Сергей Эрлих. Поиски критериев «румынской расы».
Рец.: Marius Turda. In Search of the Perfect Romanian. National Specificity, Racial Degeneration, and Social Selection in Modern Romania. Budapest; Vienna; New York; Amsterdam : Central European University Press, 2026. 379 p. ISBN 978 90 4857 360 8, E-ISBN 978 90 4857 361 5 (pdf), E-ISBN 978 90 4857 362 2 (accessible ePub)
Аннотация: Мариус Турда не согласен с распространенной в историографии точкой зрения, согласно которой для румынских националистов первой половины XX в. расовые концепции не играли важной роли. Он демонстрирует на материалах евгеники, что понятие «расы» являлось теоретической рамкой для многих представителей румынской науки и культуры особенно в 1930-х — первой половине 1940-х. Автор рецензируемой книги приводит аргументы в пользу того, что разрабатывавшиеся сторонниками евгеники идеи понимания нации как биологического организма не только способствовали развертыванию Холокоста в отношении евреев и рома, но пережили крах диктатуры маршала Антонеску и сказались на биополитике режима Чаушеску. Турда обеспокоен тем, что идеи этнической нации продолжают сохранять привлекательность в румынском обществе. Поэтому широкая дискуссия об евгенике межвоенного периода может стать одним из инструментов проработки прошлого, спообным предотвратить воплощение человеконенавистнических идей в будущем.
Ключевые слова: евгеника, расовые теории, принудительная стерилизация, роль интеллектуалов, Холокост.
Автор: Сергей Ефроимович Эрлих, доктор исторических наук, главный редактор журнала «Историческая экспертиза». Email: istorexorg@gmail.com
Serguey Ehrlich. In Search of Criteria for the “Romanian Race.” Review of: Marius Turda. In Search of the Perfect Romanian: National Specificity, Racial Degeneration, and Social Selection in Modern Romania. Budapest; Vienna; New York; Amsterdam: Central European University Press, 2026. 379 pp. ISBN 978-90-4857-360-8; E-ISBN 978-90-4857-361-5 (PDF); E-ISBN 978-90-4857-362-2 (accessible EPUB).
Abstract: The author of the book under review challenges the prevailing historiographical assumption that racial concepts played no significant role in the thinking of Romanian nationalists during the first half of the twentieth century. Drawing on the history of eugenics, Marius Turda demonstrates that the concept of “race” provided an important theoretical framework for numerous figures in Romanian academia and intellectual life, particularly during the 1930s and the first half of the 1940s. He argues that the ideas developed by proponents of eugenics—most notably, the conception of the nation as a biological organism—not only contributed to the intellectual legitimization of the persecution and extermination of Jews and Roma during the Holocaust, but also survived the collapse of Marshal Ion Antonescu’s dictatorship and continued to shape the biopolitical thinking of the Ceaușescu regime. Turda further draws attention to the enduring appeal of the concept of the ethnic nation in contemporary Romanian society. In this context, a broader examination of interwar eugenics may serve both as a means of critically confronting the past and as a way of identifying the intellectual mechanisms through which misanthropic ideologies can re-emerge in the future.
Keywords: eugenics, racial theories, forced sterilization, intellectuals, Holocaust.
Corresponding author: Serguey Efroimovich Ehrlich, PhD (Doctor Istoricheskih Nauk), Editor-in-Chief of Historical Expertise. Email: istorexorg@gmail.com
Вторая половина XIX века была временем не только впечатляющего прогресса естественных наук, но и бурного развития национализма. На пересечении этих процессов возникла евгеника — учение, идеалом которого является воспроизводство нации по аналогии с разведением породистых животных, что подразумевает исключение из процесса размножения особей других пород и выбраковку экземпляров, не соответствующих стандартам породы. Такая биополитика плохо сочетается с демократическими принципами полиэтничной гражданской нации и тяготеет к диктатуре этнической нации, где меньшинства подвергаются дискриминации. Биологизация понимания нации приводит к тому, что теоретической рамкой становится невнятная и потому претендующая на статус универсальной отмычки концепция «расы».
Евгеника сама по себе не является причиной эволюции в направлении к фашистской диктатуре, которая была свойственна многим европейским государствам в период между двумя мировыми войнами. Примечательно, что первой страной, где был принят «евгенический» закон о принудительной стерилизации, стала американская витрина мировой демократии (штат Индиана, 1907) (p. 175). Но это не отменяет факта, что сторонники евгеники, пользуясь авторитетом научного знания, вносили весомый вклад в общественную атмосферу, в которой стали возможны многие преступления против человечности, включая Холокост.
Профессор Мариус Турда, директор Центра гуманитарных и медицинских исследований университета Оксфорд Брукс, описывает эволюцию евгеники на примере родной Румынии, за период от начала 1880-х до конца 1940-х. За это время политический режим эволюционировал от конституционной монархии к королевской диктатуре (с 1938), к фашистскому легионерскому государству (с 1940), к военной диктатуре Иона Антонеску (с 1941) и к коммунистической диктатуре, которая начала устанавливаться с 1944. На каждом из намеченных этапов румынская евгеника претерпевала существенные изменения.
Советская пропаганда внушала, что фашизм — это «время серых» (братья Стругацкие), «идеология люмпена и лавочника» (Юлиан Семенов). Рецензируемая книга опровергает это представление, непонятно с какой целью внедрявшееся в умы «рожденных в СССР». Лучшие представители румынской науки (медики, биологи, психологи, социологи) и культуры (писатели, журналисты, общественные активисты, деятели церкви) обосновывали человеконенавистнические идеи «оздоровления нации» путем «очищения» от социальных и этнических «неприемлемых элементов», а также «приземляли» свои социал-дарвинистские беснования на уровень расовых законов и политических программ.
Турда не согласен с распространенной в историографии точкой зрения, согласно которой румынские этнические националисты не принимали расизм всерьез и если пользовались этой концепцией, то лишь в качестве «подражания модным идейным течениям в других странах» (p. 14). Так Владимир Солонарь в главе «Румынская евгеника: “безрасовый” расизм» своей книги «Очищение нации» пишет, что румынские сторонники евгеники заменяли «понятие “расы” понятием этнической нации так, чтобы легитимизировать смешанное происхождение румын как приведшее к не менее “биологически ценному” результату, чем тот, которым обладала “чистая нордическая раса”» (Солонарь 2020: 98).
По мнению Турды «восприимчивость к расовому и евгеническому мышлению в межвоенный период была распространена гораздо шире, чем это обсуждается в румынской историографии» (p. 23). В книге приводятся свидетельства, что идеи основоположников расовой теории Жозефа Артюра де Гобино и Хьюстона Стюарта Чемберлена были «по горячим следам» усвоены в Румынии. Так уже в 1900, т.е. через год после выхода «Основ девятнадцатого века» Чемберлена, философ и психолог Константин Рэдулеску-Мотру написал обстоятельную рецензию, где утверждал, что расовые идеи изложены в «Основах» в «наиболее полном и объективном виде» в каком «ученые должны писать о расе» (p. 38).
Расовые идеи попадали в хорошо унавоженную почву «органического национализма», одним из провозвестников которого был поэт-основоположник Михай Эминеску (p. 47). Его настоящая фамилия — Эминович отсылает не только к армянскому имени Эмин (есть версия, что предком был армянский купец Мурад Эминович), но и к южным славянам. В интернете можно найти ссылки на боснийского и сербского футболистов с такой фамилией. Сам поэт признавался в наличии русских предков. Несмотря на сомнительное с точки зрения «этнической чистоты» происхождение, произведения Эминеску проникнуты ксенофобией в отношении греков, болгар, русских и, разумеется, евреев. Медик и крайне правый журналист Николае Рошу считал, что поэт «говорил о румынской расе, используя как антропологические, так и духовные аргументы» (p. 55). Скорее всего, в данном случае использование термина «раса» является проекцией взглядов самого журналиста.
Поиски критериев «румынской расы» были затруднительны из-за множества крупных (более 1% в составе населения) этнических меньшинств возникшей после 1918 Великой Румынии, которые неизбежно смешивались с румынским большинством. Согласно переписи населения 1930 года распределение было следующим:
Румыны: 12 981 324 человека (71,89 %);
Венгры: 1 425 507 человек (7,89 %);
Немцы: 745 421 человек (4,13 %);
Евреи: 728 115 человек (4,03 %);
Русины и украинцы: 582 815 человек (3,22 %);
Русские: 409 150 человек (2,26 %);
Болгары: 366 384 человека (2,03 %);
Рома (цыгане): 262 501 человек (1,45 %)[1].
Такое вавилонское столпотворение, обогащенное постоянной сменой народов, обитавших последние два тысячелетия в карпато-дунайских землях, порождало заметные антропологические несходства между этническими румынами, населявшими различные регионы страны. Так замеры черепов, проведенные в 1920 директором Института анатомии из Клужа Виктором Папилианом, показали существенные отличия жителей Старого королевства (территория к востоку и югу от Карпат) от обитателей Трансильвании (территория к западу от Карпат) (p. 119). Антропологи пришли к выводу, что «краниологические измерения не в состоянии дать ясный ответ на их вопросы касательно расы» (p. 118).
Выход виделся в серологических исследованиях, т.е. в изучении статистического распределения групп крови у различных этнических групп, что «должно было предоставить необходимые научные свидетельства, способные объяснить природу национальной специфики» (p. 118). Так сотрудник Института социальной гигиены в Клуже Иордаке Фэкэоару обнаружил в 1943, что «частота, так называемой европейской группы А понижается в направлении с северо-запада на юго-восток». Поэтому Трансильвания особо богата «высшими в расовом отношении элементами», а Молдова ими чрезвычайно бедна (p. 129). Данная теория «расовой иерархии отчетливо демонстрирует трудности, с которыми встречались румынские националисты межвоенного периода, когда они пытались определить однородную этническую нацию» (p. 130).
Не все соглашались превращать науку в прислужницу расистской идеологии. Так Франциск Райнер из Института анатомии и эмбриологии медицинского факультета Бухарестского университета пришел к выводу, что «рост, головной и носовой показатели, а также морфологический индекс лица варьируют от одного индивида к другому и различаются у мужчин и женщин настолько, что весьма трудно — а то и вовсе невозможно — с уверенностью установить, какие именно из этих соматических характеристик соответствуют определенным группам крови, а не другим» (с. 135).
Невозможность обнаружить примордиальную «румынскую расу» не останавливала попыток ее сконструировать. Для этого требовалось избавиться от внутренних «дефективных» методом принудительной стерилизации, опробованным в «передовых странах» Запада. Так Доктор Игрек (псевдоним Иосифа Гликсмана) предлагал в 1923 со ссылкой на немецкую евгенику «правовые меры по стерилизации детей, родившихся слепыми, глухонемыми; затем — кретинов, эпилептиков и слабоумных; лиц, нарушающих нормы нравственности; женщин, родивших двух или более внебрачных детей, отцовство которых сомнительно; далее — преступников и т. д.» (p. 177). Эти «правовые меры» широко обсуждались, но в отличие от многих европейских стран принудительная стерилизация не была узаконена в Румынии. Возможно, власти опасались, что в патриархальной стране население посчитает такое решение преступлением против религии. Так в опубликованной в 1968 пьесе бывшего участника легионерского движения Петри Цуци герои в межвоенный период спорят о перспективах евгеники и священник выдвигает аргумент, что «человек не имеет права цензурировать Бога» (p. 326).
Другое направление евгеники — избавление «своей» нации от смешения с представителями «низших рас» становилось частью общественной повестки по мере перехода Румынии к диктатуре. С конца 1930-х все громче раздавались призывы элиминировать из состава «национального тела», прежде всего, представителей трех народов, несущих «азиатское наследие: венгров, цыган, евреев» (p. 94).
Развязать репрессии в отношении трансильванских венгров, пользовавшихся покровительством соседней диктатуры адмирала Хорти, руки, как говорится, были коротки. Тогда исследователи евгеники пошли другим путем. Гигиенист Петру Рымнянцу сравнил группы крови румын и компактно живших в сердце Румынии секеев (субэтническая группа венгров) и пришел в 1939 к выводу, что «этническое происхождение жителей, известных сегодня как секеи, идентично румынам» (p. 138). При таком подходе секеи становились румынами, подвергшимися насильственной мадьяризации. Это открытие не сумело предотвратить решение Второго венского арбитража 30 августа 1940, согласно которому земли Трансильвании, населенные преимущественно венграми, включая Секейский край, были переданы Венгрии.
Другое отношение было к беззащитным «азиатам» — евреям и рома. Турда выделяет антисемитизм как главный ксенофобский тренд описываемого периода. Не все румынские интеллектуалы были антисемитами. Так уже упомянутый Рэдулеску-Мотру писал, что «настоящий патриот не может одобрять антисемитские движения». В то же время один из наиболее влиятельных мыслителей и политиков, профессор Ясского университета Александр Константин Куза, который вслед за Гитлером с 1923 использовал свастику на знамени своей партии Национальная христианская лига защиты, считал, что «быть патриотом означает быть антисемитом» (p. 48). И это мнение преобладало тогда в румынском обществе.
В качестве характерного примера Турда цитирует будущего выдающегося стилиста французской литературы Эмиля Чорана того периода, когда он был одним из наиболее рьяных пропагандистов легионерского движения румынских фашистов: «Теория рас, по-видимому, возникла лишь для того, чтобы выразить чувство той бездонной пропасти, которая отделяет любого нееврея от еврея. Эта пропасть порождена не антисемитизмом или какими-либо умозрительными концепциями, а явным или скрытым антагонизмом, свойственным двум сущностно различным существам. Еврей — нам не ровня и не ближний; и как бы мы ни сближались с ним, нас разделяет пропасть — нравится нам это или нет. Словно они произошли от иного, нежели мы, вида обезьян и с самого начала были обречены на бесплодную трагедию и вечно обманутые надежды. По-человечески мы не можем сблизиться с ними, ибо еврей — это прежде всего еврей, и лишь во вторую очередь — человек» (p. 83). Это говорилось в книге 1936 года «Преображение Румынии». Атмосфера ненависти, созданная при активном участии интеллектуалов, привела к тому, что к моменту оформления союза диктатуры маршала Антонеску с нацистским режимом Гитлера в 1941 «антисемитизм в Румынии был уже не просто политическим дискурсом, он стал неотъемлемым элементом исторической реальности, которая воплотилась в расовых законах, депортациях и массовых убийствах» (p. 96).
Ненависть к рома была не меньшей, но выражалась по-другому. Этот народ считался особенно опасным в расовом отношении, так как рома жили в тесном симбиозе с румынскими крестьянами, говорили с ними на одном языке, исповедовали одну веру и даже были главными хранителями румынского фольклора (p. 265). Уже после краха диктатуры Антонеску в 1945 было опубликовано исследование социолога Джордже Марики «Психосоциология магалы», где он описывал городские предместья (mahala) как опасные зоны, обычно именуемые «цыганиями» (țigănie — цыганский квартал). Здесь, с одной стороны, происходила «румынизация ромов», а с другой — румынские крестьяне, перебиравшиеся в город, «перенимали привычки и обычаи цыган» (p. 311). Эта «конвергенция» воспринималась румынскими расистами как Каинова печать и евгеники всех мастей искали способы борьбы с этими «чужими», стремящимися стать «своими».
Для предотвращения «контаминации румын цыганской кровью» предлагались различные решения. Так начальник жандармского управления уезда Тимиш-Торонтал майор Иоан Пешкир предлагал в 1942 евгеническую программу «регуляции отношений румын и цыган», включавшую такие меры, как «их [рома] изоляцию, запрет продажи румынской собственности цыганам», а также «предотвращение их размножения» (p. 239). Но этим власти не ограничились. С началом войны против СССР возник «коридор возможностей» для «элиминации» представителей «низшей расы», которые слишком рьяно сливались с румынскими «арийцами». В 1941 начались депортации «кочевых рома» в Транснистрию, где их погибло порядка 11 тысяч. Это несопоставимо меньше, чем число еврейских жертв румынского Холокоста (от 280 до 380 тысяч). Причина данной диспропорции состоит в том, что рома, как уже говорилось, было сложно на практике отличить от румын. В разгар депортаций мэры ряда городов требовали от властей издать расовый закон, содержащий очевидные критерии для установления этнических признаков рома, но так и не получили однозначного ответа (p. 285).
«Политика очищения румынской расы» не должна была при «благоприятном европейском политическом контексте» (Ион Антонеску), возникшем при вторжении сил Оси в СССР, ограничиться евреями и рома. Накануне вторжения глава румынского правительства однофамилец маршала Михай Антонеску, который скорее всего был в курсе установок Гитлера своим подчиненным о «войне на уничтожение» на Востоке Европы, заявил 17 июня 1941 на заседании Совета министров, что пришел момент «для очищения населения». При этом он уточнил, что применительно к Бессарабии и Буковине «очищение» затронет «не только евреев, но все национальности, мы будем должны применить на практике тотальную и насильственную политику удаления всех иностранных элементов» (p. 248–249). Только изменение «европейского политического контекста» в виде провала блицкрига не позволило претворить в жизнь людоедские планы уничтожения примерно половины населения «освобожденных» от советской оккупации восточных регионов Великой Румынии.
Сразу после свержения диктатуры Антонеску 23 августа 1944 румынская евгеника начала терминологически эволюционировать в сторону приспособления к советским идеологическим трендам в биологии, где тогда боролись с «вейсманизмом-морганизмом» и где господствовало «учение Мичурина-Лысенко» о решающей роли среды при ничтожном влиянии наследственности. Турда отмечает, что расовый дух притаился, но не исчез из идейной сферы: «Евгеника не исчезла после Второй мировой войны, но она была вмонтирована в коммунистический проект “нового советского человека” и она придала форму националистическим и натальным фантазиям в Румынии периода Чаушеску» (p. 329).
Турда с беспокойством отмечает, что в условиях мирового правого поворота необходимы «публичные дебаты о наследии румынских евгеники и расизма. Оно глубоко укоренено в обществе, культуре и политике». Первый раунд президентских выборов 2024, в котором победу одержал демонстративный поклонник маршала Антонеску Кэлин Джорджеску, показал, что человеконенавистнические идеи «продолжают вдохновлять новые поколения политических лидеров, склонных к этническим утопиям и евгеническим моделям социального инжиниринга. Лозунг “Румыния — для румын” по-прежнему привлекателен для многих румынских политиков, продолжающих утверждать, что лица, не являющиеся румынами по расовому признаку, нежелательны с биологической и социальной точек зрения» (p. 336). Турда считает, что разговор о трудном прошлом Румынии, когда расовые идеи воплотились в практику массовых убийств, необходим, чтобы те ужасы не повторились в будущем.
Библиографический список
Солонарь 2020 — Солонарь В. А. Очищение нации. Насильственные перемещения населения и этнические чистки в Румынии в период диктатуры Иона Антонеску (1940–1944) / Авторизованный пер. с румын. А. Тулбуре под ред Л. Мосионжника. — СПб. : Нестор-История, 2020.
References
Solonari V. A. Ochishchenie nacii. Nasil'stvennye peremeshcheniya naseleniya i etnicheskie chistki v Rumynii v period diktatury Iona Antonesku (1940–1944) / Avtorizovannyj per. s rumyn. A. Tulbure pod red L. Mosionzhnika. — SPb. : Nestor-Istoriya, 2020.
[1] Численность рома по мнению экспертов была сильно занижена, так как многие из них идентифицировали себя как румыны или венгры.
"Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.
