Германии вызвали шок. Существует ли угроза установления правых диктатур в Европе? Можно ли сравнивать современных ультраправых с фашистами? Что должны сделать левые, чтобы противостоять ультраправой угрозе? В.И.: Успехи крайне правых не только в Европе, но и в США и ряде стран Латинской Америки — это правопопулистская реакция на кризис демократического капитализма. Этот процесс имеет четкую классовую природу. Если немного упростить, электоральную базу правых популистов составляют дезорганизованные рабочие, утратившие прежние социальные гарантии и стабильность, тогда как руководящая роль в этих движениях часто принадлежит «суверенистской» фракции правящего класса, которая противостоит транснациональному капиталу. Именно наличие серьезных материальных ресурсов у этого сегмента элит делает правопопулистов более эффективными, чем левых: они не только лучше мобилизуют электорат, но и способны проводить свою политику после прихода к власти. Опасность возвращения реального фашизма недооценивать нельзя. Авторитарные тенденции усиливаются, а демократический капитализм продолжает дезинтегрироваться. Причем угроза исходит не только от крайне правых, но и от либералов: война в Украине ускорила нормализацию ультраправой идеологии и символики в мейнстримной политике, вызвала всплеск неомаккартизма, привела к росту политических репрессий, ограничению свободы слова, отмене выборов и запрету партий. В этом смысле парадоксально, что либеральный лагерь сам воспроизводит условия, при которых правопопулисты могут успешно консолидировать поддержку. Тем не менее, важно помнить, что классический фашизм был контрреволюционным ответом на возрастающую угрозу социальной революции. Сегодня такой угрозы практически нет — левые находятся в глубоком кризисе, а социальные движения не представляют системного вызова капитализму. Поэтому более вероятным сценарием на ближайшее будущее является не открытый фашизм, а инерционная эволюция авторитарного консервативного неомеркантилистского суверенизма. Такой режим будет сочетать элементы экономического протекционизма, националистической мобилизации и эрозии демократических институтов, но без полноценного перехода к фашистской диктатуре. Для левых главной задачей в этих условиях должно стать не просто сопротивление ультраправым, а работа над созданием реальной контргегемонии, способной предложить привлекательную альтернативу правопопулистскому национализму. Пока левые остаются слабыми и раздробленными, правые продолжат занимать их политическое пространство, используя растущее недовольство кризисом капитализма.   Библиографический список Beissinger 2022  — Beissinger, M. R. The revolutionary city: urbanization and the global transformation of rebellion. Princeton University Press, 2022. Brenner & Riley 2022  — Brenner, R., & Riley, D. Seven Theses On American Politics // New Left Review. 2022. 138. Р. 5–27. Greene 2022  — Greene, R. A. Half of Russians say it would be right to use military to keep Ukraine out of NATO, CNN poll finds // CNN. 2022, February 23. URL: https://www.cnn.com/interactive/2022/02/europe/russia-ukraine-crisis-poll-intl/index.html Ishchenko 2018  — Ishchenko, V. Denial of the Obvious: Far Right in Maidan Protests and Their Danger Today // Vox Ukraine. 2018, April 16. URL: https://voxukraine.org/en/denial-of-the-obvious-far-right-in-maidan-protests-and-their-danger-today Ishchenko 2022  — Ishchenko, V. Behind Russia’s War Is Thirty Years of Post-Soviet Class Conflict // Jacobin. 2022, March 10. URL: https://jacobin.com/2022/10/russia-ukraine-war-explanation-class-conflict Ishchenko 2023a  — Ishchenko, V. NATO through Ukrainian Eyes // G. Anderson (Ed.), Natopolitanism: The Atlantic Alliance since the Cold War. Verso, 2023. P. 263–273. Ishchenko 2023b  — Ishchenko, V. The Minsk Accords and the Political Weakness of the “Other Ukraine” // Russian Politics. 2023. 8(2). Р. 127–146. Ishchenko 2024a  — Ishchenko, V. Class or regional cleavage? The Russian invasion and Ukraine’s “East/West” divide // European Societies. 2024. 26(2). Р. 297–322. Ishchenko 2024b  — Ishchenko, V. Towards the Abyss: Ukraine from Maidan to War. Verso, 2024. Ishchenko & Zhuravlev 2021  — Ishchenko, V., & Zhuravlev, O. How Maidan Revolutions Reproduce and Intensify the Post-Soviet Crisis of Political Representation // PONARS Eurasia Policy Memo. 2021. No. 714. URL: https://www.ponarseurasia.org/how-maidan-revolutions-reproduce-and-intensify-the-post-soviet-crisis-of-political-representation/ Jäger & Vargas 2024  — Jäger, A., & Vargas, D. Z. Welfare for Markets: A Global History of Basic Income. University of Chicago Press, 2024. Milanović 2019  — Milanović, B. Capitalism, alone: the future of the system that rules the world. The Belknap Press of Harvard University Press, 2019. Przeworski 1985  — Przeworski, A. Capitalism and Social Democracy. Cambridge University Press, 1985. Riley 2019  — Riley, D. J. The Civic Foundations of Fascism in Europe: Italy, Spain, and Romania, 1870–1945. Verso, 2019. Ищенко 2024  — Ищенко В. Украинские голоса? // Историческая экспертиза. 2024. 3. С. 137–147. Ноговищев 2024  — Ноговищев А. Революция в революции: выход из кризиса радикальных левых. Директ-Медиа, 2024. Представления о личности Владимира Ленина и его роли в истории страны 2024  — Представления о личности Владимира Ленина и его роли в истории страны. Левада-Центр. 2024, 16 апреля. URL: https://www.levada.ru/2024/04/16/predstavleniya-o-lichnosti-vladimira-lenina-i-ego-roli-v-istorii-strany/ Харви 2007  — Харви Д. Краткая история неолиберализма. Поколение, 2007. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • 01.11.2023. Konstantin Pakhaliuk - 2

    К. А. Пахалюк Российское государство и «единый» исторический нарратив (критическое исследование «учебника» «Истории России. 10 класс» В. Р. Мединского и А. В. Торкунова) Первая часть статьи Аннотация: «Учебник» истории России В. Р. Мединского и А. В. Торкунова рассматривается как один из продуктов государственной политики памяти. Он нацелен на вменение того образа истории, где прошлое страны сведено к развитию государственных органов и труду людей на их благо. Любое преступление государство оправдывается авторами через ссылки на внешнюю угрозу или важные государственные задачи, что составляет главный этический посыл данного пособия. «Ура-патриотизм» неизменно скатывается в рассказ об «исторических обидах», несправедливостях и предательствах, воспитывая ущербно-обозленное мировоззрение. Широко используемые манипулятивные приемы позволяют добиться этого. Стирание граней между историей и памятью – один из отличительных признаков предложенного подхода. Фактически коррупционное поведение В. Р. Мединского, превративший «учебник» в инструмент непрямой саморекламы, на наш взгляд, отражает его глубинное отношение к политике памяти как процессу. Ключевые слова: политика памяти, Мединский, манипуляции, Вторая мировая война, сталинские репрессии Сведения об авторе: Пахалюк Константин Александрович – кандидат политических наук, независимый исследователь, г. Хайфа (Израиль). Email: kap1914@yandex.ru. K. A. Pakhaliuk The Russian State and the Establishment of a "Unified" Historical Narrative: A Critical Examination of V. Medinsky and A. Torkunov's "History of Russia. Grade 10" Textbook Abstract : In this article, I scrutinize the "unified textbook" of Russian history authored by Vladimir Medinsky and Anatoly Torkunov, considering it as a product of the state's memory policy. This textbook is crafted to convey a historical narrative in which the nation's past is distilled to the development of state institutions and the toil of its citizens for their collective welfare. A range of manipulative techniques is extensively employed to achieve this goal. A noteworthy characteristic of this approach is the deliberate blurring of the boundary between history and memory. We contend that the questionable conduct of Vladimir Medinsky, who has effectively transformed this "textbook" into a tool for indirect self-promotion, mirrors his deep involvement in the realm of memory politics. Keywords : memory politics, V. R. Medinsky, manipulation, World War II, Stalinist repressions Author Information: Konstantin Alexandrovich Pakhaliuk, PhD in Political Science, Independent Researcher, Haifa, Israel. Email: kap1914@yandex.ru Размывание границ между историей и памятью. Самореклама. Характерная черта «учебника» – использование его для пиара В. Р. Мединского, деятельности возглавляемого им Российского военно-исторического общества, а более широко – современной власти. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов намеренно занимаются подменой понятий, путая разговор об истории и собственно коммеморацию. Так, введение завершается словами, что «мы бережно храним и достойно продолжаем традиции наших предков» [Учебник. 10-й класс. С. 3]. Равным образом и заключение завершается призывом: «важно осознать: каждый из нас является наследником и продолжателем жизни народов, единство исторических судеб которых навеки связано с Россией и ее многовековой борьбой за собственный суверенный путь развития» [Учебник. 10-й класс. С. 482]. Эти перформативные фразы стали обыденными для современной политической речи российских политиков, однако их присутствие в школьном «учебнике» отражает готовность стереть грань между историей и нашим отношением к ней, попутно убедив читателя, что государство делает все для сохранения памяти. Сам же процесс «сохранения» почти полностью сведен к мемориальной деятельности государства или другой активности при его поддержке. В действительности, этот идеологический посыл В. Р. Мединский превратил в саморекламу. Так, в качестве иллюстраций используются фотографии мемориальных объектов, установленных РВИО: бюст Римме Ивановой, памятник героям Первой мировой на Поклонной горе, доска Керенскому и Ленину в Ульяновске, мемориал к 100-летию Кронштадтского восстания, памятник Зое Космодемьянской в Рузе, бюст генералу Ефремову [Учебник. 10-й класс. С. 18, 24, 45, 155, 327, 334]. Также во врезке о Катынском мемориале упоминается музейная экспозиция об истории российско-польских отношениях, которая делалась при участии РВИО. Параграф № 2 о российской армии в годы Первой мировой завершается выделенным абзацем «Подведем итоги». То есть то, что должны запомнить школьники. 5 строк из 12 занимает фактически отчет о деятельности РВИО и собственно Мединского: «Память об этих событиях стала возрождаться уже в наше время. К 100-летию начала Первой мировой (2014) установлены мемориалы в Москве, Туле, Калининграде, Гусеве, Пскове, Липецке, сняты фильмы, созданы многочисленные экспозиции, открыт Музей в Ратных палатах (Царское село). Первая мировая война больше не является забытой» [Учебник. 10-й класс. С. 25]. Не отрицая значимость юбилейных мероприятий для стимулирования коллективного разговора о Первой мировой, я должен отметить, что этот процесс не ограничивался лишь мемориальными знаками, созданными на деньги РВИО (отсылки сделаны только к ним), а приобрел более широкий характер – около сотни различных памятных знаков было создано в различных регионах России [подробнее: Пахалюк, 2021]. Музей «Ратные палаты» также был сформирован на федеральные средства в бытность Мединским министром культуры. Однако создание инфраструктуры памяти вряд ли можно путать с более сложными вещами, как историческое воображение. Однако именно это авторы «учебника» и предлагают делать. Параграф № 8 «Гражданская война: истоки и основные участники» открывается фотографией памятника в Севастополе, установленного к 100-летию окончания Гражданской войны. Сопроводительный текст объясняет смысловое значение, заложенное властью: «посвящен мемориал обеим сторонам этого конфликта. У подножия Родины-матери два брата – белогвардеец и красногвардеец. “Мы единый народ, и Россия у нас одна” – гласит надпись на мемориале» [Учебник. 10-й класс. С. 87]. Тем самым В. Р. Мединский и А. В. Торкунов задают восприятие сложного исторического события текстом, который выражает идеи, которые российские власти продвигают, занимаясь увековечением памяти. Не обошлось без саморекламы и в пункте «Репрессивная политика» (параграф о политической системе и национальной политике СССР в 1930-е гг.). Отдельной врезкой «Важный факт» отмечена программа увековечения памяти репрессированных военачальников и разведчиков. Ее курировала Администрация Президента, а одним из кураторов стал В. Р. Мединский, будучи в составе этого учреждения на должности помощника президента. Программе посвящено 10 строк, а ниже представлены еще три фотографии бюстов, установленных РВИО. Из 3,5 страниц, отведенных на тему репрессий 1/7 – это пиар деятельности Мединского [Учебник. 10-й класс. С. 235]. В параграф «Сражение за Сталинград» вставлена цветная фотография главной визитной карточки Мединского – Ржевского мемориала. Подпись сообщает, что он был открыт Российским военно-историческим обществом. Вместе с известными стихами А. Твардовского «Я убит подо Ржевом» эта врезка занимает почти всю страницу, а сама фотография – 1/3. Это контрастирует с тем, что фотографии героев или жанровые снимки с фронта невелики, их трудно рассмотреть [Учебник. 10-й класс. С. 382]. «Учебник» используется и для рекламы В. В. Путина, создавая ему образ защитника памяти. Так, параграф о российской армии на фронтах Первой мировой завершается цитатой из выступления президента на открытии памятника РВИО в 2014 г. Выбраны те слова, где говорится о том, как государство «восстанавливает связь времен». Пункт «Решающая роль Красной Армии в разгроме агрессоров» сопровождается вставкой с парада Победы 2023 г. и цитатой из Путина о том, что «мы верны заветам предков» [Учебник. 10-й класс. С. 465]. Глава о Великой Отечественной войне завершается более расширенной цитатой из выступления президента, одна занимает более страницы. Заметим, что текст вставлен в пункт «Итоги главы», собственно подведение исторических итогов (того, что должно содержательно остаться в сознании учеников) занимает меньше места. Также параграф № 39–40 «Окончание Второй мировой войны. Итоги и уроки» завершается тезисом о «гитлеровской политике геноцида». Авторы сообщают, что она якобы доказана решениями российских судов 2020–2022 годов и установлена специальная памятная дата (19 апреля). В качестве «Важного факта» отдельной врезкой приведен рассказ о проекте «Без срока давности», который курируется Администрацией Президента, а РВИО также принимает участие [Учебник. 10-й класс. С. 467]. Более того, «Словарь понятий и терминов» также содержит упоминает проекта «Без срока давности», он размещается между такими понятиями, как «Барак» и «Белые». В конце «учебника» [Учебник. 10-й класс. С. 494] приведены 18 интернет-ресурсов, которые рекомендуются школьникам. Не вызывает вопросов появление в них ссылок на базы данных «Память народа», «Подвиг народа», Большую российскую энциклопедию, а также Президентскую библиотеку. Порталы «История.рф» и «Культура.рф» также выглядят логично, хотя стоит напомнить, что первый непосредственно разработан и ведется РВИО, а второй – министерством культуры. Однако здесь же мы обнаруживаем ссылки на порталы государственных органов, а также квазиобщественных и прогосударственных организаций, занимающихся проведение официальной политики памяти (РИО, РВИО, общество «Знание», РГО, «Волонтеры Победы», Поисковое движение России). Мы не можем не обратить внимание и на более частные случаи использования «учебника» для продвижения «своих». Так, глава о Второй мировой содержит врезку «Мнение ученых». Ученику предлагается ознакомиться с тремя высказываниями и оценить их. Один из историков – Анатолий Кошкин, председатель научного совета РВИО [Учебник. 10-й класс. С. 471]. В конце «учебника» в разделе «Советуем прочитать и посмотреть» для главы о Великой Отечественной даны 14 классических произведений и 5 научных работ. В число последних вошел «Атлас Победы», проект, который РВИО делало в середине 2010-х гг.; «История Великой Отечественной войны» А. Драбкина и А. В. Исаева (последний – член научного совета РВИО). Заметим, что содержательно выбор последней книги не вызывает вопросов [Учебник. 10-й класс. С. 493]. Ниже школьникам предлагается ознакомиться с документальными фильмами материалов исторического парка «Россия – моя история», создание которого курировалось о. Тихоном (Шевкуновым), близким к президенту В. В. Путину. С учетом обстоятельств создания «учебника» вполне ожидаемо всплывает украинская тематика. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов вместо последовательного рассказа о месте украинцев в российской / советской истории (хотя бы на уровне повторяющихся пунктов о преследовании церкви) ограничиваются отрывистыми сведениями, которые всплывают хаотично и рисуют явно негативно все, что связано с украинской самостийностью. Авторы не рассказывают об активизации украинского движения в годы Первой мировой войны, как и о том, что значительная часть проживала на территории Австро-Венгрии, проявив лояльность монархии Габсбургов. Только в параграфе № 4 в качестве «Важного факта» подано утверждение, что «неожиданно» образовавшаяся Украинская Центральная рада не скрывала «своих сепаратистских замыслов» [Учебник. 10-й класс. С. 46]. Откуда она взялась? Непонятно. В следующем параграфе украинизация отдельных русских частей представлен не как изначально стихийных процесс, а как решение Л. Г. Корнилова осуществить ее ради борьбы с влиянием большевиков [Учебник. 10-й класс. С. 53]. В параграфе о «Революции и Гражданской войне на национальных окраинах» В. Р. Мединский и А. В. Торкунов, с одной стороны, называют различного рода советских республики на территории современной Украины, словно доказывая, что «нормальная часть» мирных жителей поддерживала большевистский проект. С другой стороны, привлекают внимание к тому, что Украинская держава (у них – в кавычках) П. П. Скоропадского создана немцами, а С. Петлюру вообще обвиняют в этнических чистках евреев [Учебник. 10-й класс. С. 118, 121]. На фоне критики политики коренизации 1920-х гг. подчеркивается насильственное распространение украинского языка, что вызвало «недовольство русского и еврейского населения» [Учебник. 10-й класс. С. 173]. Традиционно для российской пропаганды резко негативно характеризуются украинские националисты. В подобного рода инвективах нет ничего неожиданного или нового, они отражают общие тенденций государственной исторической пропаганды. Связь между государственной политикой памяти и текстом «учебника» все же более глубока. Так, главное героическое событий Первой мировой – оборона Осовецкой крепости, представленная мифом, сформированным в 2010-е гг. Его появление напрямую не связано с государством, однако РВИО также приложило и здесь руку. Критика политики коренизации в СССР наследует риторике В. В. Путина, когда в преддверие полномасштабного нападения на Украину обвинил В. И. Ленина в искусственном создании Украины (по иронии судьбы, этот тезис даже некоторые Z-авторы, наподобие, З. Прилепина считают неубедительным [см. Прилепин 2023]). Антипольское выступление В. В. Путина 2019 г., в котором он возложил на Варшаву со-ответственность за развязывание Второй мировой войны, перетекла и в «учебник». Вопреки историческим фактам В. Р. Мединский и А. В. Торкунов завершают разговор о «Мюнхенском сговоре» заявлением, будто «в Москве хорошо знали, что Польша вынашивает планы захвата советских территорий, рассчитывая выступить союзником Гитлера» [Учебник. 10-й класс. С. 279]. Это оправдывает «пакт Молотова – Риббентропа», но никак не дает ответа на резонный вопрос: если Берлин и Варшава одинаково стремились напасть на СССР, то почему же Вторая мировая началась с нападения на Польшу. В действительности одна из причин нападения Германии на Польшу как раз и состояла в том, что Варшава последовательно отвергала предложения о совместной антисоветской стратегии. В итогах пункта № 37–38 об освобождении народов Европы один абзац повествует о потерях Красной армии, следующий – о благодарности народов в виде памятников, а еще три – о том, как сегодня в Украине, Грузии, Латвии, Литве, Эстонии, Польше и Чехии эти памятники разрушаются [Учебник. 10-й класс. С. 450–451]. Обратим внимание на некоторых выделенных героев Великой Отечественной: Зоя Космодемьянская и 28 панфиловцев – не изобретение Мединского, однако в 2010-е гг. он пытался вдохнуть новую жизнь в эти истории. Сторонники прославления сомнительного подвига З. Г. Колобанова также получили поддержку РВИО. В 2019 г. оно открыло в Вологодской области музей Е. Преображенского, летчика, который руководил в августе 1941 г. первым налетом на Берлин. И эта история также удостоилась особого внимания. В связи с агрессией против Украины РВИО занялось увековечением П. А. Судоплатова в качестве «полезного донецкого героя». Он же выделен как один из героев подпольного движения [Учебник. 10-й класс. С. 318, 319, 327, 328, 343]. На общем фоне такие случайные пересечения заставляют предположить, что авторы «учебника» намеренно использовали пространство актуализируемой ими же прошлого в качестве ориентира, какими сюжетами наполнять «учебный» исторический нарратив. Впрочем, возможно В. Р. Мединский и А. В. Торкунов действительно считают, что тем самым делают «учебник» актуальным с точки зрения общественных дискуссий. Первая мировая война: подробный разбор Первая мировая война представлена в главе «Россия в годы Первой мировой войны и Великой российской революции 1914–1922 гг.». Из 12 параграфов ей отведены 3, отдельные сведения однако содержатся и других, посвященных революционным процессам 1917 г. и началу Гражданской войны. Традиционно для российской учебной литературы сведения о культуры сведены в параграфы, которые идут после обсуждения войн, политики и экономики. Здесь же культурная жизнь в годы Первой мировой войны игнорируется полностью. Каждому параграфу предшествует ключевой вопрос, структурирующий восприятие учебного материала. Они акцентируют внимание на международных отношениях (параграф № 1, «Почему началась Первая мировая война»), роли русской армии (параграф № 2, «Какое значение имели битвы и сражения 1914 – 1916 гг. на Восточном фронте для общего хода Первой мировой войны») и связи Первой мировой с революцией (параграф № 3, «Почему в годы Первой мировой войны нарастали революционные настроения в российском обществе»). Причины войны (параграф № 1) Ответ на ключевой вопрос параграфа авторы ищут в истории международных отношений накануне Первой мировой: колониальная борьба, военно-политические блоки, гонка вооружений, предвоенные кризисы – такой подход не вызывает возражений. Однако дело в деталях. Так, В. Р. Мединский и А. В. Торкунов не объясняют, почему «индустриальный рост привел к усилению территориальной экспансии» [Учебник. 10-й класс. С. 7]. Они ошибочно утверждают, что Россия была мировым лидером промышленного роста. Из пункта «Военно-политические блоки» школьник не узнает о членах Тройственного союза, также в отношении Антанты учителю придется самому объяснять разницу между политическими соглашениями (Россия – Франция, Россия – Великобритания) и военными конвенциями (которыми, например, Россия и Великобритания не были связаны). Другими словами, перед нами набор фактов вместо принципиальных сведений. Пункт № 3 про разработку военной техники излагает отрывистые сведения, намеренно пытаясь убедить читателя в успехах России. Внимание привлекается к тому, что в России была создана «первая в мире подводная лодка с дизельным двигателем», но обходится вниманием тот факт, что собственно в обороноспособности России подводные лодки тогда не играли большой роли, и в годы Первой мировой выполняли исключительно тактические задачи. Справедливо выделяется бомбардировщик «Илья Муромец», однако забывается, что в годы войны применение этих самолетов было ограничено. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов уделяют особое внимание гонке военно-морских флотов, указывая, что Россия даже приняла долгосрочную программу развития военно-морских сил на Балтике и в Черном море [Учебник. 10-й класс. С. 9]. Это контрастирует с отсутствием описания боевых действий российского флота в дальнейшем. И неудивительно: Балтийский флот выполнял преимущественно оборонительные задачи, а Черноморский удерживал контроль над Черным морем. Россия не была морской державой, ее флоты не играли стратегической роли в годы Первой мировой, а потому внимание школьника можно было бы привлечь к более насущным проблемам военного строительства: создание массовой армии и подготовка резервного потенциала. Эти вопросы и стали очень остро в годы Первой мировой войны. Увы, В. Р. Мединский и А. В. Торкунов, игнорируя существенные проблемы, не могут обеспечить последовательное изложение того, к чему они привлекают внимание. Пункт № 4 «Предвоенные международные кризисы» построен на их перечислении. Ученик узнает сам факт, что были два марокканских кризиса, война Италии и Турции, две войны на Балканах. Запомнить это сложно, поскольку содержательно об этих кризисах ничего не говорится. Отрывочная информация нужна для формирования общего образа, будто мир становился опасен и Первая мировая была предопределена: «Достаточно было искры, чтобы разгорелся общеевропейский пожар» [Учебник. 10-й класс. С. 10]. Тем самым В. Р. Мединский и А. В. Торкунов манипулируют: вместо изложения логики событий они сообщают старшекласснику бессвязные факты и предлагают яркую метафору «пожара», которую вдобавок закрепляют визуально через воспроизводство цветного агитационного плаката под названием «Мировой пожар» [Учебник. 10-й класс. С. 11]. Действительно, этот образ был расхожим в 1914 году, однако добросовестные авторы, наоборот, отталкивались бы от него для обсуждения материала (например, поставив вопрос «Почему современники называли начавшуюся войну мировым пожаром?»). Этот же образ противоречит последующему утверждению о том, что Россия преследовала национальные интересы. Пункт № 5 «Сараевский выстрел и начало войны» построен на перечислении голых фактов: выстрел в Сараево, ультиматум Сербии, ее готовность признать почти все условия, нападение Австро-Венгрии, Россия пытается вступиться, Германия объявляет войну ей и другим странам. К пункту идет несколько вопросов, среди которых: «Что заставило Россию поддержать Сербию?» [Учебник. 10-й класс. С. 11]. Изложенный материал дает только два ответа: благородство и агрессивные действия Австро-Венгрии. Завершается параграф пунктом о планах сторон, где акцент сделан на немецком плане Шлиффена. Ошибочно указывается, что Россия собиралась разместить не менее 800 тыс. [Учебник. 10-й класс. С. 12] человек против Германии: эта цифра озвучивалась начальником генштаба Я. Г. Жилинским французам во время предвоенных встреч, однако в реальности в Восточную Пруссию планировали отправить в несколько раз меньше [Айрапетов 2014: 5–23; Валентинов 1919]. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов делают вывод: «Главной причиной Первой мировой войны <…> стало нарастание противоречий между крупнейшими европейскими державами и стремление Германии силой оружия установить гегемонию в Европе и во всем мире. Англия, Россия и Франция объединили усилия, чтобы этого не допустить» [Учебник. 10-й класс. С. 12]. Обратим внимание, что в конце главы авторы повторяют этот тезис так: «Россия вступила в Первую мировую с целью защиты своих национальных интересов и противодействия германской экспансии в Европе и мире» [Учебник. 10-й класс. С. 25]. Текст «учебника» не раскрывает, в чем именно заключалась экспансия, кроме как борьбы за влияние в Османской империи. Сухое изложение событий оправдывает политику колониализма – она предстает данностью. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов не утруждают себя выстроить хотя обратную цепочку: мировой пожар возник из-за увлеченности политиков колониальными завоеваниями. Кроме обеспечения свободы плавания через Босфор и Дарданеллы, никаких других национальных интересов России не представлено. Голая констатация «о защите национальных интересов» даже не сопровождается попыткой рассказать, на какие приобретения рассчитывало руководство страны в случае победы. Ничего ученик не узнает про экономическое противостояние, про российскую политику неославизма и попытки доминировать на Балканах. Всплеск национализма в Европе, имперские цели ведущих держав, надежды на быструю и легкую войну – все эти темы позволили бы хотя бы приблизиться к более многостороннему анализу причин войны, которые фактически сводятся к агрессивным действиям Германии и Австро-Венгрии. Если бы авторы не разменивались на рассказ о деталях, они смогли бы даже в рамках имеющегося объема затронуть эти проблемы. Частично эти вопросы разобраны в параллельном учебнике «Всеобщей истории» (авторами выступают В. Р. Мединский и А. О. Чубарьян), однако В. Р. Мединский и А. В. Торкунов не отсылают к нему [Всеобщая история 2023: 14–28]. Ни прямой, ни внутренней связи между этими учебниками в данном вопросе нет. Например, «Всеобщая история» рассказывает о ряде общеевропейских тенденций накануне Первой мировой, но «учебник» отечественной истории не показывает, как они проявились в России. Более того, в учебнике «Всеобщей истории» набор противоречий, непосредственно приведший к мировой войне, ограничен. Какие конкретно национальные интересы отстаивала Россия накануне 1914 г., с какими проблемами сталкивалась, в какие экономические и политические конфликты была вовлечена – все это учителю придется рассказывать самостоятельно. Методическая часть также вызывает вопросы. Так, В. Р. Мединский и А. В. Торкунов предлагают ученику объяснить, почему на приведенном пропагандистском плакате страны Антанты изображены в виде женщин. Текст параграфа не сообщает нужной культурологической информации для ответа. Вероятно, авторы предполагают, что ученик будет отталкиваться от подписи («Сестры в образах античных богинь: Вера символизирует Россию, Надежда – Англия и Любовь – Францию» [Учебник. 10-й класс. С. 6]). Если это так, то анализ подменяется погружением в мифологию. Далее школьника просят задуматься о том, была ли Россия заинтересована в войне, могла ли ее отстрочить, назвать причины вступления, порассуждать о готовности – однако текст параграфа не предоставляет более-менее приемлемой информации для ответа. Эта же логика воспроизведена в задании, предполагающим работу с источником – с отрывком из манифеста Николая II (авторы забыли упомянуть, что речь о манифесте об объявлении войны). Вопросы к нему заставляют ученика еще раз повторить, кто входил в Антанту, а также задуматься о том, была ли Австро-Венгрия «первой зачинщицей мировой смуты»? В. Р. Мединский и А. В. Торкунов даже предлагают поставить это под сомнение: «Действительно ли это так? Свое мнение аргументируйте» [Учебник. 10-й класс. С. 13]. Это – только иллюзия дискуссии и разнообразия мнений, поскольку все предыдущие тексты отобраны или составлены так, чтобы подтолкнуть к однозначному обвинению Австро-Венгрии. Еще раз отмечу, что пересказ содержание источника не является методом его анализа. Обращу внимание и на другую манипуляцию, которую предлагаю назвать «иллюзия выбора». В. Р. Мединский и А. В. Торкунов создают образ неизбежности войны. Затем простят школьника задуматься о том, могла ли она ее избежать. А в конце дают цитату историка О. Р. Айрапетова [Учебник. 10-й класс. С. 14], где утверждается, что высшей цели в этой войне у России не было. В вопросах к отрывку авторы напрямую просят назвать «обстоятельства, сделавшие неизбежными вступление России в Первую мировую войну». В очередной раз: вместо формирования собственной точки зрения, ученик подталкивается к принятию лишь одной, «правильной». Боевые действия русской армии (параграф № 2) Центральный вопрос параграфа, ориентирующий внимание на роль русской армии в победе Антанты, только отчасти определил построение повествования. Такой фокус требует, например, более развернутого изложения того, что происходило на других фронтах. Более удачным был бы вопрос о том, почему, несмотря на прилагаемые усилия, государства Антанты с трудом координировали совместные действия на фронтах и за их пределами. Однако В. Р. Мединский и А. В. Торкунов решили в основу положить историю боевых действий на русском фронте, в «нужный момент» подчеркивая, где Россия «спасала» союзников, а где они, наоборот, вели себя «эгоистично». Вместо истории – манипуляция. Так, по мнению авторов, наступление в Восточной Пруссии оттянуло на себя «значительные силы» и помогло союзникам «одержать победу на Марне» [Учебник. 10-й класс. С. 16]. Авторы не говорят, что речь идет о двух корпусах и одной кавалерийской дивизии (около 45 тыс. человек), в то время как на Марне сражались с каждой стороны примерно по 1 млн человек. Вклад России безусловен, однако насколько он весомый – вопрос дискуссионный. Рассказ о поражениях 1915 г. сопровождается доводом, будто союзники не поспешили помогать России, когда против нее были направлены основные усилия. Положение во французской армии и особенности позиционного фронта, где невозможны маневренные действия, во внимание не приняты. Однако авторы убеждают, что, когда немцы в конце 1915 г. обратно сосредоточились на Западе, Россия активно помогала [Учебник. 10-й класс. С. 19]. «Учебник» сообщает о просьбе направить 400 тыс. человек, причем утверждается, что Россия «направила свои войска во Францию» [Учебник. 10-й класс. С. 19]. Такие формулировки могут ввести в заблуждение, поскольку в действительности отправлен был только Русский экспедиционный корпус, который частично сражался во Франции, частично – на Балканах и насчитывал 45 тыс. человек [подробнее: Павлов 2011]. Они должны были быть политическим символом единства, однако их реальный вклад в боевые действия ввиду малочисленности не мог быть велик. Говоря о боях за крепость Верден, В. Р. Мединский и А. В. Торкунов забывают, что Россия в ответ на просьбы о помощи начала Нарочскую операцию (малоудачную), а вот наступление Брусилова являлось частью общего плана наступлений союзников летом 1916 г. [Нелипович 2006]. Верно подмечая, что немцы недооценивали русскую армию после лета 1915 г., авторы не указывают, что сама Ставка Верховного Главнокомандующего придерживалась наступательного образа действий, который напрямую не был связан с отношениями между союзниками [Учебник. 10-й класс. С. 18]. Внимание ученика приковывается к тому, что Брусиловский прорыв способствовал успешному наступлению на Сомме и вступлению Румынии в войну на стороне Антанты (насколько это было выгодно России, вопрос дискуссионный). Однако фраза «Брусиловский прорыв облегчил положение Италии, вступившей в войну на стороне Антанты: австрийцы были вынуждены перебросить свои войска на восток» [Учебник. 10-й класс. С. 20] подталкивает ученика к тому, чтобы сделать вывод, будто Италия оказалась на стороне Антанты благодаря Брусилову. В реальности она воевала с мая 1915 г. Изложение хода боевых действий на русском фронте также вызывает вопросы. Традиционно авторы начинают с Восточно-Прусской операции: говорят про победу под Гумбинненом, разгром армии Самсонова (одно предложение) и полностью умалчивают поражение армии Ренненкампфа. Победа в Галиции удостаивается нескольких предложений, победа под Варшавой – забыта, как и поражение 10-й армии в январе 1915 г. и ответная победа под Праснышем в феврале. Ничего ученик не узнает о постепенном продвижении в Карпатах. Серьезное поражение летом 1915 г., Великое отступление, описано сухо: «Русские войска были вытеснены из Галиции и ряда западных российских губерний. Территориальные потери сопровождались людскими потерями. Причины “Великого отступления” русской армии заключались в недостатке снабжения вооружением и боеприпасами» [Учебник. 10-й класс. С. 17]. Три предложения скрывают драматизм ситуации: тяжелейшие бои, поражения и отдельные победы, несколько миллионов беженцев, десятки тысяч дезертиров и еще больше добровольно сдавшихся в плен на фоне упорной обороны других частей. Брусиловский прорыв представлен только успехами первых недель: авторы забывают о неудачных штурмах на Ковельском направлении и колоссальных потерях, которые обескровили русскую армию и сыграли негативную роль с точки зрения революционных процессов. От Кавказского фронта остались, увы, только две победы – под Сарыкамышем и Эрзерумом. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов выстраивают повествование из разрозненных фактов, что делает затруднительным понимание текста и какую-либо работу с ним. В итоге ученик не узнает ни о роли русского фронта в годы Первой мировой, ни о том, что происходило на нем. Разница между маневренной и позиционной войной, особенности российской стратегии, развитие вооружений и новых способов ведения войны – все эти важные, пусть и частные, сюжеты также за пределами внимания. Вместо истории и анализа предлагается образ, из которого следуют только два вывода: Россия внесла значимый вклад и якобы была предана союзниками. На это подталкивает и методический материал [Учебник. 10-й класс. С. 25–26]. Сначала ученик должен узнать среди перечисленных двух генералов Первой мировой (А. В. Самсонова и А. А. Брусилова), затем составить хронологию боевых действий и рассказать о роли Восточного фронта. Отдельно предлагается сделать доклад о каком-нибудь участнике из «Вашего региона». В качестве понятия представлено «Брусиловский прорыв», хотя это событие изложено недостоверно. Более того, завершается параграф мнением военного историка В. Иминова (неспециалист по истории Первой мировой), который дополнительно проговаривает тезис о том, что Россия – исполняла союзнический долг, а вот Франция и Англия – нет. Вопрос к отрывку «Согласны ли вы с мнением автора?» – манипуляция, так как «учебник» не представляет никакой информации для аргументации против навязываемого тезиса. Я не уверен, что современный учебник должен неизменно сводить военную историю к боевым действиям. Для Первой мировой принципиально понимание ее как массовой, тотальной войны. Это требует обратить внимание на то, что именно значит мобилизация 15,5 млн на практике (факт упоминается в «учебнике», стр. 21) с точки зрения и фронта, и общества в целом. Тут можно говорить и о тяжести окопной жизни, и проблеме снабжения, и сложностях обучения еще вчера гражданских лиц, об отношениях военных и гражданских, о боевом духе, об изменении стратегии и тактики. Безусловно, один параграф не может раскрыть все эти темы, однако даже 5 страниц совершенно достаточно для одной. Пункт № 4 посвящен теме героизма, он так и назван: «Мужество и героизм российских воинов». Авторы не ставят вопрос о том, что такое героизм в условиях массовой войны, пытаясь ограничиться перечислением наиболее ярких примеров, создав образ «народного героизма». Однако и в этом терпят поражение. Так, в отдельных выносках (фотографии и сопроводительный текст на голубом фоне, что привлекает внимание) значатся первый георгиевский кавалер Козьма Крючков и сестра милосердия Римма Иванова. В первом случае авторы забывают рассказать, в чем же состоял подвиг (зато обращают внимание на методы пропаганды его героизма), во втором – обходят вниманием тот факт, что гражданский человек не имеет право вести солдат в атаки. Рассказ о «женском батальоне смерти» М. Бочкаревой опускает сложные обстоятельства его создания. В самом тексте пункта № 4 верно говорится, что К. Крючков и Р. Ивановы были широко известны, однако две другие женщины – А. Лагерева и М. Захарченко – стали относительно известны только сегодня, благодаря нескольким публикациям в узкоспециализированных журналах. Не вызывает нареканий упоминание летчиков П. Н. Нестерова (первый воздушный таран) и Ю. Гильшера (летал после ампутации ступни), однако барон П. Н. Врангель только условно считается первым офицером – георгиевским кавалером: он был награжден на заседании Георгиевской думы при штабе 1-й армии среди прочих офицеров, правда, его фамилия стояла первой, поскольку список был составлен в алфавитном порядке. Более всего удивляет появление в перечне одноглазого поручика Н. Нечаева. Эта фигура известна только калининградским краеведам. Поручик Нечаев упомянут в воспоминаниях А. А. Успенского, где он в январе 1915 г. героически погибает, прикрывая со своим пулеметом отход русских частей [Успенский 1932: 181]. Более того, место боя было найдено краеведами, как и братская могила, и в 2010-е гг. она была обустроена. Однако собственно этот подвиг, который и привлек внимание к Нечаеву, в «учебнике» не описан [Учебник. 10-й класс. С. 21]. В этом параграфе есть ряд фактологических ошибок. Так, с первых дней в Европе образовались не два, как указано в «учебнике», а три фронта – В. Р. Мединский и А. В. Торкунов забыли про Балканский [Учебник. 10-й класс. С. 16]. К. Крючков не был полным георгиевским кавалером [Учебник. 10-й класс. С. 16]. Совершенно фантастически представлена оборона крепости Осовец. На ней авторы делают особый акцент: параграф № 2 открывается патриотической картиной В. Нестеренко «Мы – русские, с нами Бог» [Учебник. 10-й класс. С. 15], а сама оборона представлена вставкой «Любопытные детали» [Учебник. 10-й класс. С. 21, 24]. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов забыли про попытку штурма крепости в сентябре 1914 г. Ее нахождение на пассивном участке линии фронта с февраля по начало августа 1915 г. представлено как «осада». Зимний штурм все же был в феврале, а не в январе (вне зависимости от дат, по новому или старому стилю). Действительно, тогда «противник использовал мощные орудия и бомбардировку с воздуха». Однако бомбардировки с воздуха осуществлялись и раньше, это были единичные случаи и не наносили никакого урона. Вопреки дальнейшему утверждению защитники не подбивали «мощные немецкие орудия», а не дали им пристреляться. Неудачный штурм крепости прекратился в том числе из-за успеха русских армий под Праснышем и срыва зимнего наступления немцев из Восточной Пруссии. Об этом авторы умалчивают. В дальнейшем здесь был спокойный участок фронта, а летом 1915 года немцы искали возможность сломить оборону русских армий в других местах. Без подавления артиллерии крепости штурмовать ее бессмысленно. Уже на фоне общего отступления русских войск из Польши немцы решили использовать газовую атаку (хлор). Обратим внимание на небрежность: авторы «учебника» заявляют, что используют старый стиль [Учебник. 10-й класс. С. 6], однако дата третьего штурма Осовца дана по новому – 6 августа. События изложены следующим образом: «6 августа 1915 г. немцы применили химическое оружие, в атаку пошла немецкая пехота. Но навстречу поднялись около 60 русских воинов, выживших после химической атаки. У всех на руках и на лицах были чудовищные следы воздействия ядовитого газа. Неприятель в ужасе обратился в бегство. В публицистике этот эпизод получил название “атака мертвецов» [Учебник. 10-й класс. С. 24]. За исключением даты и факта применения оружия, все содержащееся здесь – намеренная фальсификация или передергивания. «Немецкая пехота» – это штурмовые группы, которые должны были занять передовые окопы, однако о штурме крепости в первый день речи не шло. Это было невозможно без подавления артиллерии. Накануне штурма на вооружении крепости было 365 орудий разного калибра (включая 4 дальнобойных орудия Канэ) [Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2266. Оп. 1. Д. 219. Л. 5]. Историк С. Г. Нелипович оценивал численность гарнизона в 40 тыс. человек [Нелипович, 2022]. Газовая атака, действительно, привела к гибели солдат в передовых окопах, а также оказала воздействие на гарнизон самой крепости, но это не подорвало ее боеспособности. Согласно рапорту коменданта, всего от последствий газа, которые сказывались в течение недели, погибло около 4 тыс. нижних чинов [РГВИА. Ф. 2106. Оп. 1. Д. 327. Л. 86-87]. Провал атаки был связан с тем, что газы не сумели подавить артиллерию. Немецкая атака была остановлена именно ее огнем, а затем уже из гарнизона были отправлены несколько рот (несколько сотен человек) для контратаки. Никаких 60 человек, повернувших противника вспять, никогда не было и ни один исследователь об этом не писал. Оборона Осовца, безусловно, – героическое событие, однако содержание героизма неизвестно В. Р. Мединскому и А. В. Торкунову. Также последнее предложение из приведенной выше цитаты выглядит странно, поскольку создает ошибочную иллюзию, будто образ «атаки мертвецов» образовался уже в годы войны. В действительности, он начал формироваться только с конца 2000-х годов, ввиду вольной трактовки сочинений историка и военного С. Хмелькова, который в книге 1939 года написал, что контратакующие были похожи на мертвецов [Хмельков, 1939; Пахалюк, 2016]. Параграф № 3 «Власть, экономика и общество в годы Первой мировой войны. Нарастание революционных настроений» ориентирует ученика искать причины нарастания революционных настроений. Однако вместо этого в первых двух пунктах (три страницы из шести) В. Р. Мединский и А. В. Торкунов решают рассказать о том, как успешно царская власть давала ответы на вызовы тотальной войны. Они начинают повествование с тезиса о патриотическом подъеме в 1914 г., хотя современная историография ставит его под вопрос [Аксенов 2020]. В общем же «патриотический подъем» сводится к поддержке войны со стороны либеральных партий, а также к действиям, связанным с монархией. Так, авторы подробно останавливаются на том, что состоящая из добровольцев Кавказская туземная конная дивизия возглавлялась вел. кн. Михаилом Александровичем (хотя он был скорее номинальным начальником). В качестве примера служения приводится открытие лазарета в Зимнем дворце, который, правда, к 1914 г. уже перестал быть актуальной резиденцией Николая II. Равным образом вместо описания работы Российского общества Красной Креста В. Р. Мединский и А. В. Торкунов подчеркивают, что им руководила вдовствующая императрица Мария Федоровна. Да, это общество состояло под ее патронатом, но к повседневной деятельности она прямого отношения не имела. Потому вопрос в конце пункта «приведите примеры гражданско-патриотического поведения россиян» является манипуляцией: пункт не дает достаточных примеров общественной благотворительной деятельности (которая, конечно, была значительна), зато сводит ее к показной деятельности династии Романовых. Следующий пункт об экономике рассказывает об успехах наращивания объемов военной промышленности и позитивно оценивает институциональные меры, осуществленные властью (работа особых совещаний, военно-промышленные комитеты, земский и городской союзы). За пределами внимания – все, что связано с возникшими сложностями, неэффективностью бюрократии. Только в самом конце В. Р. Мединский и А. В. Торкунов замечают, что у германских войск все равно сохранялось превосходство по многим видам вооружения, но поставить вопрос «почему», они не хотят [Учебник. 10-й класс. С. 30]. Половину параграфа занимает пункт № 3 «Власть и общество, политические партии в годы войны», где В. Р. Мединский и А. В. Торкунов, напрямую не проговаривая, вполне осознанно пытаются подтолкнуть читателя к выводу, что вина за Февральская революцию лежит на левой и либеральной оппозиции. С одной стороны, они в начале признают факт ухудшения жизни людей, связывая его исключительно с объективными военными трудностями. «Революционные настроения» (без адекватной расшифровки понятия) увязываются с сокращением выпуска товаров потребления, железнодорожным кризисом и очередями, которые дали толчок к забастовочному движению [Учебник. 10-й класс. С. 30–31[. Однако констатация факта не получает детализации, отчего социально-экономический кризис остается непонятным. С другой стороны, В. Р. Мединский и А. В. Торкунов достаточно подробно пишут о политических требованиях оппозиции, дискредитирующих слухах о Распутине и расколе левого движения. Они утверждают, что «в других воюющих странах наблюдались схожие проблемы» [Учебник. 10-й класс. С. 33] и в 3-м вопросе к параграфу просят ученика порассуждать о том, «в чем восприятие войны обществом в России совпадало с европейскими общественными настроениями» [Учебник. 10-й класс. С. 34[. Тем самым они манипулятивно нормализуют ситуацию в России: при взвешенном подходе определение сходств не менее важно, нежели поиск отличий, а адекватный фактологический материал для этих аналитических процедур отсутствует. Революционные события связаны с неготовностью власти жестко реагировать на вызовы и особым «восприятием» момента со стороны общества. В итогах (представлены на отдельном фоне) В. Р. Мединский и А. В. Торкунов намеренно подчеркивают, что поражения армии (непредставленные в предыдущем параграфе), затяжная война (объективный фактор) и снижение уровня жизни «вели не только к утрате авторитета правящих кругов, в первую очередь царской семьи, но и к новому витку противостояния между властью и обществом» [Учебник. 10-й класс. С. 33]. Несколько упрощая, это задает поверхностную модель: власть недостаточно жесткая, а общество жило иллюзиями. Разбираемые три параграфа сопровождены 19 иллюстрациями. Из них три – пропагандистские плакаты, 3 фотографии с участием Николая II или его семьи, еще 1 – императоры стран-тройственного союза. Для презентации полководца А. А. Брусилова и казака К. Ф. Крючкова использованы официальные фотографии, Риммы Ивановой – памятник. Только «женский батальон» Бочкаревой показан в строю. Также приведена фотография памятника РВИО Первой мировой, на фоне которого выступает Путин [Учебник. 10-й класс. С. 24]. Боевые действия русской армии отражены пробным полетом самолета «Илья Муромец», постановочной фотографией пулеметчиков и рисунком солдат в бою [Учебник. 10-й класс. С. 12], а также китчевой картиной современного художника В. Нестеренко [Учебник. 10-й класс. С. 15]. Более-менее близкими к реальности можно признать картину К. Петров-Водкина «На линии огня» и небольшую, плохого качества фотографию русских солдат в окопе [Учебник. 10-й класс. C. 20]. Другими словами, «учебник» никак не дает визуального образа войны, заменяя его официозом того времени. Единственная удачная находка – картина Б. Рыбченко «1916 год», открывающая параграф об обществе (в центре – длинные очереди и солдат-калека). Однако если тема очередей и продовольственного кризиса затронута в тексте, инвалиды войны не удостоились внимания В. Р. Мединского и А. В. Торкунова. Странно выглядит и рекомендуемая «научно-популярная литература», которая состоит из трех книг. Школьнику советую ознакомиться с трехтомной научной энциклопедией «Россия в Первой мировой», с пропитанным монархизмом сочинении эмигранта С. Ольденбурга «Царствование императора Николая II», а также научной монографией А. И. Уткина «Первая мировая война», который все же являлся специалистом по внешней политике США. Это сочинение, пусть и постоянно переиздаваемое в России, сложно отнести к историографической классике. Из «художественной литературы» ученикам предлагают В. С. Пикуля «Честь имею!» и «Моонзунд». Учитывая известность этих произведений, выбор предстает логичным, хотя стоит отметить вольное обращение В. С. Пикуля с фактами. В завершении раздела необходимо признать: этот «учебник» не дает никаких адекватных представлений о Первой мировой и причинах революции. Авторы манипулируют читателем, пытаясь создать образ эффективной царской власти, возлагая ответственность на союзников, политическую оппозицию, «неправильное» воображение общества и в лучшем случае на объективные обстоятельства. Нацистские преступления: подробный анализ Тема нацистских преступлений представлена в параграфе № 31 «Фронт за линией фронта». Он объединяет несколько сюжетов: нацистскому террору и коллаборационистам противопоставлена борьба советского подполья. Доминирование прогрессивного, героического, нарратива задается главным вопросом: «Почему население оккупированных территорий развернуло массовую борьбу с оккупантами и какие это имело последствия?» [Учебник. 10-й класс. С. 338]. Визуальный ряд также поддерживает выбранный способ повествования: все 12 изображений отсылают исключительно к разным формам сопротивления и их героям. Отдельные образы, свидетельствующие о тяжести оккупации, мы находим в последующих параграфах: например, в пункте о поражении Финляндии (параграф № 35) приведена фотография из освобожденного финского концлагеря с детьми за колючей проволокой [Учебник. 10-й класс. С. 411]. В параграфе № 36 о культуре и науке есть фотография разрушенного Петергофа [Учебник. 10-й класс. С. 430]: она иллюстрирует пункт о разграблении культурных ценностей и последующей реституции. В параграфе про освобождение Европы мы встречаем и фотографию «Освобождение концлагеря Освенцим» [Учебник. 10-й класс. С. 438]: она является постановочной и делалась уже весной 1945 года, о чем свидетельствуют, например, листья на деревьях. Параграф № 31 открывается пунктом № 1 «Характер войны и цели гитлеровцев». В соответствии с историографическим мейнстримом утверждается, что эта война была войной на уничтожение, однако В. Р. Мединский и А. В. Торкунов добавляют идеологический элемент – будто она сопровождалась «геноцидом мирного населения». «Словарь понятий и терминов» [Учебник. 10-й класс. С. 484] дает последовательно два определения. Сначала – общее определение геноцида. Оно восходит к Конвенции ООН 1948 г. о предупреждении преступлений геноцида, за одним исключением: авторы опустили, что геноцид – это не только намеренное уничтожение, полностью или частично, некоей национальной, этнической, расовой или религиозной группы, а уничтожение «как таковое», то есть исключительно за то, кем являются жертвы. Это «сокращение» неслучайно, а носит принципиальный характер. Продвигая примерно с 2020 г. тезис о геноциде советского народа, российские власти и пропагандисты пытаются все преступления представить в качестве геноцида советского народа, включая военные преступления и преступления против человечности [см. подробнее: Сэндс 2020; Пахалюк 2023]. Подобные действия российских и белорусских властей встречали критику со стороны академических ученых [см.: Альтман, 2023; Пахалюк, 2023 а; Смиловицкий 2021, Полян 2021]. Каким бы жестоким ни являлось массовое убийство жителей деревень партизанских районов, оно было мотивировано прежде всего военными целями, а потому геноцидом считаться не может. Характерным образом «учебник» определяет «геноцид народов СССР» следующим образом: «преступление гитлеровских захватчиков в ходе нападения на СССР, в результате которого погибло от 15 до 18 млн человек – мирных жителей и военнопленных» [Учебник. 10-й класс. С. 484]. Другими словами, авторы не видят разницы между геноцидом и массовыми преступлениями. К слову, в нормальном учебнике дискуссии о терминологии могли бы стать отправной точкой для обсуждения сложностей, возникающий при осмыслении природы массового насилия, включая вызванного посредством «навязанной идентичности». Значимость последней проблемы выходит за пределы истории нацистских преступлений, что позволило бы учителю привлечь внимание старшеклассника к более актуальным для них вопросам. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов решают не педагогическую, а идеологическую задачу. Они рассказывают о нацистских преступлениях так, чтобы, с одной стороны, избежать обвинений, например, в замалчивании известных трагедий (в частности, убийства евреев – Холокоста), а с другой – убедить школьника в существовании геноцида всего советского народа. Касаясь темы нацистской идеологии, В. Р. Мединский и А. В. Торкунов пишут, что нацисты внушали немцам, что те являлись «расой господ», а остальные – «недочеловеки». К сожалению, это отчасти верно. Высшей расой (то есть кровно-биологическим единством) являлась арийская, ее выразителем – немецкий народ, однако арийские гены могли быть найдены у представителя любого другого европейского народа, кроме еврейского. Отсюда проистекали представления и о весьма специфической заботе нацистского государства по отношению к таким людям. С точки зрения педагогики (если признать значимым сюжет о нацистских преступлениях для изучения истории России на базовом уровне), куда важнее учиться анализировать мировоззрение нацистов, нежели пугать старшеклассников [1] . Авторы верно отмечают официальные приказы, согласно которым фактически любое преступление в войне против СССР может быть оправдано, однако не уточняют, как они реально исполнялись. Действительно, общие соображения накануне нападения заключались в том, чтобы захватить и колонизировать обширные территории СССР (авторы «учебника» забывают уточнить, что до Урала), а идея питаться местными средствами вполне очевидно вела к гибели мирного населения, что сознавалось нацистами [Учебник. 10-й класс. С. 339]. Насилие на востоке Европы носило беспрецедентный характер, однако В. Р. Мединский и А. В. Торкунов изображают советский народ как исключительную жертву, уточняя, что их истребление отличалось от «оккупационной политики в странах Европы». Они напоминают школьнику, что в Великобритании и США (которые не были оккупированы) действовали фашистские организации, в оккупированных нацистами странах население привлекалось к сотрудничеству, а «для собственников промышленных или сельскохозяйственных предприятий создавались возможности для интеграции в германскую экономику – в рамках курса на создание “единой Европы" под управлением Германии» [Учебник. 10-й класс. С. 339]. Последнее выражение стилистически воспроизводит современную риторику вражды с Европейским Союзом. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов вступают в конкуренцию жертв и ради виктимизации сознания своих читателей намеренно принижают страдания других. Кроме того, авторы подменяют понятия: различного рода рассуждения и детали долгосрочного планирования они выдают за реальные планы, на основе которых осуществлялась оккупационная политика. Это один из способов манипулирования через «учебник». Если геноцид уже был в действии, совершенно непонятно, как возможен коллаборационизм, особенно в тех формах, которые имелись в реальности. Тезис, что «население было безоружным» [Учебник. 10-й класс. С. 340], а потому с трудом могло сопротивляться, противоречит последующей мысли о массовом партизанском движении. Более того, В. Р. Мединский и А. В. Торкунов ссылаются на «Генеральный план ОСТ» как на руководящий документ, хотя он не сохранился в полном виде и не был утвержден нацистским руководством [Хавкин, 2023: 129–137]. Более того, авторы намеренно опускают, что «Генеральный план ОСТ» касался не только СССР и его реализация предполагала несколько десятилетий после победы. В идеале рассказ об оккупационной политике должен был свестись к тому, какие группы жертв для первоочередного истребления выбирали нацисты, как они это проводили, чем занималось население в оставшееся время и что влияло на выбор человека: стать коллаборационистом, партизаном или попытаться просто выживать. В качестве общего названия можно использовать такие традиционные для историографии понятия, как «нацистская политика уничтожения», «истребительная политика» и «война на уничтожение против СССР». Они точнее «геноцида советского народа» и никак не принижают масштабы трагедии и преступлений. Вместо этого В. Р. Мединский и А. В. Торкунов пытаются рассказать о практиках уничтожения и преследования. Так, они пишут, что нацисты предполагали уничтожение «коммунистов, комсомольцев, членов местных Советов и др.» [Учебник. 10-й класс. С. 341]. Действительно, приказ о комиссарах предписывал убийство политических работников (правда, он уже утверждал, что если визуально они не представляют угрозы, то им можно сохранить жизнь; сам «приказ о комиссарах» летом 1942 года был отменен), равным образом карательные органы часто расстреливали партийных руководителей. Однако на практике особенности оккупации в разных регионах варьировались, и, например, члены ВКП(б) могли ограничиться лишь регистрацией. Совершенно верно В. Р. Мединский и А. В. Торкунов пишут о существовании айнзацгрупп, которые занимались целенаправленным убийством евреев и цыган, правда, забывают и о еще третьей группе жертв – лица с инвалидностью [см.: «Помни о нас», 2022]. Хотя история Холокоста тесным образом связана с историей оккупации СССР (до 2,4 млн из 6 млн были убиты здесь), авторы ограничиваются несколькими строчками о создании гетто и местах массовых расстрелов в Бабьем Яру и на Змиевской балке [Учебник. 10-й класс. С. 341]. Согласно подсчетам современных историков, евреи составляли примерно 63 % жертв гражданского населения в Украине [Круглов, Уманский, Щупак 2017: 405–411], 66 % – в Беларуси [Смиловицкий 2020], 43,5 % – на юге РСФСР [Войны и население 2019: 546–547]. Объективный масштаб трагедии заслуживает нечто большего, нежели нескольких предложений в тексте и включения понятия «Холокост» в общий перечень понятий. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов не различают различные типы мест заключения (концлагеря СС, трудовые лагеря, шталаги, дулаги и пр.), говоря о них в целом, хотя и это могло бы стать методическим приемом для изучения темы. Авторы забывают разделять концентрационные лагеря, как места заключения и источник рабской силы, и собственно центры уничтожения (лагеря смерти), создаваемые исключительно для истребления евреев (ни для какой другой этнической группы их не было). Так, среди наиболее известных лагерей на оккупированной территории СССР назван Малый Тростенец, который одновременно использовался как место расстрела евреев и отравления их газом. В пункте № 4 «Трагедия плена» упоминается «массовое восстание в лагере смерти Собибор на территории Польши, где содержались заключенные (в основном евреи) из разных стран Европы» [Учебник. 10-й класс. С. 347–348]. Это предложение является грубой фальсификацией, поскольку Собибор был создан не для содержания, а истребления евреев и только евреев (примерно 250 тыс. за 1,5 года работы) [Собибор 2019]. В нем существовала небольшая команда из числа временно оставленных в живых евреев, где и произошло восстание. Равным образом А. А. Печерский был его лидером, но никак не организатором, т. к. подпольные структуры были созданы до него. К разряду мифов надо отнести и то, что он якобы являлся лейтенантом. Заключительная фраза о том, что около 50 узников добрались «до партизанского отряда в Белоруссии» ничем не подтверждена. Вероятно, авторы просто перепутали и таким образом восприняли информацию о том, что такое количество бежавших пережило войну. Обратим внимание, что и краткая справка о концлагере Освенцим (Аушвиц), представленная около упомянутой выше фотографии, также содержит ошибки и воспроизводит эту же логику – «изгнать евреев» из истории лагерей смерти. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов находят место, чтобы дать поэтизированное описание того, что увидели солдаты, однако забывают сказать, что Аушвиц – это комплекс из ряда трудовых лагерей и лагеря смерти для евреев. Авторы не могут определиться с количеством погибших, давая очень большой разброс – от 1,5 до 4 млн, повторяя давно опровергнутые выводы советских следователей [анализ см: Полян 2018]. В действительности, сегодня количество погибших здесь оценивается в 1,1–1,3 млн человек, из них не менее 900 тыс. евреев [Учебник. 10-й класс. С. 438]. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов намеренно выстраивают повествование так, чтобы в начале параграфа № 31 говорить только о преступлениях на территории СССР, тем самым обходя вниманием другой вопрос: нацистская политика уничтожения началась еще до 22 июня 1941 г., равным образом оккупированная территория была ареной и для тех направлений истребительной политики, которые напрямую не связаны с войной против СССР. Отметим, что учебник «Всеобщей истории» также не позволяет возместить указанные недостатки. В качестве формы «нацистской политики геноцида» В. Р. Мединский и А. В. Торкунов называют политику «выжженной земли», правда, забывают уточнить, что в одних случаях она предполагала уничтожение деревень с населением, в другой – сожжение деревень и депортацию жителей. Примерами служат деревни Хацунь в Брянской области и Хатынь в Беларуси. В обоих случаях внимания удостоились те трагедии, которые стали предметом коммеморации (Хатынь – в советское время, Хацунь – в 2000-е гг. в России). Сожжение Хатыни и убийство ее жителей 22 марта 1943 г. было связано с тем, что советские партизаны напали на немецкий отряд. По следам на снегу карательный отряд вышел на эту деревню, увидел убегающую от нее партизанку и принял решение об уничтожении всей деревни с жителями. Однако к тому времени руководство советских партизан знало, что именно грозит мирным гражданам за связи с ними. Другими словами, история Хатыни вполне обосновано можно представить в качестве предмета для обсуждения следующего трудного и очень противоречивого вопроса – как организовать партизанское движение, чтобы не подставлять мирное население под ответный удар [основу такой дискуссии на уроке могут составить документы из сборника: Убийцы Хатыни 2018]? Рассказ о «геноциде советского народа» продолжается пунктом о партизанском движении. Оно представлено как массовый подвиг с множеством героев. Вниманием обходится все, что мешает образу народного сопротивления: методы организации подполья советской властью, неравномерность партизанского движения и территориально, и во времени. Тем самым В. Р. Мединский и А. В. Торкунов вместо обсуждения истории вменяют школьнику три взаимосвязанных образа: советский народ – главная жертва, советский народ – един в своей борьбе, советский народ – спаситель других жертв нацизма. Среди героев выделен Н. Я. Киселев, который в 1942 г. вывел более 200 евреев в советский тыл. Эта история на протяжении долгого времени находилась за пределами внимания широкой публики, поворот произошел в 2023 г. с выходом художественного фильма «Праведник». Несомненно, это важная и нужная история, однако ее появление в «учебнике» обусловлено, увы, пропагандистскими задачами: создать образ советских партизан как защитников евреев. Школьник ничего не узнает о том, что одновременно многие партизаны отказывались помогать и спасать евреев, как и мирные жители, мягко говоря, относились к ним неоднозначно. Схожим образом выстроен и пункт № 4 «Трагедия плена». В. Р. Мединский и А. В. Торкунов обоснованно указывают, что с самого начала именно советских военнопленных немцы ставили в особо ужасные условия, предполагая их массовую гибель. Действительно, в годы войны погибли около 60 % советских военнопленных и только до 4 % британских и французских [Учебник. 10-й класс. С. 348]. Не вызывают сомнения подвиги А. А. Печерского, Д. М. Карбышева и М. П. Девятаева. Однако трагедия военнопленных не сопровождается анализом того, почему туда попало так много людей. Школьник должен принять как данность, что «уже в первые месяцы войны сотни тысяч военнослужащих Красной Армии оказались в немецком плену» [Учебник. 10-й класс. С. 347]. Ничего он не узнает о практике 1941 г. роспуска по домам военнопленных отдельных этнических категорий (включая белорусов и украинцев), о трансформациях нацистской политики к военнопленным, а также об их последующей стигматизации в советском обществе. Опущена трагедия миллионов принудительных рабочих (остарбайтеров). Более того, В. Р. Мединский и А. В. Торкунов не сообщают о том, что порядка 500 тыс. советских граждан либо добровольно ушли с немцами, либо не захотели возвращаться в СССР (вторая волна эмиграции). Последний пункт параграфа «Пособники оккупантов» оказывается наименее информативным и структурированным. Вероятно, сама тема представляла для авторов проблему: последовательный рассказ подрывал бы и тезис о единстве народа, и о геноциде. Сначала В. Р. Мединский и А. В. Торкунов привлекают внимание к действиям оккупантов, лишая коллаборационистов субъектности: это нацисты старались организовать органы самоуправления, распространяли «освободительные» лозунги, разжигали межнациональную розню и насильственно толкали людей вступать в военизированные формирования [Учебник. 10-й класс. С. 349–350]. Затем авторы заявляют, что стремление к сепаратизму и неприятие советского строя «лишь для немногих советских граждан, а также некоторых представителей русской эмиграции» были мотивами к сотрудничеству [Учебник. 10-й класс. С. 350]. Проблема коллаборационизма не только принижается, а фактически отрицается по лекалам советского времени, якобы это были отщепенцы. После этого исключениями называются украинские, литовские, латышские и эстонские националисты. Дальнейший разговор переходит на тему уже их преступлений против мирного населения. В угоду времени особо изобличается УПА. Британские и американские спецслужбы безосновательно напрямую обвиняются в том, что якобы именно благодаря ним «многие украинские националисты смогли уйти от возмездия» [Учебник. 10-й класс. С. 351]. Тема нацистских преступлений использовалась и для оправдания преступлений сталинских – депортаций ряда народов Северного Кавказа. Их история помещена в пункт о коллаборационизме, а потому действия советской власти предстают преувеличенными, но в целом оправданными. Более того, это ощущение усиливается за счет выделения в «Важные факты» сведений о том, что в США интернировали японцев [Учебник. 10-й класс. С. 351]. Перед нами классический манипуляционный прием, получивший название «whataboutism» (от английского «What about…», или «А что касается…») и состоящий в том, чтобы вместо детального рассмотрения неприятного события переключить разговор на сторонние явления. Такая риторика кажется убедительной для тех, кто не владеет основами сравнительного методами в социальных науках. Последний предполагает умение изначально определить цель сравнения и затем обозначить его параметры, например, введя некую числовую шкалу или предложив «идеальный тип». В высшей школе эти навыки прививаются, например, в рамках дисциплины «историческая компаративистика» [см. Кром 2015], однако наиболее простые приемы могли бы обсуждаться и в средней школе. Избранная В. Р. Мединским и А. В. Торкуновым манера изложения, к сожалению, упускает множество смысловых моментов: почему в странах Балтии (еще несколько параграфов назад добровольно вошедших в СССР) и в Украине появляются сильные националистические структуры? Каким образом около 70 млн человек на оккупированных территориях выживали и где грань между сохранением жизни и коллаборационизмом? Почему нацистская политика уничтожения была последовательной только в отношении отдельных групп жертв? Все эти вопросы вряд ли могут найти адекватное отражение в школьном курсе истории, однако выбор хотя бы одного из них позволил бы авторам «учебника» не трать усилия на изложения отрывочных сведений и структурировать материал таким образом, чтобы помочь учителю ввести ученика в проблематику нацистских преступлений в целом. К сожалению, сама их история В. Р. Мединскому и А. В. Торкунову нужна только как некий пугающий образ, порождающий у школьника чувство, что «мы были главной жертвой». На это указывает и методический материал. Из 6 вопросов в конце параграфа ни один напрямую не подталкивает к углубленной работе с изложенным материалом о нацистских преступлениях. Так, первый вопрос просит перечислить последствия политики Германии на оккупированных территориях СССР (в логике параграфа это означает сделать акцент на сопротивлении). Затем авторы предлагают учащемуся обратиться к материалам федерального проекта «Без срока давности» и рассказать о геноциде мирного населения в одной из областей России. Остальные четыре вопроса связаны с формами сопротивления. Далее школьнику предлагает разобрать понятие «коллаборационизм», а в конце ознакомиться с отрывком из воспоминаний партизанского командира П. Вершигоры. Среди прочего ученика просят задуматься, почему мемуарист называет «нашу страну “страной с чистой совестью”» [Учебник. 10-й класс. С. 353]. Вероятно, это вполне точно оценивает подход В. Р. Мединского и А. В. Торкунова: к противоречивым страницам прошлого: чистая совесть страны – прямо пропорциональна объему преступлений, совершаемых против нее. В заданиях ко всей главе о Великой Отечественной войне только одно относится к теме нацистских преступлений. Школьнику предлагают прочитать отрывок из акта Батецкой районной комиссии о расследовании нацистских преступлений в д. Жестяная Горка и на его основе доказать, что нацисты проводили «политику геноцида» [Учебник. 10-й класс. С. 477]. Такая постановка вопроса учит не основам понятийного анализа, а подверстывать документ под концепцию. Тем более что В. Р. Мединский и А. В. Торкунов оперируют искаженным понятием геноцида, а сам отрывок не содержит сведений, позволяющих определить эти убийства таким образом. Появление этого сюжета также неслучайно и определено государственной политикой памяти: в 2020 г. именно на основе расследования преступлений в д. Жестяная Горка российский суд впервые вынес решение о «геноциде советского народа», а РВИО приняло участие в создании мемориала и музейного комплекса. Заключение Проанализированный «учебник» является не столько учебным материалом, сколько продуктом государственной исторической политики и должен рассматриваться соответствующе, то есть как нечто манипулятивное и вопреки названию не имеющее отношение к образовательному процессу. Само повествование не соответствует критериям ясности и простоты, оно, наоборот, перегружено отрывочной, недостоверной и поверхностной информацией, что затрудняет восприятие. Традиционная отповедь историкам со стороны учителей, что школьный учебник не может включить все значимые сюжеты, здесь не должна рассматриваться всерьез: авторы вполне могли бы сократить пропагандистские, демагогические и просто второстепенные сюжеты, высвободив место для более существенных вопросов. Методический аппарат в разобранных детально параграфах оставляет желать лучшего. Он никак не помогает прививать умение анализировать исторические процессы и даже приблизительно понимать специфику работы с историческими источниками. Будучи произведением государственной исторической политики, «учебник» В. Р. Мединского и А. В. Торкунова нацелен на вменение того образа истории, где прошлое страны сведено к развитию государственных органов и труду людей под их руководством. Общественные институты как самостоятельный субъект действия выпадают. Любое преступление государства оправдывается авторами через ссылки на внешнюю угрозу или важные государственные задачи, что составляет главный этический посыл пособия. «Ура-патриотизм» неизменно скатывается в рассказ об «исторических обидах», несправедливостях и предательствах, воспитывая ущербно-обозленное мировоззрение. Широко используемые манипулятивные приемы позволяют добиться этого. Размывание граней между историей и памятью – один из отличительных признаков изученного нарратива. Фактически коррупционное поведение В. Р. Мединского, превратившего «учебник» в инструмент непрямой саморекламы, на мой взгляд, отражает его глубинное отношение к самому процессу политики памяти. Если история – исключительный набор достижений «наших предков», то это объясняет и слабость методического аппарата: ничего другого, кроме как зазубривать, не остается. Предположу, что авторы видели в своем произведении некую методичку для желающих участвовать в сетевых и обычно бесплодных баталиях на исторические темы «с патриотических позиций». Данный подход не является новым. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов адаптировали для старшеклассников и детализировали за счет исторических примеров тот образ прошлого, который продвигался официальной политикой памяти в 2010-е гг.: государство как главный субъект отечественной истории и служение ему как высшая добродетель. Универсальная мораль и этика ответственности отторгаются в полной мере. По своим установкам «учебник» В. Р. Мединского и А. В. Торкунова ближе к системе патриотического воспитания, многие участники которой озабочены производством механизмов социального контроля и приведением поведения молодежи к неким «традиционалистским стандартам». Они без особого стеснения отождествляют родину с государством, государство – с правящими элитами, а воспитание патриотизма сводят к изучению истории, тем самым даже не пытаясь задуматься о том, что такое гражданская ответственность. [подробный обзор см.: Пахалюк 2019]. Если принять всерьез наблюдение социологов С. Грина и Г. Робертсона, что в 2010-е гг. политические дискуссии воплощались в борьбе между навязыванием и отрицанием «общепринятых норм» [Грин, Робертсон 2021: 149], то перед нами один из способов внедрения путинского авторитаризма в социальное пространство. Акцент «учебника» на эмоции наследует работам социальных психологов, которые предлагают конкретные практики «воспитания патриотизма» как некоего иррационального, базового чувства привязанности к стране-государству. Конкретное проявление такого «патриотизма» такими деятелями науки сводится к поддержке действий элит, следованию предписанным нормам, а также участию в дозволенных, неполитических формах социальной активности [Фролова 2017; Личность и патриотизм 2023] (хотя даже здесь можно встретить аккуратные попытки оппонирования [Александрова 2023]). «Учебник» В. Р. Мединского и А. В. Торкунова еще больше укрепляет тенденции в умонастроениях молодежи, выявленные специалистами «Левады-центра»: политический инфантилизм, снятие с себя ответственности за происходящее в стране, антизападные настроения и комплекс жертвы. Де-рационализация отношения к советскому прошлому, насаждения сентиментального образа «по-отечески заботливой власти», избегание разговора о репрессиях – все это не только отмечается исследователями, но и намеренно насаждается в рассматриваемом «учебнике» [Гудков, Зоркая, Кочергина, Пипия 2023]. С другой стороны, опытный учитель с легкостью превратит этот «учебник» в наглядное пособие для того, чтобы демонстрировать изъяны исторической демагогии и приемы манипуляции. И тем самым будет стимулировать у учащегося интерес к истории, развивать навыки риторики и критического мышления. Библиографический список Lässig 2009 – Lässig S. Textbooks and Beyond: Educational Media in Context(s) // Journal of Educational Media, Memory, and Society. 2009. Vol. 1. № 1. P. 1–20. Shnirelman 2021 – Snirelman V. From pluralism to monochrome society? How school historical education was shaped in Putin’s Russia // Dimensioni e problemi della ricerca storica (Universita di Roma). 2021. № 1. P. 99–126. Айрапетов 2014 – Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). Т. 1. 1914 год. Начало. М.: ИД КДУ, 2014. 336 с. Аксенов 2020 – Аксенов В. Б. Слухи, образы, эмоции. Массовые настроения россиян в годы войны и революции, 1914–1918. М.: Новое литературное обозрение, 2020. 984 с. Александрова 2023 – Александрова Е. В. Патриотизм как направленность личности и гражданская ценности // Личность и патриотизм. Психологические условия формирования патриотических ценностей / Под ред. В. Г. Егорова, Е. В. Александровой, Е. А. Юмкиной. СПб.: Алетейя, 2023. С. 44–58. Барт 2008 – Барт Р. Мифологии. М.: Академический проект, 2008. 351 с. Будрайтскис 2020 – Будрайтскис И. Мир, который построил Хантингтон и в котором живём все мы. М.: Циолковский, 2020. 160 с. Валентинов 1919 – Валентинов Н. Военные соглашения России с иностранными государствами до войны // Военно-исторический сборник. Вып. 2. М., 1919. С. 94–128. Войны и население 2019 – Войны и население Юга России в XVIII – начале XXI в.: демографические процессы и последствия / Отв. ред. Е. Ф. Кринко. М.: РОСПЭН, 2019. 655 с. Всеобщая история 2023 – Мединский В. Р., Чубарьян А. О. Всеобщая история. 10 класс. Базовый уровень. М.: Просвещение, 2023. 239 c. Гагкуев 2021 – Гагкуев Р. Г. Учебники истории. Взгляд через федеральный перечень учебников // Преподавание военной истории в России и за рубежом. Вып. 4 / Под ред. К. А. Пахалюка. М., СПб.: Нестор-История, 2021. С. 7–33. Грин, Робертсон 2021 – Грин С., Робертсон Г. Кто здесь власть? Граждане, государство и борьба за Россию. М.: АСТ, 2021. 288 с. Гудков, Зоркая, Кочергина, Пипия 2023 – Гудков Л., Зоркая Н., Кочергина Е., Пипия К. Постсоветская молодежь. Предварительные итоги. М.: Новое литературное обозрение, 2023. 320 с. Еремеева 2021 – Еремеева С. А. Память: поле битвы или поле жатвы? М.: РАНХиГС, 2021. 361 с. Кром 2015 – Кром М. М. Введение в историческую компаративистику. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2015. 247 с. Круглов, Уманский, Щупак 2017 – Круглов А., Уманский А., Щупак И. Холокост на Украине: зона немецкой военной администрации, румынская зона оккупации, дистрикт «Галичина», Закарпатье в составе Венгрии (1939–1944). Днипро: ТКУМА, 2017. 454 с. Кто боится 2013 – Кто боится учебника истории? / Под ред. И. И. Куриллы. Волгоград: ВолГУ, 2013. 106 с. Личность и патриотизм 2023 – Личность и патриотизм. Психологические условия формирования патриотических ценностей / Под ред. В. Г. Егорова, Е. В. Александровой, Е. А. Юмкиной. СПб.: Алетейя, 2023. 212 с. Малинова 2015 – Малинова О. Ю. Актуальное прошлое: символическая политика властвующей элиты и дилеммы российской идентичности. М.: РОССПЭН, 2015. 207 с. Миллер 2012 – Миллер А. И. Историческая политика в России: новый поворот? // Историческая политика в XXI веке / Под ред. А. Миллера, М. Лимпан. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 328–367. Нелипович 2006 – Нелипович С. Г. «Брусиловский прорыв». Наступление Юго-Западного фронта в кампанию 1916 года. М.: Цейхгауз, 2006. 47 с. Нелипович 2022 – Нелипович С. Г. Осовец, 24 июля 1915 г.: от мифа к познанию // Георгиевские чтения. Сборник трудов по военной истории Отечества. Вып. 2. / Ред. – сост. К. Пахалюк. М.: Вече, 2022. С. 107–122. Павлов 2011 – Павлов А. Ю. «Русская одиссея» эпохи Первой мировой. М., СПб.: Вече, 2011. 213 с. Пахалюк 2016 – Пахалюк К. А. Оборона крепости Осовец. О генеалогии одного исторического нарратива // Свободная мысль. 2016. № 2. С. 43–58. Пахалюк 2019 – Пахалюк К. А. Обращение к истории в контексте теоретико-методологических дискуссий о патриотическом воспитании // Преподавание военной истории в России и за рубежом. Вып. 2. М., СПб.: Нестор-История, 2019. С. 172–195. Пахалюк 2020 – Пахалюк К. А. Остров в глобальном мире. Политика памяти и поиск ценностного основания государства в России // Россия в глобальной политике. 2020. Том 18. № 2. С. 206–221. Пахалюк 2021 – Пахалюк К. А. Коммеморация 100-летия Первой мировой войны в России: политическое измерение // Символические аспекты политики памяти в современной России и Восточной Европе: сб. ст. / Под ред. В. В, Лапина, А. И. Миллера. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2021. С. 81–108. Пахалюк 2023 – Пахалюк К. А. Трансформация политического использования памяти о нацистских преступлениях в современной России // Политическая наука. 2023. № 2. С. 65–93. Пахалюк 2023а – Пахалюк К. А. Зачем в России придумали геноцид советского народа // The Moscow Times. 2023. 28 янв. URL: https://www.moscowtimes.ru/2023/01/28/zachem-v-rossii-pridumali-genotsid-sovetskogo-naroda-a32121 (дата последнего обращения: 28.10.2023). Политика памяти 2023 - Политика памяти в России – региональное измерение / Под ред. А. И. Миллера, О. Ю. Малиновой, Д. В. Ефременко. М.: ИНИОН, 2023. 471 с. Полян 2018 – Полян П. М. Жизнь и смерть в Аушвицком аду. М.: АСТ, 2018. 640 с. Полян 2021 – Полян П. М. Геноцид советского народа, или «Мертвые души» Владимира Мединского // Republic. 2021. 22 июня. URL: https://republic.ru/posts/100800 (дата последнего обращения: 28.10.2023). «Помни о нас» 2022 – «Помни о нас…»: люди с инвалидностью – малоизвестные жертвы нацистского режима в оккупированных регионах РСФСР. Сб. статей / Под ред. И. В. Ребровой. СПб.: Европейский Дом, 2022. 388 с. Прилепин 2023 – Прилепин З. Координата Z. М.: АСТ, 2023. 347 с. Смиловицкий 2020 – Смиловицкий Л. «Холокост в Беларуси – геноцид евреев или белорусов?» // Сохранение памяти о Холокосте на постсоветском пространстве, 21‒22 ноября 2019 г. Тель-Авив, 2020. С. 93–111. Смиловицкий 2021 – Смиловицкий Л. Похищение Холокоста // Исрагео. 2021. 28 дек. URL: http://www.isrageo.com/2021/12/28/smilo443 (дата последнего обращения: 28.10.2023). Смириться 2023 - Смириться с неизбежностью. Как россияне оправдывают военное вторжение в Украину? Осень – зима 2022 / Под ред. С. Ерпылевой, С. Каппинен. Б. и., 2023. 269 с. Собибор 2019 – Собибор: взгляд по обе стороны колючей проволоки / Под ред. Л. А. Терушкина, К. А. Пахалюка. М.: Яуза-Каталог, 2019. 416 с. Сонтаг 2014 – Сонтаг С. Смотрим на чужие страдания. М.: Ad Marginem, 2014. 96 с. Сэндс 2020 – Сэндс Ф. Восточно-западная улица. Происхождение терминов геноцид и преступление против человечества. М.: Книжники, 2020. 600 с. Убийцы Хатыни 2018 – Убийцы Хатыни: 118 украинский батальон охранной полиции в Белоруссии, 1943–1944 гг. / Сост. И. А. Валаханович и др. М.: Пятый Рим; Фонд «Историческая память»,2018. 479 с. Успенский 1932 – Успенский А. А. На войне. Восточная Пруссия – Литва. Каунас, 1932. 226 с. Учебник. 10-й класс . – Мединский В. Р., Торкунов А. В. История. История России. 1914–1945 годы: 10-й класс: базовый уровень. М.: Просвещение, 2023. 496 с. Фишман, Мартьянов, Давыдов , 2019 – Фишман Л., Мартьянов В., Давыдов Д. Рентное общество. В тени труда, капитала и демократии. М.: Высшая школа экономики, 2019. Фролова 2017 – Фролова С. В. Социально-когнитивные основания психологической приверженности своей стране. М.: Академический проект, 2017. 153 с. Хавкин 2023 – Хавкин Б. Л. Нацизм. Третий Рейх. Сопротивление. М.: КМК, 2023. 378 с. Хмельков 1939 – Хмельков С. А. Борьба за крепость Осовец. М.: Госвоениздат, 1939. 93 с. References Lässig 2009 – Lässig S. Textbooks and Beyond: Educational Media in Context(s) // Journal of Educational Media, Memory, and Society. 2009. Vol. 1. № 1. P. 1–20. Shnirelman 2021 – Snirelman V. From pluralism to monochrome society? How school historical education was shaped in Putin’s Russia // Dimensioni e problemi della ricerca storica (Universita di Roma). 2021. № 1. P. 99–126. «Pomni o nas» 2022 – «Pomni o nas…»: ljudi s invalidnost'ju – maloizvestnye zhertvy nacistskogo rezhima v okkupirovannyh regionah RSFSR. Sb. statej / Pod red. I. V. Rebrovoj. SPb.: Evropejskij Dom, 2022. 388 s. Ajrapetov 2014 – Ajrapetov O. R. Uchastie Rossijskoj imperii v Pervoj mirovoj vojne (1914–1917). T. 1. 1914 god. Nachalo. M.: ID KDU, 2014. 336 s. Aksenov 2020 – Aksenov V. B. Sluhi, obrazy, jemocii. Massovye nastroenija rossijan v gody vojny i revoljucii, 1914–1918. M.: Novoe literaturnoe obozrenie, 2020. 984 s. Aleksandrova 2023 – Aleksandrova E. V. Patriotizm kak napravlennost' lichnosti i grazhdanskaja cennosti // Lichnost' i patriotizm. Psihologicheskie uslovija formirovanija patrioticheskih cennostej / Pod red. V. G. Egorova, E. V. Aleksandrovoj, E. A. Jumkinoj. SPb.: Aletejja, 2023. S. 44–58. Bart 2008 – Bart R. Mifologii. M.: Akademicheskij proekt, 2008. 351 s. Budrajtskis 2020 – Budrajtskis I. Mir, kotoryj postroil Hantington i v kotorom zhivjom vse my. M.: Ciolkovskij, 2020. 160 s. Eremeeva 2021 – Eremeeva S. A. Pamjat': pole bitvy ili pole zhatvy? M.: RANHiGS, 2021. 361 s. Fishman, Mart'janov, Davydov, 2019 – Fishman L., Mart'janov V., Davydov D. Rentnoe obshhestvo. V teni truda, kapitala i demokratii. M.: Vysshaja shkola jekonomiki, 2019. Frolova 2017 – Frolova S. V. Social'no-kognitivnye osnovanija psihologicheskoj priverzhennosti svoej strane. M.: Akademicheskij proekt, 2017. 153 s. Gagkuev 2021 – Gagkuev R. G. Uchebniki istorii. Vzgljad cherez federal'nyj perechen' uchebnikov // Prepodavanie voennoj istorii v Rossii i za rubezhom. Vyp. 4 / Pod red. K. A. Pahaljuka. M., SPb.: Nestor-Istorija, 2021. S. 7–33. Grin, Robertson 2021 – Grin S., Robertson G. Kto zdes' vlast'? Grazhdane, gosudarstvo i bor'ba za Rossiju. M.: AST, 2021. 288 s. Gudkov, Zorkaja, Kochergina, Pipija 2023 – Gudkov L., Zorkaja N., Kochergina E., Pipija K. Postsovetskaja molodezh'. Predvaritel'nye itogi. M.: Novoe literaturnoe obozrenie, 2023. 320 s. Havkin 2023 – Havkin B. L. Nacizm. Tretij Rejh. Soprotivlenie. M.: KMK, 2023. 378 s. Hmel'kov 1939 – Hmel'kov S. A. Bor'ba za krepost' Osovec. M.: Gosvoenizdat, 1939. 93 s. Krom 2015 – Krom M. M. Vvedenie v istoricheskuju komparativistiku. SPb.: Izd-vo Evropejskogo un-ta v Sankt-Peterburge, 2015. 247 s. Kruglov, Umanskij, Shhupak 2017 – Kruglov A., Umanskij A., Shhupak I. Holokost na Ukraine: zona nemeckoj voennoj administracii, rumynskaja zona okkupacii, distrikt «Galichina», Zakarpat'e v sostave Vengrii (1939–1944). Dnipro: TKUMA, 2017. 454 s. Kto boitsja 2013 – Kto boitsja uchebnika istorii? / Pod red. I. I. Kurilly. Volgograd: VolGU, 2013. 106 s. Lichnost' i patriotizm 2023 – Lichnost' i patriotizm. Psihologicheskie uslovija formirovanija patrioticheskih cennostej / Pod red. V. G. Egorova, E. V. Aleksandrovoj, E. A. Jumkinoj. SPb.: Aletejja, 2023. 212 s. Malinova 2015 – Malinova O. Ju. Aktual'noe proshloe: simvolicheskaja politika vlastvujushhej jelity i dilemmy rossijskoj identichnosti. M.: ROSSPJeN, 2015. 207 s. Miller 2012 – Miller A. I. Istoricheskaja politika v Rossii: novyj povorot? // Istoricheskaja politika v XXI veke / Pod red. A. Millera, M. Limpan. M.: Novoe literaturnoe obozrenie, 2012. S. 328–367. Nelipovich 2006 – Nelipovich S. G. «Brusilovskij proryv». Nastuplenie Jugo-Zapadnogo fronta v kampaniju 1916 goda. M.: Cejhgauz, 2006. 47 s. Nelipovich 2022 – Nelipovich S. G. Osovec, 24 ijulja 1915 g.: ot mifa k poznaniju // Georgievskie chtenija. Sbornik trudov po voennoj istorii Otechestva. Vyp. 2. / Red. – sost. K. Pahaljuk. M.: Veche, 2022. S. 107–122. Pahaljuk 2016 – Pahaljuk K. A. Oborona kreposti Osovec. O genealogii odnogo istoricheskogo narrativa // Svobodnaja mysl'. 2016. № 2. S. 43–58. Pahaljuk 2019 – Pahaljuk K. A. Obrashhenie k istorii v kontekste teoretiko-metodologicheskih diskussij o patrioticheskom vospitanii // Prepodavanie voennoj istorii v Rossii i za rubezhom. Vyp. 2. M., SPb.: Nestor-Istorija, 2019. S. 172–195. Pahaljuk 2020 – Pahaljuk K. A. Ostrov v global'nom mire. Politika pamjati i poisk cennostnogo osnovanija gosudarstva v Rossii // Rossija v global'noj politike. 2020. Tom 18. № 2. S. 206–221. Pahaljuk 2021 – Pahaljuk K. A. Kommemoracija 100-letija Pervoj mirovoj vojny v Rossii: politicheskoe izmerenie // Simvolicheskie aspekty politiki pamjati v sovremennoj Rossii i Vostochnoj Evrope: sb. st. / Pod red. V. V, Lapina, A. I. Millera. SPb.: Izdatel'stvo Evropejskogo universiteta v Sankt-Peterburge, 2021. S. 81–108. Pahaljuk 2023 – Pahaljuk K. A. Transformacija politicheskogo ispol'zovanija pamjati o nacistskih prestuplenijah v sovremennoj Rossii // Politicheskaja nauka. 2023. № 2. S. 65–93. Pahaljuk 2023a – Pahaljuk K. A. Zachem v Rossii pridumali genocid sovetskogo naroda // The Moscow Times. 2023. 28 janv. URL: https://www.moscowtimes.ru/2023/01/28/zachem-v-rossii-pridumali-genotsid-sovetskogo-naroda-a32121 (data poslednego obrashhenija: 28.10.2023). Pavlov 2011 – Pavlov A. Ju. «Russkaja odisseja» jepohi Pervoj mirovoj. M., SPb.: Veche, 2011. 213 s. Politika pamjati 2023 - Politika pamjati v Rossii – regional'noe izmerenie / Pod red. A. I. Millera, O. Ju. Malinovoj, D. V. Efremenko. M.: INION, 2023. 471 s. Poljan 2018 – Poljan P. M. Zhizn' i smert' v Aushvickom adu. M.: AST, 2018. 640 s. Poljan 2021 – Poljan P. M. Genocid sovetskogo naroda, ili «Mertvye dushi» Vladimira Medinskogo // Republic. 2021. 22 ijunja. URL: https://republic.ru/posts/100800 (data poslednego obrashhenija: 28.10.2023). Prilepin 2023 – Prilepin Z. Koordinata Z. M.: AST, 2023. 347 s. Sjends 2020 – Sjends F. Vostochno-zapadnaja ulica. Proishozhdenie terminov genocid i prestuplenie protiv chelovechestva. M.: Knizhniki, 2020. 600 s. Smilovickij 2020 – Smilovickij L. «Holokost v Belarusi – genocid evreev ili belorusov?» // Sohranenie pamjati o Holokoste na postsovetskom prostranstve, 21‒22 nojabrja 2019 g. Tel'-Aviv, 2020. S. 93–111. Smilovickij 2021 – Smilovickij L. Pohishhenie Holokosta // Isrageo. 2021. 28 dek. URL: http://www.isrageo.com/2021/12/28/smilo443 (data poslednego obrashhenija: 28.10.2023). Smirit'sja 2023 - Smirit'sja s neizbezhnost'ju. Kak rossijane opravdyvajut voennoe vtorzhenie v Ukrainu? Osen' – zima 2022 / Pod red. S. Erpylevoj, S. Kappinen. B. i., 2023. 269 s. Sobibor 2019 – Sobibor: vzgljad po obe storony koljuchej provoloki / Pod red. L. A. Terushkina, K. A. Pahaljuka. M.: Jauza-Katalog, 2019. 416 s. Sontag 2014 – Sontag S. Smotrim na chuzhie stradanija. M.: Ad Marginem, 2014. 96 s. Ubijcy Hatyni 2018 – Ubijcy Hatyni: 118 ukrainskij batal'on ohrannoj policii v Belorussii, 1943–1944 gg. / Sost. I. A. Valahanovich i dr. M.: Pjatyj Rim; Fond «Istoricheskaja pamjat'»,2018. 479 s. Uchebnik. 10-j klass. – Medinskij V. R., Torkunov A. V. Istorija. Istorija Rossii. 1914–1945 gody: 10-j klass: bazovyj uroven'. M.: Prosveshhenie, 2023. 496 s. Uspenskij 1932 – Uspenskij A. A. Na vojne. Vostochnaja Prussija – Litva. Kaunas, 1932. 226 s. Valentinov 1919 – Valentinov N. Voennye soglashenija Rossii s inostrannymi gosudarstvami do vojny // Voenno-istoricheskij sbornik. Vyp. 2. M., 1919. S. 94–128. Vojny i naselenie 2019 – Vojny i naselenie Juga Rossii v XVIII – nachale XXI v.: demograficheskie processy i posledstvija / Otv. red. E. F. Krinko. M.: ROSPJeN, 2019. 655 s. Vseobshhaja istorija 2023 – Medinskij V. R., Chubar'jan A. O. Vseobshhaja istorija. 10 klass. Bazovyj uroven'. M.: Prosveshhenie, 2023. 239 c. [1] В качестве потенциального текста для обсуждения могу рекомендовать одну из речей Г. Гиммлера, частично опубликованную в рамках проекта «Без срока давности». См.: Речь рейхсфюрера СС Г. Гиммлера на полевом командном пункте Хегевальд перед руководителями СС и полиции о расовой экспансии. Тезисы Г. Гиммлера к выступлению, 1942, 16 сент. // Преступления нацистов и их пособников против мирного населения СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. URL: https://victims.rusarchives.ru/rech-reykhsfyurera-ss-g-gimmlera-na-polevom-komandnom-punkte-khegevald-pered-rukovoditelyami-ss-i (дата обращения: 28.10.2023). "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • 01.11.2023. Konstantin Pakhaliuk

    К. А. Пахалюк Российское государство и «единый» исторический нарратив (критическое исследование «учебника» «Истории России. 10 класс» В. Р. Мединского и А. В. Торкунова) Аннотация: «Учебник» истории России В. Р. Мединского и А. В. Торкунова рассматривается как один из продуктов государственной политики памяти. Он нацелен на вменение того образа истории, где прошлое страны сведено к развитию государственных органов и труду людей на их благо. Любое преступление государство оправдывается авторами через ссылки на внешнюю угрозу или важные государственные задачи, что составляет главный этический посыл данного пособия. «Ура-патриотизм» неизменно скатывается в рассказ об «исторических обидах», несправедливостях и предательствах, воспитывая ущербно-обозленное мировоззрение. Широко используемые манипулятивные приемы позволяют добиться этого. Стирание граней между историей и памятью – один из отличительных признаков предложенного подхода. Фактически коррупционное поведение В. Р. Мединского, превративший «учебник» в инструмент непрямой саморекламы, на наш взгляд, отражает его глубинное отношение к политике памяти как процессу. Ключевые слова: политика памяти, Мединский, манипуляции, Вторая мировая война, сталинские репрессии Сведения об авторе: Пахалюк Константин Александрович – кандидат политических наук, независимый исследователь, г. Хайфа (Израиль). Email: kap1914@yandex.ru. K. A. Pakhaliuk The Russian State and the Establishment of a "Unified" Historical Narrative: A Critical Examination of V. Medinsky and A. Torkunov's "History of Russia. Grade 10" Textbook Abstract : In this article, I scrutinize the "unified textbook" of Russian history authored by Vladimir Medinsky and Anatoly Torkunov, considering it as a product of the state's memory policy. This textbook is crafted to convey a historical narrative in which the nation's past is distilled to the development of state institutions and the toil of its citizens for their collective welfare. A range of manipulative techniques is extensively employed to achieve this goal. A noteworthy characteristic of this approach is the deliberate blurring of the boundary between history and memory. We contend that the questionable conduct of Vladimir Medinsky, who has effectively transformed this "textbook" into a tool for indirect self-promotion, mirrors his deep involvement in the realm of memory politics. Keywords : memory politics, V. R. Medinsky, manipulation, World War II, Stalinist repressions Author Information: Konstantin Alexandrovich Pakhaliuk, PhD in Political Science, Independent Researcher, Haifa, Israel. Email: kap1914@yandex.ru Введение В 2010-е гг. обращение к истории стало ключевым способом для российской власти привнесение ценностного измерения в политическую жизнь [Пахалюк 2020]. Нарастание авторитарных тенденций вело к деполитизации социально-экономических вопросов при политизации культуры [Будрайтскис 2020]. Еще в середине 2000-х гг. В. В. Путин выдвинул тезис о единой 1000-летней истории России, который и стал основой для властного исторического нарратива [Малинова 2015]: в его центр было поставлено государство, а главной ценностью провозглашено служение ему. Этот нарратив расширялся тематически, демонстрируя поразительную всеядность: образовавшаяся сеть окологосударственных общественных институтов памяти, конечно, прорабатывала память о Великой Отечественной войне, превратив ее в подобие гражданской религии, однако одновременно актуализировала другие страницы прошлого, в основном из имперской или средневековой истории. Но все же это была политика памяти [подробнее о понятиях см.: Миллер 2012], которая, будучи децентрализованной, взяла на вооружение различные способы манипуляции. Федеральная власть ограничивалась пропагандой, медийными компаниями против «неугодных» (будь то телеканал «Дождь» или историк К. М. Александров) и отдельными запретами (как введение уголовной статьи за оправдание нацизма и отрицание фактов, установленных Нюрнбергским трибуналом). Российские чиновники и пропагандисты больше рассуждали о «единой истории», нежели собирались производить единый и обязательный исторический нарратив. Порою государство обращалось, наоборот, к более углубленным механизмам совмещения семейной и государственной памяти (как в случае с 9 мая и акцией «Бессмертный полк»). Определенные изменения начались в 2020-е гг. с введением в конституцию декларативных фраз об историческом единстве и началом продвижения концепции «геноцида советского народа». Она родилась в недрах Администрации Президента: вместо, увы, привычного манипулирования образами трагедии там посчитали возможным навязывать обязательное использование понятия «геноцид советского народа», оказывая прямое давление на академическую науку. Показательно, что в 2020–2021 гг. сам В. В. Путин был осторожен в использовании этого термина, а его медийное продвижение началось еще до того, как небольшая группа провластных историков и публицистов (А. Р. Дюков, В. В. Симиндей, Е. Н. Яковлев) стала подверстывать под него факты. Признаться, тогда мне казалось, что это временная кампания, которая закончится примерно к 2024 г., когда иссякнут соответствующие бюджеты. Политика памяти постепенно эволюционировала в более последовательную историческую политику. Хотя за ее пределами сохранялось немало пространства для более свободных и творческих подходов к прошлому и его коммеморации [см. напр.: Еремеева 2021; Политика памяти 2023]. При всех описанных процессах политизации сам подход, противопоставляющий «официальную» и «народную» память, представляется упрощенным. «Учебник» Мединского – Торкунова как продукт исторической политики Полномасштабная агрессия против Украины, начатая 24 февраля 2022 г. и последующая затяжная война, изменили ситуацию. Война нанесла сокрушительный удар по российскому обществу и механизмам культурной интеграции. Историческая и геополитическая риторика, и ранее активная, теперь выросла в цене: именно она создает ту информационную завесу, которая позволяет отчуждать россиян от реальности и побуждает свыкнуться с происходящим [см. о не-противниках войны: Смириться 2023]. Война оказалась менее популярна среди молодежи, что также привело к ответным методам идеологического воздействия: введение уроков «Разговоры о главном», усиление военно-патриотического воспитания, а также появление новой дисциплины в вузах «Основы российской государственности». Степень эффективности этих мер остается под вопросом. Решение в очередной раз переписать школьные учебники истории отчасти вписывается в эту логику. Идеологическое давление на школу началось в первые годы нахождения В. В. Путина у власти, а в начале 2010-х гг. активно обсуждался вопрос создания «единого учебника истории». Согласно опросам, порядка 58 % россиян поддерживали эту идею [Shnirelman 2021: 119], а введение ЕГЭ по истории делало ее принятие вполне прагматичным шагом. Однако широкая критика заставила власти ограничиться созданием Историко-культурного стандарта (ИКС), которому должны соответствовать учебники истории, включенные в Федеральный перечень учебников [позицию критиков властного подхода см.: Кто боится 2013]. Только последние могут использоваться на уроках, а государство тратит серьезные средства на их приобретение. Координацией экспертных сообществ для выработки Концепции преподавания истории и ИКС занималось Российское историческое общество. Оно же с 2014 г. получило полномочия проводить научную историко-культурную экспертизу. В 2019 г. вся экспертиза вернулась обратно в министерство просвещения [подробнее об изменениях см. Гагкуев 2021]. С точки зрения идейного воздействия конкуренция нескольких «патриотических» версий российского прошлого никакой угрозы не несло. Однако учебная литература – один из наиболее выгодных сегментов книжного рынка. На протяжении последнего десятилетия активную конкурентную борьбу вели три игрока: «Просвещение», группа «Эксмо – АСТ» (бренды «Дрофа», «Вентана Граф», «Российский учебник», «Астрель») и «Русское слово». Именно они в 2015 году запустили собственные линейки учебников, к концу 2020 года их количество возросло с 3 до 5, а общее количество учебников до 69 [Гагкуев 2021: 25]. Одним из проявлений конкуренции стало приглашение известных политических / бюрократических фигур в «редакторы» серий или авторы учебников. Так, «Русское слово» сделало ставку на В. А. Никонова (депутат) и С. В. Девятова (связан с Федеральной службой охраны), «Просвещение» – на ректора МГИМО (У) МИД России А. В. Торкунова, а «Российский учебник» – на министра культуры В. Р. Мединского. Частный бизнес сам оказался заинтересован в поиске «политических покровителей». Другими словами, политизация темы исторического образования в школе оказалась одной из оборотных сторон рыночной борьбы в условиях нарастающего авторитаризма и рентных практик поведения [то есть обеспечения прибыли за счет близости к власти, а не рыночной конкуренции, см. подробнее: Фишман, Мартьянов, Давыдов 2019]. В 2020 г. «Просвещение» выкупило у «Эксмо» учебные бренды, став фактически монополистом. Обратим внимание, что в 2010-е гг. блокирующей долей компании владел бизнесмен Аркадий Ротенберг, человек из ближайшего окружения В. В. Путина. В 2021 г. по 25 % долей «Просвещения» выкупили Сбербанк, РФПИ и ВЭБ.РФ [1] . Фактический рыночный монополист стал окончательно подконтрольным государству. Это, к слову, не привело к прекращению конкуренции, в том числе и между редакциями внутри. Так, в конце 2021 г. из федерального перечня учебников едва не была выбита линейка под редакцией В. Р. Мединского: его учебник базового уровня XX – начала XXI века обвинили в «отсутствии патриотизма» и «серьезных искажениях». Военное время способствовало окончательному прекращению конкуренции на рынке учебной литературы. Здесь совпали интересы как чиновников, которые видят в этом возможность усилить контроль над умами молодежи или отчитаться об этом, так и фактического монополиста, который окончательно устранит конкурентов и за счет государственного бюджета (федерального и региональных) заработает на перевыпуске «правильных учебников». Непосредственно для В. Р. Мединского появилась возможность усилить позиции, сделав этот проект своей новой «визитной карточкой» и залогом политического выживания. После того как в 2020 г. его сделали помощником президента, он больше не может напрямую распоряжаться бюджетами и проводить самостоятельную политику в сфере культуры, а личного политического веса не хватает, чтобы использовать все потенциальные возможности новой должности. Единый «учебник» (его содержание заставляет использовать кавычки) отечественной и всемирной истории для 10–11 классов презентовали в начале августа 2023 г., однако вся линейка для 5–11 классов должна появиться только через год. Такая спешка напрямую указывает на политический заказ. Представленное издание вызвало волну критики в среде оппозиции и российской эмиграции. В ответ В. Р. Мединский заявил, будто его оппоненты пользовались черновой электронной версией, в то время как в печать ушла исправленная [2] . Серьезные разночтения между появившимся в Интернете макетом и изданным «учебником» так и не обнаружены. В конце августа на форуме педагогов В. Р. Мединский постарался сделать вид, будто не слышит аргументацию критиков, представив ее так, будто речь идет о разнице взглядов на содержании, а не о принципиальных разногласиях [3] . «Учебник» вызвал раздражение в Венгрии из-за оценок венгерского восстания 1956 г. Если в конце августа представитель венгерского министерства иностранных дел заявил, что правительство не согласно с предложенными интерпретациями, но не будет придавать разногласиям политический вес, то спустя некоторое время лидер ультраправой партии «Йоббик» призвал, наоборот, к активному дипломатическому давлению [4] . После того, как «учебник» начал поступать в российские средние школы, с критикой выступила Чечня. 20 сентября Российский конгресс народов Кавказа потребовал запретить его, поскольку репрессированные Сталиным кавказские народы представлены «наряду с бандеровцами, власовцами» [5] . Председатель парламента Чечни М. Даудов заявил, что по поручению Р. Кадырова, связался с Администрацией Президента и довел соответствующую позицию в т. ч. до В. Р. Мединского. Тот поспешил заверить, что изменения будут внесены. Хотя школьные учебники и являются «привилегированными медиа» [Lässig 2009: 3], их задача – способствовать образовательному процессу, взаимодействию учителя и ученика. Созданные для конкретной цели, с учетом образовательного процесса и специфики возрастного восприятиями, они не могут воплощать «правильную» историю. Разговор о преподавании истории в школе неверно сводить лишь к содержанию учебников. Некоторые критики уделяют излишнее внимание историческому нарративу, игнорируя методический материал, организующий изучение. В современной России преподавание истории вызывает общественный резонанс, поскольку государство намеренно политизирует этот процесс. Потому «учебник» В. Р. Мединского и А. В. Торкунова, к сожалению, имеет смысл рассматривать как продукт государственной политики памяти, отражающий взгляды ответственных лиц, какую историю надо рассказывать в школах. Повышенное внимание именно к содержанию свидетельствует о том, что этот процесс нужно сводить к усвоению обязательного материала. Перед нами отчетливая попытка сконструировать официальный исторический нарратив, пусть и ограничивающийся пока последним столетием. Это поручено людям, которые по своему опыту не имеют никакого отношения ни к школьному образованию, ни к изучению отечественной истории XX века. В этой статье я сосредоточусь на изучении только одного «учебника» В. Р. Мединского и А. В. Торкунова «История России. 1914–1945 годы. 10 класс. Базовый уровень», оставив второй для последующего разбора. Ввиду заявлений о недостоверности электронных версий анализу подверглось печатное издание, купленное в октябре 2023 г. в книжном магазине «Библио-глобус» (Москва). Первая часть статьи будет посвящена прояснению принципов конструирования исторического нарратива об истории России 1914–1945 гг. с целью выявить продвигаемый образ истории этого периода и те ценностные представления, которые он несет. Особое внимание будет уделено стиранию граней между историческим повествованием и государственной политикой памяти, а также манипуляционным приемам. Следующие две части представляют разбор в общей сложности четырех параграфов, раскрывающих те темы, в которых я могу считать себя специалистом: русская армия в годы Первой мировой войны и нацистские преступления. Навязываемое историческое воображение Государство-центризм. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов предлагают государство-центристскую версию событий 1914–1945 гг., где история страны сведена к эволюции государственных форм по стройной линии: вызов Первой мировой – революция – установление советской власти – строительство нового общества – всеобщее единение во имя победы против нацистской Германии. Внешний мир – источник угроз, союзники – ненадежны. Общественных структур в таком воображении нет: они либо сводятся к государству, либо низводятся до действий индивидов. Все, что не вписывается, либо отсекается, либо представляется в качестве «частностей» или досадных ошибок. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов активно используют манипулятивный прием, описанный французским семиологом Р. Бартом и названный им «прививка»: Вы частично признаете негативные явления (например, «сам факт репрессий») с тем, чтобы обесценить его и замаскировать системные проблемы [см.: Барт 2008]. История Первой мировой – это, прежде всего, история армии и государства, оказавшегося в условиях мировой войны. Революция показана преимущественно как политическая борьба за будущее страны. Прояснение партийных позиций оказывается важнее освещения общественных процессов. События Октябрьской революции показаны сухо, с акцентом на неудачи на фронте и усугубление общего кризиса. Внимание учеников не привлекается к тому, что сформированный на Второй Съезде советов Совет народных комиссаров был также временным правительством, имеющим полномочия только до Учредительного Собрания. Его разгон в январе 1918 г. подан не менее кратко: с одной стороны, упоминается применение вооруженной силы для разгона демонстраций в его поддержку, с другой –указывается, что «большая часть жителей России восприняла это событие спокойно» [Учебник. 10-й класс. С. 67]. Драматизм событий 1918–1922 гг. устранен за счет выбранного нарратива, то есть организации повествования, который в центр внимания ставит успех советской власти и тем самым заставляет его воспринимать как нечто непроблематичное. В параграфах № 6–7 выстраивается следующая последовательность пунктов: «первые декреты новой власти», «учредительное собрание», «организация власти советов», «создание новой армии и спецслужбы», «Брестский мир», «Первая Конституция России 1918 г.», «национализация промышленности», «“Военный коммунизм”», «“Военный коммунизм" в деревне», «План ГОЭЛРО». И только затем идут три параграфа собственно о Гражданской войне, которая по большей части сведена к противостоянию «белых» и «красных». Кронштадтское и крестьянское восстания перенесены вообще во 2-ю главу «Советский Союз в 1920–1930-е гг.», тем самым структурно отрываясь от Гражданской войны. В. Р. Мединскому и А. В. Торкунову в большей степени интересно рассказать о причинах успеха советской власти: уделяя минимальное внимание радикальным идеям мировой революции, они утверждают, что большевикам «удалось убедить большинство населения в том, что именно они являются единственным защитником национальных интересов России. Кроме того, большевики сумели предложить привлекательных образ будущего – перспективу построения нового, справедливого общества» [Учебник. 10-й класс. С. 111]. Образ защитников национальной России убедителен за счет исключения интернационализма. Хотя ход боевых действий Гражданской войны показан сквозь призму «белых», авторы сосредоточивают особое внимание на их ошибках и связях с иностранными государствами. Там, где было бы адекватно обсуждение противоречий, авторы идут путем навязывания определенного подхода. Государство-центристский нарратив развивается во 2-й и 3-й («Великая Отечественная война 1941–1945 гг.») главах. Период НЭПа представлен, с одной стороны, как ответ на тяжелейшие последствия «эпохи “великих потрясений”» и массовое недовольство политикой «военного коммунизма» [Учебник. 10-й класс. С. 156]. В центре внимания – достигнутые экономические успехи, развитие административного деления, политическая борьба и создание «нового общества». Признание проблем подводит ученика к принятию необходимых изменений 1930-х гг.: сначала ему рассказывают про успехи индустриализации: «Ценой трудового героизма и энтузиазма населения, мобилизации всех материальных и человеческих ресурсов (включая труд заключенных системы ГУЛАГ) СССР добился экономической независимости. Советская промышленность была способно производить любой вид продукции» [Учебник. 10-й класс. С. 218]. Затем сообщают об успехах развития села в ходе коллективизации: признание ошибок, упущений, голода и жертв, не отменяет главного вывода: «коллективизация решила проблему свободной перекачки средств из аграрного сектора в промышленность, снабжения армии и индустриальных центров продуктами сельского хозяйства, а также задачу поставок хлеба и сырья за границу» [Учебник. 10-й класс. С. 227]. Глава о Великой Отечественной войне завершает эту восходящую линию: это финальный аккорд единения государства и общества, осененного победой, имеющей «всемирно-историческое значение. Своим подвигом Красная Армия заслужила признательность народов всего мира. Разгром фашизма способствовал усилению национально-освободительного движения, скорому краху колониальной системы» [Учебник. 10-й класс. С. 472]. Это простой исторический нарратив, который навязывает определенную оптику восприятия исторического развития. Она совпадает с той, которая одновременно продвигается в государственных медиа и порождает социальную аномию: если будущее всегда зависит от государственных учреждений, то собственно простой человек может просто удалиться в бытовую повседневность. Оттуда его могут, конечно, иногда выдернуть, то по обстоятельствам, которые лучше известны правителям, а значит, эти «издержки» стоит признать в качестве исторически неизбежных. Внешний мир: угрозы и предательство. Для В. Р. Мединского и А. В. Торкунова большую роль играет специфическое представление о внешнем мире. Внешняя политика России и СССР систематично не раскрывается, из 40 параграфов только два посвящены ей полностью (параграф № 17 «Международное положение и внешняя политика СССР в 1920-е гг.» и параграф № 27 «СССР и мировое сообщество в 1929–1939-е гг.»). Многочисленные отсылки или пункты в других тематических разделах нацелены на то, чтобы убедить: Россию неоднократно предавали и на нее нападали, ей не на кого надеяться, кроме себя и своей армии, и только тогда с нами будут считаться. Эмоционально это усиливается постоянной демонстрацией «исторических обид» – различного рода несправедливостей в прошлом и настоящем по отношении к России. В параграфе № 2 о русском фронте Первой мировой В. Р. Мединский и А. В. Торкунов пытаются доказать, что Россия неоднократно спасала союзников, однако те лишь пользовались ею. И Германия, и Антанты в равной мере обвиняются в поддержке националистических движений в годы Гражданской войны, а также в ее разжигании: «Лишь после начала иностранной интервенции сторонников контрреволюции стал называть белыми, а на полях Гражданской войны сформировались фронты. При этом оккупанты и интервенты – вначале Германия, Австро-Венгрия и Турция. А за ними и государства Антанты – увидели в российской смуте не только опасность для себя, но и возможность поживиться за счет России [Учебник. 10-й класс. С. 89]. В конце этого параграфа авторы, описывая многообразие антибольшевистских сил, еще раз повторяют: «Наиболее активно действовали войска Антанты и Чехословацкий корпус, понявший восстание против большевиков в мае 1918 г. Значительные территории были оккупированы Германией и Османской империей. Всего в интервенции на территорию России приняли участие войска 14 государств» [Учебник. 10-й класс. С. 94]. Без прояснений международной политики большевиков, степени вовлеченности иностранных сил во внутренние дела, всех обстоятельств восстания Чехословаков (например, перехваченная телеграмма об их разоружении) – это создает образ противостояния советской России всему миру. Выражение «возможность поживиться» заменяет краткое изложение целей ключевых внешних участников, равным образом как и позиция лидеров Белого движения находит объяснение якобы в их психологии: «Многие лидеры Белого движения не замечали или не захотели замечать, что “союзники” их просто используют. Бывшие царские генералы видели в Антанте боевых друзей, в союзе с которыми они вместе воевали на фронтах Первой мировой войны. Ведь Россия столько раз выручала Западный фронт в трудные минуты!» [Учебник. 10-й класс. С. 98]. Перед нами яркие примеры мифологизации вместо попытки предложить рациональное объяснение. Публицистический стиль явным образом унаследован из современной политической риторики. К ней же восходит и акцент на положении советских военнопленных в Польше, многие из которых погибли: «Власти Польши до сих пор отказываются признать это военное преступление», – подытоживают В. Р. Мединский и А. В. Торкунов [Учебник. 10-й класс. С. 108]. Неприемлемость такого в учебной литературе В. Р, Мединским и А. В. Торкуновым не осознается. В параграфе о НЭПе авторы один пункт посвятили концессиям. Без приводя общих цифр, они сосредоточили внимание читателя на том, что «советская власть соглашалась на сотрудничество с иностранными компаниями только при безусловном соблюдении государственных интересов», подробно остановившись на примере «Юнкерс», который не выполнил своих обязательств [Учебник. 10-й класс. С. 160]. Внутриполитическая борьба на фоне внешней угрозы в конце 1920-х гг. предстает одной из основных причин последующего «ужесточения» политического курса [Учебник. 10-й класс. С. 182]. Рассказывая о внешней политике России 1920–1930-е гг., В. Р. Мединский и А. В. Торкунов подчеркивают ее прагматизм. Этот тезис позволяет и объяснять поддержку международного коммунистического движения (называется одним из механизмов продвижения национальных интересов), и рассказывать о «полосе признаний». Тезис о стремлении СССР создать систему коллективной безопасности в Европе дает возможность переложить ответственность за провал политики сдерживания нацистов исключительно на западные страны. Важной вехой называется «мюнхенский сговор», «пакт Молотова – Риббентропа» – вынужденной мерой, а соглашения о разделе сфер влияния – защитой интересов на территориях, «которые Россия потеряла после Первой мировой войны» [Учебник. 10-й класс. С. 284]. Высшая точка «напряжения» – Великая Отечественная война: Советский Союз провозглашается и главной жертвой (тезис о «геноциде советского народа»), и главным победителем. Пункт «Начало формирования антигитлеровской коалиции» помещен только после описания побед под Москвой и срыва планов по захвату Ленинграда, потому это дает возможным убедить ученика: Великобритания и США стали союзниками только из-за силы Красной армии [Учебник. 10-й класс. С. 335]. Авторы не отрицают значимость ленд-лиза, однако сводят его к «ускорению темпов наступления Красной Армии» [Учебник. 10-й класс. С. 362], концентрируя внимание ученика на то, что по зерну, муке и крупам он составил 2,8 % от производимого в СССР, который в свою очередь делал встречные поставки, а окончательно «долг был погашен Россией в 2006 г.» [Учебник. 10-й класс. С. 362]. Учитывая общий контекст «учебника», это также можно отнести к риторике «исторических обид». Освещение межсоюзнических отношений усиливается на фоне описания побед Красной армии, что убеждает читателя в том, что только силой оружия СССР добился международного признания. Однако это не мешает разоблачать «подлость» союзников. Так, В. Р. Мединский и А. В. Торкунов утверждают, что Советскому Союзу не предложили присоединиться к Потсдамской декларации с ультиматумом о капитуляции Японии, ведь: «осознав неизбежность вступления Советского Союза в войну и безнадежность своего положения, Япония могла капитулировать. В этом случае американские генералы теряли возможность “испытать на людях” свое новое оружие – атомную бомбу» [Учебник. 10-й класс. С. 454]. Обратим внимание, что каждая война, в которой участвовала Российская империя / СССР, находит свое оправдание: даже потенциально минимальный вопрос об ответственности Москвы / Санкт-Петербурга не ставится. Первая мировая возникла словно сама по себе, а России ничего не оставалось, как воевать за национальные интересы. Ответственность за Гражданскую войну несут все: «белые, красные, интервенты» [Учебник. 10-й класс. С. 138], однако текст возлагает все же большую долю на первых и последних. Между пактом «Молотова – Риббентропа» и началом Второй мировой всякая связь разрывается. Более того, события 1939–1940-х гг. представлены во 2-й главе, а Великая Отечественная вынесена в 3-ю: дополнительная подстраховка на уровне структуры с целью, чтобы ученик не связывал раздел Польши и советско-финскую с «однозначно героическим и справедливым» событиям своей истории. Хотя и эти сомнительные страницы российской прошлого получают вполне однозначную трактовку. Соучастие в разделе Польши – это «возвращение» недавно утраченных территорий. Советско-финская война оправдывается традиционно: «чтобы сорвать планы Гитлера по превращению Финляндии в плацдарм для агрессии» [Учебник. 10-й класс. С. 287]. Авторы забывают указать, что ее поводом была провокация, согласно которой якобы финские военные атаковали советскую сторону. Равным образом о планах советизации Финляндии в соответствующем параграфе – ни слова. Неудачи первых месяцев сводятся лишь к недооценке, а итоги признаются однозначно позитивными: «Военно-стратегическое положение Советского Союза значительно укрепилось» [Учебник. 10-й класс. С. 288]. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов даже не предлагают обсудить другую точку зрения, принятую в историографии: агрессия СССР, наоборот, подтолкнуло финское общество и власти к союзу с нацистской Германией. Таким образом, внешний мир – это источник угроз и предательств, чувство обиды на других намеренно взращивается. Россия одновременно и обороняется, и отстаивает национальные интересы, и многое дает миру. Продвижение социалистической повестки, заслуги «русской» культуры и науки, освобождение от нацизма – все это должно заставить убедить ученика в том, что одновременно его страна многое дала этому миру. Потому завершая 3-ю главу, В. Р. Мединский и А. В. Торкунов используют понятие «освободительная миссия», даже не предлагаю обсудить, была ли свобода от нацизма дарованием свободы? Ведь для многих стран восточной Европы нацистская форма оккупация сменилась другими формами репрессий и зависимости. Имперское воображение . Превращение истории России в историю ее государственных органов способствует легитимации имперского воображения. Смысл не только в прославлении строителей империи (Романовых или советской), но и в принижении значимости тех независимых и оппозиционных процессов, которые происходили на ее территории. Поскольку сегодня российская пропаганда воображает агрессию против Украины как справедливые действия во имя возвращения «исконных», «наших» территорий, то данный «учебник» также использует определенный инструментарий для того, чтобы «чужая» история не просто была незаметной (здесь хватило бы только умолчаний), но и воспринималась нелегитимной. Главы о Первой мировой войне удивительным образом обходят стороной одну из целей – захват Восточной Галиции, подаваемый в качестве «воссоединения с Червонной Русью». Однако на с. 20 мы обнаруживаем подпись к фотографии «Русские войска в Галиции, 1915 г.»: «Галиция – историческая территория Галицкого княжества Руси, позднее – Галицко-Волынского княжества со столицей в Галиче, затем во Львове [Учебник. 10-й класс. С. 20]. Это заставляет смотреть на Галицию как на когда-то историческую область, на которую Россия (якобы единственная наследница русских княжеств) имеет право. Продвигая образ Великой российской революции, В. Р. Мединский и А. В. Торкунов предлагают не только объединить более известные Февральскую и Октябрьскую революцию воедино, но и расширить их до всей Гражданской войны. Для них Великая российская революция – это период в 1917–1922 гг. [Учебник. 10-й класс. С. 47]. Потому процессы, которые происходили на территории Украины, будущих Балтийских и Закавказских республик, – это часть Великой российской революции и российской Гражданской войны [Учебник. 10-й класс. С. 155]. Использование понятия «национальные окраины» вместо «бывшие имперские окраины» – намеренная манипуляция с целью воспитания имперского мышления, когда история других народов воспринимается исключительно как часть «нашей, российской, истории». Установление советской власти преподносится как нечто преимущественно непроблематичное, по крайней мере внутренне: альтернативные политические проекты на бывших западных окраинах (балтийские государства, Белоруссия, Украина) увязываются с внешней поддержкой – Германии или Антанты [Учебник. 10-й класс. С. 115–123]. Подготовку к оправданию раздела Польши в 1939 г. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов начинают уже в конце Гражданской войны в России, а именно заявляя, что по Рижскому мирному договору «к ней переходили территории Западной Украины и Западной Белоруссии» [Учебник. 10-й класс. С. 107]. Они перетаскивают назад во времени более поздние понятия. Эта же мысль еще раз повторяется в начале параграфа № 15 об образовании СССР, причем добавляется, что Бессарабия была отторгнута Румынией, без уточнения внутренних процессов на этой территории. Финляндия, Эстония и Латвия обвиняются в отторжении ряда территорий РСФСР [Учебник. 10-й класс. С. 168]. Если территория «Западной Белоруссии» еще раньше входила в состав Российской империи (после разделов Речи Посполитой в конце XVIII века, то есть чуть более 100 лет), то значительная часть «Западной Украины» – это территория Восточной Галиции, которая в составе централизованного российского государства никогда не была [Учебник. 10-й класс. С. 107]. Это не мешает В. Р. Мединскому и А. В. Торкунову в параграфе № 28 заявить, будто в 1939 г. войска СССР «заняли» те территории, которые «были отторгнуты от России по результатам польско-советской войны 1919–1921 гг.» [Учебник. 10-й класс. С. 286]. Неоднократное повторение этого тезиса нацелено на убеждение ученика в том, что СССР «по праву» (пусть и имперскому) мог претендовать на эти территории. Каким образом В. Р. Мединский и А. В. Торкунов делают очищают советский имперский проект от внутренних противоречий? С одной стороны, они склонны сводить историю национальной политики к изменению административно-государственных форм, что позволяет избежать вопроса о том, что реально происходило на этих территориях, исключить из них жизнь местного населения [Учебник. 10-й класс. С. 172, 237]. C другой стороны, авторы фокусируют внимание на положении русских, очищая советскую историю от интернационализма. Так, завершая разговор о Гражданской войне, они провозглашают: «С победой красных в Гражданской войне в Советской России было воссоздано российское цивилизационное пространство» [Учебник. 10-й класс. С. 139]. Принцип федерализации В. И. Ленина подвергается однозначной критики и называется «миной замедленного действия», так и последующая политика «коренизации», которая, по утверждению авторов, нанесла удар по положению русских в союзных республиках и в конечном счете способствовала распаду СССР [Учебник. 10-й класс. С. 170–173]. К этому вопросу В. Р. Мединский и А. В. Торкунов возвращаются спустя почти что 100 страниц, заявляя, что в конце 1930-х гг. перевод большинства языков народов СССР на кириллицу способствовал росту образования, а «русское население в национальных республиках, которое значительно увеличилось, также стало чувствовать себя более комфортно» [Учебник. 10-й класс. С. 237]. Орудием манипуляций становятся карты. На стр. 216–217 гг. размещена карта «Отрасли промышленности, предприятия которых были реконструированы и построены в 1926–1940-е гг.». Одним цветом закрашена вся территория СССР на 22 июня 1941 г. Западная граница на 1 сентября 1939 г. обозначена труднонаходимым пунктиром. По левую сторону от нее (то есть на насильственно присоединенных территориях) нет никаких, судя по карте, значимых предприятий. Равным образом на стр. 306 ученикам дается задание на запоминание этих территорий и связанных с ними событий. Зарубежные государства отмечены зеленым, СССР – светло розовым, занятые территории – этим же цветом, правда, помечены красной штриховкой. Тем самым ученику вменяется представление о естественности таких границ. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов избегают проблематизировать связь между государством и территорией, даже наоборот: если что-то когда-то было в подчинении центрального правительства в Москве или Санкт-Петербурге, то эти территории «безусловно наши». Для в высшей степени метафизических отношениях между государством и территорией люди – лишнее и необязательное звено, и совершенно неприемлемое, если они начинают ставить ребром вопрос о политических порядках. Государственное насилие. Заявленный подход к истории делает тему нелегитимного государственного насилия неудобной, а потому авторы стараются избегать ее и все, что кидает тень на «наших предков». Из истории Первой мировой исключены рост шпиономании, которые выливались в насилие против немцев и евреев. При этом отмечается в качестве одного из факторов Февральской революции, что «в Петрограде были отмечены случаи неповиновения войск, возмущенных решением использовать их для подавления демонстраций и приказам стрелять в толпу» [Учебник. 10-й класс. С. 38]. Оценка остается за учащимися, однако авторы «учебника» ничего не сделали, чтобы сделать этот факт предметом рефлексии. Особенности взгляда на роль большевиков в Гражданской войне определили отношение и к «красному террору», который представлен в качестве ответа на аналогичный «белый террор». В соответствующем пункте ему уделяется основное внимание, в то время как более системный характер преступлений большевиков игнорируется [Учебник. 10-й класс. С. 105–106]. В биографической справке Ф. Дзержинского он показан лишь как глава советской спецслужбы и руководитель экономики [Учебник. 10-й класс. С. 70]. Расказачивание подано фактически как ошибка, вместо содержательного рассказа – сожаление, что эта политика «привела на сторону белых значительное количество казаков, а также часть рабочих и крестьян, недовольных введение продразвестки и резким снижением уровня жизни» [Учебник. 10-й класс. С. 94]. «Комбеды» и «продразверстка» также поданы инструментально: «объективные» причины их введения и противоречивые последствия [Учебник. 10-й класс. С. 82–83]. Сухость и «рационализм» описания изгоняют человеческие трагедии. Сталинские репрессии 1930-х гг. нивелируются за счет того, в рамках каких тем (параграфов) они рассматриваются. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов словно убеждают ученика: массовые преступления могут быть оправданы, поскольку они были связаны с индустриализацией и дальнейшей Победой. Понятие «сталинские репрессии» и любые его производные не употребляются. Да и фигура самого И. В. Сталина отчищается от них. Его биография появляется только в главе о Великой Отечественной войне, где он представлен в качестве одного из «главных творцов Победы <…> Ему принадлежит заслуга дипломатического закрепления результатов Победы и создания в послевоенной Европе, исключающих возможность возникновения военных конфликтов на границах СССР» [Учебник. 10-й класс. С. 315]. «Учебник» проиллюстрирован 11 фотографиями или цветными изображениями И. В. Сталина, которые задают восприятие истории 1930–середины 1940-х гг. В параграфе № 19 «“Великий перелом”. Индустриализация» возникновение ГУЛАГа объясняется освоением природных богатства в отдаленных регионах [Учебник. 10-й класс. С. 212]. Более подробный рассказ мы встречаем спустя одну страницу в пункте № 4 «Издержки индустриализации». Упоминая без деталей тяжелое положение рабочих, труд спецпереселенцев, строительство каналов Беломор-Балтийского и Москва – Волга, а также работу «технических бюро» – «шарашек», В. Р. Мединский и А. В. Торкунов рационализируют преступную политику сталинского руководства. Да, это «издержки», но они же внесли вклад в развитие и «великий перелом». В героическом нарративе находится место всем – даже «врагам народа». Загубленные жизни – достойная цена [Учебник. 10-й класс. С. 214–215]. В следующем параграфе негативные последствия раскулачивания также представлены как издержки в целом успешной аграрной политики, а массовый голод объясняется как ошибками, так и объективными факторами. Возвратные конструкции «голод разразился» и «при этом голод не распространился на крупные города» манипулятивно снимают ответственность с властей [Учебник. 10-й класс. С. 224–225]. В общей сложности голоду уделено 11 строк, которые проиллюстрированы официозно-позитивной фотографией «Работники колхоза “Большевистский труд” молотят хлеб. Украинская ССР, 1939 г.». Пункт про репрессии мы встречаем в следующем параграфе № 21: «Политическая система и национальная политика СССР в 1930-е гг.». Он соседствует с пунктами № 1 «Конституция 1936 г.», № 2 «Укрепление политического режима», № 4 «Массовые общественные организации» и № 5 «Национальная политика и национально-государственная политика. Тем самым навязывается представление, будто это одна из страниц истории того времени, не заслуживающая считаться особо значимой. Репрессии получают объяснения: страх заговора в армии и удара «пятой колонны» на фоне обострившейся внешнеполитической обстановки. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов сосредоточивают внимание на репрессированных большевиках, на составлении репрессивных списков других выделяющихся групп («участников Белого движения, бывших крупных собственников, членов небольшевистских партий» [Учебник. 10-й класс. С. 233], на рост доносительства. Даже отмечается, что «для основной массы советских людей репрессии в условиях сложной международной обстановки казались обоснованными. Миллионы простых граждан не знали и не представляли их истинного масштаба» [Учебник. 10-й класс. С. 234]. Другими словами, авторы используют целую сеть манипулятивных приемов для того, чтобы отвлечь внимание на жертвы среди действующих или бывших элит, приуменьшить значимость, набросать якобы оправдывающие элементы и завершить тем, что «жертвами репрессий» стали и их организаторы, а в конце 1950-х гг. вообще началась реабилитация осужденных. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов избегают того факта, что под каток репрессий попали и простые люди «рабоче-крестьянского происхождения», а в некоторых случаях преследованию подвергались и представители отдельных этнических групп. В методической части ученика просят назвать причины массовых репрессий и задуматься, были ли они «закономерным следствием избранной большевиками модели социально-экономического и политического развития СССР» [Учебник. 10-й класс. С. 238]. Из 16 вопросов и 12 заданий ко всей 2-й главе (1920–1930-е гг.) ни один не затрагивает тему репрессий или другие преступления государства [Учебник. 10-й класс. С. 297–306]. Из «учебника» фактически исчезла и Катынь. В пункте «Вхождение в состав СССР Западной Украины и Западной Белоруссии» к этой теме отсылают 3 предложения. Сначала рассказывается о том, что большую часть из 250 тыс. польских военнопленных распустили по домам (что верно). Затем говорится: «Но многие из офицеров, жандармов, полицейских и чиновников были переведены в тюрьмы и лагеря», что создает образ «классовых врагов». Завершающее предложение: «Документы, опубликованные в начале 1990-х гг., указывают на то, что часть из них была расстреляна органами НКВД» [Учебник. 10-й класс. С. 287]. В. Р. Мединский и А. В. Торкунов не хотят напрямую проговорить факт военного преступления, давая простор для интерпретаций и подыгрывая отрицателям Катыни. Авторы не приводят и общую цифру убитых – более 21 тыс. человек, то есть примерно 10 % от заявленного ими количества пленных и арестованных. Над этим текстом размещена выноска, она рассказывает о «Катынском мемориале» как о месте «массового захоронения советских граждан – жертв политических репрессий, кладбища, где погребены польские военнослужащие, а также музейной экспозиции, посвященной истории российско-польских отношений и политических репрессий» [Учебник. 10-й класс. С. 287]. Даже об известном месте памяти В. Р. Мединский и А. В. Торкунов рассказывают манипулятивно: «наши» – жертвы, «поляки» – погребены. Тема преступлений советского государства почти что исключена из истории Великой Отечественной войны, а депортации ряда народов Северного Кавказа и других регионов представлены в виде одного абзаца в пункте «Пособников оккупантов», что является фактическим оправданием этой преступной политики, пусть и названной «коллективным наказанием» [Учебник. 10-й класс. С. 351]. Единственное заметное исключение сделано для Русской православной церкви (РПЦ), преследования которой со стороны советской власти описываются довольно подробно на протяжении всего «учебника», обычно попадая в параграфы о культуре. В пункте № 4 «Отношения к Русской православной церкви» (параграф № 11–12 «Идеология и культура в годы Гражданской войны») В. Р. Мединский и А. В. Торкунов рассказывают о массовом закрытии храмов и монастырей, убийстве отдельных иерархов. Преследование мотивировано идей воспитания «нового человека», однако подчеркивается, что патриарх Тихон оставался над схваткой Гражданской войны [Учебник. 10-й класс. С. 133]. В параграфе о культуре 1920-х гг. авторы сообщают, что, с одной стороны, большевики продолжали преследовать РПЦ, а с другой – в ней возникли демократические тенденции [Учебник. 10-й класс. С. 198]. Степень давления возросла в 1930-е гг.: В. Р. Мединский и А. В. Торкунов привлекают внимание к разрушению храмов (с перечислением и фотографией подрыва Храма Христа Спасителя в Москве) и антирелигиозной пропаганде. О репрессиях против духовенства – одно предложение [Учебник. 10-й класс. С. 245]. Другими словами, внешние обряды в очередной раз оказываются важнее людей. Параграф завершается словами о том, что, несмотря на все меры, 41,6 млн человек считали себя православными в 1937 г., что логически перекидывает мост к событиям Великой Отечественной войны, где РПЦ видится одним из соучастников «общей победы», а власть ослабляет давление [Учебник. 10-й класс. С. 369–370]. Подчеркнем, что В. Р. Мединский и А. В. Торкунов не называют репрессии и государственные преступления благом, они не радикальны в этом вопросе. Им скорее не нравятся эти «черные пятна» на «блестящем мундире» империи, они их стыдятся и пытаются задним числом отмыть, апеллируя к сверхважным государственным задачам, ошибкам или сложным обстоятельствам. Фактически это переигрывание более знакомого тезиса «все неоднозначно», за которым, однако стоит идея допустимости пожертвовать гражданином (жизнью или благополучием) ради действий элит. Потому в голову авторам даже не приходит обсудить необходимость репрессий для индустриализации и, может, без них к 1939 г. страна подошла бы в лучшем состоянии? Манипуляции с понятийным аппаратом. Обращу внимание на нечеткое использование понятийного аппарата. В одних случаях особенности употребления указывают на попытки манипулирования, в других – на слабое понимание авторами сущности вопроса. Относительно Первой мировой в параграфе № 1 авторы подчеркивают, что это Германия объявила войну России, в одном из вопросов к нему спрашивают о причинах вступления и таким же образом в выводах пишут: «Россия вступила в Первую мировую войну» [Учебник. 10-й класс. С. 11, 13, 25]. Тем самым подвисает вопрос: насколько вынужденным было участие России в этой войне? Какую ответственность за нее несет руководство? Вероятно, авторы сами в этом не разобрались. Также в качестве синонимичных используются понятия «русская армия» и «российская армия». Хотя Великая российская революция (образ который продвигал В. Р. Мединский в 2017 г., к 100-летию революции) вынесена в названии нескольких параграфов и используется в тексте, специальная сноска в конце одного из них поясняет, будто этот термин уже закрепился в историографии (что не соответствует реальности), однако слово «великая» несет излишние позитивные коннотации, а потому «в тексте учебника используется сокращенный термин “Российская революция”». Обещание В. Р. Мединский и А. В. Торкунов не сдержали [Учебник. 10-й класс. С. 47, 51, 483]. «Мюнхенский сговор» идет без кавычек, выражение «пакт Молотова – Риббентропа» не употребляется, равным образом как опущена и фамилия министра иностранных дел нацистской Германии [Учебник. 10-й класс. С. 279, 281]. Зачем лишний раз напоминать о скандальных историях? Это лишний раз позволяет зафиксировать, что отправной момент Второй мировой войны связан с «плохими западными странами», а СССР в общем-то не причем. Насильственная аннексия части польских территорий называется «вхождением в состав СССР Западной Украины и Западной Белоруссии». «Вхождение» – отглагольное существительное, которое ставит эти два региона в позицию активных субъектов действия [Учебник. 10-й класс. С. 286]. Еще больше манипуляций с терминологией В. Р. Мединский и А. В. Торкунов совершают в отношении сталинских репрессий и преступлений. Массовое насилие во время раскулачивания без кавычек называется перегибами [Учебник. 10-й класс. С. 224, 302]. Эвфемизм сталинского времени принимается без критики. В «Словаре понятий и терминов» ряд терминов определяются намеренно в искаженной манере: «барак» – это всего лишь «временное, быстро возводимое, дешевое строение» (технические подробности вместо значимости образа, да и строения, для ГУЛАГ), «враг народа» – «термин римского права, предполагающий объявление лица вне закона и подлежащим безусловному уничтожению» (оправдание репрессий за счет неточной ссылки на римское право) [Учебник. 10-й класс. С. 483, 484]. Ради справедливости отметим, что такие понятия, как «лишенцы», «расказачивание, «раскулачивание» и «спецпереселенцы», также включены в словарь. Не меньше сложностей и с определением нацистской политики уничтожения. Она и «геноцид мирного населения», и «нацистская политика геноцида», и «геноцид народов СССР», и «геноцид советского народа» [Учебник. 10-й класс. С. 339, 342, 467, 482]. Здесь нечеткость понятий отражает желание представить СССР главной жертвой нацистов при непонимании, кто именно все же был объектом уничтожения. Возникает ощущение, будто авторам просто нравится слово «геноцид». Выражение «геноцид мирного населения» – оксюморон, поскольку сама идея геноцида предполагает истребление определенных групп. Обратим внимание на идеологически-эмоциональный язык главы о Великой Отечественной войне, который воспроизводит штампы. Противник называется и «немцами», и «фашистами», и «гитлеровцами», и «нацистами». Вопреки правилам русского языка слово «армия» в сочетании «Красная армия» пишется с большой буквы, равным образом постоянно используется понятие «Победа» (с большой буквы). План «Барбаросса» – «вероломство, помноженное на жестокость», наступающие германские армии – это «немецко-фашистские полчища», эвакуация получает эпитет «чудо» в названии соответствующего пункта. Работники советской экономики предлагают «инновационные решения» на всех стадиях производства. Пункт про сельское хозяйство выглядит боевито: «Хлеб – тоже оружие». [Учебник. 10-й класс. С. 309, 311, 355, 359]. Параграф про наступления 1944 г. назван «“Десять сталинских ударов” и изгнание врага с территории СССР». Использование советской формулировки сопряжено с грубейшей ошибкой: вплоть до 9 мая 1945 г. немцы оборонялись в Курляндии, которую считали советской территорией. Даже в выводах эта ошибка не исправлена хотя бы минимальной оговоркой [Учебник. 10-й класс. С. 415]. Человек и государство Предлагаемый подход к истории вовсе не оставляет возможность увидеть в прошлом простого человека, с его жизненным миром, желаниями, надеждами, страданиями и внутренней свободой. История, сведенная к развитию государственных форм, очень ценит, с другой стороны, человека, если он оказывается им полезен. Обратим внимание на тех персоналии, которые выделяет «учебник». Речь идет о выносках на цветном фоне, сопровождаемые фотографиями или памятниками. Тексты содержат биографические справки или интересные подробности. Чаще всего они идут в разделах «Честь и слава Отечества» (синий фон) и «Портрет на фоне эпохи» (красный фон), однако в других случаях тематизация отсутствует. Это я связываю с торопливостью в создании «учебника», поскольку логически сложно понять, почему генерал А. А. Брусилов [Учебник. 10-й класс. С. 20] не может попасть в первую или вторую рубрику. В общей сложности таким образом выделены 77 человек. 16 человек можно отнести к крупным государственным деятелям (А. Ф. Керенский, В. И. Ленин (трижды), Ф. Э. Дзержинский, А. В. Луначарский, Г. Я. Сокольников, Г. В. Чичерин, А. М. Коллонтай, Н. Бухарин, А. И. Рыков, М. П. Томский, С. М. Киров, М. М. Литвинов, И. В. Сталин, Н. А. Вознесенский, П. А. Судоплатов, В. М. Молотов), еще 12 человек – к высокопоставленным военачальникам (А. А. Брусилов, Л. Г. Корнилов, А. В. Колчак, Н. Н. Юденич, А. И. Деникин, С. М. Буденный, М. В. Фрунзе, Г. К. Жуков (дважды), А. М. Василевский, К. К. Рокоссовский, И. С. Конев, М. Г. Ефремов). Если сюда добавить двух патриархов (Тихон и Сергий), то получается 30 человек, то есть 38,4 % всей выделенных персоналий представляют фактически политическое руководство. Доля военных героев – 28 человек, или 35,8 % от общего списка. К Первой мировой относятся двое: казак К. Ф. Крючков как первый георгиевский кавалер и сестра милосердия Р. М. Иванова как совершившая военный подвиг. К Гражданской – также двое: Н. И. Махно, чей анархизм оттеняется борьбой против П. П. Скоропадского и временными союзами с большевиками, и В. И. Чапаев. К Великой Отечественной – 24 человека, то есть создающих образ сражающегося народа. Часть образов унаследована еще с советского времени, и каждая биография, почему этот человек достоин упоминания, имеет особый смысл: З. А. Космодемьянская как мученица из народа, С. А. Ковпак представляет партизан, Д. М. Карбышев – мученичество в плену, Н. И. Кузнецов – героя-разведчика, Л. М. Павличенко и В. Зайцев – снайперов, А. И. Покрышкин и И. Н. Кожедуб – авиацию, А. М. Матросов – самопожертвование в бою, А. П. Маресьев – мужество духа, когда инвалид возвращается в строй, Ц. Л. Куников – мужество в обороне (впрочем, этот подвиг был совершен на «Малой земле», где воевал Л. И. Брежнев, почему этому сюжету во время его правления страной придавали излишне большое значение). Еще 13 человек можно назвать «новыми героями», внимание к которым привлечено в последнее десятилетие. З. Г. Колобанов подается как танкист-виртуоз, Н. Я. Киселев – партизан, спасший евреев. Х. Нурадилов сегодня прославляется как герой-чеченец, А. И. Маринеско – как герой-подводник. А. Н. Ботян нужен для того, чтобы рассказать о том, как советские разведчики спасли Краков от разрушения. Появление В. Ф. Маргелова можно объяснить только как основателя ВДВ, хотя он и был героем Великой Отечественной, отмечать его в этом контексте предстает странным. Шесть оставшихся можно назвать «рядовыми героями», то есть попавшими в «учебник» относительно случайно, чтобы репрезентировать сам факт коллективного героизма. Трое имеют отношение к Украине: К. Ф. Ольшанский погиб за Донбасс, М. М. Магерамов отличился при форсировании Днепра, фельдшер Ф. А. Пушина пала при освобождении Киева, вытаскивая раненных из-под обстрела [Учебник. 10-й класс. С. 411, 401]. Образ украинской территории, «политой нашей кровью», значим для В. Р. Мединского и А. В. Торкунова, поскольку коррелирует с текущей агрессией и якобы историческим правом России захватить ее. Подвиги простых людей в прошлом, отдавших жизни ради победы, превращены в часть агрессивного исторического нарратива. Подвиг П. И. Шпетного чем-то походит на подвиг «панфиловцев», а М. С. Фомин отличился уничтожением семи танков противника. Вероятно, выделение именно этих героев является своеобразным ответом Мединского критикам его поддержки мифа о 28 панфиловцах, дескать, не такой он и уникальный. Также был выделен Н. Печененко, партизан-подросток, который, согласно официальной биографии, несколько раз попадал в плен, его демонстративно казнили, однако он все равно оставался в строю, а затем был сыном полка, дошедшим до Праги [Учебник. 10-й класс. С. 449]. Украинское происхождение «учебник» не акцентирует. Оставшиеся 20 человек – это гражданские лица, представляющие достижения в науке, культуре или искусстве. Однако и здесь они значимы для авторов только в связи с государством, о чем свидетельствует отбор фактов для кратких биографических справок. М. Горького «признали “главным пролетарским писателем”» [Учебник. 10-й класс. С. 196], И. А. Ильин (единственный эмигрант) важен как монархист и патриот [Учебник. 10-й класс. С. 197], И. А. Иоффе – как создатель уникальной научной школы, «которая позволила вывести советскую физику на мировой уровень», в чем смысл этой школы, кроме мировой славы, остается непонятным [Учебник. 10-й класс. С. 200]. А. Стаханов и П. Ангелина – примеры ударников [Учебник. 10-й класс. С. 211, 212], также вышедшие из сталинской пропаганды. П. Д. Осипенко – летчица-рекордсменка. С. С. Прокофьев – не только автор ряда произведений, но и шестикратный лауреат сталинской премии [Учебник. 10-й класс. С. 257]. В биографии В. С. Вишневского подчеркивается, наоборот, его участие в Первой мировой как подростка-героя [Учебник. 10-й класс. С. 260]. На этом фоне довольно взвешенной выглядит только биография Н. И. Вавилова, где упоминается и его арест по ложному доносу [Учебник. 10-й класс. С. 248]. 11 человек помещены в раздел Великой Отечественной войной. В биографии М. Т. Калашникова, оружейника, подчеркивается, что он автор самого популярного стрелкового оружия в мире. В биографию изобретателя советского аналога пенициллина З. В. Ермольевой упомянули установку памятника в 2022 году (один из проектов РВИО). И. В. Курчатов важен военными и атомными разработками [Учебник. 10-й класс. С. 422], А. П. Гайдар –воспитанием юношества в героическом духе и своей гибелью на фронте [Учебник. 10-й класс. С. 424], А. В. Александров – создатель гимна и музыки к «Священной войне», под которую уходили эшелоны. Р. Л. Кармен – военными кинолентами. Д. Д. Шостакович – 7-й Симфонией, ставшей «памятником подвигу Ленинграда» [Учебник. 10-й класс. С. 426], С. В. Михалков – военкор и автор текста гимна [Учебник. 10-й класс. С. 427], М. А. Шолохов, К. М. Симонов и А. Т. Твардовский представлены отрывками их своих военных произведений. Пять параграфов о культуре, науке и искусстве неизменно начинаются с рассказа об успехах государственных преобразований, только после которых рассказывается о выдающихся деятелях в этой сфере. Показательно превращение этих смысловых блоков – в простые перечни фамилий, без указания заслуг. Так, в параграфе №№ 11–12 «Идеология и культура в годы Гражданской войны» упомянуты 8 ученых, то только у 2-х выделены заслуги [Учебник. 10-й класс. С. 129]. Из деятелей культуры 13 просто перечислены, еще у 6 названы произведения. В параграфе № 18 «Культурное пространство советского общества в 1920-е гг.» заслуги и достижения 11 ученых непонятны (проговорены хотя бы частично у 5). Среди деятелей искусства: у 15 названы произведения, 3 человека просто упомянуты, достижения лишь 4 деятелей более-менее представлены [Учебник. 10-й класс. С. 201–203]. В пункте «Достижения отечественной науки в 1930-е гг.» 16 ученых привязаны только к сферам деятельности (достижения не указаны), у 3 сфера научных интересов уточнена и лишь об 1 человеке (Н. И. Вавилове) рассказано более подробно [Учебник. 10-й класс. С. 247–249]. Из следующего параграфа про советское искусство 1930-х гг. ученик узнает о самом факте существования 73 человек, еще 41 деятеля представлены с произведениями, и лишь о 6 говорится более-менее подробно [Учебник. 10-й класс. С. 254–260]. Превращение истории науки, культуры и искусства в бессмысленные перечни не является исключительной особенностью только рассматриваемого «учебника», однако В. Р. Мединский и А. В. Торкунов наследуют этому подходу в полной мере. Визуальный образ эпохи. Иллюстративный материал – фотографии и художественные картины – не просто иллюстрируют «учебник», делая его визуально интереснее и привлекательней. Они притягивают внимание, фокусируют его на определенных сюжетах или процессах. С. Зонтаг в свое время обратила внимание на тесную связь фотографий с тем, как общество воспринимает и запоминает военные события [Сонтаг, 2014]. Безусловно, эта логика действует и при обращении к невоенным сюжетам. В «учебнике» В. Р. Мединского и А. В. Торкунова всего использованы 278 различных изображений (не считая карт). Прежде всего, меня интересовало: доминируют ли изображения власти, общественности или простых людей? Это официально-парадные или жанровые фотографии? Насколько эти изображения передают общественные процессы? Словом, какой визуальный образ эпохи будет доминировать. В «учебнике» рассматриваются одновременно две мировые войны, революция и Гражданская война, потому перекос в сторону военной тематики предопределен. В итоге я могу выделить четыре доминирующие группы иллюстративного материала: фотографии или реже официальные портреты правителей, военачальников, политиков и высших руководителей – 59 изображений (21,2 %), пропагандистские плакаты – 48 (17,2 %), фотографии современных памятников и парадов – 28 (10 %). Художественных картин в жанре социалистического реализма также 22 (7,9 %). Выделение последних в отдельную группу оправдано, поскольку этот стиль предполагает поэтизацию и мифологизацию советской власти, то есть перед нами вид политически нагруженного, пропагандистского искусства. Другими словами, 56,3 % всего изобразительного материала напрямую изображают либо саму власть, либо то, какой образ реальности она несет через агитацию, искусство и коммеморацию. 11 изображений И. В. Сталина и 8 изображений В. И. Ленина задают визуальный образ политика этого периода. Визуальный ряд эпохи политико-милитаристский, однако достаточно отлакированный. Военных фотографий 64, а если добавить репродукции 6 картин (не из соцреализма) – 70 (25,1 %), это фактически четверть всего иллюстративного материала, которые отражает не властно-пропагандистскую сторону военных событий. Однако из 21 индивидуальной фотографии или портрета – 20 парадных. Еще 4 военных парада, 12 предметов (техника и ордена), и окажется, что собственно на повседневность войны претендуют 28 фотографий (из них 14 жанровых на фронте и 10 – в тылу). К ним я добавляю и 3 фотографии разрушенных городов (Великая Отечественная). Гражданский мир показан еще более скупо: 44 фотографии, а если к ним добавить 7 картин, то получается 51 изображение (18,4 %), репрезентирующее мирную, гражданскую жизнь. Из них 14 парадных фотографий деятелей науки и культуры в соответствующих параграфах, еще 17 жанровых фотографий, в основном 1920–1930-х гг., также подчиненных строгим законам производства. Отдельно замечу, что в качестве иллюстрации В. Р. Мединский и А. В. Торкунов выбрали только 1 (одно) изобретение: схематическое устройство аэроплана К. Циолковского. Визуальный ряд отражает общую идеологию «учебника»: история России – это эволюция государства и тех, кто ему служит, при игнорировании общества как независимой структуры. Ученик приучается смотреть на власть или глазами власти, прошлой или нынешней. Незначительное количество репродукций художников авангарда, фотографий фронтовой повседневности и одна фотография голодающей семьи из Поволжья вплетены в этот визуальный контекст и принципиально его не меняют. [1] Связанная с Аркадием Ротенбергом компания сохранила долю в группе «Просвещение» // Forbes. 2023. 13 окт. URL: https://www.forbes.ru/milliardery/498269-svazannaa-s-arkadiem-rotenbergom-kompania-sohranila-dolu-v-gruppe-prosvesenie (дата обращения: 30.10.2023). [2] Мединский и Кравцов представили новый учебник истории для старшеклассников // Ведомости. 2023. 8 авг. URL: https://www.vedomosti.ru/society/articles/2023/08/08/988994-medinskii-i-kravtsov-predstavili-novii-uchebnik-istorii (дата обращения: 29.10.2023). [3] Владимир Мединский выступил на Форуме педагогов Подмосковья // Российское военно-историческое общество. 2023. 22 авг. URL: https://rvio.histrf.ru/activities/news/vladimir-medinskij-vystupil-na-forume-pedagogov-podmoskovya (дата обращения: 29.10.2023). [4] В Венгрии не согласны с изложением событий 1956 года в новом российском учебнике истории // ТАСС. 2023. 30 авг. URL: https://tass.ru/obschestvo/18620701 (дата последнего обращения: 29.10.2023); Лидер фракции «Йоббика» призывает правительство требовать от РФ отозвать и переписать учебник Мединского // GuildHall. 2023. 12 сент. URL: https://ghall.com.ua/2023/09/12/lider-fraktsii-jobbika-prizyvaet-pravitelstvao-trebovat-ot-rf-otozvat-i-perepisat-uchebnik-medinskogo (дата обращения: 29.10.2023). [5] В Чечне заявили об изменении главы учебника истории о репрессированных народах // Ведомости. 2023. 23 сент. URL: https://www.vedomosti.ru/society/news/2023/09/23/996785-chechne-raskritikovali (дата обращения: 29.10.2023). Продолжение статьи тут "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • Saladdin Ahmed Bahozde: ‘It is only a matter of time before the communist movement remerges in a new historical form.’

    Corresponding author: Saladdin Bahozde (AKA Saladdin Ahmed), is a Senior Mellon Fellow at Asian University for Women (Chittagong, Bangladesh), an associated researcher at the Institute for the Humanities, Simon Fraser University, and a member of the New University in Exile Consortium. E-mail: saladdin.ahmed@gmail.com  ORCID: https://orcid.org/0000-0003-4636-8217 He is the author of over ten books including Totalitarian Space and the Destruction of Aura  (SUNY Press 2019), Revolutionary Hope After Nihilism: Marginalized Voices and Dissent  (Bloomsbury Academic 2022), Critical Theory from the Margins  (SUNY Press 2023), The Death of Home  (De Gruyter 2024), Elsewhereness (Daraja Press 2024), Fascism in the Middle East Nationalism, Islamism, and Imagining Other Futures  (Routledge 2025), and Fascism or Whatever You Want to Call   It  (De Gruyter 2025).   ‘Immediately with the formation of the first nation-state in the Middle East following WWI, what can be called fascism came into the picture’   Historical Expertise: Your book Fascism in the Middle East Nationalism, Islamism, and Imagining Other Futures  has just been published. What is it about? Why do you believe that fascism in its nationalist and religious forms has been dominating Turkish, Iranian, and Arab politics for over half a century? Saladdin Ahmed: The book focuses on the present moment, how we got here, and where we should look for a way forward to negate fascism. The main problem that necessitates the book is that fascism has not been problematized enough, especially, in West Asia and North Africa. We are at a point now that fascism must be confronted by not only small progressive movements here and there, liberation movements of the minoritized groups but a new egalitarian social revolution formed from the onset as anti-nationalist, anti-Islamist, anti-racist, and anti-patriarchal. Immediately with the formation of the first nation-state in the region following WWI, what can be called fascism came into the picture even though the term, “fascism,” was still in its infancy stage and had not left its Italian birthplace yet; the Young Turks, the founders of the Republic of Türkiye [SB1]   [1] , were fascists by all accounts. As Stefan Ihring points out, Hitler and Mussolini looked up to Ataturk as their role model, source of inspiration, and hero. Ataturk’s state from the outset was meant to be a state for Turks exclusively, so non-Turks were subjected to mass deportation, mass killing, and/or forced assimilation. Ataturk ordered Turkish scientists to establish the racial superiority of Turks as a scientific fact. If this language sounds like something coming from a widely condemned past elsewhere, in Türkiye, it continues to be the norm. The independence was a catastrophe for the already minoritized non-Muslim and non-Turkish peoples everywhere from the Black Sea to the Mediterranean, from Istanbul to every corner of Anatolia and much of Mesopotamia. Just like the Young Turks, the first Arab nationalist elite came out from the ruling class in the Ottoman Empire. A major Arab nationalist figure from that generation was Sati Al-Husri, an Ottoman teacher and official from a well-off family from the city of Hallab. Al-Husri was part of the Young Turk’s movement but turned his attention to Arab nationalism. Applying the nationalist-modernist formula of Turkish nationalism, he had the most influential role in founding the pan-Arab model of the fascistic education system in Syria and Iraq, which would gradually be copied in most other Arab countries in the postcolonial era as an essential part of the Arabization project that has never stopped under any of the so-called Arab republics. Following Al-Husri’s pan-Arab orientation, Michel Aflaq and Salah Al-Bitar, two Syrian teachers and graduates of the Sorbonne, established what later became Baathism and the Baath Party in Syria and Iraq. Baathism is in every sense a textbook example of fascism in its most militaristic and bluntly totalitarian form as an ideology. The Baathists were obsessed with the army and militarization of society from the beginning. While he studied in Paris, Aflaq might have picked up some of the romanticism characteristic of the writings of early inspirers of German nationalism such as Fichte and Herder. He never cited them, or anyone else for that matter, which is typical of other fascist ideologues including Mussolini and Hitler. Aflaq developed a fascist discourse using idealist expressions and capitalizing on religious symbolism. For instance, his speeches and essays are full of expressions such as the soul of the Arab nation, national Arab personality, national mission, fate of the nation, resurrection of the nation’s great civilization, etc. While from a Christian family, Aflaq especially focused on making use of the Islamic frame of reference to create a modern mythology. This new idealism, Arab nationalism, was secular despite its intentional re-idealization of Mohammad as a model for the Arab personality. As a secular ideology, Baathism became a promising cause for intellectuals who came from religious minorities but were on the right, unlike those on the left, who saw communism as the only inclusive movement defending universal equality and protecting the rights of the minoritized groups. From the beginning the Baathists developed a political worldview almost identical to their Fascist and Nazi counterparts in Europe, and very much like Mussolini and Hitler the Baathist ideologues were inspired by Ataturk’s militaristic cult. Ultimately, we can find a lot of influence in both directions between European and Turkish nationalist industries of the fascist cult, the father figure who comes and miraculously turns supposed social decay and political defeat into an opportunity for a new era of imperial glory, a civilizational resurrection of the pure and superior race. The Arab nationalists came out from such a climate of nationalistic idealism and racist romanticism shaped by the Turkish, French, Italian, and German far-right. Until they came to power, the Arab nationalists, including the Baathists, were not popular anywhere in Syria and Iraq by any standards. In Iraq, the communist movement was by far the most popular movement. In Egypt, the communist movement had an even earlier point of strong intellectual, political, and social appeal. According to some sources, when the October Revolution took place, in proportion to the respective populations, there were more Egyptian communists than Russian communists. The British colonial administration reached out to the Islamic authority in Egypt to denounce Bolshevism on a religious basis in order to demonize the movement in the eyes of the mostly uneducated and impoverished Egyptian population, a strategy repeatedly deployed from Egypt to Iran, and from Indonesia to Afghanistan. The intellectual and organizational leadership of the communist movements included Jews, Armenians, Kurds, Assyrians, and other non-Arabic-speaking intellectuals alongside Arabic-speaking intellectuals. That was also the golden political era for women and women’s rights. In the 1950s, the Iraqi Communist Party became the most popular, the most diverse, the most feminist, and the most democratic political party that had and has ever existed in Iraq. The communist movement became the object of increasingly violent campaigns by conservative social forces, religious forces, ultra-nationalist fascists such as the Baathists and Nasserists, and the US-UK-led anti-communist international camp. By the 1970s, the communist movement had been brutally crushed at the hands of the pan-Arab nationalists, the Baathists and Nasserists who controlled state politics and introduced military coup as the main path to power, thereby ending political plurality and parliamentary politics for good. In Iraq and Syria, the age of fascist states under the rule of fascist parties began in the 1950s. By the 1970s the communist movement was on the defense. Because they insisted on relying on civil and democratic politics, despite the broad popular support for the communists, they were brutally suppressed by the nationalists who, on the other hand, always relied on terror, torture, assassinations, executions, and mass murder. In Iran, the communists were a major force in the 1979 anti-Shah revolution, and, unlike now, at the time there was a strong sense of solidarity and discursive continuity among the international left. For instance, if you check some newspaper archives, you see pictures of German protesters holding signs calling the Shah a fascist as he was on a diplomatic visit to West Germany (imagine European leftists today protesting against the Iranian regime as a fascist regime!). Unfortunately, the Islamists were able to hijack the Iranian Revolution of 1979 as Khomeini had just returned from his Parisian exile on a plane that landed in Tehran. The Islamist takeover was not smooth by any means. Many communists joined their Kurdish male and female comrades in the Northeast in their resistance against the new regime, but the resistance did not last long as Khomeini announced his first bloody jihad campaign against the Kurds and communists sending herds of his heavily armed followers to storm the blockaded area. In 1980 the Iraqi regime under Saddam Hussein invaded Iran from multiple fronts, which ultimately helped Khomeini’s regime further mobilize Shiaa Islamists in Iran and militarize the Iranian society to defend their country against an invading army. During the next eight years of war, both regimes used their full terroristic force internally and externally to wipe out the leftists, often assassinating leftist figures even in European capitals. The Islamist regime in Iran from the beginning tried to exploit the Palestinian plight for its own advantage thereby exporting Shiia Islamism through one of the most effective geopolitical, cross-national, and ideological ports in the region. In the meantime, in the 1980s, Sunni Islamism was undergoing its first transformation from isolated groups to a global movement with extremely dangerous militaristic capacities, training, logistics, and financial resources. This happened through the multi-national mobilization of Arab and Afghan jihadis to wage a religious war against the newly established socialist government in Afghanistan. The United States, Pakistan, and Wahabi-ruled Arab kingdoms in the Gulf joined forces to intensify mobilization, training, transferring, arming, and funding jihadis. The Mujahedeen, which is the Arabic word for religious fighters, started their crusade from the rural areas. As it is clear in the main American newspapers from the 1980s or the American government’s resolutions and statements from those years, the Mujahedeen were typically called “freedom fighters,” and they were systematically and proudly supported by money and arms, including heavy weaponry, in their jihad. That is when and where Al-Qaida came into being. That is the same Al-Qaida that designed and carried out the 9/11 attacks, which Bin Laden’s former buddies in Texas and Washington D.C. used to justify the invasion of Afghanistan and Iraq. Twenty years later, both countries are in a state much worse than ever, both countries are ruled by Islamists as a result of the anti-communist crusades and then the invasions. Today, looking at Afghanistan, Yemen, Iran, Iraq, Syria, Lebanon, Egypt, Sudan, Somalia, and Ethiopia it is difficult to imagine that in these same countries, once there was a popular movement that was anti-fascist, secular, egalitarian, inclusive, pro-women rights, and the most representative of various demographics compared to any other movement before or since. The overwhelming rise of fascism, first in the form of ultra-nationalism and later as Islamism, was the direct result of the brutal suppression of the communist movement. In many countries, the communists were in the opposition, but even in their capacity as opposition, they would have been able to prevent the rise of Islamism. There is absolutely nothing in all the bloody campaigns against the communists that could in any way be justified on the basis of supporting liberalism let alone democracy. To the contrary, the anti-communist campaign was the most fatal attack on the prospects of not only democracy but also liberalism even in its bourgeois formula. None of this is to say that fascism in the Middle East is a Western liability. Rather, what I am pointing out is that the multi-national and multi-alliance crusade against the communists is what led to today’s misery in the Middle East and beyond. That said, Islamism is primarily a Middle Eastern problem and sooner or later must be confronted by more popular egalitarian and anti-fascist movements in the Middle East. With the decline of the communist movement, Islamist and ultra-nationalist groups became the only main players, thereby guaranteeing the imposition of fascist rule one way or another. Unfortunately, the gap that was left behind after the collapse of the communist ethos has not been filled yet, so democratic movements lack the political velocity and philosophical perspective to stay effective beyond a few moments of wide resonance of collective anger or euphoria. Repeatedly, we have seen how an uprising could take place presenting an incredibly popular force, sometimes capable of bringing down a dictatorial regime. However, because of the gap, that is the absence of the left, the Islamists easily highjack such turning points. In the absence of a strong leftist movement with a robust philosophy and program for social revolution, such moments of change that are brought about by uprisings will inevitably be short-lived and will be followed by a horrifying chapter of Islamist rule making people wish for the good old times under the rule of a general. What happened in Egypt following the fall of Mubarak’s rule is a clear example of this trajectory. Islamists are extremely organized and militarized fanatic groups, so even a relatively small Islamist group could seize the moment of the fall of a government or any similar state of relative chaos to impose its rule on vast civilian populations. Whether through elections or sheer terror, they take over, and unless they are removed quickly, they establish themselves to rule for a long time. This was exactly the scenario of the Iranian Revolution of 1979 and, about three decades later, the Arab Spring. Every single time, when a government collapsed, an Islamist group was waiting to take over. A civilian movement inspired by a vague idea of democracy as free and fair elections is never going to be able to prevent a fascist takeover. About the last part of your question, I would say perhaps repression is too strong of a word for what I experienced in Türkiye, at least this last time, 2014-2015. A group of 12 professors from Mardin Artuklu University were expelled. No official reason was given, but the authorities unofficially accused us of being foreign intruders (and spies!). Foreignness, Kurdishness, and secularism/atheism seemed to be among the reasons. When they sent out the announcement, I noticed my name was the fourth on the list, which was particularly upsetting because I fully met all the conditions while everyone else on the list met only two or three conditions. I tried to explain, but there was not much I could do to have them commit the wrong correctly. The lawyer ended up appealing the actual decision of the expulsion as opposed to the fact that I was not listed at the top of the list of those who had been expelled.   ‘Thousands of professors across the Kurdish region and the other parts of Türkiye were expelled, including over 1200 just for daring to put their names on a petition asking for peace’   HE: If you can tell us about the repression you suffered in Türkiye, please. S.A.: At any rate, all this happened before two major events: the resumption of the war on the Kurds and the military attempt to remove Erdogan. As the aggressions started against the Kurdish cities, thousands of professors across the Kurdish region and the other parts of Türkiye were expelled, including over 1200 just for daring to put their names on a petition asking for peace. While I had already been expelled so putting my signature on the petition, not to mention my commentaries on Turkish politics in European and Middle Eastern outlets, did not make a difference. However, all our Turkish colleagues who had supported us, the 12 international expellees, and signed the peace petition were expelled too. Thousands of Kurdish activists and politicians were imprisoned. All this took place as the left-wing Kurdish movement was engaged in a decisive conflict with Islamist groups, which had already committed the Yezidi genocide in Sinjar and was threatening all the Kurdish majority areas in Syria. Obama’s last-minute decision to order air attacks on ISIL in Kobane, where the Kurdish YPJ and YPG had been desperately hanging on a few pockets, helped make a Kurdish victory over the Islamists in Kobane and later elsewhere possible. Erdogan was counting on ISIL to finish Rojava and the Kurdish movement for him. When that plan failed, in 2015, he declared full war on the Kurds not only in Syria but also in Türkiye. Then, there was the failed coup attempt in the summer of 2016, which Erdogan used to justify an even larger surge of persecuting everyone he did not like and imprisoning tens of thousands of people. The short answer is that in 2015, I was expelled as a professor, but that was neither the first nor the last time. In Canada, governmental intervention in academic institutions is unnecessary to ensure the exclusion of the untouchables and the expulsion of the undesirables. While I do not rule out racism (who could?), racism is not exactly what I am alluding to here. You could be from the Middle East and have a better position than a white person with a similar profile as long as you fit into the culturalist image of the other. Furthermore, some of the idealogues of Islamism are actually based in the most prestigious universities in the US, the UK, Australia, and Canada. Anyway, I taught at three American colleges for a total of six years, but in Canada, I have never been given a chance to teach a single course. Incidentally, I am writing these lines on a plane as I am on my way to Southeast Asia to take a research and teaching position, which, of course, I appreciate whatever happens.   ‘Today, capitalism is by far the most powerful religion borrowing from monotheism a totalitarian standpoint while compelling Christianity and Islam to become two of its sub-institutions’   HE: Axel Honneth points out the paradoxical phenomenon that the crisis of the left movement is taking place against the background of disillusionment with capitalism. Do you agree that the Left is in crisis? What are the causes of this crisis? S.A.: There is definitely a crisis or rather crises. There are fragments of social fetuses, as opposed to social forces, that are counted on the left, some of which, especially in the West, have nothing to do with leftism. We can no longer speak of an international left with a sense of solidarity or a somewhat shared internationalist perspective. What we have today is the aftermath of a smashed left that was already always deeply fractured even during its best days. From my perspective, post-Marxists and half-Marxists have too many philosophical problems to be taken seriously as leftists. The most unforgivable of those problems are culturalism and Islamist apologia. The rise of Islamism is part of the rise of fascism in the world. Those who have sympathy for Islamism are not different from those who have sympathy for white supremacist forces. Let us not be deceived by the two camps' antagonism toward each other. What they have in common is much more decisive than what they differ about. Each side idealizes the fictive collective self and demonizes its presumed other. What opposing fascist movements differ about is not the mode of perception, frame of signification, or formula of representation. What they differ about is simply the identity of the representatives of good and evil. They share the same ideology form , which is fascism, as I have argued in multiple articles and books. How should we start to touch on this question even on a very general level? I want to talk about the prospects of what I would like to call the left while critiquing movements that are formed around moralist and culturalist discourses that proclaim leftism, discourses that are barely distinguishable from those advanced by priests. Indeed, liberation theology is part of the idealist left that took shape as a safe alternative to Marxism. This alternative reduced leftism to moralism and by doing so basically killed it. Most of the so-called left in the West need to be liberated from theology and, more broadly, idealism. Their love affair with an ultraright-wing movement such as Islamism is not a coincidence. To the culturalist mode of perception, the other is an object of either hatred or pity but never a political subject. The difference between Islamist apologists and Islamophobes in the West is sentimental rather than ideological or philosophical. Part of every leftist crisis is the conception of leftism. There are some extremely gloomy sides of the current historical moment and some promising, albeit implicit, aspects of the present moment and what it might be grasped as a historical trajectory moving forward. We are living in a phase of capitalism that can best be characterized as the age of fascism and advanced totalitarianism. Nazism and Fascism (with a capital F) were defeated, but fascism, if anything, developed far beyond its two early variations. Nazism and Italian Fascism were doomed mainly because of the domination of the Fuhrer and the Duce, respectively, who imposed their militaristic and fatalistic personalities on their parties essentially tying the movements with their own fate and thereby encrypting the inevitable destruction on the birthplace of their movements. An effective totalitarian system is one that is mechanized and structured around the utilitarian principle of the technology of power. In advanced totalitarianism, leadership is an occupation, so leaders come and go, but the system endures and continues to devise exercising power on ever more micro-levels. Under primitive totalitarian systems, everyone is aware of the fact that the system is totalitarian. Advanced totalitarianism, on the other hand, is premised on a universalized mode of perception that not only produces false consciousness but also entirely reverses the conception of the self and the world. Those who live under advanced totalitarianism not only are unaware of their unfreedom but they also take their presumed status as the freest people in the world for granted. Regimes that are similar to the first-generation model of fascism in their deployment of spatial technologies of biopower are doomed. They are doomed by the fatality of the Fuhrer principle and their overtly militaristic-terroristic nature. Precisely because people are afraid, they often become creative in inventing new spaces of freedom and sophisticated methods of perception, performance, autonomy, solidarity, and so on. Today, all Iranians, including those who support the ruling Islamist regime, know that they are unfree. Those who aspire to be free become innovative in their production of spaces of resistance, art, solidarity, and so on. Simply because most of them are politically conscious of the world, if they had the option of free elections, Iranians would never elect a moron such as Trump. Khamenei is certainly and incomparably a bigger moron and a more corrupt human being than Trump. Also, Khamenei is a mass murderer, and he is aware of that. In Islamist morality, mass killing non-Muslims is allowed and often even encouraged. Like any other Islamist, Khamanei intends to kill, which is the primary factor that determines his regime’s foreign policy. That does not apply to Trump however corrupt he may be. The issue is that Khamenei did not come to power through elections. Trump did. Khamanei’s followers do not claim to be the world’s freest. Trump’s followers do. Which case, the Islamic Republic of Iran or the United States of America, is a more successful totalitarian system? That said, compared to the American government under Reagan, the Bushes, Clinton, Obama, or Biden, Trump represents a fallback into an undeveloped model. Precisely because he has a tendency to act as a totalitarian leader, Trump represents a threat to the advanced totalitarian system that has been in place. He has already inflicted irreversible damage to the reputation of American liberalism, which also affects the relevant ideological and psychological hegemony that is at the heart of advanced totalitarianism. Americans may be just as unfree as they were in the pre-Trump era, but with Trump in the White House, it is less easy for many of them to assume that they are free, which amounts to a setback for advanced totalitarianism. Let us go back to the main line of the argument, namely, the hypothesis regarding the ideal model of totalitarianism in terms of suitability for hegemony. Now, the same correlation applies in a parallel way and in the same direction to the ideal modality of fascism toward the production of which capitalism strives. The fascist model that suits capitalist hegemony and utilizes the hegemonic aspects of capitalism is a model that is also compatible with advanced totalitarianism. The strategic principle of advanced totalitarianism comes down to a formula that focuses on playing with the economy of perception by utilizing the capitalist political economy in order to create a fictive sphere of liberated/liberal politics, a political system that is perceived as free and democratic. The tactics are drastically and continually adjusted to better meet the condition of the utility of power and better operate the technologies of power within the production of the totalitarian space, but the strategy remains the same. The ultimate strategy has two sides: the politicization of the non-political and apoliticization of the political. Breaking down the functionality of this intertwined strategy will take us back to the problem of culture and culturalism. The paradigm of culture and the ideology of culturalism have had an effective function in the process of pushing back leftism to near complete destruction. That process simultaneously brought about the age of fascism by A. supplying the rhetorical ingredients needed for updating the discursive strategies of the fascist ideology form  and B. destroying leftism as the main force of anti-fascism. During the first half of the 20th century, fascism emerged in Europe primarily as a counter-revolutionary movement against the rising communist movement. Going by their own accounts, the most fundamental mission all fascist movements of that era had in common was to stop and destroy the communist movement. Fascist movements from different parts of the world can be in conflict with each other sometimes in bloody ways. In fact, most of the ongoing wars are wars among fascist camps even though every side may have the ability to exploit legitimate grievances of ordinary people in order to mobilize the masses in support of its wars. However, the warring camps are fanatically anti-Marxist; they have enmity toward communism in common. The pseudo-concept of culture has been deployed to help accomplish what fascism has always aimed to accomplish. At the same time, the deceptive ideology of culturalism helped fascism develop more advanced forms, especially those that can persist and grow in a liberalist political climate. Notice how today the more advanced models of fascist movements deploy politically correct discourses! I am not suggesting that they might pass for genuine liberals; rather, I think they are  genuine liberals. If we look at the right end of the liberalist spectrum, we can detect some of these misleading symptoms of fascism for what they are, that is, as symptoms of fascism. For instance, it is those who are placed at the right edge of the liberalist spectrum who are the loudest (alleged) defenders of freedom of speech. Whereas those who are located at the center all the way to the left end of the liberalist spectrum seem to be betraying the principle of freedom of speech as they tend to prioritize political correctness. The problem is of course not political correctness but the fact that political correctness has merely covered the racist mentality relieving it in some ways from potential counterarguments, which is key to the endurance of fascism. That proper cover, or the mask that has helped fascism persist, can largely be described as culturalism. The post-Marxist left, which is in my view only falsely called left, is even more culturalist than average liberals. Unwittingly, they have internalized cultural racism more dogmatically than average liberals. The post-Marxist left and the right are equally racist. One side largely adopts cultural racism while the other seems to be less embarrassed by its adoption of biological racism. I do not think cultural and biological racisms are exclusive categories. Rather, the difference merely pertains to discursive devices. The primary function of discursive devices of ideology is to deceive the utterer rather than the recipient of the speech. Only as an effective self-deceiving device can the discourse become strategically effective in its communicative function. Most racists are genuine and moral persons. They are not trying to deceive us; rather, their speech and other political behaviors originate from their true consciousness. The problem is that their true consciousness is false. Right-wing politics always needs false consciousness. That is exactly why the right wing in every society is idealist, that is, either religious or adopts a worldview that functions in the same way as a religious way of perceiving the world. Leftism on the other hand cannot be based on false consciousness. In the pre-Marxian world, many leftists were idealists. In the Marxian universe, that is, in the world that follows the moment of the discovery of (the Marxist) materialism, idealist leftism should be considered as a clear case of contradiction in terms, just like liberation theology, national socialism, Islamic human rights, and Islamic-feminism. In fact, leftism must be understood in terms of its purpose as the negation of the irrational world and false consciousness, both objectively and subjectively. Now, let us go back to the crossroads where we left the point of the fascist intertwined strategy of politicization and depoliticization. There is an automized, self-operating, system in place that politicizes everything that is not (or should not be) political and de-politicizes everything that is inherently (and should be) political. Now, let me give several basic and clear examples. The environment, food, housing, health, and education are fundamentally public matters and, as such, they should be at the heart of democratic political deliberations and awareness. Alas, under what is called liberal democracy the above-mentioned subjects are systematically and fanatically privatized, commodified, and rendered irrelevant or less relevant in political debates, elections, and so on. At the same time, the right to the body, e.g., a woman’s intrinsic right to abortion, should never be turned into an issue of political authority, or an electoral mandate. The socially liberal voters will be compelled to prioritize defending what should be inherently their personal rights against the socially conservative camp who are mobilized to impose a certain set of religious and moral values on all. The first casualty of this deliberately ignited form of politics is what a person is universally entitled to as a human being, e.g., the right to the body. The second casualty of the politicization of the non-political is the political or the common good. In other words, the most pressing issues that make up public affairs and are critical for the public well-being such as the environment, air quality, the right to clean water, the right to the city, the right to housing, public safety, and peace, at best, become secondary concerns in political platforms. What can be more essential subjects of referendums and elections than war and peace affairs? Yet, the person who is elected mainly to impose morality, which should never be allowed politically anyway, or a person who is elected to protect an individual right, which should not have been threatened in the first place, ends up making endless decisions of war and peace. Let us be careful though. None of this is a coincidence. On the contrary, these are all part of the intertwined strategy of the system of advanced totalitarianism, which is operated by a fascist modality in accordance with the requirements of perfecting capitalist hegemony. The issue here is not whether the state should provide, for instance, housing. We are trained to put the political question in that formula, which is false and extremely misleading. The real problem is that the state, as an institution that is completely dominated and hegemonized by the bourgeoisie for the bourgeoisie, plays a crucial role in protecting and disguising the systematic production of homelessness. The so-called real estate sector would not be such a lucrative business if a ratio of the population were not continually prevented from housing. This is exactly what the commodification of housing means. It means a mechanism that ensures the endurance and perpetuation of the occasion of supply versus demand. If, in one way or another, a ratio of the population is not made homeless, it means the immediate and drastic danger of the decline of demand across the market. Therefore, materially, even when enough housing structures have been built to house everyone in the population, a substantial ratio of the housing units must be made unattainable or even simply forcefully vacated and/or red-taped so that the market dynamics for profit-making persist and thrive. Those who manage to stay sheltered are compelled to become participants in this cannibalistic bioeconomy. The couple or family who live in their house and hear that the price of housing has risen feel more privileged and richer even though they know that a miracle did not take place to make the place any better. Overall, those who own a housing unit or more are psychologically and financially rewarded for their secret or not-so-secret, apolitical or political, amoral or moral, conversion and complicity. As a matter of course, most house owners would not take it upon themselves to bring in a political party that might “solve” the crisis of housing because that would supposedly make them less wealthy. Capitalism ensures that the state will always protect the biopolitical economy of housing and the production of homelessness while disguising its role by adopting a completely misleading discourse. Precisely to protect and disguise the production of homelessness, the discourse makes us assume that the state aims to solve the problem of homelessness. In order to sustain the state’s biopower and the capitalist bioeconomy, politics itself must be killed. In order to kill politics within liberalism’s framework, the citizen must be made apolitical. An apolitical citizen amounts to a citizen who undermines the very concept of citizenry. To make the citizen act as an anti-citizen, that is, as an anti-democracy actor even on the most essential level, what is more effective than reversing the state of affairs in such a way that the political is replaced with the non-political and vice versa? Parallel to that process, a retrogressive cognitive process takes place whereby the most effective false consciousness takes shape. That means, the formation of a type of false consciousness that is not randomly false but rather precisely reversed. This mode of false consciousness will subjectify objects and objectify the subjects, including the subject’s own subjecthood. The commodities assume a social role while the subjects assume a non-social existence. A person who is made to perceive the house as a commodity is a person for whom the body is secondary in value and significance to the house. Moreover, her (supposed) political behaviors will be determined by the house as a commodity, that is, endowed with value, endowed with a form of sacred power. The commodity form will decide what the owner will or will not do, how s/he might or might not vote, dream, wish, etc. The owner will wish for a world in which the house will only gain more magical power to make her/him richer without making any effort. S/he will act in ways that might make the wished-for world be realized or in ways that the house will always be a commodity with an increasing magic power. The act of voting thus has already been transformed into a practice that is determined by something that not only has nothing to do with the public well-being but is entirely supportive of the implied laws of indefinite privatization of the common good, the commodification of life necessities, and the exploitation of invisible, nameless, and worthless bodies who are doomed to produce capital. What the house owners do not realize is that they have unknowingly empowered a system that is indefinitely totalitarian. Also, now they have become isolated entities under unlimited control of a force that is essentially objectifying, isolating, alienating, and indeed dehumanizing. These citizens may speak of moral values all the time, love world peace, and hug everyone who is ready for a hug, including a Mussolini. They might genuinely believe in all that morally sounds right. Nonetheless, the dominant political economy that is capitalism has already turned them into the perfect little fascist within an advanced fascist model and an advanced totalitarian universe where not only the citizen as the essential agency for democracy but even the human as the essentially free being, a subject in charge of his/her faculty of understanding, a person endowed with autonomous personhood and revolutionary potentialities is dead. Whether s/he is a scientist, philosopher, lawyer, priest, prostitute, poet, or anything else, his/her emancipation is impossible as long as the falsifying, objectifying, dehumanizing, and commodifying system is in place. Now let us look at a specific political framework to break down and examine this hypothesis more concretely. In the United States, bourgeois liberalism has mastered the strategy of de-politicization of the political and politicization of the non-political. The Republicans who are mandated to deny defenseless immigrants their rights and the Democrats who are elected to protect rights that are, according to liberalism’s own foundational claim, intrinsically universal and indisputable, are empowered by all the wrong reasons to exercise all the wrong kinds of power. As an unspoken or unimportant dimension of the authority package that is handed to them “democratically,” they are able to make decisions about the environment, war industry, arms trade, nuclear technology, and geopolitical affairs, all of which could be and often are catastrophic for Americans and even more so for the rest of the world. The ideological defenders of liberalism have the audacity to call such a system democratic. The liberalist gendarmes of knowledge in advanced totalitarianism have such a sense of epistemic and moral entitlement to even lecture the Chinese about how they should respect human rights. They have the audacity to justify the imposition of starvation on Cubans and Venezuelans in the name of defending Cubans’ and Venezuelans’ democratic rights. At the same time, to them, Qatar, where elections are non-existent, is never a subject of any debates regarding possible sanctions. Also, note that Qatar is a major source of financing and propagating Islamism, which has been a curse for the vast majority of people from Afghanistan to Syria. Erdogan’s Türkiye has been producing hundreds of thousands of jihadist imams and fighters among Turkic and Arab nations, yet it is a major NATO member, which is supposed to be an alliance for defending “the free world.” Most Americans presume that the United States is the world representative and defender of democracy. The average non-American is also made to hold similar assumptions about capitalist liberalism and the American supposed embodiment of all that is democratic in the world. That is how through universalizing a deceptive mode of perception advanced totalitarianism reverses the consciousness of populations and individual subjects across borders and boundaries. Where does the question of leftism stand from all this? What is perceived as the left for the most part either is under the same spell of the liberalist mythology or believes it is critical of capitalist liberalism while unknowingly reproducing the neoliberal version of racism, which is culturalism. The problem is not necessarily the mono-culturalism of the right or the multi-culturalism of the (alleged) left. The problem is culturalism. We could hold the best of intentions toward a particular population or all populations in the world, but if we perceive the world through culturalist lenses, our mode of perception is distortive, and our discursive economy is deceptive. If our mode of perception is false, it is not of great philosophical importance whether morally we are a little more or less wrong. My critical theory of fascism conceptualizes fascism as an  ideology form , and I theorize form  as a category that designates ideological characteristics. There is no such thing as the  ideology of fascism, but there are fascist ideologies. When used accurately, the concept of fascism designates a class of movements whose ideologies have a similar form. This is why fascism is not specific to a particular time and place. One way to think about this is to analogize the use of fascism as what I call an ideology form  with the way we use the concept of sexism. There is no such thing as the ideology of sexism, but there are certainly ideologies that are sexist. One of the symptoms of fascist worldviews is that they conceal an ideological perspective that unknowingly homogenizes people. The problem with culturalism, in all its forms, including the ones that are celebrated on a moral-altruistic basis, is that they are homogenizing. A culturalist, whether from the right or the alleged left, tends to perceive the other as someone essentially defined by an anthropological term called culture. As such, the other in her very otherness is impossible to be a person. Personhood is reserved for the one who gazes. The gazed-at, on the other hand, is assumed to be an entity merely embodying a non-historical, non-political, non-philosophical, and non-psychosocial, formula called culture. To put it more bluntly, this notion of culture is used in the sense of nature. The ethnically identified other is not considered to be an individual in society but only a member of a homogeneous collective. To the culturalist way of thinking, the individual member and the collective can be recognized through each other; knowing one member suffices to anticipate all, and having an idea about the so-called culture suffices to anticipate the world in which every member operates. Just as a non-human animal can be defined, identified, and anticipated through knowing what its nature is like, which is inferred from the animal kind, it is assumed that the other can be known through his or her collective identity. This racist form of humanism is at the heart of coloniality. Coloniality (per Aníbal Quijano) normalized and universalized the myth of racist superiority and inferiority. I think any method or academic tradition that, intentionally or unintentionally, tries to study the history of capitalism without looking into what Quijano calls “the coloniality of power” is, knowingly or unknowingly, part of the hegemonic regime. This is also to say that theories and schools that are not equipped with the analytic formula for the critique of the capitalist regime of production, including its racist production of knowledge, are strategically situated to perpetuate social domination. Their emphasis on morality and applied (and unapplied) ethics is merely an indication of the nature of the educational institution’s mission as the leading force of defending the oppressively irrational reality and (re)producing false consciousness. Culturalism is a form of racism that is committed within the framework of ethics and morality. The problem is that ethics is unethical, and morality is immoral. The talk about multiculturalism and respect for others’ cultures is framed ethically as a rejection of racism, but it is just a new form of racism. Culturalism is the ethically polished form of racism. The talk about and critique of “cultural genocide” or “cultural appropriation” are equally deceitful insofar as they assume a moral position within a morality that is epistemologically predetermined to serve the perpetuation of the interests and worldviews of the ruling groups. Put simply, it is absurd to fuss about “cultural genocide” but ignore the genocide . The absurdity of (the dominant) ethics is that it allows the mass murderers to come back to the stage that is built on mass graves and present themselves as the world voice of ethics and the historical conscience of humanity simply by commodifying what is supposed to represent the so-called culture (of the people who have been mass murdered). In place of race, which became too strongly associated with Nazism, culture was adopted as a logical and proper-sounding concept referring to the (assumed) collective identity of the de-individualized and anthropologized (or, more implicitly, biologized and animalized) other. In other words, for the ideology form  that is racism to be retained and made even more effective, “race” for the most part has been replaced with “culture.” We know that a dog would not act like a cat because we know what dog nature implies. This is precisely the mindset with which culturalists perceive those they unknowingly culturalize. In the culturalist worldview, the world is divided into white societies and non-white communities. There is the white society that is made up of individual persons to whom individuality and personhood are essential. Then, according to the culturalist normalized belief, there are those whose world is mainly determined by their (supposed) collective culture as opposed to individuality and personhood, or what is vaguely called individualism. Thus, the world of the non-individualists, i.e. non-whites, are classified in terms of (supposed) collective identities, which are perceived elusively on the basis of religion, race, ethnicity, and of course the most idealist and the vaguest of all terms: culture, which could allude to any number of the above, rendering an already oversimplified and weird image of the other even more stereotypical and mystified at the same time. The culturalist ideology perceives the non-white section of the world as Muslims, Arabs, Africans, Indians, Chinese, Latinos, African Americans, Native Americans, etc. just as non-human mammals are perceived in terms of their nature, e.g., elephants, dogs, wolves, foxes, rabbets, dear, bears, mice etc. When put this way, the culturalist classification sounds morally offensive, and it is indeed morally offensive. However, we must focus on why it is intellectually offensive, philosophically false, or epistemologically idiotic. Otherwise, i.e., as long as the normalized racist assumption is not problematized, the problem of racism will persist in other forms. I say this, but, as a materialist, I know that racism, like religiosity, primarily is a problem produced through the same exploitive social regimes of production and historically imposed relations of power that actualize material inequality. Just like the critique of religion, effective falsifications of culturalism and other forms of racism remain important for any academic, intellectual, or philosophical activity that could be called emancipatory or critical. I am not in any way suggesting that culturalism is only common in the West or among perceived white societies. Nationalism and its primary institution, the nation-state, have endorsed culturalism wholeheartedly. In fact, long before the cultural turn, which started to take place in the second half of the 20th century and took off during the century’s last decade, nationalism had been spreading as a culturalist form of ideology for a long time. By the time culturalism became the norm at the end of the 20th century, nationalism had over 150 years of cultural idealism and romanticism behind it. If we take Herder and Fichte as the founding fathers of nationalism, then the culturalist tradition is about two centuries old. Coloniality developed another notion of culture that is very different from the romantic one established by German idealists like Herder and Fichte. This notion was developed by redeploying the mythologies of othering that had been accumulating since the crusaders, but it was the Napoleonic expeditions that gave birth to it as a supposedly scientific notion. The history of the notions of race and culture are intermingled throughout the 1800s and 1900s. Often one of the terms was used to define the other. Today, it is common for culture to be used to imply race. In many ways, the supposedly more politically correct option, i.e. culture, has actually helped make racism more, not less, common. Transferring the center of this form of ideology from biology to the social sciences and humanities made it more resistant to scientific falsifications simply because the social sciences are themselves a thriving hub of pseudoscience or rationalization of ideological prejudices and normalization of the false epistemology of the dominant. In other words, culturalism is much more enduring than old biological racism. One could use a biology lab to disprove race, but clear-cut evidence to disprove culture for its believers would be impossible to produce. How do you produce scientific evidence to prove to a spiritualist that “spirit” is a figment of imagination? Culture is much more useful for the idealist deception and distortion that is the ultimate purpose of racism. The post-colonial nation-state took it upon itself to complete the project of coloniality. Being nationalist by definition, the elites empowered by nation-states popularized and normalized culturalism voluntarily. Today, Indian and Pakistani ruling elites are enthusiastically committing self-culturalization as if by doing so they repair historical damage inflicted on the supposed collective self, the nation. What national leaders and nationalist intellectuals in Asia and Africa have done to their “nations” concludes the colonial project European elites started. When nationalism reaches maturity, it becomes fascism. Culturalism is the trajectory of nationalism. Culturalism is a leap toward the fascist outcome of coloniality, a leap performed through the final stages of nationalism. Terminology such as ethnicity and culture, as Alana Lentin and others have argued, were made more popular in the humanities and social sciences after WWII when it became morally problematic to use “race” as a scientific term. The concern was too moralistic, that is, intellectually not genuine. “Race” has been so deeply considered factual by the elites who control knowledge production that they could not dispose of it as a socially constructed myth. Instead of actually questioning their racist mode of perception and mode of knowledge production, they merely gentrified the terminology and the broader discourse. Today, culture and ethnicity are used for the exact same conscious and unconscious purposes for which “race” was used in the pre-WWII European and Europeanized world. In the culturalist worldview, there is the sociological world of the European man and the anthropological world of his others. In the anthropologized world, which covers most of the global south, there assumed to be “communities,” as opposed to societies. A community is a homogeneous group of people whose world is determined by an alleged natural factor such as “race” or a collective value system such as what is vaguely labelled in terms of tradition, religion, or culture. Unlike a community, a society is by definition sociologically complex, politically vibrant, historically dynamic. In a society traditions and religions may bring together groups of individuals to form any number of organizations, but ultimately the fundamental entity that makes up the society is the individual person, the human who is an end in him/herself and who is endowed with personhood and a mental ability to think and decide autonomously and freely. Thus, the post-eugenic world is still typologized and divided according to the same old racist duality of the world of the individual subject and the world of the non-subject collectives. Just like the eugenic world of the early 20th century when race in its modern sense was invented and sceintificalized, especially in North America and  Germany, culturalism divides the world into the world of the (super)humans vs. herds, the human and the sub-human but using more pluralist and democratic sounding terminology and discursive strategies. Most importantly, the dividing line is now called culture rather than race, and the imagined diagram is meant not to look bluntly hierarchical. The old racists were not able to invent a term like “multiracism” even though they believed that the human world is made of multiple races. Presenting themselves as anti-Nazis and non-racists, culturalists not only marketed their version of discrimination using moral arguments but also presented their worldview is fundamentally tolerant, democratic, and pluralist. The successful ideological offsprings of Nazism are genuine multiculturalists, and as such they assume the position of unprecedented advocates of diversity and the world leaders of democracy. Unlike those who believe(d) in eugenics, culturalists are unaware of their believe in and deep commitment to racism. Like those who falsely believe they are free under advanced totalitarianism, culturalists falsely believe that their worldview is not only non-racist but also fundamentally anti-racist. More often than not, the expression of culturalism is meant to be an expression of humility, recognition, altruism, or even solidarity.  The monologue, which is sometimes also a dialogue, is something along the following lines. Such and such community/culture might look   funny, weird or absurd to me,   but hey who am I to judge them or decide for them. The one who gazes simply fails to realize that what is perceived does not originate from the object of the gaze, but rather it is the gazing that produces what is perceived. While the culturalist mode of perception and knowledge production typically moralize the problems of the oppressive reality, i.e. assume that the problems are fundamentally of an ethical nature, the first lesson for any student of critical theory is to realize that it is futile to search for right moral positions in a cultural landscape, which is a fictional landscape assumed on the basis of a culturalist mindset. It is problematic to assume a culturalist formula of ethics even if that formula is “multiculturalism” because such a canon of ethics is inevitably and fundamentally based on false assumptions. The culturalist assumptions of ethics and multiculturalism originate in the reductive mindset that arbitrarily groups large numbers of people together under “culture,” which is never anything more than an extremely simple and entirely fictional mental image in the first place. Whenever the term culture is deployed, the homogenization of millions if not billions of people has already been committed. In today’s world of academia, the term culture is very widely used almost by everyone to falsely group billions of people and therefore unknowingly homogenize them as persons without personhood, individuals without individuality, humans without brains of their own, repetitive and identical members of a community. A mentality that is formed around false consciousness cannot be leftist. The culturalist landscape is produced through a false mode of perception and will only produce false consciousness. The most dangerous worldviews are those that assume morality according to the terms of a false reality. Leftism is neither morality nor immorality. It cannot be determined by a moral compass or assessed through the employment of an ethical rubric. Leftism is negativity. Leftism is intellectual criticality and critical praxis. It is cognitive, intellectual, philosophical, political, material, and materialist commitment to negate false consciousness and the false reality. A left that reproduces falsehood is a problem for the social force of historical progress toward emancipation, which is leftism. A left that reproduces falsehood on moralist bases is just as bad as (if not worse than) the right. We live in a fascist ethos that defines the ideological landscape, so often what is called “the left” is at the heart of the very process of social domination and an active force for furthering and totalizing hegemony. This picture might look too gloomy, but there is another side of the historical moment. We have barely started moving toward a Marxist turn. The initial moment was extraordinary, but it should not confuse our historical perspective. Perhaps the impressive and swift rise of the Marxist movement from shortly after Marx’s death until the 1950s and 1960s made us too optimistic, too unrealistic, in terms of our expectations about the international/ist revolutionary momentum of the communist movement’s ability to overcome the international division of labor that had been brutally put in place through five hundred years of the growing hegemony of capitalism. Who could have imagined that within a few decades an egalitarian revolutionary movement would gain an international momentum of such a scale and force that it would put an end to European colonialism across Asia and Africa? An emigrant philosopher called Karl Marx, disowned by even the leftist intelligentsia, spends most of his life in miserable conditions in exile, and when he dies less than twenty people would show up for his funeral. To make the odds even worse, his work is focused on a discovery that goes in complete opposition to the dominant regimes of truth, radically rejecting the philosophical and theological traditions and institutions. And yet somehow within a few decades of his death, his theory inspires the largest egalitarian movement in history, a movement of such a scope and momentum that puts an end to European colonialism across Asia and Africa. No philosophy in human history has had anything comparable to the egalitarian and emancipatory potential of Marxism. Despite all the suppression the philosopher and the philosophy were subjected to on the hands of the most powerful classes and states, they gave rise to the largest democratic movement in history, giving the marginalized the confidence to believe that they could emancipate themselves and humanity as such and bring about universal enlightenment in the form of what they used to call scientific socialism. We have not yet comprehended the immensity of that historical moment. There has never been such a moment of hope for human emancipation on such a universal, societal, and historical scale. The unexpected rise of Marxism as an anti-feudal, anti-bourgeois, anti-imperial, anti-colonial, anti-racist, and anti-patriarchal in the East, West, North, and South might have made us take it for granted, and, tragically, made us take the moment of its brutal suppression as its ultimate death. Precisely because we have not been able to comprehend the immensity of that moment of concrete hope, that overwhelming glimpse of human emancipation followed by a violent and painful fallback discombobulated us on a collective and historical scale. This state of discombobulation might take a long time, but it is irrational to assume that the Marxist negation of idealism has become irrelevant. The fictive and deceptive regime of knowledge production is part of the hegemonic idealism, so the foundational premises in the humanities and social sciences are, naturally, anti-Marxist. Wherever Marxism is not ignored, it is either demonized or gentrified. The gentrified accounts are no less detrimental than the anti-Marxist approach. As we all know, following the demise of the Greek and Roman civilizations, the monotheistic ethos became dominant in the Mediterranean for about 1500 years. In the seventh century, shortly after the emergence of Islam, in Egypt, Mesopotamia, Persia, and other parts of Asia and Africa, multiple civilizational canons were debilitated by the Islamic ethos. While the influence and nature of the Islamic hegemony fluctuated from era to era and region to region, today wherever the Islamic influence is present, the society is stuck in one of its murkiest historical pits. More generally, in the regions where the monotheistic ethos has been dominant at one point or another, societies may get stuck in irrational and violent ages. That said, one of the clear lessons of modernity is that centuries of falsehood could collapse in a matter of decades. Today, capitalism is by far the most powerful religion borrowing from monotheism a totalitarian standpoint while compelling Christianity and Islam to become two of its sub-institutions. Most of the ongoing 100-plus wars and conflicts are mere inner boiling points within the same imperialist pan. Today, it is impossible to find a place outside capitalism. Nonetheless, the legacy of the modern communist movement is still alive even if only in very small groups. It is only a matter of time before the communist movement remerges in a new historical form. There is a simple and essential premise we tend to dismiss because of the sense of utter despair imposed by the bourgeoisie’s gendarmes of knowledge and totalized regime of truth. Namely, as long as there is hunger, homelessness, exploitation, oppression, and alienation, a socialist movement can rise taking its point of crystallization from that very reality.   ‘The fall of the USSR represents a historical turning point signifying the beginning of the global hegemony of advanced totalitarianism’   HE: The ‘real socialism’ of the twentieth century led to the discrediting of the left. After the Gulag Archipelago many are convinced that the realisation of any project seeking to create a society based on the principles of social justice would inevitably lead to a new Gulag. How should the Left deal with the tragic experience of the USSR, of the ‘camp of socialism’ in general, and of your country in particular? S.A.: You have described the general conviction among the intelligentsia about socialism in the post-Soviet era accurately. Often anti-Marxists and others, including former self-proclaimed Marxists repeat something along those lines to have us believe that socialism has already been experimented and failed. Amazingly, anti-Marxists who did not read Marxism assessed and failed Marxism through their assessment of other anti-Marxists who did not read Marxism. A widely popularized charge against socialism is that it, supposedly, does not work. At the same time, we have been made to believe that capitalism works. Stepping back and creating a distance necessary to accurately perceive any situation is extremely essential and yet extremely rare. It is a simple theoretical requirement but at the same time a very difficult step. To fulfill the imperative of re-assessing the objectivity of what we take for granted as objectivity, I will try to keep the structure of my arguments as clear as I can. If the  Gulag  is a reason to damn not just the USSR but socialism as such, going by the same principle, the deliberate use of atomic bombs on Hiroshima and Nagasaki, to name only one charge, is a reason to damn liberalism as such. As a matter of fact, if the Gulag and the use of atomic bombs are damning evidence against a historical system or mode of production, that historical system or mode of production is capitalism. We can add to the list of evidence for the dysfunctionality of capitalism crises such as poverty, famine, over 100 ongoing wars, and ecological catastrophes, among many others that might not be so obvious. For instance, within the span of six months, the bullets that are manufactured are enough to kill the entire human population on earth, a bullet per person. There are enough nuclear weapons that could eliminate life on the planet several times over. The US and the Russian Federation have deployed multiple nuclear weapons that could be used any minute reaching any part of the world within one hour. So, now that communism has been dumped because of its alleged failure and dysfunctionality, we should ask: how successful and functional is capitalism, especially given the fact that it has barely been challenged by any international movement for at least half a century? How functional is a system that has been fatally destroying life conditions on the planet and has already pushed thousands of species into extinction? Capitalism may be working for some, but it is certainly not working for more than half of human society who live below the poverty line. Nor is it really working for the other half given the fact that they are not safe from the intensifying consequences of climate change and the deterioration of life-sustaining conditions of air, water, and soil across the planet. The planetary scope of these concepts and their somewhat gentrified presentation not only create a wrong impression about what the capitalist world system amounts to but also give us a false sense of security. We tend to assume that these planetary problems do not concern us in a direct and pressing way as individuals immersed in everyday life and embedded in a world of over eight billion people. Also, because the subject of the environment has been winning more coverage in political arenas and the media, we tend to assume that somehow and on some political level it is taken care of. We tend to underestimate the imminency and immensity of biological damage and the infinite proliferation of microscopic threats to millions of species. The fall of the USSR speaks to the failure of yet another variation of the political economy that is capitalism, yet it has been presented as empirical proof against the feasibility of communism. My other point is that even if that were the case, it is absurd to assume that the existing order is the best possible one. The ecological catastrophe alone is more than sufficient empirical evidence that capitalism does not work. Aside from the assumption that things are somehow taken care of, I think, there are two other widely assumed positions: denialism and apocalypticism. The denialists believe that there is no reason for concern at all, that the environmental crisis is a made-up story by leftist scientists and others on the left whose aim is to impose more taxation and limitations on vast industrial sectors and ban certain industries altogether. Apocalypticists, [SB2]  on the other hand, are those who have already accepted the idea that there is nothing we can do to prevent the ultimate end of the world, which is compatible with the perception Abrahamic religions have been establishing for millennia. Both sides, denialism and apocalypticism can be called nihilism. The demise of the communist movement in many places of the world coupled with the hegemony of anti-communist ideologies, including the ideologies that have been disseminated and internalized most effectively as non-ideology, have brought about an era of nihilism in many parts of the world outside China, which for the most part has stayed less effected by anti-science reactionary forces and monotheism. The worst part of nihilism is its capacity to become a self-fulfilling prophecy. In light of all this, I think today more than ever we need an international movement of social revolution against the dominant nihilist forces, which have been actively and increasingly reproducing violence and destruction on countless geographic, societal, international, and ecological levels. The fall of the USSR represents a historical turning point signifying the beginning of the global hegemony of advanced totalitarianism. In the 1990s, the right seized the opportunity to push their anti-Marxist crusade with full force and in all directions, whereas those who were supposedly on the left were in a deep state of self-reproach with many among them even seeking, as it were, redemption in the right-wing, including nationalist and religious, movements. This was the catastrophe, but, at the same time, it shook the communist movement almost forcing the opportunistic, pseudo-leftist, and elitist riders to fall off. Those who persisted as Marxists or turned to Marxism at the end of the 1980s and later did so for critical, meaningful, philosophical, and good political reasons. The USSR was after all a state, and like all other modern states, it was capitalist. If we are speaking about the Marxist variation of socialism, as opposed to other variations that are either not relevant to Marxism or are falsely attributed to Marxism, then the USSR cannot be considered a socialist entity. I want to pose for a moment and respond to a counter argument that is common, yet every time it is presented as some sort of badass revelation. There are many intellectuals who dismiss every distinction between the Stalinist regimes and Marxist socialism on the basis that it is supposedly similar to arguments of authenticity vs. inauthenticity in Christian and Islamic discourses. I suspect that the charge itself, namely the attempt to analogize Marxism to religion, is a symptom of the internalization of a religious episteme. The theory that is called Marxism is not based on belief in metaphysical entities. Rather, it is based on scholarship that can be examined. That scholarship entails extensive amounts of documented research in tens of languages. Taking a position about Marxism without bothering to learn its basics is indeed a sign of chronic dogmatism identical to religious anti-intellectual rigidity. Anti-Marxists suffer from fundamentalism, which, is certainly not without signs of neurosis. Both Marx and Engels made it very clear that a communist state would be a contradiction in terms. Now, the quickest way to figure out whether, according to the Marxian school, the USSR could be called anything other than a capitalist state, is textual citation (because here we are not talking about your, my, or a general understanding of socialism, but rather a specific one, which is the Marxian one). Consider the following lines from Engels’s Socialism: Scientific or Utopian : … State-ownership — does not do away with the capitalistic nature of the productive forces. In the joint-stock companies and trusts, this is obvious. And the modern State, again, is only the organization that bourgeois society takes on in order to support the external conditions of the capitalist mode of production against the encroachments as well of the workers as of individual capitalists. The modern state, no matter what its form, is essentially a capitalist machine — the state of the capitalists, the ideal personification of the total national capital. The more it proceeds to the taking over of productive forces, the more does it actually become the national capitalist, the more citizens does it exploit. The workers remain wage-workers — proletarians. The capitalist relation is not done away with. It is, rather, brought to a head. But, brought to a head, it topples over. State-ownership of the productive forces is not the solution of the conflict, but concealed within it are the technical conditions that form the elements of that solution. [2] Once more, in response to the supposedly clever criticism mentioned earlier, citing textual evidence here is in no way comparable to debates on authenticity. The point is that what Engels expresses here is what any student of Marxism can learn by studying the philosophy. In philosophical scholarship, nothing is more common than citing textual evidence, yet somehow Marxists are expected to accept what they are told about Marxism without raising any questions. They are expected not to try to cite Marx and Engels even when the subject matter is Marx’s and Engels’ philosophy. This is an example of the absurdity that produces and is reproduced by anti-Marxism. I do not know of other such absurdities in academia or intelligentsia. This absurdity is a broad and systematic tradition of dogmatism established specifically to prevent any rational discussion of Marxism. The Bolshevik tragedy culminated in the Stalinist mystification of the proletariat, rendering it just as meaningless as the notion of “the nation” in a nationalist discourse. The Bolsheviks fetishized the figure of the worker and romanticized the proletariat so much that they ended up creating a monstrous regime run by former workers to brutalize the actual proletariat. In his famous State and Revolution , Lenin strongly denounced the state as a class institution and ridiculed state bureaucracy, which is one of the most original elements of his thought as a Marxist theoretician. [3] However, his own party of professional revolutionaries ended up creating an extra-state bureaucracy, which turned the state to an even more brutal tool at the disposal of officials. Instead of the democratization of legislation and politics, which is what the Marxist dictatorship of the proletariat implies, they ended up creating an even more hierarchical regime of legal and administrative privileges. In place of state bureaucracy, which they had mocked so sarcastically, they created a bureaucratic machine that exercised all the state powers while at the same time parodied the liberal distribution of the centers of power let alone the communist principle of social democracy. In the name of empowering the working class, former workers were selected on the basis of loyalty to the rulers in order to execute the Stalinist terror. The Bolsheviks betrayed the workers’ soviets almost immediately after the October Revolution, and, therefore, we will never know how democratic the soviets would have been. Anything along the lines of what Stalin would later call “socialism in one country” meant the failure of the proletarian revolution as all the Bolsheviks insisted up until several years after 1917. Western states’ antagonism against what became the Soviet Union, the civil war, and the immediate rise of Stalinism after the civil war imposed too many limitations, boundaries, and borders on the project of the Soviet Union. Lenin’s and Trotsky’s worst nightmare came true as the movement of the communist revolution died because it did not continue westward rapidly enough, and on its grave another state rose, which, to make things even worse, was especially brutal against workers, including agricultural workers. Communism has been reduced to Stalinism by both Stalinists and other anti-Marxists. Only ironically or for deceiving propaganda purposes can someone like Stalin, Khrushchev, Brezhnev, Ceausescu, or Hoxha be considered a communist figure or an authority about Marxism. When it comes to liberalism, nobody would consider someone like Churchill, Blair, Truman, Nixon, Reagan, Bush, or Trump an authoritative figure on the subject. Nietzsche was widely admired by the Nazis, but despite his many problems, Nietzsche cannot be held responsible for the rise of Nazism. Adolf Eichmann cited Kant during his trial in Israel, but it would still be absurd to conflate Kantian philosophy and Nazism. It is equally absurd to conflate Stalinism and Marxism. It is very easy and quite fashionable to hold Marxism accountable for Stalinism despite the obvious fact that Stalin killed millions of Marxists, many of whom were Russian. Statistically speaking, Stalin is only second to Hitler as the biggest killer of Marxists in history. Now, to bring up a different but relevant point, unlike, Kant or Nietzsche, Heidegger was alive when the Nazis came to power, and he joined Hitler’s party. Yet, today, it is far more acceptable in the philosophy schools of North America to be a scholar of Heidegger than a scholar of Marx. My point here is to draw attention to the normalized anti-Marxist fanaticism. I am yet to come across an anti-Marxist who has bothered to read a single book of the vast body of works that are considered essential classics in the area. Communism was confronted by dogmatic antagonism long before the USSR existed and even long before Marxism came into the picture to redefine communism. When it comes to egalitarianism or any claim regarding the entitlement of the marginalized to personhood, those who represent the hegemonic order and make up the voices that are assumed to be the general sense insist that such calls for egalitarianism are catastrophic, unrealistic, utopic, and so on. Nothing about this is new. Marx was expelled from academia before he professed communism. He was a genuine liberal, and one could say he remained more liberal than any liberal philosopher. When he was expelled from German journalism and Germany, his work could still easily be classified under liberalism. He started pointing to the way the poor were deliberately brutalized by the state or the so-called law enforcement, and as a result, he was expelled. That was the limit of liberalist tolerance from the perspective of the bourgeoisie. What he finds appealing in joining a communist movement is precisely the urge to open new historical and spatial possibilities. One of the great discoveries that make Marxism stand out in the history of philosophy is that it does not rely on any supernatural assumptions. It rejects the myth of superhistorical notions such as “human nature.” The Marxist philosophy of history and sociology is nothing short of a Copernican revolution. Nietzsche in his fragments makes the case that truth has a history, which is also a major inspiration for Foucault’s genealogy and archeology of knowledge, but Marxism is the first comprehensive philosophical system to make that discovery within a full-fledged non-reductive theory of history without relying on any metaphysical presumptions such as “human nature,” soul, God, or Spirit. Furthermore, the theory is capable of explaining all such ideas in terms of production, which is another revolutionary concept created and deployed analytically by Marx and Engels. Knowledge is a product and production. Therefore, philosophies and theories of history that are premised on any metaphysical entity such as “human nature” etc. are unfounded. By the standards of his own theory, Marx would have committed an elementary mistake if he had provided a positive description of a future historical stage. The conditions that would make such positive knowledge about a potential future society called communism are not available, so such positive knowledge is impossible at the present historical stage. Contrary to the common understanding among Marxists and non-Marxists, Marx’s communist thesis is a negative one. Only negatively can we define communism. We articulate what communism is not. That said, the historical formula regarding history as a scientific theory is knowable and indeed infinitely verifiable at the present time. Therefore, what Marxism offers us is not at all a description of a communist society. Marxism’s communism is negative in the sense that it is meant to: 1-                  negate capitalism by going forward, as opposed to the tendency to turn backward like conservative and romantic movements; 2-                  overcome the division between intellectual vs. physical bifurcations of labor through revolutionary praxis, whereby theory is not abstract but transformative, and practice does not paralyze but cultivates the ability to theorize; 3-                  progressively emancipate by dialectically negating the existing irrational reality, thereby creating a more rational reality. is amounts to the continual expansion of the realm of reason, autonomy, consciousness, and freedom through continually emancipating human activities from oppressive forces. The continual progress implies preserving the scientific and technological discoveries and transforming their applications from the object/commodity/capital-centered principle to the individual/human-centered principle. It would be a typical idealist fallacy to assume that we could imagine what a communist society would look like while we are living under capitalist conditions. What we can and should know is how unfree we are and at the same time how capable we are to transform conditions of unfreedom using what we have at our disposal in our particular circumstances. What I call the negative thesis of Marxist communism can be expressed along the following lines. We do not know what a communist society might look like, but with every negation we get closer to being able to materialize a step forward that is both a building block for a new society and another step to enable us to imagine more and negate more, and so on. Marx’s and Engels’s writings do not offer any positive accounts or descriptions of communism. To reiterate, if this were not the case, their work would contradict the materialist formula they discovered. It is impossible to mentally conceive the communist society positively before negating the oppressive mode of production that is capitalism, which implies transforming everything from social norms and relations of power to the production of knowledge, from spatial experiences to modes of perception, and from the material prospects of well-being to the capacity of imagination. In most places, for all the wrong reasons, Marxism has been either almost banned or imposed, either demonized or sanctified. Therefore, contrary to appearances, it has not been studied as closely and widely as necessary. What makes Marxism far more important than any other progressive and emancipatory philosophy is that it does not profess a positive notion of truth. Instead, it offers formulas, tools, concepts, and methods for breaking down the reality, problematizing the norms, and voicing the unspoken. Note that Marx did not title his masterpiece Communism or Socialism. He called it Capital: A Critique of Political Economy . Marxism makes unlearning attainable. It is the unlearning that liberates. Marxism is, by far, the most powerful and sophisticated philosophical system for the decolonization of not just thought but also thinking. I use the term decolonization here in the broad epistemological and cognitive sense in terms of social ontology. Not only is it more liberal and democratic than its perceived rivals, including what has become known as liberalism, anarchism, republicanism, libertarianism, etc., but also it is a different phase of philosophical evolution at the level of individual self-emancipation or enlightenment. The most sophisticated philosophical systems would compare to Marxism as earthworms to homo sapiens. It would be too optimistic to anticipate that within two centuries of its birth Marxism would reach a point where it could inspire an international communist movement. The implication here is not that the masses are too dumb to get it. On the contrary, the bourgeois and religious regimes of knowledge production are too oppressive to allow for the democratization of such a critical philosophy of democratic social revolution and individual self-emancipation.   ‘The communists defended liberal principles such as parliamentary politics, free elections, civil society, and freedom of speech adamantly. No movement has ever advocated democratic rights, gender equality, agricultural reforms, and public health and education so strongly’   HE: Are Left ideas popular in your country? What specific difficulties does the left movement face? What is the relationship to the Soviet experience in the Middle East, in Kurdistan? S.A.: In Kurdistan and other regions in West Asia, the Marxist terminology was adopted more or less by all resistant movements and movements of national liberation as well as most of the secular intelligentsia. With the fall of the USSR, almost immediately that lexicon fell out of fashion. As if by a miracle the intelligentsia and the political parties had suddenly made a historical discovery amounting about the alleged unviability of Marxism. Denouncing something they never understood anyway, the former Marxists now were more fanatic believers in capitalism than the Milton Friedmans of the world. When I was growing up, in the 1980s, most intellectuals professed Marxism. All intellectuals are expected to use Marxist terminology. Some of the most influential public intellectuals in the region and beyond were Marxists. These things actually made me suspicious of Marxism. Even in my twenties, I was never intrigued enough to seriously study Marxism let alone proclaim it. Only in my thirties, in the 2000s, in Canada, did I start studying Marxism seriously. I realized that the label Marxist or communist in most circles was (and still is) a bad word. I used to joke about this saying that I am a Marxist because Marxism is the best way to annoy people. I remember back in West Asia, in the beginning of the 1990s, people suddenly started speaking of the alleged failure of socialism. Many former communist activists either joined the anti-Marxist crusade or became somewhat apologetic. The “need to revise past mistakes” was on the tongue of the few who remained identifying as communists. Yesterday’s Stalinists got into the habit of competing with each other about reproaching Marxism, apologia, guilty pleas, and, most of all, disowning the communist “ideology.” Suddenly, everyone became an advocate of so-called non-ideological thinking. As Žižek would say, the alleged free thinkers who claim to think non-ideologically are especially, hopelessly, and unknowingly immersed in (or rather being dominated by) the ruling ideology. To be non-ideological, one was (and is) expected to be an anti-communist. The advocates of so-called non-ideological or post-ideological free thinking unwittingly have internalized fanatic ideological forms, all of which have anti-communism in common. This was indeed the beginning of the global hegemony of the anti-communist and (new)nihilist ideologies, most of which could be diagnosed as fascism. While today fascism includes a wide range of movements, what they still have in common is anti-communism. At one end of the spectrum there are old fashion fascists, like Islamists and neo-Nazis. These are criminals. They may be deceived, but they are aware of the fact that what they commit is murder. At the opposite end there are those who function as the central nervous system of the globally hegemonic regime of advanced totalitarianism, the supposed non-ideological centrists and those who are identified as left or right in comparison to that conservative center. These may not be aware of the fact that the system they maintain inflicts endless suffering and commits endless murder. Assured by their collective non-ideological mythology, they function as the vital agents of the hegemonic system of social inequality. As I try to clarify in my book Fascism in the Middle East , the communists defended liberal principles such as parliamentary politics, free elections, civil society, and freedom of speech adamantly. No movement has ever advocated democratic rights, gender equality, agricultural reforms, and public health and education so strongly. Certainly, no movement has been so widely popular, inclusive, anti-racist, anti-nationalist, and secular across all of Asia and Africa. By all accounts, socially, politically, philosophically, and literally, the communists were more democratic and more liberal than any liberalist movement across the region. Unlike the bourgeois liberals and nationalists, the communists of West Asia and North Africa resisted reactionaries starting from home. The Arab communists in Iraq defended equal rights for Kurds more strongly than any Kurdish nationalist party. The communists in Iraq were the only inclusive movement that unapologetically defended the Iraqi Jews even when that was considered the most detrimental thing to do in a state that systematically used anti-Jewish conspiracy theory to target all Jews in Iraq in the name of security, anti-Zionism, and the rest of the typical discourse that became the norm in Iraq and several other countries in the region. In fact, the Communist Party is the only political party in the country that has had Arabic, Kurdish, Hebrew, and Assyrian speakers in all its ranks including its leadership circles. Today, in Iraq, and the rest of the region, there is an atmosphere of universal distrust among ethnically labeled groups while religious and sectarian divisions are also exploited fully by the new buffoons of the bourgeois elite and political Islam in order to pit the miserable against each other. Sadly, like most of the world, there is barely any leftism to speak of. There are all kinds of weird movements, alliances, associates, and affinities. Communism, on the other hand, is disowned even by communist parties. Whether in Kurdistan and West Asia or North America, I feel I am the only communist in the world , which is, of course, not true, but the feeling is. In addition to countless philosophical, political, and historical reasons to own communism, today, it is almost poetic to be a communist.   ‘The Revolutionary project will continue reoccurring in more and more brilliant ways until what is unimaginable today will become a given’   HE: Zygmunt Bauman wrote that modern people are unable to imagine a better world than the one they live in today. Is it correct to believe that the decline of the Left is due to its lack of an appealing vision of the future? What should be the socialism of the XXI century? What do you think about the idea of an unconditional basic income? S.A.: We need to question the normalized terms and the terms they impose. We need to unlearn the dominant ideology and radically alter our mode of conception. We are made to conflate the dictatorship of capital and democracy. We are made to think democracy and the market economy are the same, just as the people of Mesoamerica did not separate between the conquistadors and horses. What is democratic about the so-called liberal democracies’ global politics? From the Marxist point of view, democracy and socialism immediately imply each other. In Marx’s social and political philosophy, democracy is a socialist necessity, and socialism is a democratic necessity. It is impossible to realize one without the other. In fact, rationally, it is impossible to even conceive one without the other. Only in an idealist philosophical system can democracy be conceptualized apart from and in contradiction to socialism. In the late 19th century Europe, more than any other movement, the Marxist communist movement was identified as democratic, and the members of the movement often used the words “democratic” and “socialist” interchangeably. The bourgeois liberalism’s proclaiming of democracy is a relatively new thing, and it was meant to discredit the communist movement as an oppressive or non-democratic movement. Even Lenin’s party until 1918 was called the Russian Social Democratic Labor Party. One may list various reasons to argue that the Bolshevik party was not democratic, but one could argue that, for those same reasons, it was not communist either. Be it as it may, the opposite camp was even less democratic. It is laughable to think that defending democracy was the motive behind the central and western European states’ support for the White Army during the Russian Civil War following the 1917 Revolution. It is equally absurd to assume that creating an Islamist front in Afghanistan against Afghanistan and the Red Army in the 1980s was intended to support democracy. It is absurd that the UK of the early twentieth century is considered a democracy while it continued to brutalize, loot, and exploit wherever its navy had reached from Canada to Nigeria to Kenya to India to Hong Kong to Australia to Jamaica. Why should a state’s foreign policy not be part of the criteria for democracy? Who decides that democracy only concerns politics within the state? Who decides that certain so-called democracies have impunity when it comes to their foreign policies? The brutality of British colonialism in Africa and Asia was no less barbaric than German colonialism in central and western Europe. The German, British, French, Spanish, Portuguese, Dutch, Belgian, and American colonizers saved their most barbaric and genocidal enterprises for populations they deemed to be racially inferior. Even within the UK, there was nothing democratic about the British rule of Ireland. There was nothing democratic about the American government’s racism, including the Chinese Exclusion Act and eugenics to Jim Crow laws. In Canada, the government-sponsored a large network of Christian schools that exclusively targeted the Aboriginals, for more than 150 years systematically abducting and abusing children. An unknown ratio of the 150,000 children who were forced into this state and church regime were subjected to systematic physical and sexual abuse. Some of the so-called Indian residential schools were operating until the mid-1990s. Why do we call these states liberal democracies? Who names these entities? Who defines these terminologies?  As Roberto Esposito points out, liberal democracy is an oxymoron because democracy is concerned with equality whereas liberalism entails impositions on and on behalf of people. Also, there is a central question we should raise. Namely, what are exactly the subjects and objects of liberalism? In other words, what is liberated and from what? A related but more easily articulable question is who does the liberation? What we call liberalism today is bourgeois liberalism, and it is far more concerned with owners of property than human liberty. It is not concerned with historical emancipation. Nor does it recognize individual liberties as entitlements (or rights) of the human subject as such, without classificational criteria of discrimination or conditioning categories for allocating privilege and imposing underprivilege. The liberalist formula is based on an idealist frame of reference for liberty that imposes an illiberal social reality. It is an ideology that utilizes idealism in order to portray freedom as an abstract value as opposed to experience. It does so in order to effectively undermine the material conditions of freedom. Imposing a fictive idea of freedom, the ruling ideology helps normalize and institutionalize exploitation. To ensure the persistence of the social institution of class, what Althusser calls “the ideological apparatuses of the state” continually metaphysicalize freedom as a mere idea independent of actual living conditions of living breathing human beings. From the bourgeois perspective, it is essential to prevent the proletariat to obtain class consciousness and instead make them falsely believe that they are somehow free and in charge of their individual fates. On its own, individualist mythology does not guarantee maintaining the prevalent social order, so the ruling groups encourage the participation of additional models, mechanisms, and technologies of the idealist industry. Religion, image-based hyperreality, nationalist education, and a patriotic ethos are some of the other effective drives of false consciousness. At the end of the day, liberalism is immensely flexible to make room for any other abstract notion of freedom to be invested by any player as long as the totalitarian institution of class is maintained. Liberalism always favors hegemony over control, but if and when the institution of class comes under any threat, the means of control, discipline, and punishment are reintroduced in ways and quantities deemed necessary by the security apparatuses. Internally, it relies less on militaristic means of terror and more on ideological means of control. Could a capitalist state exist without adopting liberalism? Yes, of course, it could, and there are many more examples of those states than those who adopt liberalism. Take for instance the Islamic Republic of Iran. It has survived so far for 45 years using the means of terror alongside religion. Clearly, the religious apparatuses are nowhere as effective in accomplishing security for the regime and the state. Religion and material reword are used to recruit enough armed thugs to control the rest of society through the means of punishment, torture, terror, and so on. The Islamic model is not as effective as the liberal model. In Europe and North America, there have been two main models of capitalist states: market dictatorships, e.g., the US and the UK, and government dictatorships, e.g., Yugoslavia and the USSR. Certainly, the former model has won the game for many reasons including those that are related to colonialism and primitive accumulation of capital. For a moment, it looked as if subordinating the state to capital was more hegemonic. The Fukuyamas of the world mistook that moment for a supposed ultimate victory of the US model of the capitalist state. Be it as it may, the extrapolation regarding the collapse of the USSR-led bloc as the beginning of the ultimate globalization of “liberal democracy” proved to be nothing more than a false prophecy. Today, the world is much less liberal and democratic than any other time since the mid-twentieth century. In fact, as I argue in an upcoming, Fascism or Whatever You Want to Call It , today more people live under fascist regimes than at any other time in history. The Marxist critique of liberalist philosophers is fundamentally a critique of liberalism’s democratic limitations. At its root, the Marxist dispute with liberalism has to do with liberalism’s betrayal of and contradiction with democracy. As an idealist ideology with particular objectives and material interests, liberalism is progressive only relative to reactionary and more conservative ideologies. Insofar as it defends the interests of a particular social class at the expense of another, larger, class, it is an ideology that perpetuates class society, and as such, beyond a certain point, it collides with the progressive objective that is democracy. In so far as it is the ideology that reinforces the institution of class, liberalism tries to objectively render the realization of democracy impossible. There is a lot of deliberate and internalized distortion about the assumption that portrays the Marxist critique of liberalism as something stemming from a supposed illiberality within the Marxist critique of political economy or an alleged illiberal tendency of Marxism. People tend to forget that Stalin killed millions of Marxists. No historian could justifiably deny that most of those who fought fascism in the 20th century were Marxists/communists. What is less recognized is that most of those who opposed the Stalinist regimes were motivated as communists, saw themselves as Marxists, and used Marxist terminology to express their politics and struggles. Yet, somehow, their plight against totalitarianism is dismissed, and instead, their movement is labeled as undemocratic, totalitarian, and so on. Somehow, we are supposed to believe that it is not the anti-Stalinist communists but Stalin who represents the communist movement. The existing violent order is irrational, unsustainable, and intolerable. The urge and will to negate the capitalist relations of power cannot disappear unless the capitalist regime as such collapses. And since the Marxist discovery has already been made, there must be another point in the future where enough people will deploy the Marxist framework to mobilize and revolutionize the will to negate the capitalist order. We cannot predict when we will be able to leave behind these dark ages, but what is certain is that the revolutionary project will continue reoccurring in more and more brilliant ways until what is unimaginable today will become a given, meanwhile, these very circumstances we take to be the final chapter of history will look as crazy as the past eras look from our perspective. The Marxist ethos has the power to negate the existing regime of falsehood and turn the capitalist mode of production upside down.   It took over three hundred years for the Copernicusian turn to fully take place. Why should we assume that the Marxist turn is a failed project if it is not realized within a relatively brief period of time? Whether we believe in Newton’s laws or not, they are true. The fact that a person first discovered and articulated them does not make it less true. The same applies in the case of Marx’s materialism. The materialist plausibility does not depend on the number of Marxists in the world. After the Marxian discovery, leftism cannot be defined by going back to something prior to the Marxian universe. One of the good things about the post-USSR intellectual era is that all those who were clinging to Marxism for all the wrong reasons dropped their claim as Marxists and communists. The way has been cleared for a new phase of Marxism to emerge as a creative movement invented by a new generation of Marxists. That is how it happened in the past, and that is how it will come back to haunt the established system again. A new generation that revolutionizes the frame of reference before they are noticed by old teachers, judges, police officers, and so-called liberation theologians. They will happen to the world as all great events always happen to the world. By the time they are noticed as a threat, they will have already set off an unstoppable historical event to negate the irrational real in the interest of realizing the rational. That is when “the left” will be made present again. Now, the left is nowhere to be seen in the areas and realms we assume it to be. Those who carry the torch of leftism are the revolutionaries from the margins of the margins of the margins. It is in those margins where the hypothesis of no-alternative is smashed into pieces because the alternative has already been actualized, spatialized, lived, developed, and defended on an everyday basis. The advocates of the idea of “unconditional basic income” are either discrete communists or have no clue about the most basic principles of capitalism. If everyone receives a basic income, nobody will be compelled to enter into an exploitive contract the disadvantaged party of which is herself, and, therefore, there the entire regime of the capitalist production will cease. In the absence of economically compelled labor, the only way for production to reassume would be through a non-exploitive model whereby workers work as free subjects, i.e., not forced to work by the constant threat of hunger, homelessness, and illness. As a free subject, a worker would not dedicate any portion of her labor to make the rich richer and more powerful and herself poorer, more disempowered, and less free. Only negatively can we describe socialism: it is a social system of production that is not based on the monopoly of the labor force. Capitalism, on the other hand, fundamentally relies on the exploitation of labor by classes whose only job is to control the livelihood of laborers and collect the capital that is produced through that exploitation. During the COVID-19 pandemic, as part of the “rescue plan,” the Biden administration deployed what they called “stimulus checks,” which, as the name suggests, were meant to rescue the economy. There was a universal check of about 2,000 and a couple of other semi-universal checks of a similar amount for those who could not go to work or did not have a job. The Pandemic was not over yet when many “business owners,” politicians, and opinion makers in the media industry started unwittingly arguing that there was a severe shortage of workers because of the government “handouts.” They were not incorrect in their claim, but what they unwittingly revealed is that if workers are not under the imminent threat of hunger and homelessness, they would not take up the jobs offered to them for the wages offered to them. Even though the social security money people received was very small by American standards, it was enough perhaps to remove the threat of immediate hunger and homelessness, say within weeks or perhaps a couple of months at best. Yet, that was enough to make many workers refuse to rejoin the established regime of wage labor. You can imagine what the so-called “unconditional basic income” would create. Needless to say, the source of any such program can only be the surplus value that is created by labor anyway. The idea of “unconditional basic income” originates from a moralist perspective that falsely assumes that wealth exists independent of work and that the source of capital could be something other than exploitation.   ‘Today’s wars are also wars between imperialist forces. Whether the battlefields are in Ukraine or the Middle East, national and religious ideals are utilized in order to mobilize more people, recruit more fighters, and justify more death and destruction’   HE: The twentieth century was marked by the confrontation between capitalism and socialism, during which ‘convergence’ took place in the West and resulted in the birth of the ‘welfare state’. Today, the key conflict is between the countries of neoliberal democracy (the conventional West) and the supporters of so-called ‘traditional values’ (Russia, Iran, Afghanistan and others). What can be born out of this confrontation? What position should the Left take in this conflict? S.A.: I don’t think any of those wars are wars of values. They are imperialist wars among imperialist states or state alliances. Granted a regime such as the ruling Islamic Republic in Iran upholds a discourse that is openly anti-Western, but this does not mean it stands outside the capitalist world order. Today, there are not any states outside that order. The ruling regime in Iran has become trapped in its own propaganda, which is meant to supply Islamic consumption but inevitably creates a relationship of distrust and confrontation with the West. Erdogan is not any less Islamist than Khamenei, but Türkiye is an influential member of NATO. Erdogan’s pragmatism is more effective than Khamanei’s. Erdogan oversees the production of multiple discourses, one for national consumption, one for Islamic consumption, and one for international relations. In the end, Türkiye and Iran are as capitalist and imperialist as a state can be under their respective leaderships. Similarly, the conflict between Western governments and the Kremlin is anything but a conflict of values. The Kremlin would make a closer ally to the Western states if the issue were about values. In the Crimean War of the mid-nineteenth century the Tsar, Nicholas I, mistakenly expected Britain and France would take his side or at least would not support the Ottomans. He was wrong because he thought Britain and France would act based on the values involved. The rulers of imperial forces may be idealists, but they nonetheless act in terms of material interests. Not much has changed; today’s wars are also wars between imperialist forces. Whether the battlefields are in Ukraine or the Middle East, national and religious ideals are utilized in order to mobilize more people, recruit more fighters, and justify more death and destruction, but we should be careful not to take the idealist mythology seriously. The common idealist discourses have serious consequences, but they are still mere mythology propagated by the armies of intellectual gendarmes recruited by the ruling groups, who otherwise would not be able to continue to accumulate wealth and power.   ‘What we have witnessed in Latin America is the failure of the neoliberal turn from Chile to Argentina to Brazil to Mexico’   HE: At the beginning of the 21st century many people were inspired by the ‘left turn’ in Latin America, which was associated with the name Hugo Chavez. However, Venezuela can hardly be called a successful country with its severe economic crisis, galloping inflation and serious violations of democratic norms. Does that mean the ‘left turn’ failed? Do the governments of Brazil, Chile, Mexico and Colombia have the chance to revive it? S.A.: I think it is exactly the other way around. What we have witnessed in Latin America is the failure of the neoliberal turn from Chile to Argentina to Brazil to Mexico. Before this, what took place was the failure of the non-revolutionary wave of leftism, following the death of Che Guevara. What has been taking place in Venezuela is another case of imposed famine and poverty that have resulted in endless political oppression and forced migration. For over 70 years, the camp that claims liberalism has been actively imposing famine and extreme poverty on entire populations supposedly to punish the rulers and ruling regimes. Sanctions, including the longest ones, i.e., those imposed on North Korea since 1950 and Cuba since 1959, have caused extreme suffering for the respective populations of those two countries. Other than that, they have also been successful in prolonging the life expectancy of the respective ruling political systems in both countries, despite the fact that there are considerable differences between them. The sanctions have further empowered Maduro’s dictatorship while turning Venezuela into a failed state and millions of Venezuelans into desperate refugees. If Venezuela is a failed state, it is so because of the failed international regime rather than a socialist project. We need to look at each case separately but within the same world system (per Immanuel Wallerstein). That said, if we speak of what has recently become known as the “pink tide,” Brazil under the leadership of Lula aims to be a game changer. Lula’s government has been trying to revive both Latin Americanism and build some sort of global internationalism, albeit a mild one that is state-based. There are comparable attempts in West Africa in terms of Pan-Africanism and antiimperialist, especially over the last few years, and in Asia, where a relatively strong alternativist tradition exists with roots going back mainly to the Chinese Revolution and partly to the non-Aligned movement. Lula’s international politics flows in the direction of post-colonial attempts of states in the global south to free themselves from the domination of the global north. On another level, I think the pink turn is more like a second wave of the second wave of Latin American leftism. I do not think that this wave will be more successful than the first wave of the second wave, but I hope my assessment is wrong. The turn is pink rather than red precisely because it lacks the philosophical frame of reference and political momentum that is needed to negate the capitalist hegemony. It lacks the intellectual zeal and democratic courage to be communist. Much of today’s left has internalized a moralist and conservative idea of leftism that is historically detrimental to leftism. The institution of religion played a major role in moralizing the leftist discourse and oversimplifying leftism. The so-called liberation theology in particular played a major anti-revolutionary role. I touch on this point in detail in two of my books,  Revolutionary Hope After Nihilism  (2022), and  Critical Theory from the Margins  (2023). The theologization and moralization of leftism is not any less lethal to the left than violent anti-leftist campaigns led by fascist forces. As I argue in detail in the two books mentioned above, for liberation, we may need critical epistemology, postpositivist pedagogy, and postnihilist philosophy but certainly not theology. As I mentioned earlier, if anything, it is liberation from theology that much of the world needs.   ‘The production of violence starts at every border of every nation-state’   HE: Politicians are increasingly implying that the era of peace is coming to an end. In Europe, the Russian-Ukrainian war has been going on for the third year now. In the Middle East Israel is continuing the war in Gaza and teetering on the brink of war with Iran. The world fears China's invasion of Taiwan and the resumption of long-standing conflicts on the Korean peninsula and in the Balkans. Does humanity have a chance to avoid World War III and a nuclear Armageddon? Is it possible to end the above-mentioned conflicts or they are ‘hotbeds’ of world war? How do you see the end of the Russian-Ukrainian war and of the Israeli-Palestinian conflict? What should the left-wing forces do to achieve this purpose? S.A.: As I tried to argue in my responses to the previous questions and in several relevant articles, these conflicts have been instigated and prolonged by the extreme right. Some forces of the extreme right emphasize nationalism or patriotism while others focus on religious politics, but in the end the conflicting parties have more in common than we tend to think. Each party claims that it defends a people, a nation, against unjustified aggressions, conspiracies, and injustices. While some of these charges the clashing parties make against each other have some truth in them, all their claims about representing and defending their respective societies are false. The reverse would carry more truth. This is to say, each party has been instrumental in harming innocent people within not only the population they perceive as the enemy but also the people they supposedly defend. The right-wing government of Israel falsely claims to represent all Israelis and the Hamas leadership falsely claims to represent all Palestinians. Both Israelis and Palestinians are systematically demonized and attacked. With each aggression, the supposed defenders put more lives of the supposedly defended at risk. I am not saying both sides are similar, but I do say that the conflicting ruling groups have more in common with each other than with the victims, including the victims of the population they believe they defend. As for the NATO leadership and the Kremlin, if we could rationally imagine a court of basic justice, it would be clear that there is not a single type of crime one side has committed and the other has not, from violating international borders, invasions, support of extreme nationalists, racialization of already marginalized populations, and certainly anti-leftism. Here too, I want to emphasize that conflicting parties are not similar, but they do have much more in common than what they want us to believe. The war is mostly fought by the miserable ones, but it is not a war for the miserable ones. It is a war between ruling groups from different geographic zones for interests, ideas, and values that have nothing to do with the lives and deaths of the victims. It is, in the less fashionable language of the left, an imperialist war at the end of which no population will be freer. At the end of the war, there will be more graves. Unless living near mass graves has some intrinsic value, we are unaware of, we can say with certainty that people will only be more miserable. Of course, there is always the objection that says, “Oh, so people were not supposed to fight Hitler? etc.” As usual, this is a false analogy. It would be less inaccurate to portray the scenario as a conflict between two fascist camps, or two Hitlers. So, yes, I do think it is wrong to fight a fascist for another fascist. It makes more sense for antifascists to form international fronts while also opposing the fascist forces in their respective countries.   Another common objection some people like to through at any position they do not like is “blaming the victim” indictment. Ironically, the sympathizers of the extreme right-wing or simply fascist force habitually through around this kind of accusation not knowing that justifying the production of suffering, victimhood, and death is precisely what they are doing by equating a fascist ruling group with the population the group claims to defend. Again, I am not saying that Israelis and Palestinians or Russians and Ukrainians are not situated in different circumstances. Nor am I saying that everyone is equally wrong or right. Rather, the claim here is that our modes of perception, expression, and articulation are all suffering from what is already at the heart of the dominant order that systematically produces violence. The irrationality that is nationalism is reproduced normally, on a daily basis, and in terms of morality. The moment we speak of a conflict as it is presented to us, the “Russia-Ukraine conflict” or the Israeli-Palestinian conflict, we are already taking part in the reproduction of the irrationality that is the very foundation of the production of violence. This habit of conflating or intentionally equating between the country and the state, the population and the so-called nation, the government and the governed people, etc. is always inevitably homogenizing and therefore always and inevitably false. It does not matter which side you are taking as long as your naming of the sides is itself borrowed from the hegemonic regime of truth, which has normalized falsehood and violence within and without language. Since most of the political discussions surrounding wars and conflicts are framed within ethical frameworks and assume moral positions, let me put the problem in moral terms: The moral distance that separates most Israelis from most Palestinians is much smaller than the moral distance that separates most Palestinians from the Islamists among the Palestinian leadership or the moral distance that separates most Israelis from the Israeli far-right. Also, while the Islamists and the Israeli far-right have many differences, the moral distance between the two sides is much smaller than the moral distance that separates either side from any general population, including Palestinian, Israeli, Arabic speaking, Hebrew-speaking, or any other general population anywhere in the world from the far east to the far west and from the south pole to the north pole. The same applies to Russian nationalists and Ukrainian nationalists in relation to each other and the general population in the Russian Federation, Ukraine, and beyond. In any moral argument the premises of which, implicitly or explicitly, advertently or unwittingly, equate between Ukrainians and the Zelenskyy government or Russians and the Kremlin, I see a political discourse entrenched in morality and paralyzed by its own ethical frame of reference. The problem is that in an irrational world such as ours, morality is immoral, and ethics is unethical. It is a disaster if we continue to assume that the language we have inherited is even remotely suitable for any rational political debate or any critique of violence. The production of violence starts at every border of every nation-state. By the time we speak a national language, we have already been recruited to exercise murder not despite but because of ethics. Ethics is nothing other than what we believe to be right, and what we believe to be right may or may not be premised on false truths, ideologically assumed divisions, racially perceived subjects, and mythically named entities. A soldier’s job is to kill. The rest of us also kill. We kill while enjoying a drink with family and friends. As if that is not disturbing enough, some of us also continue to idolize the figure of the fighter as the ultimate hero who dies for us, and somehow, we always seem to need someone to die for us. How different is this from the ancient practices of sacrifice? It is no wonder we even feel comfortable using the term sacrifice to describe what professional killers do; they sacrifice themselves for us. All this must sound sickening to someone reading about us in the future. On a last note, concerning this question, by making my point about “moral distances,” I do not mean to imply that similarity or closeness between two populations is the moral reason for peace. I think peace does not need a moral reason. It is the other way around; all these religions and moral systems exist precisely in order to justify violence. I have always found something disturbing in the positions when someone says something along the following lines, “we [Arabs and Jews] are cousins, so we should not fight” or “we [Russians and Ukrainians] are so similar, closely related, etc., we should not be at war with each other.” What it does not say but naively assumes shows why such peace morality is indeed committed to violence. Namely, the unintended implication is that it is alright to commit violence against those who are not related or similar to us. Also, I simply do not understand this fascination with similarity. Any talk of brotherhood or cousinhood is deeply patriarchal, tribalist, and chauvinistic even when it advocates altruism, peace, and other moral ideals. Finally, why should a world made of brothers, sisters, and cousins be perceived as wonderful and peaceful? For sure such a world, if nothing else, would be lethally boring. After all, to say someone is my cousin is to say s/he is the mistake of someone who is related to the one whose mistake I am. Maybe a couple plans to produce a child, but the child is almost entirely accidental insofar as he or she is born as the result of an actualized conception among trillions of other potential children. Now, cousinhood as a social relationship constitutes the most absurd of all mistakes because it is a relation between two mistakes who are mistakenly linked to each other.   ‘The only path to any potential freedom is unlearning. For unlearning, a negative philosophy, or what I call postnihilism, is essential’   HE: There is a lot of talks today about decolonisation and neo-colonialism. What is the threat of modern Neocolonialism? S.A.: Colonization continues in one of its most barbaric forms. Clearly, the independence movements failed catastrophically as they produced fascist states, which in turn resulted in the creation of endless fascist movements. The failure of the independent movement in what became the Arab republics in West Asia and North Africa is obvious on all accounts. In Tunisia, Algeria, Egypt, Sudan, Yemen, Syria, and Iraq the citizen is systematically insulted by the state. In my view, the state as the political institution of sovereignty and the sovereignty of public institutions has never been born in the region. Ironically, the republics have been the worst. Where the most vocal anti-colonialist and anti-imperialist regimes governed for long periods such as Iraq and Syria have been the worst in terms of the humiliation of citizenry. Libya, Yemen, Iraq, and, most recently, Syria have been falling into another pit of right-wing extremism, which is Islamism. The change is merely a transformation from nationalist to religious forms of fascism. Today, there are Islamist states, which makes them even more exclusionary and oppressive than Islamic states, which are already exclusionary and oppressive. In the so-called Islamic republics, such as Pakistan, the failure of the independent movement was, ironically, stated in the constitutions (a republic cannot be based on a religious identity, so “Islamic republic” is an absurd contradiction in terms). HE: In your opinion, which works of left-wing thinkers published in the last decade present the most interesting models of the future, alternative to both the ‘real socialism’ of the last century and the current neoliberalism? S.A.: I do not think there is a model for the future. There are brilliant leftist thinkers, but none of them would see himself or herself as that kind of prophet-thinker. There is a rich school of leftism with a wealth of knowledge on various aspects of social revolution. However, just like Marx’s time in the 19th century, and Benjamin’s time in the 20th century, the strict totalitarian regime of knowledge production does not give revolutionary thought any chance. Benjamin was expelled from academia by both liberal systems and fascist regimes, but some others, like Herbert Marcuse, Max Horkheimer, Theodor Adorno, and Leo Löwenthal managed to survive in academia. I doubt today any of those figures would be hired by an anglophone university. As you know, there are many emigres from the Middle East and North Africa. Hundreds of Islamists are tenured across Australian, British, Irish, Scottish, American, and Canadian universities. There is also an ongoing demand for experts in Islamic studies. On the other, hand, hardly any Marxist scholars are employed in universities. It is nearly impossible for a scholar of the Marxian school to find employment unless s/he successfully conceals his/her interest and works in the area. Occasionally you might come across a tenured Marxian scholar only to realize that they got his/her chance in the 1960s, 1970s, or 1980s. Anyhow, my point is that the regime of knowledge production is such that leftism barely has a chance to become a social movement. The next leftist movement will have found a way to break through the totalitarian regime of knowledge production. You have to keep in mind that elites who are in charge determine what is taught, by whom, and how. They manufacture what is considered truth and objectivity. Most importantly, they name. Through naming, idealizing, demonizing, defining, demarcating, teaching, normalizing, naturalizing, and eternalizing, the dominant groups make us reproduce irrationality, absurdity, violence, and unfreedom. The only path to any potential freedom is unlearning. For unlearning, a negative philosophy, or what I call postnihilism, is essential.   Thanks a lot for the answers!   [1]  S.A.: “I realize that is the new way to spell the name of the country, but like many other academics, including many Turkish academics, I rather use the old spelling. For me, and I think for many others too, the reason is simple: not to recognize another one of the Erdogan regime’s resolutions.” The editorial board has decided to use Türkiye as opposed to Turkey. [2]  Frederick Engels, 1880, Socialism: Scientific or Utopian , Marxist Archive:   https://www.marxists.org/archive/marx/works/1880/soc-utop/ch03.htm [3]  See V. I. Lenin, 2014, State and Revolution , annotated and introduced by Todd Chretien (Chicago: Haymarket Books). [SB1] I realize that is the new way to spell the name of the country, but like many other academics, including many Turkish academics, I rather use the old spelling. For me, and I think for many others too, the reason is simple: not to recognize another one of the Erdogan regime’s resolutions. Anyway, if it is the policy of the the journal to use Türkiye as opposed to Turkey, I understand, but if it is not, then I rather go with the old spelling. I do not mind adding a small note about my choice if that helps.  [SB2] I realize Word does not consider this a correct term, but it is supposed to be apocalypticists as opposed to the apocalypticism or apocalypticisms.

  • Ukraine. January 2025

    Хроника исторической политики: Украина Январь 2025 Изображение сгенерировано ИИ   Основные сокращения: ВСУ – Вооруженные силы Украины ГУР – Главное управление разведки Министерства обороны Украины МКСК – Министерство культуры и стратегических коммуникаций Украины НВМК – Национальное военное мемориальное кладбище НМИУВМВ – Национальный музей истории Украины во Второй мировой войне ОГА / ОВА – областная государственная / военная администрация ПЦУ – Православная церковь Украины РПЦ – Русская православная церковь СБУ – Служба безопасности Украины УИНП – Украинский институт национальной памяти УПЦ – Украинская православная церковь     01.01.2025 Праздничные дни и памятные даты. Новый год. Закон Украинской ССР «О внесении изменений в статью 73 Кодекса законов о труде Украинской ССР» от 18.06.1991 года. https://zakon.rada.gov.ua/laws/show/1205-12#Text     01.01.25 Историческая дата. День рождения Степана Бандеры. Факельные шествия состоялись во Львове и Киеве. В Ивано-Франковске прошло вече памяти. Городской голова Руслан Марцинкив сообщил, что уже более столетия (!!!) украинцы начинают Новый год с празднования дня рождения «проводника нации» и объявил конкурс на лучшее стихотворение или песню о Бандере. https://www.facebook.com/share/v/1GBtHcN3LK/   В Славянске Донецкой области шесть человек с факелами собрались возле памятника Тарасу Шевченко. https://suspilne.media/donbas/915831-u-slovansku-na-doneccini-vidznacili-den-narodzenna-stepana-banderi/ Владимир Вятрович написал, что восприятие Бандеры в украинском обществе стало мерилом самодостаточности. Оно демонстрирует готовность быть собой: « В Бандере есть то, чем можно восхищаться и то, что стоит осуждать. Но это следует делать, исходя из собственного видения, а не потому, что его биография вызывает раздражение в России, Польше, Израиле или где-то еще ». https://www.facebook.com/share/p/15x5GH9qUh/   УИНП об этой дате не вспомнил.   01.01.25 Культурное наследие. В результате российского обстрела были повреждены два памятника архитектуры – здание Национального союза писателей Украины и Дом Совнаркома УССР 1941 года.   https://suspilne.media/culture/916135-sadiba-spilki-pismennikiv-ta-budinok-radnarkomu-ursr-poskodzeni-vnaslidok-rosijskogo-novoricnogo-obstrilu/   01.01.25 Топонимия. Во Львове была торжественно презентована улица Ирины Фарион.   https://svoboda.org.ua/news/velychna-osobystist-lviv-yany-urochysto-prezentuvaly-vulytsyu-imeni-iryny-farion/277794/     02.01.25 Церковная политика. МИД Украины подверг критике 41-й периодическим докладом Управления Верховного комиссара ООН по правам человека, обнародованный 31 декабря 2024 года. МИД отверг критику Закона Украины «О защите конституционного строя в сфере деятельности религиозных организаций» и напомнил ООН, что « Россия системно использует религию как оружие в захватнической войне против Украины. Российское государство через подконтрольную ему РПЦ освящает зверства против украинцев и восхваляет преступников, которые их совершают. В этом контексте, украинское государство обязано защищать своих граждан от деструктивного влияния государства-агрессора, в частности с использованием религиозных организаций, которые в Российской Федерации сращены с государством и прямо провозгласили своей целью уничтожение украинской государственности, культуры, идентичности ». https://mfa.gov.ua/news/komentar-mzs-shchodo-nepravdivih-zvinuvachen-oon-v-nibito-obmezhenni-ukrayinoyu-religijnih-svobod   В докладе Управления верховного комиссара по правам человека за сентябрь – ноябрь 2024 года, в частности, осуждается закон, который открывает путь к запрету УПЦ. Говорится, что власти Украины ввели «несоразмерные ограничения на свободу исповедовать свою религию или убеждения». «Ликвидация религиозной организации является серьезным ограничением, которое влияет на возможность людей исповедовать свою религию или убеждения совместно с другими и ставит под угрозу жизнеспособность общины в целом. Для такой меры требуется наличие очень веских оснований. Украина не продемонстрировала необходимость и пропорциональность этой меры», – отмечается в документе. В докладе также говорится о силовом захвате храма УПЦ в Черкассах, который произошел в октябре. Указывается, что пострадали прихожане, а полицейские «не смогли разделить сторонников разных общин». https://www.ohchr.org/sites/default/files/documents/countries/ukraine/2024-12-31-pr41-ukraine-en.pdf   02.01.25 Запрет книг. Скандал. Торговая сеть «Librarium» изъяла из продажи книгу немецкого историка Гжегожа Россолински-Либе «Жизнь Степана Бандеры: терроризм, фашизм, геноцид, культ» после поста в соцсетях активистки Дианы Макаровой.   https://detector.media/propahanda_vplyvy/article/236611/2025-01-02-kramnytsya-librarium-prybrala-z-prodazhu-knygu-pro-stepana-banderu-yaka-zvynuvachuie-yogo-u-fashyzmi-onovleno/   Макарова книгу не читала, но осуждает и уверена, что ее продажа – это «вопиющая коллаборация с врагом». https://www.facebook.com/share/p/1B8JVpenB7/   На вопрос, читала ли она эту книгу, Макарова сообщила: « Недавно я выбросила из библиотеки “Тихий Дон” Шолохова, “Молодую гвардию” Фадеева, “Как закалялась сталь” Островского. Исходя из вашей логики, я должна была бы это прочитать прежде, чем выбрасывать. А вдруг там есть зерно истины? Спасибо, но нет. Читать хлам – не уважать себя и собственное время ». « Призывы к демократическому отношению к альтернативным взглядам на историю ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ НЕ РАБОТАЮТ », – резюмировала Макарова. https://www.facebook.com/share/p/1BfJr9Yg2f/   03.01.25 Высказывания. Премьер-министр Украины Денис Шмыгаль на заседании Кабинета Министров Украины заявил, что для Министерства по вопросам ветеранов одной из приоритетных задач определено строительство НВМК, и в этом году оно должно быть открыто.   https://www.kmu.gov.ua/news/promova-premier-ministra-ukrainy-denysa-shmyhalia-na-zasidanni-uriadu-03012025     03.01.25 Памятники. Памятник советскому солдату демонтирован в городе Нововолынске.   https://t.me/DecolonizationUkraine/17772     03.01.25 Памятники. В Николаеве демонтировали мемориальную доску Григорию Потемкину, а вместо нее установили доску Марку Кропивницкому.   https://t.me/DecolonizationUkraine/17773     03.01.25 Кино. Государственное агентство Украины по вопросам кино выделило почти 24 млн грн ($565 000) из бюджета Украины на создание фильма «За что я убил Бандеру».   https://focus.ua/uk/ukraine/686700-v-ukrajini-vitratyat-blizko-24-mln-griven-na-film-chomu-ya-vbiv-banderu     04.01.25 Высказывания. Деколонизация. Глава Одесской ОГА Олег Кипер заявил, что местные советы могут вернуть некоторые ранее деколонизированные названия и памятники. Кипер утверждает, что подписать распоряжение о массовом переименовании топонимов и демонтаже памятников он был вынужден, потому что это были требования законов о декоммунизации и деколонизации публичного пространства в Украине. Но в этом году эти нормы утратили силу, и сейчас городской совет Одессы или советы других общин могут вернуть старые названия, при условии их соответствия закону и выполнения всех необходимых юридических процедур. « Я не имею ничего против, если я где-то ошибся, проверьте сегодня закон », – сказал Кипер. https://odessa-life.od.ua/news/odeskaya-vlast-mozhet-otmenit-pereimenovanie-ulic-i-snos-pamyatnikov-zayavlenie-kipera     04.01.25 Памятники. В Каменском возле музея истории города поврежден перенесенный туда бюст Леонида Брежнева.   https://t.me/DecolonizationUkraine/17799     05.01.25 История как оружие. «Бьют ногами, дубинками, шокерами и кричат, что мы фашисты, мы предали память своих дедов...» Украинский военнопленный Дмитрий Селютин рассказал о буднях в российском плену. https://t.me/sam_svit/6466   05.01.25 Памятники. В городе Красилов Хмельницкой области демонтирован памятник Зое Космодемьянской.   https://t.me/DecolonizationUkraine/17807     06.01.25 Нормативно-правовые акты. Праздничные дни и памятные даты. Президент Украины подписал указ об установлении Дня Государственной специальной службы транспорта – 5 февраля.   https://www.president.gov.ua/documents/142025-53517     06.01.25 Политические преследования. Историка, исследователя Холокоста, Второй мировой войны и гендерного насилия, преподавателя Университета Кларка (США) Марту Гаврышко внесли на сайт «Миротворец» за критику национализма и антисемитизма в Украине. Ее обвиняют в «антиукраинской пропаганде», «актах гуманитарной агрессии против Украины», «распространении российской пропаганды», «пропаганде российского фашизма, нацизма и антисемитизма». https://myrotvorets.center/criminal/havryshko-marta-yhorevna/   «Доказательства» состоят из постов в соцсетях с критикой глорификации Степана Бандеры, Романа Шухевича, дивизии СС «Галичина», ОУН и УПА, а также с разоблачениями антисемитизма в рождественских вертепах. « Миротворец не беспокоит антисемитизм в Украине и его акторы, включая неонацистские группы. Его не беспокоят люди, создающие и продающие материалы, оправдывающие преступления нацистов. Его не беспокоят распространители нашивок с нацистской и расистской символикой среди военнослужащих. Его больше волнуют люди, которые раскрывают эту неудобную реальность », – прокомментировала Гаврышко. https://www.facebook.com/share/p/1FSm2PsDRk/   07.01.24 Праздничные дни и памятные даты. Рождество Христово по юлианскому календарю  (с 2023 г. в Украине не считается праздничным днем) . Верующих поздравил предстоятель УПЦ митрополит Онуфрий. https://uoc-news.church/2025/01/05/rizdvyane-poslannya-predstoyatelya-ukrajinskoji-pravoslavnoji-cerkvi-blazhennishogo-mitropolita-kijivskogo-i-vsijeji-ukrajini-onufriya-3/#2025-01-06   С Рождеством поздравили Папа Римский, президенты Польши и Литвы. Вселенский патриарх Варфоломей провел богослужение для русскоязычной общины Стамбула. Президент Литвы Гитанас Науседа отметил, что его страна уникальна тем, что может праздновать Рождество дважды. « У нас вдвое больше рождественских чудес и вдвое больше благодати. Пусть осознание этого объединяет нас в сильное, созидающее и развивающее Литву сообщество, наполненное Верой, Надеждой и Любовью », – отметил Науседа. www.delfi.lt/a/120076790 У представителей украинской власти не нашлось что сказать своим гражданам в этот день. Глава Офиса Президента Украины Андрей Ермак выложил сгенерированное изображение Голлума в обнимку с памятником Ленину на фоне Кремля. https://t.me/ermaka2022/5677   Глава партии «Европейская солидарность» Петр Порошенко в своем Facebook возмутился, что большая часть Верховной Рады не явилась на работу 7 января, что он связывает с празднованием Рождества по юлианскому календарю. По словам экс-президента, депутаты его фракции приехали в Раду с твердым желанием поработать, но они «с удивлением обнаружили, что Верховная Рада решила праздновать московское Рождество». По мнению Порошенко, святки уже закончились 6 января празднованием Богоявления (по новоюлианскому календарю), и народные избранники не должны были себе устраивать выходной. https://www.facebook.com/share/v/1F6rBJts9j/   Накануне Петр и Марина Порошенко приняли участие в Божественной литургии в Михайловском соборе по случаю Крещения и шестой годовщины томоса, которую возглавил Предстоятель ПЦУ митрополит Епифаний. https://eurosolidarity.org/2025/01/06/petro-i-maryna-poroshenky/   В годовщину предоставления томоса экс-президент опубликовал пост и прикрепил к нему фото с собой на троне в резиденции Вселенской патриархии на Фанаре в Стамбуле. https://strana.today/news/477898-poroshenko-opublikoval-foto-s-soboj-na-trone-v-rezidentsii-varfolomeja.html   Бывший футболист киевского «Динамо» и сборной Украины Артем Милевский раскритиковал перенос Рождества. « Братва, всем здорово! Всех с Рождеством! С нормальным Рождеством, с таким, с которым я родился, а не вот это вот все, б***ь, 24-го », – написал он в закрытом канале. Но журналисты сделали этот пост достоянием общественности. https://ua.tribuna.com/uk/football/1000000212283-artem-milevskyy-vsikh-z-rizdvom-z-normalnym-rizdvom-a-ne/     07.01.25 Высказывания. Экс-глава УИНП Антон Дробович дал большое интервью сайту «Суспільне». — Я приходил [на должность] с мыслями, что надо сделать более понятной и доступной идею декоммунизации, преодоления коммунистического и тоталитарного наследия. Объяснить эти процессы и также довести их в публичном пространстве до разумного завершения. Например, эти безумные серпы и молоты на Родине-матери, или Щорс, который был моральным вызовом обществу - надо было довести это до какого-то логического финала. — Второе касается наследия о Второй мировой войне — больше синхронизировать его с европейской парадигмой памяти. — Мне не нравилось много вещей при предшественнике Владимире Вятровиче, прежде всего в коммуникациях. Плюс он абсолютно по-хамски позволял себе комментировать мое назначение — он со мной не был знаком, но начал рассказывать, мол, это поворот в другую сторону... Но в целом и команда Вятровича, и он сам сделали много хорошего. И несмотря на эти политизированные заявления, когда мы встретились, я расспросил, на что обратить внимание... И все, что хорошо работало и было налажено, я старался сохранять. — [на фронте] Ты видишь, что за маркировкой пространства всякими пушкиными, булгаковыми, которые вытесняют всех остальных, идут сепаратисты, ФСБ-шные и ГБ-шные технологии вербовки людей, а дальше идут российские танки и ракеты. И если эти технологии не срабатывают — начинают прилетать российские ракеты. То есть это несколько технологий одного, того же намерения — оккупировать и ассимилировать. Мы видим, как совок и всю эту имперскую, российскую гниль трудно выдавливать из своего сознания. — Институту за 10 последних лет удалось изменить парадигму памяти о Второй мировой войне — больше не существует 9 мая, в политическом классе по этому поводу уже царит консенсус. Помню, когда я приходил на должность, как быть с 9 мая — это был «сложный вопрос». Сейчас его нет. Мы все подготовили законодательно и идейно, и как только выдался исторический момент — все было изменено. — Концепция Национального военно-мемориального кладбища, военно-погребального ритуала — мы все это воплотили в документы и принятые законы. В сфере мемориализации войны целый комплекс различных наработок, которые сделал институт: проект церемониала минуты молчания, рекомендации для органов местного самоуправления, военно-погребальный ритуал, рекомендации по секторам воинских захоронений. — Что касается Сидора Ковпака — он борец с нацизмом и, согласно закону 2015 года, памятные знаки в его честь находятся под охраной государства. Если кому-то не нравится Ковпак, кто-то готов доказать, что он был в какой-то запрещенной организации — пусть показывает документы об этом. Он не был чекистом, — на чекистов не распространяется это исключение, — он имеет право быть в публичной плоскости. Если он был чекистом — тогда есть исключение, на них не распространяется эта поправка. — Была большая дискуссия по Антону Макаренко — его случай рассматривала экспертная комиссия, были направлены запросы в архивы правоохранительных органов. Нашли справку, что он был чекистом. При том, что Макаренко — выдающийся педагог, без преувеличения выдающийся, как минимум европейского уровня. Но он чекист — все, он не может быть в публичном пространстве. — Кто-то говорит насчет Паустовского — окей. Но закон не пишет, что нужно убирать символику в честь лица из публичного пространства, если оно написало что-то плохое об Украине, это не достаточное основание. — Мы, во-первых, понимая, по сути, риск тоталитаризма и преступлений, и во-вторых, имея благоприятную дипломатическую конфигурацию, можем наконец-то помочь миру назвать вещи своими именами. И исправить тот большой позор и несправедливость, которая наступила после Второй мировой войны, что Советский Союз затесался как белый и пушистый в лагерь победителей. И ему списали со счетов, что он с 1939 по 1941 год был нацистским союзником. — Но принципиально важно здесь понимать, что мы не можем позволить всяким революционным матросам в желто-голубых свитках стереть память о Второй мировой войне. https://suspilne.media/culture/914605-vdalosa-zberegti-stalist-institucii-anton-drobovic-pro-5-rokiv-na-posadi-golovi-ukrainskogo-institutu-nacpamati/     08.01.25 Нормативно-правовые акты. Праздничные дни и памятные даты. Президент Украины подписал указ об установлении Дня армейской авиации Сухопутных войск ВСУ – 3 июля.   https://www.president.gov.ua/documents/172025-53533     08.01.25 Высказывания. Кандидат в президенты Польши, президент Института нацпамяти Кароль Навроцкий против приглашения Украины в ЕС и НАТО, если она не возьмет на себя ответственность за Волынскую резню. « Сегодня я не вижу Украину ни в какой структуре. Ни в Евросоюзе, ни в НАТО. Государство, которое не может ответить за очень жестокое преступление против 120 тыс. своих соседей, не может быть частью международных союзов. Как президент, я скажу им, что к нашим усилиям хотелось бы, чтобы с украинской стороны относились как к партнерам », – заявил Навроцкий. https://www.polsatnews.pl/wiadomosc/2025-01-08/karol-nawrocki-w-gosciu-wydarzen/   МИД Украины назвал эти заявления «манипулятивными». « Отвергаем эти тенденциозные и манипулятивные утверждения. Такие заявления свидетельствуют, что польский политик ставит конъюнктурные соображения выше стратегических интересов своей страны, добрососедских украинско-польских отношений, общих ценностей свободы, демократии и справедливости », – заявил МИД. https://mfa.gov.ua/news/komentar-mzs-shchodo-manipulyativnih-zayav-golovi-institutu-nacionalnoyi-pamyati-respubliki-polshcha     08.01.25 Музеи и выставки. В Верховной Раде Украины открылись две выставки: артплакатов «Выдающиеся военные деятели Украинской революции 1917–1921 гг.» и фотовыставка «Героическая оборона Донецкого аэропорта».   https://uinp.gov.ua/pres-centr/novyny/dva-vystavkovi-proyekty-uinp-eksponuyutsya-u-verhovniy-radi1     08.01.25 Заявление. Скандал. Обнародовано обращение военнослужащих ВСУ, родственников погибших военных, представителей украинского гражданского общества и медиасообщества с призывом провести открытый общенациональный архитектурный конкурс на архитектурно-скульптурный проект и строительство НВМК. Подписанты выражают недоверие «процессам вокруг строительства НВМК». По их мнению, процесс создания важнейшего военного некрополя является крайне непрозрачным. Наиболее ярким воплощением непрозрачности стали тендеры на эскизный проект и выбор подрядчика строительства. В обоих участвовали по одному потенциальному участнику, так как Кабмин и Минветеранов сделали все возможное, чтобы о запуске процесса отбора подрядчиков по тендерам не узнал никто «лишний». Вскоре таким же единственным участником и победителем тендера на возведение комплекса стал консорциум подрядчиков «Билдинг.ЮА», одна из компаний которого (компания АКАМ) связана с бизнесменом Вадимом Ермолаевым, находящимся под санкциями. Критике подвергнуто проведение круглых столов (одним из организаторов выступал УИНП), которые, по мнению подписантов, служили лишь имитацией широкого общественного и экспертного обсуждения. Подписанты также возмущены тем, что архитектор проекта Сергей Дербин в 2015 году посещал Москву. Они призывают Президента Украины, премьер-министра и министра по делам ветеранов Украины обеспечить равное право украинских архитекторов и художников бороться за возможность приобщиться к созданию НВМК. Среди подписантов есть историки, в том числе исследователи исторической памяти Антон Лягуша и Ирина Склокина, военный историк Василий Павлов. https://www.pravda.com.ua/rus/articles/2025/01/8/7492465/     09.01.25 Нормативно-правовые акты. Верховная Рада Украины приняла постановление о признании геноцида черкесского народа, совершенного Российской империей. Рада признала право черкесского (адыгского) народа в диаспоре на репатриацию на земли прежнего расселения в северо-западной части Кавказа с последующей реализацией права на национальное самоопределение на своей исторической территории. Проект постановления поддержали 232 нардепа. « Признать, что массовое уничтожение черкесов (адыгов) и их насильственное изгнание с исторической родины в Османскую империю в период русско-кавказской войны 1763–1864 годов имеет все признаки геноцида, и если бы такие преступления были совершены сегодня, то они беспрекословно были бы признаны нарушением Четвертой Гаагской конвенции от 10 октября 1907 года и актом геноцида, согласно Конвенции ООН от 9 декабря 1948 года », – сказано в Постановлении. https://kyivvlada.com.ua/news/vr-vyznala-genoczyd-cherkeskogo-narodu-vchynenyj-rosijskoyu-imperiyeyu-zlochynom-proty-lyudyanosti/     09.01.25 Скандал. Департамент культуры Киевской городской государственной администрации отменил проведение презентации книги «Киев Михаила Булгакова», которая должна была состояться в филиале Музея истории Киева – Литературно-мемориальном музее Михаила Булгакова. Департамент заявил о полной поддержке позиции общественности о недопустимости проведения презентации книги о русском писателе в музее. « Департамент не был проинформирован о проведении этого мероприятия, и мы обязательно выясним все обстоятельства и сделаем все, чтобы подобное не происходило в будущем », – говорится в заявлении. https://suspilne.media/culture/921859-muzej-istorii-kieva-skasuvav-provedenna-prezentacii-knigi-kiiv-mihajla-bulgakova-komentar/#:~:text=%D0%94%D0%B5%D0%BF%D0%B0%D1%80%D1%82%D0%B0%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D1%82%20%D0%9A%D1%83%D0%BB%D1%8C%D1%82%D1%83%D1%80%D0%B8%20%D0%9A%D0%9C%D0%94%D0%90%209%20%D1%81%D1%96%D1%87%D0%BD%D1%8F,Facebook%2D%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80%D1%96%D0%BD%D1%86%D1%96%20%D0%94%D0%B5%D0%BF%D0%B0%D1%80%D1%82%D0%B0%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D1%82%D1%83%20%D0%BA%D1%83%D0%BB%D1%8C%D1%82%D1%83%D1%80%D0%B8%20%D0%9A%D0%9C%D0%94%D0%90 .   09.01.25 Языковой скандал. 87-летняя народная артистка Украины Лариса Кадочникова во время вручения премии имени Сергея Параджанова Национального союза кинематографистов Украины отказалась переходить на украинский язык. « Я растерялась... Да, в быту и почти всю свою жизнь я общалась и выступала на русском. Полномасштабное вторжение изменило меня, мой родной Театр Леси Украинки, моих поклонников, всю нашу страну. Украина – мой дом, и никуда я не собираюсь. Я перешла на украинский язык на сцене и стараюсь, насколько это возможно, общаться на нем в жизни. Надеюсь, что мое искреннее обращение исчерпает произошедшее недоразумение », – прокомментировала актриса. https://www.ukrinform.ua/rubric-culture/3948602-kadocnikova-prokomentuvala-movnij-incident-na-vrucenni-premii-imeni-paradzanova.html Соцсетями прокатилась волна хейта в адрес актрисы. Скандал начал журналист Руслан Кошовенко, оказавшийся поклонником дивизии СС «Галичина». 09.01.25 Высказывания. Скандал. Военнослужащий ВСУ, выпускник Украинского католического университета (Львов) Антон Петривский обвинил в антиукраинской деятельности профессоров-историков этого вуза Ярослава Грицака и Александра Зайцева. Причиной стало подписания Совместного коммюнике группы польских и украинских историков относительно исторического прошлого обоих народов. Сам Петривский говорит, что не является профессиональным историком и не может оппонировать упомянутым профессорам. Но утверждает, что оно носит антиукраинский характер и написано в интересах Польши и польской национальной памяти. « Знают ли подписанты предел, на котором остановятся поляки в попытке заставить нас что-то признать? Уверены ли подписанты, что даже если бы государство Украина признало свою несуществующую вину в так называемой Волынской трагедии, то Польша бы на этом остановилась и не требовала от нас – признать на государственном уровне УПА преступниками, дальше участников Ноябрьского восстания [1918 г. во Львове] признать преступниками, дальше преступниками Богдана Хмельницкого, Франко, Шептицкого, дальше признать Львов польским городом, дальше отдать им обратно Львов и червенские города, дальше... Никто не знает предел их требований. Так почему именно на данном этапе мы должны идти на непонятные уступки в нашей национальной памяти? И не станет ли такое коммюнике окном Овертона для поляков и других соседей в их наступлении на нашу национальную память? », – вопрошает Петривский. Он также напомнил, что украинцы воюют не только за свою землю, но и за право иметь свою национальную память, а не общую с кем-либо. Не мудрствуя лукаво Петривский предложил уволить Зайцева и Грицака, так как они «бросают тень на все сообщество УКУ своими антиукраинскими действиями». https://www.youtube.com/watch?v=GMKX7ya8vSc     09.01.25 Памятники. В Запорожье демонтирована мемориальная доска разведчику Николаю Кузнецову. Телеграм-канал «Деколонизация. Украина» назвал его «коммунистическим уродом». https://t.me/DecolonizationUkraine/17897   09.01.25 Памятники. В городе Ахтырка на Сумщине демонтированы памятники радистке разведгруппы Любови Лебедевой, расстрелянной гестаповцами, генералу Сергею Трофименко, участвовавшему в освобождении Ахтырки от нацистов, а также памятник в честь танкистов-кантемировецев.   https://t.me/DecolonizationUkraine/17872   https://t.me/DecolonizationUkraine/17890   https://t.me/DecolonizationUkraine/17884     10.01.25 Церковная политика. МИД Украины сообщило, что с начала полномасштабного российского вторжения в Украину погибли 67 служителей различных украинских церквей и религиозных организаций. Более 630 молитвенных сооружений и культовых мест в Украине – церкви, мечети, синагоги, молитвенные дома были разрушены или повреждены российскими обстрелами. « Российская Федерация уже давно превратила религию в инструмент реализации своих политических и военных целей и активно распространяет влияние Московского Патриархата на временно оккупированных украинских территориях... Оккупационные власти продолжают ограничивать деятельность всех религиозных организаций, которые имеют независимую позицию или поддерживают территориальную целостность Украины », – говорится в комментарии МИД. https://www.kmu.gov.ua/news/komentar-mzs-shchodo-sytuatsii-z-relihiinoiu-svobodoiu-na-tymchasovo-okupovanykh-terytoriiakh-ukrainy   12.01.25 Высказывания. Скандал. Экс-министр иностранных дел Украины Дмитрий Кулеба назвал Гомель и Могилев «исторически нашими землями». Он заявил, что после Люблинской унии 1569 года Великому княжеству Литовскому в качестве компенсации была передана часть Киевского княжества. « Именно так в составе Беларуси оказались города Пинск, Гомель, Могилев – исторические земли Киевского княжества. Ведь это все исторически наши земли », – сказал Кулеба. Хотя Могилев никогда не входил в состав Киевского княжества, которое перестало существовать в 1471 году. По мнению Кулебы, Люблинская уния оказалась настоящей неудачей. Тогда волынская шляхта, которая была очень сильной и авторитетной, упустила возможность превратить Русь в полноценное государственное образование, поскольку думала только об экономических активах. « У них было все: были деньги, было влияние, не хватало только одного — национальной идеи », – резюмировал новоявленный «историк» Кулеба. https://www.youtube.com/watch?v=Ty6qWS7-efU     12.01.25 Высказывания. «Украинцы разбили стены Освенцима – и об этом должен знать и помнить весь мир». Народный депутат София Федина («Европейская солидарность») написала, что накануне 80-летия освобождения узников Аушвица нужно напоминать миру, что концлагерь освобождали уроженцы Украины Игоря Побирченко и Анатолия Шапиро. В ответ депутат Максим Бужанский («Слуга народа») написал, что такие, как Федина и ее партия, « глумились над памятью собственных военачальников и бойцов, сносили памятники Ковпаку, Черняховскому, Малиновскому, Лелюшенко и Рыбалко, просто унижали и уничтожали свою историю, причём историю своих побед, сломали монументы победителям нацизма по всей стране, следа не оставили ». Обвиняли таких же советских солдат и офицеров, как Побирченко и Шапиро, в «оккупации Украины». А потом « захотели свою долю пирога побед, внимания и успехов, и побежали устраивать флешмобы, как пишет София Федина-исправлять очень важный аспект давно проигранной информационной войны ». https://t.me/MaxBuzhanskiy/17516     12.01.25 Публичные мероприятия. 12 января в Одессе состоялась акция возле памятника Пушкину с требованием восстановить памятник Высоцкому. Участие приняло около 10 человек. Организатор мероприятия журналист Леонид Штекель сообщает, что накануне его «пригласила» СБУ. https://odessa-life.od.ua/news/nemnogochislennaya-gruppa-odessitov-trebovala-vosstanovit-pamyatnik-vysoczkomu-foto   12.01.25 Высказывания. Правосудие. « Активист»-иконоборец Демьян Ганул из Одессы похвастался, что суд закрыл все три админпротокола, составленные полицией за демонтаж макета ордена Ленина. « Это замечательный прецедент, который можно применить и к будущим демонтажам российских маркеров в Одессе, наши действия полностью законны », – резюмировал Ганул. https://t.me/Ganul2024/14035     12.01.25 Памятники. В Днепре открыли мемориальную доску Вячеславу Черноволу взамен уничтоженной вандалами.   https://lb.ua/society/2025/01/12/654987_dnipri_vidkrili_novu_memorialnu.html#:~:text=%D0%94%D0%BE%D1%88%D0%BA%D1%83%20%D0%B2%D1%81%D1%82%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D0%BB%D0%B8%20%D0%BD%D0%B0%20%D1%80%D0%BE%D0%B7%D1%96%20%D0%B2%D1%83%D0%BB%D0%B8%D1%86%D1%96,%D0%B4%D0%BE%20%D0%94%D0%BD%D1%8F%20%D1%83%D0%BA%D1%80%D0%B0%D1%97%D0%BD%D1%81%D1%8C%D0%BA%D0%BE%D0%B3%D0%BE%20%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D1%96%D1%82%D0%B2'%D1%8F%D0%B7%D0%BD%D1%8F .   13.01.25 Польско-украинский исторический конфликт. Эксгумация жертв Волынской резни начнется в апреле. Фонд «Свобода и демократия», нашедший два года назад место захоронения в бывшем городке Пужники недалеко от Тернополя, получил разрешение от властей Украины извлечь останки из земли и провести дальнейшие исследования. Прежде всего, речь идет об установлении личности людей, чьи останки, сложенные слоями, были найдены в яме возле бывшего кладбища. После исследования планируется перезахоронение погибших и увековечение этого места. Убийство жителей Пужников произошло в феврале 1945 года. От рук украинских националистов погибло около 80 человек. Ранее премьер-министр Польши Дональд Туск объявил о прорыве в вопросе эксгумации жертв Волынской резни. « Есть решение о первых эксгумациях польских жертв УПА. Хочу поблагодарить министров культуры Польши и Украины за хорошее сотрудничество. Ждем дальнейших решений », – написал он на платформе Х. https://www.rmf24.pl/fakty/polska/news-w-kwietniu-rozpoczna-sie-ekshumacje-ofiar-rzezi-wolynskiej,nId,7890816?fbclid=IwZXh0bgNhZW0CMTAAAR0bjDpkIAO0PHSsQsaogbREc7Du75nBtBgBtnsN5CUDq0k7Ltt4LUNLBcs_aem_R6CkPwVTUJKZ2qUeHn5krQ#crp_state=1     14.01.25 Нормативно-правовые акты. Верховная Рада Украины приняла в первом чтении законопроект №12351 о переименовании 103 местных общих судов. Это, в частности, Ленинские, Первомайские, Октябрьские и т. п. названия судов. https://sud.ua/uk/news/publication/320669-verkhovnaya-rada-odobrila-zakonoproekt-o-pereimenovanii-103-sudov-v-ukraine     14.01.25 Высказывания. В рамках проекта «Быковня, Бабий Яр, Буча – между массакрой и памятью о ней» доктор исторических наук, член-корреспондент НАН Украины, автор книг «Рашизм: Зверь из бездны» и «К свободе сквозь огонь. Украина против рашизма» Лариса Якубова рассказала, как «коллективный Путин и русская культура вырастили поколение убийц». — Тоталитаризм в России имеет глубокие корни. Он существовал в течение 70 лет в форме Советского Союза — империи, которая казалась мертвой после 1991 года, но оказалась лишь скрыто живой. Именно с оккупации Крыма, под влиянием этого фантастического взрыва настроений ресентимента, россияне снова захотели быть империей и очень-очень наказать Украину. Они день за днем превращались в сумасбродное сборище людей, которые теряли человеческое лицо. И начало формироваться имперское большинство, которое хотело повторить большую войну в Европе, в частности на территории Украины. А с 2022 года этот процесс просто со скоростью какого-то сверхзвукового самолета буквально за несколько месяцев превратил Россию в неототалитарную систему, ставшую угрозой современному миру. — Рашизм — это абсолютно новое явление. Это уже не классический тоталитаризм, а неототалитаризм, который возник в эпоху постмодерна. Рашизм имеет специфические признаки, которые делают его более опасным. Он сочетает имперское мышление, ресентимент и безудержную агрессию. Этот феномен основывается на многих источниках, в частности на «русской культуре», которая является не просто культурой русских, она является имперской культурой. Поэтому ее функция заключается в обеспечении расширения империи, пронизывая все аспекты общественной жизни — от детских сказок до политических институтов. За пятьсот лет своего существования «русская культура» создала огромный арсенал инструментов для ассимиляции и уничтожения культуры этносов и стран, на которые распространила свое влияние. Она учит своих носителей чувствовать превосходство, уверенность в собственной исключительности и праве диктовать условия другим. — Украина стала врагом номер один из-за своего модернизационного проекта. В отличие от России, она пыталась разорвать связи с тоталитарным прошлым и интегрироваться в мировое сообщество. Россия, не имея конкурентоспособного проекта будущего, восприняла это как угрозу. — Для того, чтобы остановить рашизм, нужна не только военная победа, но и деконструкция всей имперской культуры, которая является его основой. — Мнение, что если России отдать часть территорий, например, Восточную Украину или даже Киев и Львов, то она остановится, является абсолютно ошибочным. Россия не остановится на Украине. Ее стратегия — это не просто война с Украиной, это война со всем мировым порядком. Ее цель — погрузить Европу и Северную Америку в такое состояние, в котором находятся некоторые страны Азии и Африки: хронические гражданские войны, катастрофы, нестабильность. — То, что произошло в Буче — это не просто военные преступления, это проявление абсолютного садизма. Представьте себе ситуацию, когда безоружные люди просто идут по улицам и становятся мишенями для безжалостной убийственной машины. Эти акты насилия не были спровоцированы — их совершали лица, которые ранее даже не представляли, что могут совершать такую жестокость. — Прежде всего, следует освободиться от иллюзии, что все может быть урегулировано мирным путем или компромиссами. Международное сообщество должно действовать решительно и объединенно, ведь Россия продолжает ставить себе задачу разрушения международных институтов. Важно понять, что для Украины это война за существование, но и для мира эта война — это испытание. https://novynarnia.com/2025/01/14/larysa-yakubova/?fbclid=IwY2xjawH5GghleHRuA2FlbQIxMAABHdt7XVbVJDay83_2lSrgVnV-K0EaaAQGfRTdopH-5_N_X1rhuocSWw_ayw_aem_LUDswSxfl1WPM38pPHBgoQ     15.01.25 Праздничные дни и памятные даты. День Управления государственной охраны. Указ Президента Украины от 15.01.2025 года. https://www.president.gov.ua/documents/312025-53569   Президент Украины Владимир Зеленский поздравил сотрудников управления и отметил их орденами и медалями. https://www.president.gov.ua/news/prezident-privitav-pracivnikiv-upravlinnya-derzhavnoyi-ohoro-95433     15.01.25 Польско-украинский исторический конфликт. Президент Украины Владимир Зеленский во время визита в Варшаву заявил, что надеется на решение исторических споров с Польшей, поскольку обе страны должны сохранять единство перед общим врагом – Россией. Он отметил, что исторические противоречия между Украиной и Польшей сейчас обсуждаются на уровне министерств культуры и их рабочих групп. « И я надеюсь, что это будет справедливый результат для обеих стран. Это важно для нас и для истории. Поскольку сегодня очень важно, чтобы у нас не было вопросов об истории », – сказал Зеленский. https://www.eurointegration.com.ua/rus/news/2025/01/15/7202642/   Президент Польши Анджей Дуда выступил за то, чтобы исторические противоречия между Киевом и Варшавой, в частности события на Волыни, решались спокойным и конструктивным способом. « Теперь ведутся переговоры в рабочей группе, которую создали правящая коалиция и Министерство культуры Украины, относительно этих исторических, поисково-эксгумационных работ », – отметил он. https://www.eurointegration.com.ua/rus/news/2025/01/15/7202640/   Премьер Польши Дональд Туск выступил против использования драматических исторических вопросов в политических играх. Он отметил, что Украина и Польша находят « общий язык и методы совместных действий, когда речь идет о вопросах Волынской трагедии и других чувствительных, драматических вопросах нашей истории. Они требуют эмпатии со стороны Украины к Польше и со стороны Польши к Украине. Это должно быть параллельно. Я не позволю, чтобы эту драматическую историю использовали в каких-то политических играх в Польше », – подчеркнул польский премьер. https://www.eurointegration.com.ua/rus/news/2025/01/15/7202626/   « Мы приветствуем прогресс в решении исторических вопросов и продолжим развивать конструктивный исторический диалог, основываясь на имеющейся правовой базе и демократических ценностях ради общего европейского будущего », – говорится в Совместном заявлении Президента Украины и премьер-министра Польши. https://www.president.gov.ua/news/spilna-zayava-prezidenta-ukrayini-volodimira-zelenskogo-ta-p-95437   Министр иностранных дел Украины Андрей Сибига отметил существенный прогресс в вопросах исторической памяти, но вопрос восстановления памятника воинам УПА на горе Монастырь, по его словам, остается на повестке дня. https://www.eurointegration.com.ua/interview/2025/01/15/7202599/   Обнародовано Совместное заявление министров культуры Украины и Польши о начале работы Рабочей группы по историческим вопросам.  Ее цель урегулировать в польско-украинских отношениях вопросы, связанные с правом на достойное захоронение жертв войн и репрессий. Первое заседание Рабочей группы состоялось во Львове в декабре 2024 года. Стороны обменялись информацией о местах, которые, по мнению каждой из сторон, требуют первоочередных поисковых и эксгумационных работ, а также дополнительного внимания. На данный момент стороны анализируют сформированный список, а также проверяют состояние выполнения ранее поданных заявлений на проведение поисковых работ и предоставление разрешений на эксгумацию. Также проводится пересмотр действующих правовых норм с целью их возможной ревизии, которая могла бы облегчить административные процедуры. https://mcsc.gov.ua/news/vedemo-dialog-z-istorychnyh-pytan-spilna-zayava-ministriv-kultury-ukrayiny-ta-respubliky-polshha/     15.01.25 Правосудие. Апелляционный суд Львова удовлетворил жалобу городского совета относительно Положения о порядке предоставления ритуальных услуг в Тернополе. Таким образом было отменено решение предыдущей инстанции по иску родителей погибшего военнослужащего, которые хотели установить ему памятник в полный рост на Пантеоне Героев Тернополя, вопреки единой концепции внешнего вида воинских захоронений. https://ternopilcity.gov.ua/news/85290.html     15.01.25 Памятники. Исполком Львовского горсовета принял решение перенести памятники с мемориального комплекса «Холм Славы» и эксгумировать похороненные там останки. Мемориал построили в честь воинов, погибших в годы Первой мировой войны и советских военных, участвовавших в боях за Львов в 1944 году. В мемориальный комплекс входят: братская могила российских воинов; три братские могилы советских воинов; 24 могилы Героев Советского Союза; 226 индивидуальных могил советских воинов. Их перезахоронят на Голосковском кладбище. Среди могил, которые перенесут, останки разведчика Николая Кузнецова и майора Степана Путина. https://dyvys.info/2025/01/14/lvivskyj-pagorb-slavy-perenesut-na-goloskivskyj-tsvyntar/     15.01.25 Памятники. Российские «власти» Луганска хотят перенести памятник Тарасу Шевченко. С этой целью они объявили опрос в своем Telegram-канале. 51% из почти 17 тысяч проголосовавших высказались против перемещения монумента. https://t.me/agl_lnr/14482   На городском сайте сказано, что жители якобы неоднократно высказывали мнение, «что скульптуре поэта – не место в сквере Героев Великой Отечественной войны в самом сердце Луганска». «Но объективно существовало и другое мнение о том, что мы не должны уподобляться Украине и объявлять войну памятникам», – говорится в том же сообщении. https://gorod-lugansk.com/2025/01/15/mnenie-luganchan-budet-uchteno-pri-opredelenii-mesta-raspolozhenija-pamjatnika-tgshevchenko.html     16.01.25 Коммеморативные практики. Президент Украины Владимир Зеленский и премьер-министр Великобритании Кир Стармер почтили память павших военнослужащих ВСУ у Стены памяти на Михайловской площади в Киеве.   https://www.president.gov.ua/news/prezident-ukrayini-ta-premyer-ministr-velikoyi-britaniyi-vsh-95473   16.01.25 Памятники. В Полтаве демонтировали мемориальную доску в честь казацкого полковника Мартына Пушкаря, на которой он был назван «славным поборником нерушимой дружбы украинского и русского народов».   https://t.me/DecolonizationUkraine/18043   16.01.25 Церковная политика. Верховный суд Украины принял решение в пользу Национального архитектурно-исторического заповедника «Чернигов древний», отказав УПЦ в иске относительно права пользования Елецким монастырем XII–XVII вв.   https://mcsc.gov.ua/news/verhovnyj-sud-pidtverdyv-pozycziyu-mksk-upcz-ne-maye-prava-korystuvatys-yeleczkym-monastyrem-u-chernigovi/     17.01.25 Нормативно-правовые документы. Кабинет Министров Украины принял постановление «О переименовании некоторых географических объектов». Было переименовано более 200 объектов, содержащих «имперскую символику» в названии. В частности, урочища, балки, реки, озера, железнодорожные станции, каналы, источники, ботанические памятники природы, геологические памятники природы, гидрологические памятники природы, парки-памятники садово-паркового искусства, леса, водохранилища, ландшафтные заказники, ботанические заказники, горы, курганы, острова и т. п. В Винницкой области урочище Марксова дубина получило название Монастырская дубина, Колхозный Яр стал Зеленым, а Суворовский колодец Прозрачным; в Днепропетровской области Дуб памяти Ленина переименован в Казацкий; балка Кацаповка в Зеленую, в Донецкой области – гора Артема в Лысую; в Житомирской области – ботанический заказник Октябрьское в Апрельское; в Кировоградской области – Суворовский источник в Казацкий; в Одессе – Пушкинский платан в Западный; в Харьковской области – Дуб Петра I в Колонтаевский дуб-великан; в Черкасской области – Дуб Олега Кошевого в Дуб Вячеслава Черновола, Дуб Карбышева в Дуб-красавец, Парк Декабристов в Парк начала ХІХ века. Также Кабмин переименовал географические объекты на неподконтрольных украинским властям территориях. 22 объекта были переименованы в Крыму. Большинству из них возвращены крымскотатарские названия, существовавшие до 1944 года. В Луганской области переименованы железнодорожные станции: Коммунарск в Алчевск, Краснодон в Сорокино, Первомайск в Сокологорск, Стаханов в Кадиевку. https://www.kmu.gov.ua/npas/pro-pereimenuvannia-deiakykh-heohrafichnykh-s49170125     17.01.24 Памятники. В Виннице демонтированы две мемориальные доски генералу Алексею Брусилову, а также памятный знак «Слава советским авиаторам».   https://t.me/DecolonizationUkraine/18094   https://t.me/DecolonizationUkraine/18090     18.01.25 Памятники. В Кирнасовке Винницкой области демонтирован памятник Павлу Пестелю.   https://t.me/DecolonizationUkraine/18131     18.01.25 Памятники. В Одессе демонтировали памятную плиту российским военным, погибшим на атомной подводной лодке «Курск».   https://t.me/DecolonizationUkraine/18125     18.01.25 Памятники. Коммунальное предприятие «Калушавтодор» демонтировало памятник погибшему в 1944 году советскому солдату Александру Корякову в селе Боднаров Калушской общины на Ивано-Франковщине.   https://t.me/DecolonizationUkraine/18113   18.01.25 Деколонизация топонимии. Национальный мемориальный комплекс «Высота маршала Конева» на Харьковщине еще в декабре 2024 года переименован в Национальный музей военной истории Слобожанщины.   https://t.me/DecolonizationUkraine/18116     19.01.25 Музеи и выставки. В НМИУВМВ ко Дню чествования защитников Донецкого аэропорта состоялось открытие выставки «Аэропорт.242». Были выставлены 24 работы художника, волонтера, военнослужащего Олега Дробоцкого, павшего 6 марта 2023 года в боях возле села Орехово-Васильевка Бахмутского района. Он создавал свои картины по мотивам фотографий известного журналиста и фотографа, автора книги «Аэропорт» Сергея Лойко. https://mcsc.gov.ua/news/aeroport-242-u-muzeyi-vijny-vidbulosya-vidkryttya-vystavky-yaka-prysvyachena-zahysnykam-doneczkogo-aeroportu/   Оборона Донецкого аэропорта длилась 242 дня - с 26 мая 2014 года до 23 января 2015 года.   21.01.25 Языковая политика. Социологические опросы. По данным всеукраинского опроса, проведенного Фондом «Демократические инициативы» имени Илька Кучерива совместно с социологической службой Центра Разумкова в ноябре – декабре 2024 года, украинский язык родным назвали 78% опрошенных. В 2017 г. таких было 68%, в 2015 г. – 60%, в 2006 г. – 52%. 13% опрошенных ответили, что и украинский, и русский в одинаковой степени являются для них родными, (в 2006 г. такой ответ дали 16% респондентов, в 2015 г. – 22%). Доля тех, кто назвал родным русский язык, составляет 6%, в 2006 г. таких было 31%, в 2015 г. – 15%. Доля тех, кто назвал родным украинский язык, по сравнению с 2006 годом выросла в Западном регионе с 90% до 98%, в Центральном – с 72% до 87%, в Южном – с 41% до 57%, в Восточном – с 32% до 48%. Считают родным и украинский, и русский в одинаковой степени в этих регионах соответственно 1%, 9%, 21% и 32,5%. Русский – соответственно 0,2%, 3%, 17% и 17%. https://dif.org.ua/article/ukraina-edina-natsionalna-nalezhnist-identichnist-mova-ta-derzhavni-atributi-vseukrainske-opituvannya     22.01.25 Праздничные дни и памятные даты. День Соборности Украины. Указ Президента Украины от 13.11.2014 года. https://zakon.rada.gov.ua/laws/show/871/2014#Text   Владимир Зеленский в своем обращении перепутал, кто с кем объединился в этот день. 22 января 1919 года в Киеве было торжественно провозглашено объединение (злука) Украинской и Западноукраинской Народных Республик. В поздравлении Президент Украины сказал, что объединились Левобережная и Правобережная Украина. Хотя граница между УНР и ЗУНР проходила не по Днепру, а по реке Збруч. https://www.president.gov.ua/news/zvernennya-volodimira-zelenskogo-z-nagodi-dnya-sobornosti-uk-95601   Председатель Верховной Рады Украины Руслан Стефанчук в своем обращении подчеркнул, что « единство — это не только достижение, запечатленное в дате, но и большая ежедневная ответственность. Когда Украина теряла единство, враги сразу пользовались ее слабостью ». Однако есть и другой урок истории, отметил Стефанчук: «если мы вместе боремся, империи падают, а Украина остается». « Сегодня, как и сто лет назад, мы боремся против искусственного российского образования, которое насильно расширяет свои границы », – резюмировал глава парламента. https://www.rada.gov.ua/news/Top-novyna/258104.html   В Киеве на Софийской площади состоялось открытие выставки «В единстве сила». Экспозиция освещает исторический путь украинского народа к единению и независимости. Она посвящена событиям, которые привели к провозглашению Акта Злуки, а также выдающимся фигурам, которые внесли весомый вклад в борьбу за соборность Украины. https://mcsc.gov.ua/news/do-dnya-sobornosti-u-kyyevi-vidbulosya-vidkryttya-vystavky-v-yednosti-syla/     22.01.25 Нормативно-правовые акты. Европейский парламент принял резолюцию о дезинформации и фальсификации истории со стороны России с целью оправдания ее агрессивной войны против Украины. — поскольку агрессия России против Украины является не изолированным актом, а продолжением ее империалистической политики, которая включает войну против Чечни и военную агрессию против Грузии в 2008 году, а также оккупацию Крыма и начало войны на Донбассе в 2014 году; — поскольку началу полномасштабной агрессивной войны России против соседней Украины предшествовали несколько публичных заявлений президента Российской Федерации, который пытался оправдать применение силы с помощью исторического ревизионизма — поскольку российский режим широко использует дезинформацию, в том числе на основе искаженных исторических аргументов... — поскольку Россия не только не признала непростительную начальную роль Советского Союза на ранних этапах Второй мировой войны... но нынешний российский режим также инструментализировал историю и создал культ «победы» вокруг Второй мировой войны, чтобы идеологически мобилизовать граждан... — поскольку Россия развернула растущую дезинформационную кампанию исторического ревизионизма с целью отрицания национальной идентичности, государственности и самого существования Украины, а также с целью оправдания своих претензий на эксклюзивные сферы влияния... — поскольку День Победы, отмечаемый ежегодно 9 мая, был превращен нынешним российским режимом в инструмент пропаганды войны в России... Европарламент: 3. Осуждает систематическую фальсификацию и использование российским режимом искаженных исторических аргументов... 4. Осуждает неспособность Российской Федерации установить ответственность за советские преступления и намеренное препятствование историческим исследованиям... а также то, что она приняла законодательство, которое криминализирует правдивое освещение советских и российских преступлений... утверждает, что безнаказанность и отсутствие фактологически достоверных исторических и публичных дебатов и образования способствовали способности нынешнего российского режима возродить империалистическую политику и инструментализировать историю в своих преступных целях; 13. Реагирует на заявление Верховной Рады Украины от 2 мая 2023 года по идеологии «рашизма», осуждая националистическую империалистическую идеологию, политику и практику нынешнего российского режима; подчеркивает несовместимость этой идеологии и политики, а также этих практик с международным правом и европейскими ценностями; 14. Считает, что попытки России исказить, пересмотреть и перекрутить историю Украины подрывают коллективную память и идентичность Европы в целом и представляют угрозу исторической правде, демократическим ценностям и миру в Европе; призывает государства-члены больше инвестировать в образование и исследования общей истории Европы и европейской памяти, а также поддерживать проекты, которые способствуют лучшему пониманию последствий разделения Европы во время Холодной войны; выражает свою поддержку строительству общеевропейского мемориала в Брюсселе жертвам тоталитарных режимов 20-го века; выражает сожаление по поводу продолжения использования символов тоталитарных режимов в общественных местах и призывает к общеевропейскому запрету использования нацистской и советской коммунистической символики, а также символики продолжающейся агрессии России против Украины; 15. Выражает пожелание, чтобы ЕС и его государства-члены способствовали лучшему знанию и пониманию человеческих страданий европейцев, причиненных советским режимом в течение 20-го века; в связи с этим призывает к памяти и уважению к жертвам советских преступлений, таких как массовые депортации, в том числе крымскотатарского народа и из стран Балтии, система ГУЛАГа, Голодомор, массовые убийства, такие как Катынский расстрел и Верхнесилезская трагедия. https://www.europarl.europa.eu/doceo/document/RC-10-2025-0074_EN.html     22.01.25 Публичные мероприятия. В Киеве состоялось ежегодное шествие памяти в честь первых погибших майдановцев.   https://maidanmuseum.org/uk/node/3094     22.01.25 Высказывания. Владимир Вятрович: «Если не отстоим место для украинцев в прошлом, можем исчезнуть в будущем». В ответ на заявление Президента США Дональда Трампа, что Россия потеряла во Второй мировой войне 60 млн. человек, украинский депутат написал, что « искаженная оптика, через которую погибшие в борьбе с нацистами во Второй мировой украинцы становятся русскими, не дает возможности правильно видеть российскую агрессию и останавливать ее сейчас ». https://www.facebook.com/volodymyr.viatrovych/posts/pfbid0hHWW3XK51PokX8iXfb8Xk4uZQFqGLoPyXMfmG5qwNRU7WnC8MxzJFULpKnr4ep8fl   Однако многие украинские комментаторы обвинили в такой ситуации сторонников нынешней исторической политики. «У наших фанов Нахтигаля сразу стало подгорать, почему не вспомнил Украину. Так вы ж сами вычеркнули Украину из лагеря победителей во Второй Мировой войне. Нельзя ж орать об особой роли дивизии СС “Галичина” в борьбе с Советами и возмущаться, что Трамп не заметил вклад Украины в победу антигитлеровской коалиции. Тут надо или признать, что у нас был такой этап в истории со всеми его минусами и плюсами, или перестать делать удивленные глаза, что нас нет на карте мировой истории. Так мы ж сами 20 лет себя оттуда выпиливали… Проспект Шухевича закономерно приводит на конечную остановку “Вас не было в Ялте и Потсдаме”. И Чехова, Чайковского, Булгакова, Ахматовой, Паустовского и прочих Малевичей там нет. Там вообще ничего нет, кроме вечной тоски и поражений.», – написал политолог Юрий Романенко. https://x.com/shan_yan/status/1882338537552380048   Нардеп Максим Бужанский напомнил, что Вятрович и руководимый им УИНП в свое время «растоптали подвиг семи миллионов украинцев», воевавших в рядах Красной армии. https://t.me/MaxBuzhanskiy/17587   22.01.25 Писатель Сергей Жадан и музыкант Евгений Турчинов презентовали совместный сингл «Болбочан».   https://www.youtube.com/watch?v=4moe_0WeMo4   « С нашей стороны это дань уважения и памяти Петру Болбочану — полковнику армии УНР, человеку, который освободил от “красных” оккупантов город Харьков и украинский Крым. Песня о памяти, песня об украинских бойцах, песня о том, что чтобы ни было, несмотря на все трудности восток и юг Украины — это наши территории, это наши земли, и мы их обязательно себе вернем », — рассказал Сергей Жадан. https://ukr.radio/news.html?newsID=106350     22.01.25 Памятники. В Овруче Житомирской области демонтирован памятник чехословацкому офицеру и советскому партизану Яну Налепке, погибшему в боях за освобождение этого города в 1943 году.   https://t.me/DecolonizationUkraine/18219     23.01.25 Публичные мероприятия. В Украинском доме в Давосе Президент Владимир Зеленский посетил выставку Your Country First – Win With Us, которую открыли во время проведения Всемирного экономического форума. Цель этого проекта – продемонстрировать борьбу Украины за общую свободу и важность поддержки со стороны партнеров ради будущего всех стран. В частности, Владимиру Зеленскому показали работу Алексея Сая «Воля» и рассказали, что она создана из букв поврежденной во время боевых действий стелы села Любимовка на Херсонщине. https://www.ukrinform.ua/rubric-culture/3951831-zelenskij-u-davosi-vidvidav-vistavku-na-akij-predstavleni-roboti-pro-vijnu.html     23.01.25 Памятники. В Белгороде-Днестровском Одесской области внутри Аккерманской крепости демонтированы две доски в честь Пушкина.   https://t.me/DecolonizationUkraine/18257     24.01.25 Праздничные дни и памятные даты. День внешней разведки Украины. Указ Президента Украины от 22.11.2018 года. https://zakon.rada.gov.ua/laws/show/381/2018#Text   Президент Владимир Зеленский вручил разведчикам государственные награды и флаг Службы внешней разведки, а также присвоил воинские звания бригадного генерала. https://www.president.gov.ua/news/u-den-zovnishnoyi-rozvidki-ukrayini-prezident-zustrivsya-z-r-95693     24.01.25 Праздничные дни и памятные даты. В Международный день образования Президент Украины Владимир Зеленский принял участие в Первом национальном форуме талантливой молодежи.   https://www.president.gov.ua/news/u-mizhnarodnij-den-osviti-volodimir-zelenskij-zustrivsya-z-t-95697     24.01.25 Коммеморативные практики. В Министерстве развитии общин и территорий Украины состоялось первое заседание рабочей группы по вопросам создания единого маршрута по местам памяти. «Места памяти» – масштабный социальный проект, который будет способствовать сохранению памяти о трагических событиях на территории Украины в период российско-украинской войны. В его рамках планируется создать национальный маршрут памяти, который объединит ключевые локации героизма и событий российско-украинской войны. В рамках выполнения 10-го пункта «Политика героев» Плана внутренней стойкости Президента Украины совместную работу над созданием маршрута по местам памяти ведут Министерство развития общин и территорий МКСК, Министерство по делам ветеранов и Министерство здравоохранения. « Создание единого маршрута по местам памяти — это о сохранении истории и памяти обо всех событиях за период российско-украинской войны и обо всех наших героях. Имеем цель, чтобы с помощью проекта “Места памяти” — в каждом регионе и общине, где велись или ведутся боевые действия, все больше украинцев и иностранцев знали о таких локациях », – отметила первый замминистра Алена Шкрум. Пилотным проектом в 2024 году стал «Киевщина. Места памяти». Для него были выбраны локации в Бучанской, Бородянской, Гостомельской и Ирпенской общинах Киевщины. Там были установлены информационные стелы, сенсорные терминалы, таблички с QR-кодами, которые направляют на сайт проекта. Дополнительно на двух локациях (Романовском мосту в Ирпенской громаде и комплексе «Ангелы Победы» в с. Мощун) были проведены работы по благоустройству и музеефикации. https://www.mtu.gov.ua/news/36462.html#:~:text=%D0%A3%20%D0%B9%D0%BE%D0%B3%D0%BE%20%D1%80%D0%B0%D0%BC%D0%BA%D0%B0%D1%85%20%D0%BF%D0%BB%D0%B0%D0%BD%D1%83%D1%94%D1%82%D1%8C%D1%81%D1%8F%20%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE%D1%80%D0%B8%D1%82%D0%B8,%D1%82%D0%B0%20%D0%BF%D1%80%D0%BE%20%D0%B2%D1%81%D1%96%D1%85%20%D0%BD%D0%B0%D1%88%D0%B8%D1%85%20%D0%B3%D0%B5%D1%80%D0%BE%D1%97%D0%B2 .   24.01.25 Памятники. В поселке Буджак Одесской области демонтирован памятник Максиму Горькому.   https://t.me/DecolonizationUkraine/18276     25.01.24 В Одессе осквернили памятник маршалу Родиону Малиновскому надписью «Оккупант».   https://t.me/DecolonizationUkraine/18294   25.01.25 Памятники. В Тептиевке Богуславской общины на Киевщине демонтировали памятник большевику Петру Запорожцу. https://t.me/DecolonizationUkraine/18305   26.01.25 Памятники. В Селидово Донецкой области россияне уничтожили памятник «Казак в дозоре», открытый в 1976 году к 500-летию украинского казачества.   https://www.ostro.org/ru/news/v-selydovo-okkupanty-unychtozhyly-pamyatnyk-kazak-v-dozore-otkrytom-k-500-letyyu-ukraynskogo-i509168   27.01.25 Праздничные дни и памятные даты. День памяти жертв Холокоста. Постановление Верховной Рады Украины от 05.07.2011 года. https://zakon.rada.gov.ua/laws/show/3560-17#Text   Накануне Президент Украины Владимир Зеленский принял участие в чествовании памяти жертв Холокоста. Глава государства установил лампадку к памятному знаку «Менора» на территории Национального историко-мемориального заповедника «Бабий Яр». https://www.president.gov.ua/news/prezident-ushanuvav-pamyat-zhertv-golokostu-95729   В Польше Президент Украины принял участие в мероприятиях, посвященных 80-й годовщине освобождения нацистского концлагеря Аушвиц-Биркенау. https://www.president.gov.ua/news/prezident-ukrayini-vzyav-uchast-u-zahodah-z-nagodi-80-yi-ric-95741 Владимир Зеленский отметил важность сохранения памяти о трагедии. « Преступление Холокоста никогда не должно повториться, но постепенно, к сожалению, память о Холокосте становится слабее. И зло, которое пытается уничтожать жизни целых народов, все еще остается в мире », – написал он в Telegram. https://www.dw.com/ru/zelenskij-prestuplenie-holokosta-nikogda-ne-dolzno-povtoritsa/a-71422443   Украинские власти проводили параллели между Холокостом и действиями России в войне против Украины. Глава Офиса Президента Украины Андрей Ермак написал два поста, отождествляя действия России с Холокостом. Утром в честь церемонии чествования жертв Бабьего Яра Ермак написал: « Нацисты хотели уничтожить целый народ. Стереть физически, а также исторически. Рашисты, которые приписывают себе “победу над нацизмом”, используют похожие методы – они хотят уничтожить украинцев и все украинское. Украинцы же были в основе победы над нацизмом тогда, и остановили рашизм сейчас. Правда на нашей стороне ». https://t.me/ermaka2022/5768   Позже он напомнил, что 100000 человек, погибших в концлагере Аушвиц-Биркенау, происходили из Украины, и провел параллели с современной войной. « Россия не уничтожила нацизм – она его приспособила. Сегодня тысячи украинских пленных и невинных гражданских страдают в российских лагерях смерти, напоминая о нашей непрерывной борьбе против тирании », – отметил Ермак. https://t.me/ermaka2022/5769   Супруга Президента Украины Елена Зеленская считает, что Холокост « стал уроком того, что ненависть и пренебрежение к национальной идентичности ведут к катастрофе. Тогда погибали миллионы невинных людей, а мир молчал. Сейчас Россия совершает геноцид против украинского народа, преступления против человечности, и мы не имеем права молчать ». https://t.me/FirstLadyOfUkraine/7989   В комментарии МИД Украины напомнил, что в результате российского нападения гибнут люди, пережившие Холокост, были повреждены мемориальный комплекс Бабий Яр в Киеве и мемориальная менора в Дробицком Яру на Харьковщине. https://www.kmu.gov.ua/news/komentar-mzs-do-mizhnarodnoho-dnia-pamiati-zhertv-holokostu   В выставочном центре «Живая память» открылась выставка «Украинско-еврейское столетие: фотографии и истории 1920–2024». https://mcsc.gov.ua/news/zhyva-pamyat-u-kyyevi-vidkrylasya-vystavka-ukrayinsko-yevrejske-stolittya-fotografiyi-ta-istoriyi-1920-2024/     27.01.25 Публикации. Посол Украины в Великобритании, экс-главком ВСУ Валерий Залужный написал статью «Диктатуры умеют воевать, но они все равно проигрывают», в которой сравнил Гитлера и Путина. « Я не выбираю путь историка. Был ли я прав, говоря о начале Третьей мировой войны – скажут через сто лет наши потомки. Но уже сегодня очевидно, что война, начатая параноидальным, психически больным фюрером, имеет все шансы занять свое место на пьедестале самых страшных событий человеческой истории. Будет ли это именно так – зависит от того, какой путь выберет Украина и все цивилизованное общество. Выберет именно сейчас, на полях сражений российско-украинской войны », – резюмировал Залужный. https://www.pravda.com.ua/rus/columns/2025/01/27/7495441/     27.01.25 Памятники. В Киеве демонтировали памятник физиологу Ивану Павлову. https://dtc.kyivcity.gov.ua/news/v-kyievi-demontuvaty-pamiatnyk-ivanu-pavlovu   27.01.25 Памятники. Во Львове неизвестные на бывшей улице Льва Толстого повесили табличку с надписью: «На этом доме висела мемориальная доска (2014–2022), посвященная человеку Эпохи Шевченко». « Хочу отметить, что никаких разрешений или согласований Львовский городской совет и его исполнительные органы на установление этого объекта не предоставляли. Поэтому самовольно установленный объект был оперативно сегодня утром демонтирован Лычаковской районной администрацией », – сообщил первый заместитель городского головы Андрей Москаленко. https://zahid.espreso.tv/novyny-lviv-u-lvovi-nevidomi-proveli-mistetsku-provokatsiyu-z-pamyatnimi-tablitsyami-meriya-vidreaguvala    27.01.25 Памятники. В городе Богуслав Киевской области демонтирован памятник продотрядовцам, убитым в селе Ольховец.   https://t.me/DecolonizationUkraine/18327 27.01.25 Заявление. «Если поляки убедят весь мир в том, что украинцы совершили им геноцид на современных западноукраинских землях, то это будет означать, что эти земли неправомерно принадлежат Украине»: Украинские политики, ученые, общественные деятели и военнослужащие националистических взглядов выступили против инициативы польских политиков приравнять идеологию ОУН, УПА к фашизму, нацизму и коммунизму. Группа украинских политиков-националистов (первым в списке подписантов стоит глава мельниковской фракции ОУН, заместитель главы Госкомтелерадио Украины Богдан Червак; далее следуют бывший народный депутат Украины от партии ВО «Свобода», организатор ежегодных «Бандеровских чтений», военнослужащий Юрий Сиротюк; вдова сына главнокомандующего УПА Романа Шухевича Леся Шухевич; глава бандеровской ОУН, бывший депутат от «Народного фронта» Арсения Яценюка и президент Антиимперского блока народов Олег Медуница), ученых националистических взглядов и граждан (письмо открыто для подписания всеми желающими) обратились к руководству Украины по поводу законопроекта, внесенного в польский Сейм оппозиционной партией «Право и справедливость». По их мнению, односторонние уступки, на которые идут украинские власти, не останавливают, а вдохновляют польских политиков. А польская политика памяти имеет геополитические расчеты на много десятилетий вперед по подрыву правомерности принадлежности Украине западных регионов. Подписанты утверждают, что Волынь – это украинская земля, конфликт был развязан польской стороной, а ОУН появилась в результате «польской оккупации и жестоко-репрессивной политики». Действия польской власти на украинских землях названы геноцидом. Подписанты считают, что ОУН и УПА – единственная военно-политическая сила, защищавшая украинский народ от насилия и террора четырех оккупационных режимов: немецкого, советского, польского и венгерского. А сегодня их борьбу продолжают ВСУ, защищая не только Украину, но и Польшу и всю Европу. « Мы никому не позволим указывать нам, кто наши национальные герои и унижать их достоинство », – резюмируют подписанты. Обращение содержит ряд требований к украинским властям, в частности, от парламента требуют «осудить многовековую колониальную, захватническую политику польского государства Речи Посполитой» и т. п. https://docs.google.com/document/d/1DOq5wyxisRvNhhAazXdBcOsGt7a6Q8qH-79OOgIe0lw/edit?fbclid=IwZXh0bgNhZW0CMTAAAR2tzAOsaaCwjVOYe7b6ufS1JSNEd4uB2HYVDMR1zhCBL7G-Y2bOLSMNCg8_aem_i9_dslthV4s8ddkuMag9KA&tab=t.0     28.01.25 Высказывания. Деколонизация топонимии. На подконтрольной украинским властям территории Украины осталось переименовать 5% улиц. Об этом заявил сооснователь проекта «Деколонизация. Украина» Вадим Поздняков. Ситуация с памятниками, по его мнению, обстоит хуже. Лучше всего деколонизация мемориалов происходит на Львовщине: там продолжается финальный этап – перезахоронение советских воинов из центров населенных пунктов на кладбища. « Я думаю, это будет год окончательной депушкинизации. Возможно, начнет решаться на центральном уровне вопрос памятников Второй мировой войны. Думаю, это последний год русскоязычной рекламы и вывесок », – поделился планами на 2025 год Поздняков. https://www.ukrainer.net/dekolonizatsiia-2025/     28.01.25 Памятники. В Николаеве демонтировали элементы памятника Ленинскому комсомолу. Барельеф Ленина и таблички с надписями с памятника снесли еще в январе 2022 года. Теперь коммунальщики демонтировали оставшиеся элементы. Памятник Николаевским комсомольцам был открыт в 1978 году в ознаменование 60-летия Ленинского комсомола. https://www.istpravda.com.ua/short/2025/01/28/164684/     28.01.25 Памятники. В Белгороде-Днестровском Одесской области демонтирована мемориальная доска одному из организаторов советского Красного Креста большевику Леону Попову.   https://t.me/DecolonizationUkraine/18369     28.01.25 Церковная политика. Состоялась профессиональная дискуссия «Украинское общество, государство и церковь во время войны. Церковно-религиозная ситуация в Украине-2024». Участниками обсуждения стали представители духовенства, университетов, иностранные гости, а также эксперты в сфере государственно-церковных отношений. В рамках мероприятия было представлено социологическое исследование «Религия и Церковь в украинском обществе: 2000–2024», подготовленное Центром Разумкова при поддержке Представительства Фонда Конрада Аденауэра в Украине. https://kompkd.rada.gov.ua/news/main_news/76570.html   В 2024 году 68% украинцев считали себя верующими, что на 6% меньше, чем в 2022 году. Западные области сохраняют самый высокий уровень религиозности, на востоке такой уровень существенно снизился. Доля православных сократилась до 55% (2003 г. – 60,8%, 2000 г. – 66%), доля греко-католиков выросла до 11,9% (2003 г. – 11%, 2000 г. – 7,6%). 35,2% относят себя к ПЦУ (в 2023 г. – 42,2%, в 2020 г. – 20%), 5,5% – к УПЦ (в 2023 г. – 5,6%, в 2020 г. – 13,6%). Среди тех, кто считает себя православным, к ПЦУ относят себя 63,6%, к УПЦ – 10%. Только для 43% церковь является моральным авторитетом (в 2010 г. – для 56,3%). 31% поддерживают создание государственной церкви (в 2023 г. – 37,5%, 2010 г. – 9,8%). 63,2% считают, что в Украине существует полная свобода совести и равенство вероисповеданий перед законом (в 2023 г. – 70,8%, 2010 г. – 75,9%); 40,4% – что церкви и религиозные организации злоупотребляют предоставленными им свободами; 383% – что свобода совести и равенство вероисповеданий только декларируются. https://razumkov.org.ua/images/2025/01/28/2024-Religiya-religion-FIN.pdf     29.01.25 Праздничные дни и памятные даты. День памяти Героев Крут. Распоряжение Президента Украины от 21.01.2006 года. https://zakon.rada.gov.ua/laws/show/10/2006-%D1%80%D0%BF#Text   Президент Владимир Зеленский почтил память тех, кто сдерживал наступление большевиков на Киев 29 января 1918 года. Церемония состоялась возле памятного креста Героям Крут на Аскольдовой могиле в Киеве. Там же Владимир Зеленский почтил память погибшего в августе 2023 года летчика-истребителя Андрея Пильщикова; павшего под Иловайском в августе 2014 года Марка Паславского; участника Революции Достоинства, погибшего во время пожара в киевском Доме профсоюзов в феврале 2014 Александра Клитинского; Героя Украины, командира штурмового батальона «Волки Да Винчи» Дмитрия Коцюбайло, погибшего в марте 2023 под Бахмутом; общественного активиста и воина 59-й отдельной штурмовой бригады имени Якова Гандзюка Павла Петриченко, погибшего в апреле 2024 года во время выполнения боевого задания в Донецкой области. https://www.president.gov.ua/news/prezident-na-askoldovij-mogili-ushanuvav-pamyat-geroyiv-krut-95761   Президент Украины встретился с курсантами и лицеистами 18 военных учебных заведений и военнослужащими. https://www.president.gov.ua/news/ukrayinskomu-vijsku-potribni-lyudi-z-suchasnimi-poglyadami-n-95777   Мемориальная церемония состоялась на территории Мемориального комплекса «Памяти Героев Крут» в Нежинском районе Черниговской области. « Круты являются напоминанием всем нам и о другом. Напоминанием об опасности и преступлении усталости во время, когда решается судьба народа, судьба государства. В 1918 году на защиту рожденного независимого украинского государства становились тысячи и десятки тысяч украинских патриотов. Но, к сожалению, сотни тысяч украинцев считали себя тогда уставшими от более чем трехлетней мировой войны, которая в то время обожгла многих. Они хотели мира, земли и хотели покинуть окопы; готовы были поддаваться обещаниям врага и объявляли “нейтралитет” собственному государству. Но когда украинское государство пало под вражескими ударами, окрашенные в красное оккупанты отобрали землю и свободу, принесли голодомор и репрессии и тем, которые в 1918 году считали, что сопротивление московским захватчикам не их дело. Поэтому сегодня, чествуя подвиг крутянцев, каждый из нас ни на минуту не имеет права себе позволить, чтобы враг, который остается тем же, использовал нашу усталость против нас и против Украины », – заявил на церемонии заместитель председателя УИНП Владимир Тылищак. https://uinp.gov.ua/pres-centr/novyny/u-krutah-vshanuvaly-geroyiv-legendarnogo-boyu     29.01.25 Высказывания. Советник главы Офиса Президента Украины Михаил Подоляк высказался о роли исторической памяти в войне. По его мнению, РФ всегда будет считать необходимым уничтожения Украины. Мы – не русские, мы вообще не похожи, мы ментально абсолютно разные, у нас разные культурные коды, мы по-разному видим и свое будущее, и свое прошлое. https://www.youtube.com/watch?v=lK9nMrgH4CE   29.01.25 Высказывания. Переживший Холокост еврей из Одессы Роман Шварцман во время «Часа памяти» в Бундестаге: «Путин хочет уничтожить нас как нацию, так же как Гитлер пытался уничтожить еврейский народ во время Второй мировой войны. Тогда Гитлер хотел убить меня за то, что я еврей. Сейчас Путин хочет убить меня за то, что я украинец». Во время Второй мировой войны Роман Шварцман был узником еврейского гетто в расположенном в Винницкой области городе Бершадь. https://www.dw.com/ru/byvsij-uznik-getto-v-bundestage-ob-ukraine-mir-nevozmozen-bez-svobody/a-71449384     29.01.25 Памятники. В Звягеле Житомирской области состоялось перезахоронение погибших участников Второй мировой войны: генерал-майора Иосифа Панкратова, погибшего во время Берлинской наступательной операции, а также подпольщиков Константина Мякишева и Матвея Коваля. Останки были перенесены с территории городского парка культуры на кладбище. https://t.me/DecolonizationUkraine/18397 29.01.25 Памятники. В селе Чернече Одесской области ликвидирован памятник председателю местного комнезама П. Савченко.   https://t.me/DecolonizationUkraine/18380     30.01.25 Публичные мероприятия. Во Львове состоялась церемония награждения трех украинцев посмертно званием Праведника народов мира. Израильская награда присвоена греко-католическому священнику Ярославу Мировичу и его жене Северине за спасение еврейки Мани (Марии) Ребхан, а также Екатерине Фаштриге, которая спасла еврейскую девочку Соню Зургер. Всего 2707 украинцев признаны Праведниками народов мира. Украина занимает четвертое место по численности Праведников народов мира после Польши, Нидерландов, Франции. https://www.istpravda.com.ua/short/2025/01/31/164698/     30.01.25 Публичные мероприятия. В Тернополе состоялась презентация книги кандидата исторических наук Сергея Волянюка «Галицкие Львы на Тернопольщине». Она посвящена деятельности воинов III-го батальона 4-го галицкого добровольческого полка СС в феврале – апреле 1944 г. В книге рассказывается об антипартизанских операциях, столкновениях и боях с Красной армией и отношениях между УПА и воинами батальона. https://www.tor.gov.ua/list/?type=view&id=20751     30.01.25 Памятники. В городе Татарбунары Одесской области демонтировали мемориальные доски одному из организаторов Татарбунарского восстания против Румынии 1924 года Иустину Батищеву и Александру Пушкину.   https://mahala.com.ua/novyny/u-tatarbunarakh-v-mezhakh-dekomunizatsii-demontuvaly-dvi-doshky-a-pam-iatnyk-pushkinu-zalyshyvsia/     30.01.25 Памятники. Полтавский национальный педагогический университет отказался демонтировать доску Антону Макаренко. «Деколонизаторы» угрожают обратиться в УИНП, полицию и СБУ. https://t.me/DecolonizationUkraine/18434     31.01.25 Памятники. МКСК Украины приняло решение об исключении 15 объектов культурного наследия Полтавы из Государственного реестра недвижимых памятников Украины. В перечень попали памятники, связанные с событиями Полтавской битвы и российской имперской историей города. Среди них – памятник Петру І, место командного пункта царя и 10 редутов на поле Полтавской битвы, памятник на месте отдыха Петра І после Полтавской битвы, а также монумент защитникам крепости Полтава и ее коменданту Алексею Келину. Отныне местные власти получат право принимать решение о демонтаже этих объектов. https://suspilne.media/poltava/938241-u-poltavi-imperski-pamatki-mozut-demontuvati-minkult-vikluciv-ih-z-reestru/   31.01.25 Церковная политика. Во время встречи предстоятеля ПЦУ Епифания и начальника ГУР Кирилла Буданова была продемонстрирована икона, на которой изображены сами участники встречи в окружении известных украинцев разных эпох. В центре композиции – митрополит Епифаний (Думенко). Над ним стоит Архангел с мечом, еще выше – Богородица с омофором. Слева – люди в форме УПА, человек, похожий на гетмана Мазепу и святой князь Владимир. Справа – Буданов, националист Дмитрий Корчинский, погибший на Евромайдане активист Сергей Нигоян, другие майдановцы, а также воины в камуфляже, один из которых – с автоматом. https://www.pomisna.info/uk/vsi-novyny/predstoyatel-zustrivsya-z-ochilnykom-gur-kyrylom-budanovym/   31.01.25 Правосудие. В январе вынесен 1 приговор по статье 436–1 Уголовного кодекса Украины «Изготовление, распространение коммунистической, нацистской символики и пропаганда коммунистического и националистического (нацистского) тоталитарных режимов». Жительница Кривого Рога с профессионально-техническим образованием, вдова, работающая уборщицей, лайкала в «Одноклассниках» изображения, содержащие государственную символику СССР, и лиц, занимавших руководящие должности в КПСС. В результате соглашения о признании вины была осуждена на 1 год с испытательным сроком 1 год. Также в январе Подольский районный суд Киева освободил от наказания в связи с окончанием срока давности студента, который еще в феврале 2019 года подключился к компьютерной системе торгового центра (по иронии судьбы расположенного на улице Степана Бандеры) и показал всему ТЦ вместо рекламы нацистский флаг со свастикой. https://reyestr.court.gov.ua/Review/124445691       Основные источники: Президент України. Офіційне інтернет-представництво https://www.president.gov.ua/ Верховна Рада України https://www.rada.gov.ua/ Комітет Верховної Ради України з питань гуманітарної та інформаційної політики https://kompkd.rada.gov.ua/ Кабінет Міністрів України https://www.kmu.gov.ua/ Міністерство культури та стратегічних комунікацій України https://mcsc.gov.ua/ Міністерство у справах ветеранів України https://mva.gov.ua/ Міністерство закордонних справ України https://mfa.gov.ua/ Міністерство розвитку громад та територій України https://mtu.gov.ua/   Державний комітет телебачення і радіомовлення України https://comin.gov.ua/ Український інститут національної пам’яті https://uinp.gov.ua/ Уповноважений із захисту державної мови https://mova-ombudsman.gov.ua/ Інститут історії України НАН України http://history.org.ua/uk   https://www.facebook.com/history.org.ua Національний музей Голодомору-геноциду https://holodomormuseum.org.ua/   https://www.facebook.com/HolodomorMuseum Національний музей історії України https://nmiu.org/ Національний музей історії України у Другій світовій війні https://warmuseum.kyiv.ua/   https://www.facebook.com/warmuseum.kyiv.ua Національний меморіальний комплекс Героїв Небесної Сотні – Музей Революції Гідності https://maidanmuseum.org/uk Державна установа «Національне військово-меморіальне кладовище» https://nmmc.mva.gov.ua/ Єдиний державний реєстр судових рішень: https://reyestr.court.gov.ua/   Календар офіційних свят в Україні (2024 р.) https://zakon.rada.gov.ua/laws/main/days   Історична Правда https://www.istpravda.com.ua/   Телеграм-канал «Деколонізація. Україна» https://t.me/DecolonizationUkraine      Все изображения взяты из открытых интернет-источников. "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • Историческая экспертиза онлайн. Выпуск 32

    Хроника исторической политики: январь 2025 Трансляция состоялась в пятницу 31 января 2025 года. Следите за нами в telegram t.me/istorex_ru Обсудили следующие вопросы: Как путинские репрессии против инакомыслящих приводят к переформатированию памяти о ГУЛАГе. Ситуация вокруг Музея истории ГУЛАГа. «Наша история и сложная, и прекрасная»: Украина и Польша между войной памяти и поиском путей взаимопонимания. «Ион Антонеску – маршал противоречий». Молдавский учебник истории (2024) и Декларация молдавского парламента об одобрении доклада Международной комиссии по изучению Холокоста в Румынии (2016). Участники: Юрий Латыш , кандидат исторических наук, доцент, приглашенный профессор Государственного университета Лондрины (Бразилия). заместитель главного редактора журнала «Историческая экспертиза»; Алексей Русанов , историк-архивист, специализируется на истории Второй мировой войны в Молдавии; Сергей Эрлих , доктор исторических наук, главный редактор журнала «Историческая экспертиза». Историческая экспертиза онлайн - список передач Выпуск №31 Холокост: история и память. Обсуждение книги: Круглов А. И. Холокост в России. Потери евреев в оккупированных регионах России,1941–1944. — Chișinău : The Historical Expertise, 2025. — 464 с. Выпуск №30   Андрей Хазов – православный священник из Сан-Паулу Выпуск №29   Российские ученые в глобальном университете. Гости: Александр Дмитриев , Иван Курилла, Ирина Савельева , Михаил Соколов Выпуск №28   Презентация книги: Прудовский С., Вырва М. Анатомия преступления. «Польская операция» НКВД в документах. — Chișinău : The Historical Expertise, 2025. — 480 с., ил. Выпуск №27   Центральная Европа и Балканы между мировыми войнами: Презентация книги: Шимов Ярослав, Шарый Андрей. «За нацию и порядок!» Центральная Европа и Балканы между мировыми войнами. — Chișinău : The Historical Expertise, 2025. — 496 с. Выпуск №26   Время историка: Сергей Ерофеев Выпуск №25   Хроника исторической политики: декабрь 2024 с Пилар Бонет Выпуск №24   Время историка: Давид Фельдман Выпуск №23   Декабристы как история и как миф. Гости: Оксана Киянская , Владимир Шкерин Выпуск №22   Время историка: Валери Познер Выпуск №21   Как российский университет 90-х стал школой авторитаризма? Гости: Сергей Ерофеев, Ирина Савельева, Василий Жарков Выпуск №20   Константин Бондаренко презентует свою книгу «Джокер. Настоящая биография Владимира Зеленского» Выпуск №19   Иван Беляев: протесты в Грузии Выпуск №18   Хроника исторической политики: ноябрь 2024 Выпуск №17   Время историка: Иван Курилла Выпуск №16   Время историка: Сергей Медведев Выпуск №15   Максим Кузахметов: Как нести историю в массы? Выпуск №14   Время историка: Павел Полян Выпуск №13   Михаил Белоусов: Разочарование историей Выпуск №12   Виктор Таки: Бессарабия в контексте русско-турецких войн XIX века Выпуск №11   Русское научное Зарубежье после 24 февраля 2022. Гости: Дмитрий Баюк , Олег Воскобойников , Валери Познер (Valérie Pozner) Выпуск №10   Хроника исторической политики сентябрь-октябрь 2024 Выпуск №9   Вероника Петровна Жобер: шестьдесят лет знакомства с одной шестой Выпуск №8   Время историка. Алексей Титков Выпуск №7   Время историка. Эрик Онобль (Женевский университет) Выпуск №6   Заседание «Историческая Экспертиза онлайн» Выпуск №5   Время историка. Ольга Щеглова Выпуск №4   Наследие Перестройки. Два года без Горбачева. Гости: Руслан Гринберг, Эдуард Глезин Выпуск №3   Хроника исторической политики июль-август 2024 Выпуск №2   Перспективы левых в эпоху роста популярности крайне правых. Обсуждение интервью Бориса Кагарлицкого Выпуск №1   Историческая политика Украины и России в ходе полномасштабной российской интервенции "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • Историческая экспертиза онлайн. Выпуск 31

    Холокост: история и память. Обсуждение книги: Круглов А. И. Холокост в России. Потери евреев в оккупированных регионах России,1941–1944. — Chișinău : The Historical Expertise, 2025. — 464 с. Трансляция состоялась в четверг 30 января 2025 года. Следите за нами в telegram t.me/istorex_ru Книгу можно приобрести В твердом переплете https://bukinist.de/bookpod/ru/istoriya/391205-kholokost-v-rossii-poteri-evreev-v-okkupirovannykh-regionakh-rossii-1941-1944-9783689590994.html В мягком переплете https://www.lulu.com/shop/oleksandr-kruglov/holokost-v-rossii-poteri-evreev-v-okkupirovannyh-regionah-rossii-19411944/paperback/product-w4r62yj.html В электронном виде (формат pdf) https://www.lulu.com/shop/oleksandr-kruglov/holokost-v-rossii-poteri-evreev-v-okkupirovannyh-regionah-rossii-19411944/ebook/product-jeqn798.html Вопросы для обсуждения: Репрезентативность источников по Холокосту Доступность архивов Проблема периодизации Холокоста Роль местного населения Память о Холокосте Участники: Александр Иосифович Круглов , украинский историк, специалист по исследованию Холокоста на постсоветском пространстве, особенно в Украине, кандидат философских наук, старший советник по историческим вопросам Мемориального центра Холокоста «Бабий Яр», автор многочисленных публикаций по истории Холокоста. Константин Анатольевич Пахалюк , кандидат политических наук, заместитель главного редактора журнала «Историческая экспертиза» Павел Маркович Полян , историк, географ, филолог и поэт – родился в 1952 году в Москве. Выпускник Географического факультета МГУ, ученик И.М. Маергойза, Л.И. Василевского, Г.М. Лаппо и Ж.А. Зайончковской. Профессор, доктор географических наук. Основатель и руководитель Мандельштамовского общества и Мандельштамовского центра НИУ-ВШЭ, ведущий научный сотрудник Института географии РАН, член Ученого совета Факультета наук о земле Северо-Кавказского Федерального государственного университета (Ставрополь). Член редколлегий журналов «Zeitschrift für Weltgeschichte» («Журнал всемирной истории», Ганновер), «Russian Regional Research» («Российский региональный журнал», Москва), «Демографическое обозрение» (Москва, ВШЭ) и «Историческая экспертиза» (Кишинев). Как поэт, переводчик и литературовед публикуется под псевдонимом Павел Нерлер. Член Ассоциации «Свободное слово» и ПЭН-Москва, член Союза Писателей Москвы. Подготовитель изданий произведений О. Мандельштама, Н. Мандельштам, Б. Лившица, А. Цыбулевского, автор многочисленных книг и статей о них и по широкому кругу культурологических и филологических проблем. Кирилл Феферман , старший преподаватель факультета еврейской истории Ариэльского университета. Недавние книги: If we had wings, we would fly to you: A Soviet Jewish Family Faces Destruction, 1941-42 (Boston: Academic Studies Press, 2020); The Holocaust in the Crimea and the North Caucasus (Jerusalem: Yad Vashem, 2016). Ведущий: Сергей Эрлих , доктор исторических наук, главный редактор журнала «Историческая экспертиза». Историческая экспертиза онлайн - список передач Выпуск №30 Андрей Хазов – православный священник из Сан-Паулу Выпуск №29   Российские ученые в глобальном университете. Гости: Александр Дмитриев , Иван Курилла, Ирина Савельева , Михаил Соколов Выпуск №28   Презентация книги: Прудовский С., Вырва М. Анатомия преступления. «Польская операция» НКВД в документах. — Chișinău : The Historical Expertise, 2025. — 480 с., ил. Выпуск №27   Центральная Европа и Балканы между мировыми войнами: Презентация книги: Шимов Ярослав, Шарый Андрей. «За нацию и порядок!» Центральная Европа и Балканы между мировыми войнами. — Chișinău : The Historical Expertise, 2025. — 496 с. Выпуск №26   Время историка: Сергей Ерофеев Выпуск №25   Хроника исторической политики: декабрь 2024 с Пилар Бонет Выпуск №24   Время историка: Давид Фельдман Выпуск №23   Декабристы как история и как миф. Гости: Оксана Киянская , Владимир Шкерин Выпуск №22   Время историка: Валери Познер Выпуск №21   Как российский университет 90-х стал школой авторитаризма? Гости: Сергей Ерофеев, Ирина Савельева, Василий Жарков Выпуск №20   Константин Бондаренко презентует свою книгу «Джокер. Настоящая биография Владимира Зеленского» Выпуск №19   Иван Беляев: протесты в Грузии Выпуск №18   Хроника исторической политики: ноябрь 2024 Выпуск №17   Время историка: Иван Курилла Выпуск №16   Время историка: Сергей Медведев Выпуск №15   Максим Кузахметов: Как нести историю в массы? Выпуск №14   Время историка: Павел Полян Выпуск №13   Михаил Белоусов: Разочарование историей Выпуск №12   Виктор Таки: Бессарабия в контексте русско-турецких войн XIX века Выпуск №11   Русское научное Зарубежье после 24 февраля 2022. Гости: Дмитрий Баюк , Олег Воскобойников , Валери Познер (Valérie Pozner) Выпуск №10   Хроника исторической политики сентябрь-октябрь 2024 Выпуск №9   Вероника Петровна Жобер: шестьдесят лет знакомства с одной шестой Выпуск №8   Время историка. Алексей Титков Выпуск №7   Время историка. Эрик Онобль (Женевский университет) Выпуск №6   Заседание «Историческая Экспертиза онлайн» Выпуск №5   Время историка. Ольга Щеглова Выпуск №4   Наследие Перестройки. Два года без Горбачева. Гости: Руслан Гринберг, Эдуард Глезин Выпуск №3   Хроника исторической политики июль-август 2024 Выпуск №2   Перспективы левых в эпоху роста популярности крайне правых. Обсуждение интервью Бориса Кагарлицкого Выпуск №1   Историческая политика Украины и России в ходе полномасштабной российской интервенции "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

  • Историческая экспертиза онлайн. Выпуск 30

    Андрей Хазов – православный священник из Сан-Паулу Трансляция состоялась в субботу 25 января 2025 года. Следите за нами в telegram t.me/istorex_ru У нас необычный гость – священник Андрей Хазов , обладатель черного пояса по бразильскому Джиу-Джитсу, волонтёр и руководитель социальных проектов. С 2017 года живет в Сан-Паулу (Бразилия). Вице-президент ассоциации Благовещенской церкви в Сан-Паулу. Основной вид деятельности ассоциации – защита социальных прав. В первую очередь – помощь освободившимся из мест заключения иностранным гражданам и одиноким пожилым людям. Вопросы для обсуждения: — Глубина семейной памяти (проверяем гипотезу Яна Ассмана). — Из Молдовы – в Бразилию: как внук повторил жизненный маршрут своего деда. — История церкви Благовещения Божией Матери. Она начинается в 1892 году. Тогда после паломничества в Иерусалим португальский священник Жозе де Алмейда Силва решил обосновать монастырь, при котором со временем был создан Институт для трудных подростков и садовая часовня. Место для монастыря выбрали историческое, где в 1822 году была провозглашена независимость Бразилии. Какую роль в истории храма сыграли иезуиты? Какова была судьба многолетнего настоятеля Иоанна Штойссера? Как храм стал православным и чем живет сейчас? — Помощь беженцам после Второй мировой войны и во время российско-украинской войны. Историческая экспертиза онлайн - список передач Выпуск №29 Российские ученые в глобальном университете. Гости: Александр Дмитриев , Иван Курилла, Ирина Савельева , Михаил Соколов Выпуск №28   Презентация книги: Прудовский С., Вырва М. Анатомия преступления. «Польская операция» НКВД в документах. — Chișinău : The Historical Expertise, 2025. — 480 с., ил. Выпуск №27   Центральная Европа и Балканы между мировыми войнами: Презентация книги: Шимов Ярослав, Шарый Андрей. «За нацию и порядок!» Центральная Европа и Балканы между мировыми войнами. — Chișinău : The Historical Expertise, 2025. — 496 с. Выпуск №26   Время историка: Сергей Ерофеев Выпуск №25   Хроника исторической политики: декабрь 2024 с Пилар Бонет Выпуск №24   Время историка: Давид Фельдман Выпуск №23   Декабристы как история и как миф. Гости: Оксана Киянская , Владимир Шкерин Выпуск №22   Время историка: Валери Познер Выпуск №21   Как российский университет 90-х стал школой авторитаризма? Гости: Сергей Ерофеев, Ирина Савельева, Василий Жарков Выпуск №20   Константин Бондаренко презентует свою книгу «Джокер. Настоящая биография Владимира Зеленского» Выпуск №19   Иван Беляев: протесты в Грузии Выпуск №18   Хроника исторической политики: ноябрь 2024 Выпуск №17   Время историка: Иван Курилла Выпуск №16   Время историка: Сергей Медведев Выпуск №15   Максим Кузахметов: Как нести историю в массы? Выпуск №14   Время историка: Павел Полян Выпуск №13   Михаил Белоусов: Разочарование историей Выпуск №12   Виктор Таки: Бессарабия в контексте русско-турецких войн XIX века Выпуск №11   Русское научное Зарубежье после 24 февраля 2022. Гости: Дмитрий Баюк , Олег Воскобойников , Валери Познер (Valérie Pozner) Выпуск №10   Хроника исторической политики сентябрь-октябрь 2024 Выпуск №9   Вероника Петровна Жобер: шестьдесят лет знакомства с одной шестой Выпуск №8   Время историка. Алексей Титков Выпуск №7   Время историка. Эрик Онобль (Женевский университет) Выпуск №6   Заседание «Историческая Экспертиза онлайн» Выпуск №5   Время историка. Ольга Щеглова Выпуск №4   Наследие Перестройки. Два года без Горбачева. Гости: Руслан Гринберг, Эдуард Глезин Выпуск №3   Хроника исторической политики июль-август 2024 Выпуск №2   Перспективы левых в эпоху роста популярности крайне правых. Обсуждение интервью Бориса Кагарлицкого Выпуск №1   Историческая политика Украины и России в ходе полномасштабной российской интервенции "Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

bottom of page