top of page

Михаил Минаков. Прошедшее будущее Украины: публичные споры 2013–2019 годов как исторический источник

3 дня назад
15 мин. чтения

Рецензия на книгу: Kolesnyk B. Political Visions of Ukraine: Models of a Common Future. Budapest; Vienna; New York; Amsterdam: Central European University Press, 2026. 397 p.


Аннотация

В рецензии книга Богдана Колесника «Political Visions of Ukraine: Models of a Common Future» (2026) рассматривается одновременно как политическая теория и как исторический источник. Опираясь на понятие «прошедшего будущего» Райнхарта Козеллека, рецензент читает её как свод ожиданий украинского образованного общества между Евромайданом и полномасштабным вторжением. Излагаются замысел, метод и типология восьми нарративов будущего, объединённых в семейства свободы, преемственности и революции, а также республиканский вывод автора. К достоинствам книги отнесены сохранение сложности довоенного интеллектуального ландшафта и использование темпоральности как признака, различающего политические позиции.


Полемическая часть содержит три группы возражений. Первая касается эфемерности и языка сетевых и телевизионных источников, непрозрачности отбора корпуса и непроверенного допущения о влиянии интеллектуалов на общественное мнение; здесь рецензент выступает и как свидетель, чьи высказывания вошли в анализируемый корпус. Вторая относится к периодизации, составленной по оценкам либеральных и республиканских участников спора и оставляющей в стороне минский процесс, ход войны и конкретные сюжеты войн памяти. Третья оспаривает деление нарративов на «преодолевающие историю» и «верные истории» и описание республики как проекта без прошлого. Рецензент заключает, что украинскому республиканизму необходима собственная политика памяти.


Ключевые слова: Украина, политические нарративы, публичные интеллектуалы, прошедшее будущее, политика памяти, республиканизм, Евромайдан, история понятий, периодизация, цифровые источники.


Автор: Михаил Анатольевич Минаков, доктор философских наук, старший научный сотрудник Литовского института истории, главный редактор журнала «Идеология и политика». E-mail: mikhailminakov1971@gmail.com. ORCID: https://orcid.org/0000-0002-0619-7321.

 

Mikhail (Mykhailo) Minakov

Ukraine’s Futures Past: The Public Debates of 2013–2019 as a Historical Source

Book Review: Kolesnyk B. Political Visions of Ukraine: Models of a Common Future. Budapest; Vienna; New York; Amsterdam: Central European University Press, 2026. 397 p.

 

Abstract

This review treats Bogdan Kolesnyk’s Political Visions of Ukraine: Models of a Common Future (2026) both as political theory and as a historical source. Drawing on Reinhart Koselleck’s notion of “futures past,” the reviewer reads it as a record of the expectations held by Ukraine’s educated public between the Euromaidan and the full-scale invasion. The review outlines the book’s design, method, and typology of eight narratives of the future, grouped into families of freedom, continuity, and revolution, together with the author’s republican conclusion. Its merits include preserving the complexity of the pre-war intellectual landscape and using temporality as a marker that distinguishes political positions.


The polemical part raises three sets of objections. The first concerns the ephemerality and language of online and broadcast sources, the opacity of corpus selection, and the untested assumption that intellectuals shape public opinion; here the reviewer also speaks as a witness whose own statements belong to the corpus. The second addresses a periodization built on the judgments of liberal and republican participants, which sidelines the Minsk process, the course of the war, and the specific subjects of the memory wars. The third disputes the division of narratives into those “overcoming history” and those “faithful to history,” and the portrayal of the republic as a project without a past. The reviewer concludes that Ukrainian republicanism needs a politics of memory of its own.


Keywords: Ukraine, political narratives, public intellectuals, futures past, politics of memory, republicanism, Euromaidan, conceptual history, periodization, digital sources.


Corresponding author: Mikhail (Mykhailo) Minakov, Dr. Sci. (Philosophy),  Senior Researcher at the Lithuanian Institute of History, Editor-in-Chief of Ideology and Politics Journal. E-mail: mikhailminakov1971@gmail.com. ORCID: https://orcid.org/0000-0002-0619-7321.

 

Книга Богдана Колесника задумана как политическая теория общего будущего Украины, но читать её сегодня приходится как историю видений будущего, которые не наступили. Основной текст, по признанию автора, написан в 2016–2021 годах и завершён накануне 24 февраля 2022 года (с. 15). Предисловие и эпилог датированы летом 2025 года, а издание вышло в 2026 году. Между замыслом и публикацией пролегла война, изменившая и предмет исследования, и положение его читателя.


Райнхарт Козеллек называл подобный материал прошедшим будущим (vergangene Zukunft), имея в виду горизонты ожидания, которые принадлежат своей эпохе в той же мере, что и её события. В этой рецензии я предлагаю прочитать труд Колесника именно так: как свод ожиданий украинского образованного общества между Майданом и вторжением и как источник, требующий исторической экспертизы.


Сразу оговорю своё положение. Автор благодарит меня в предисловии (с. 17), а в главе о республиканском нарративе (с. 221–243) мои публичные высказывания 2013–2019 годов служат одним из основных источников материалов для анализа. Там же я отнесён к леволиберальному изводу республиканства (с. 241), и именно республиканскую позицию автор в итоге поддерживает. Рецензент, таким образом, выступает здесь в двух ролях, читателя и свидетеля, чьи слова, мысли и видения будущего стали материалом для анализа. Вторую роль я постараюсь использовать с пользой для дела, поскольку она позволяет судить о том, как устное (или письменное публичное) высказывание превращается в элемент типологии. Симпатия к выводам книги не отменяет вопросов к её способу работы со временем и источниками. Эти вопросы и составляют полемическую часть рецензии.

 

Замысел и устройство книги

Предмет исследования автор определяет вслед за Исайей Берлином как общий климат мнений, то есть промежуточную область между наукой и повседневной политической речью (с. 21). Эту область населяют публичные интеллектуалы в широком смысле слова. Рядом с писателями, историками и философами в книге говорят журналисты, политтехнологи, предприниматели и блогеры, которых объединяет стремление объяснить согражданам, каким должно стать будущее страны (с. 13, 21). Хронологически работа сосредоточена на 2013–2019 годах, от Евромайдана до избрания Владимира Зеленского, с экскурсами к 1991 году и беглым очерком последующих лет. Предшественницей автор называет Олю Гнатюк с её исследованием украинских споров об идентичности девяностых годов (с. 99) и видит свою задачу в том, чтобы охватить дискурс целиком, не ограничиваясь литературной средой.


Метод изложен как последовательность семи шагов (с. 87–92). Сначала выделяется сквозная тема украинского политического дискурса, которую автор называет самоутверждением и самопреобразованием. Затем формируется корпус программных текстов, отобранных по двум признакам, широте аудитории и качеству идей (с. 88–90). Тексты разбираются по схеме Джерома Брунера (субъект, время и последовательность, эмоциональный тон, понятия, нарушение ожиданий, сюжет, избирательность) и собираются заново как нарративы оправдания в смысле Райнера Форста. Различаются нарративы прежде всего по подразумеваемому субъекту действия.


Две главы задают исторический контекст. В третьей описано раздвоенное политическое воображение до 2013 года, когда граждане ощущали себя запертыми в теневом мире коррупции и стремились к иному, светлому миру порядка и достатка. В четвёртой Евромайдан истолкован как осевое событие и акт самоутверждения значительной части украинского общества.


Итогом становится типология из восьми нарративов, каждому из которых сопоставлена идеология (табл. 11.1, с. 308). В семейство свободы входят модернизация (национальный либерализм, субъект которого составляет нация моральной меритократии), «шоковая терапия 2.0» (либеризм с его экономическим человеком) и республика, субъектом которой выступает гражданин. Семейство преемственности образуют национальное строительство (национальный консерватизм), государственный суверенитет (неосоветский консерватизм) и умеренный консерватизм, обличающий болезни модерна. К семейству революции отнесены интегральный национализм и левая мысль. Совокупность этих позиций автор называет ноуменальным парламентом (с. 14), имея в виду воображаемое собрание, где представлены все наличные проекты будущего.


Заключительные главы переходят от описания к оценке. Украина, по Колеснику, есть культурная контактная зона, составное целое, части которого несводимы друг к другу (с. 338, 351). Ни идентичность, ни историческая память, ни экономический интерес не могут служить здесь общим основанием, поскольку каждое из них принадлежит лишь части общества. Интегрирующим началом автор считает республиканизм, понятый как регулятивная идея и включающий достоинство участников, свободу как отсутствие господства и непрерывное согласование правил общей жизни (с. 343–349). Остальные семь нарративов при этом не отвергаются. Им отводится подчинённое место в республиканском сюжете, где они избавляются от притязаний на исключительность.

 

Что книге удалось

Первое достоинство работы состоит в том, что она сохраняет сложность материала, то есть интеллектуального ландшафта Украины времен ее исторического расцвета (который я бы отнес к 2007 и 2012 годам). В одном аналитическом пространстве здесь собраны Оксана Забужко и Ярослав Грицак, Владимир Вятрович и Андрей Ермолаев, Николай Рябчук и Михаил Погребинский, либертарианские реформаторы, левые критики и идеологи интегрального национализма. Каждому из голосов задан один и тот же набор вопросов, и каждый изложен искренне, честно и без карикатуры. После 2022 года такая открытая панорама стала редкостью. Часть её участников покинула публичное поле Украины, часть оказалась по разные стороны фронта, а сам спор о будущем сузился до вопроса о выживании.


Автор понимает, что его решение поместить на одну карту неосоветский консерватизм, национализм и либерализм многих смутит (с. 340), и всё же настаивает на нём. Историку современности следует быть за это благодарным. Перед ним срез общественной мысли, сделанный до того, как война задним числом упростила картину.


Второе достоинство книги (как и диссертационного исследования, положенного в её основание) касается исторического времени. Колесник показывает, что нарративы различаются длиной прошлого, которое они признают действенным. Национал-консервативный рассказ оперирует столетиями и видит в 1991 году возвращение в прерванную национальную историю (с. 246–248). Неосоветский рассказ начинает отсчёт с брежневских семидесятых и считает советский период временем прорыва (с. 275–276). Либеральная и республиканская позиции живут в коротком времени после 1991 года, а либеристская сжимает горизонт до периода чрезвычайной политики, пока открыто окно возможностей (с. 198, 222–223).


Темпоральность оказывается у автора рабочим признаком, по которому политические позиции можно различать надёжнее, чем по их словарю. Слова «нация», «свобода» и «демократия» встречаются у всех участников спора, тогда как масштаб времени у каждого свой. Для исследователя политики памяти это, вероятно, самая плодотворная находка книги.


Третье достоинство связано с точностью отдельных наблюдений. К ним относится сопоставление украинского языка нехватки с западным языком утраты. Как тогда казалось, в Украине не было «недавнего лучшего прошлого», к которому можно было бы призывать вернуться, и потому её политическая речь обращена вперёд (с. 30–31). Сюда же относится замечание о том, что национальный консерватизм создаёт идентичность, объявляя её тысячелетней, и оттого несёт в себе консервативно-революционный импульс (с. 272). Полезен и разбор двух речей Петра Порошенко, 2014 и 2018 годов, на котором автор показывает смещение официальной риторики от республиканского словаря к формуле «армия, язык, вера» (с. 324–326).

 

Полемика первая: источник и свидетель

Корпус книги состоит преимущественно из устной и сетевой публицистики. Это записи телеэфиров и интервью, выложенные на YouTube, публичные лекции, записи в Facebook, газетные колонки, реже книги. Автор цитирует их с указанием минуты и секунды и даты обращения, что заслуживает отдельной похвалы от будущих поколений, для которых электронные архивы будут недоступны—сетевые источники эфемерны и большинство источников этого рода уже недоступны. Жаль, что вопрос о природе таких источников в книге не поставлен.


Этот вопрос совсем не праздный. Телеканалы «112 Украина» и NewsOne, на эфиры которых автор ссылается неоднократно, были закрыты санкционным решением в феврале 2021 года, а доступность сетевых записей никем не гарантирована. Историк, который захочет проверить цитату десять лет спустя, может не найти ни канала, ни страницы. Работа с эфемерным цифровым материалом требует описания того, сохранён ли он и где его искать.


К природе источника относится и его язык. Значительная часть эфиров и интервью, вошедших в корпус, шла по-русски, другая по-украински, а все цитаты даны в английском переводе автора (с. 22). В основном тексте язык высказывания не указан, и судить о нём можно лишь по транслитерации заглавий в библиографии. Для страны, где выбор языка сам был предметом описываемого спора, это потеря. Читатель не видит, какие нарративы существовали преимущественно в одной языковой среде, а какие переходили из одной в другую. Впрочем, это упущение для англоязычного читателя является даром, не отвлекающим от чтения.


Стоит учесть и положение наблюдателя. Автор сообщает, что с 2005 года живёт вне Украины, а Евромайдан наблюдал на экране компьютера (с. 11, 15). Он надеется, что расстояние позволяет лучше видеть лес за деревьями, и отчасти это действительно так. Корпус, собранный из сетевых записей, совпадает с тем, что видно только издалека.


Вторая трудность касается отбора. Имена для основной части корпуса взяты из журнальных рейтингов влиятельности. Остальная часть составлена по суждению исследователя, который, по его словам, улавливал подспудные течения в ходе длительного наблюдения за медиа (с. 88–90). Границей корпуса служит точка насыщения, после которой новые тексты перестают добавлять новые смыслы (с. 91).


Приём методологически закономерный, однако его применение читатель проверить не может. В книге нет сведений о том, сколько текстов приходится на каждый нарратив. Заметно при этом, что отдельные нарративы держатся на двух или трёх голосах. Республиканская глава построена главным образом на высказываниях Андрея Ермолаева и моих собственных, с добавлением Геннадия Друзенко. Как объект исследования я не уверен, что такая основа достаточна, чтобы говорить о нашей устойчивой позиции в общественном споре.


Здесь уместно мое свидетельство. Реплика в телестудии или на публичной лекции произносится в ответ на вопрос ведущего, по поводу события текущей недели и в расчёте на определённую аудиторию. Она принадлежит ситуации в большей мере, чем доктрине выступающего. Когда такие реплики разных лет собираются под рубриками субъекта, эмоционального тона и сюжета, возникает связность, которой в момент произнесения не было. Ну и есть высказывания в интервью тех пор, с которыми я уже не согласен.


В оправдание автора скажу, что он это понимает и именно поэтому называет свои нарративы идеальными типами (с. 323). Однако в основных главах идеальный тип нередко излагается как высказывание конкретных людей, и различие между реконструкцией исследователя и позицией говорящего стирается. Читая главу о республике, признаюсь: я узнаю в ней и собственные слова, и чужой порядок, в который они поставлены. Для истории идей это обычная операция, но её следовало бы оговорить.


Третья трудность самая существенная. Богдан Колесник исходит из того, что общественные мнения производны от публичного дискурса, а вовсе не наоборот (с. 323). Проверки социологией в книге нет, и автор честно это признаёт. Но тогда главный тезис о влиянии интеллектуалов остаётся допущением, причём события самого изучаемого периода и его последствия говорят против него.


В 2019 году почти три четверти проголосовавших во втором туре поддержали кандидата, у которого, по словам автора, с которыми я согласен, не было внятной программы и который служил экраном проекций (с. 326). Самый популярный политический блогер тех лет описан в разделе о том, что в схему не укладывается (с. 329–330). Возникает предположение, что восемь нарративов описывают спор образованного меньшинства, тогда как большинство жило в ином режиме политической речи, недоверчивом к любым программам и интеллектуальным позициям. Для историка этот разрыв между дискурсом и обществом составляет отдельный сюжет, и книга даёт для него материал, хотя, отчасти, и вопреки собственной посылке.


Высказываю эти замечания не только автору книги, но и себе и коллегам по исследованиям в рамках истории идей и дискурсов.

 

Полемика вторая: периодизация и её умолчания

Автор делит послемайданные годы на два отрезка. Первый, реформистский, длится с начала 2014 до середины 2016 года. Второй, время утверждения и оспаривания нового статус-кво, продолжается до середины 2019 года, когда электоральная революция привела к власти Владимира Зеленского (с. 317–322). Рубежом служит политический кризис первой половины 2016 года со сменой правительства, сосредоточением власти вокруг президентского клана, усилением национал-консервативной риторики и ростом нелиберальных настроений в гражданском обществе. Схема убедительна и для описания официального языка работает хорошо.


Вопрос вызывает её происхождение. Признаки перелома автор перечисляет по оценкам современников, которые сами были стороной спора, включая и меня самого. На решающих страницах он опирается на мои тексты 2016 и 2017 годов и на высказывание Ярослава Грицака о том, что революция закончилась (с. 318–322). Иначе говоря, календарь для всего ноуменального парламента составлен по часам двух его фракций, либеральной и республиканской.


С точки зрения национал-консервативного нарратива те же годы выглядят временем успеха, о чём автор сам пишет в других местах (с. 271–272, 341–342). Периодизация, следовательно, уже содержит республиканскую оценку, которую автор разделяет, и её стоило бы предъявить как одну из возможных, раскрывая свою позиционную ангажированность.


Предложенная хронология упускает один важный аспект дискуссий тех лет. В книге мало внимания уделяется обсуждению минских соглашений и вопроса «федерализации». Для истории украинских споров 2014–2019 годов это, все же, был важный аспект. Минский процесс превратил децентрализацию, особый статус отдельных районов и изменение конституции Украины из предметов экспертного обсуждения в общенациональный вопрос о войне и мире.


Голосование за конституционные поправки 31 августа 2015 года, закончившееся столкновениями и терактом у здания парламента, показало пределы допустимого разговора о составном устройстве страны гораздо нагляднее, чем любая наша публицистика. Республиканский словарь, который автор находит у своих героев (национальный диалог, самоуправление, полномочия общин), складывался и терял убедительность на этом фоне. Без него остаётся неясным, почему предложение договориться между разными группами внутри страны воспринималось значительной частью общества как уступка противнику.


Иначе говоря, периодизация книги составлена по киевскому политическому календарю, в котором война присутствует как фон. Автор признаёт, что к середине 2016 года война колонизировала украинское общество (с. 321), но её собственных вех в тексте нет. В анализ не включены битвы-события при Иловайске и Дебальцево, после которых менялись и тон публичной речи, и представление о возможном. История дискурса, отделённая от истории событий, объясняет сдвиг 2016 года манёврами элит и недооценивает действие самой войны на говорящих и слушающих.


Сходным образом обстоит дело с политикой памяти. Автор подробно разбирает законы о декоммунизации 2015 года и приводит как доводы их сторонников, так и возражения критиков (с. 320–321). При этом главные предметы украинских войн памяти в книге почти отсутствуют. Спор о прошлом описан как спор об отношении к истории вообще, без тех конкретных сюжетов, вокруг которых он шёл.

 

Полемика третья: история как поле битвы и республика без прошлого

В заключении автор сводит отношение нарративов к прошлому к двум установкам. Первая, «преодолеть историю», объединяет национальный либерализм, либеризм, республиканизм и левую мысль, которые настаивают на разрыве и на способности воли изменить ход вещей. Вторая, «быть верным истории», свойственна консервативным идеологиям, для которых прошлое обладает нормативной силой, хотя истории у них разные (с. 342). Формула первой установки принадлежит Грицаку, призывавшему оставить историю и память и заняться реформами (с. 29, 191). Формулу второй точнее всего выразила Оксана Забужко: будущего ещё нет, строить его можно лишь из того, что уже имеется, а общество с короткой памятью легко поддаётся манипуляции (с. 246–247). Впрочем, общество с очень длинной памятью оказалось еще более подверженным манипуляции и неспособным вообразить общее для всех его частей будущее.


Это различение полезно лишь как первая разметка, но далее требует большего разбора. Например, отказ от прошлого тоже представляет собой политику памяти, причём весьма определённую. Призыв преодолеть историю исходит от профессионального историка, чья собственная схема, как показывает сам автор, включает Великую хартию вольностей, итальянские города-государства и польское наследие в качестве нити, связывающей Украину с Западом (с. 161). Короткое время либерального нарратива опирается, стало быть, на очень длинную историю, только отобранную иначе и с субъектами вне собственно «нации».


Неосоветский нарратив, зачисленный в семейство преемственности, напротив, предлагает преодолеть казацкое прошлое как источник архаики. Историк Пётр Толочко сравнивает Сечь с Майданом и видит в обоих помеху развитию страны (с. 276). Сторонники декоммунизации, отнесённые к хранителям истории, требуют разрыва с советским прошлым как условия европейской нормальности (с. 321). Республиканские критики этой политики, судя по приведённым в книге высказываниям, в том числе моим, защищали преемственность с тонким слоем советского модерна (с. 236, 239).


Каждый из восьми нарративов, таким образом, преодолевает одно прошлое и хранит верность другому. Различаются они составом признаваемого прошлого, и разделить их на помнящих и забывающих не получается.


Это относится и к самому автору. Его исходное понятие, культурная контактная зона, описывает Украину «в её облике 1991 года» как ткань несводимых частей (с. 338, 351). Состав этой ткани и её границы унаследованы от советской республики, и требование сохранить их без упрощения есть верность вполне определённому прошлому. Радующий меня республиканский вывод книги опирается, следовательно, на исторический довод, хотя и подан как следствие принципов.


Сильнее всего эта схематизация сказывается на республиканском нарративе, которому автор отдаёт предпочтение. Его время описано как короткое. Отсчёт ведётся от 1991 года, когда сложилась нынешняя расстановка сил, а долгим преемственностям, травмам и обидам уделяется мало внимания (с. 222–223). Республика при таком описании получается проектом без прошлого, чистым актом воли и разума, что, пожалуй, не совсем верно.


Материал самой книги этому противоречит, поскольку её герои постоянно историзируют республику. В республиканской главе неудавшаяся попытка 2014 года названа попыткой построить третью республику взамен второй, олигархической (с. 223). Либералы говорят о четвёртой республике и ведут счёт от Украинской Народной Республики, считая второй советскую Украину (с. 198). Ермолаев возводит гражданскую терпимость 1991 года к позднесоветскому мягкому национальному возрождению времён Шелеста и Щербицкого (с. 236). Рябчук, отнесённый к национал-консерваторам, находит исток украинского инстинкта свободы в шляхетской республике, Речи Посполитой (с. 261).


Перед нами готовый сюжет для истории понятия, который автор не развернул, хотя сам собрал для него свидетельства. Слово «республика» в украинском политическом языке несёт по меньшей мере три слоя памяти, и все они неудобны. Республика 1917–1921 годов потерпела поражение. Советская республика дала стране границы, институты и само имя республики, но была несвободной. Республика 1991 года досталась почти без борьбы и вскоре стала добычей кланов, а затем и путинских войск.


Спор о том, какая по счёту республика строится сейчас и какую из прежних считать своей, есть спор о памяти в точном смысле слова. Он же объясняет слабость республиканской позиции в 2014–2019 годах лучше, чем ссылка на отношения власти, которой пользуется автор (с. 352). У этой позиции не было признанного прошлого, на которое можно было бы опереться в споре с национальным нарративом.


Наконец, замечание о жанре. Автор дважды называет украинский политический дебат «романом воспитания», в котором страна выступает главным героем (с. 29, 340). Метафора выразительна, однако она возвращает ту самую телеологию взросления, которую Богдан Колесник справедливо критикует у своих героев, охотно рассуждающих о незрелости общества (с. 341). Роман воспитания предполагает известный заранее итог, зрелость героя. История таких гарантий не даёт, и опыт трёх названных республик говорит скорее о прерывности, чем о становлении.


Отсюда мой главный вопрос к автору. Может ли республика быть основана без собственной политики памяти, или же республиканизму в Украине предстоит, вопреки его нынешнему самоописанию, выработать своё отношение к прошлому, включая советское?

 

Цезура 2022 года

Эпилог книги написан с редкой для академического жанра откровенностью. Автор признаёт, что не ожидал полномасштабного вторжения и что рациональная оптика мира, благосостояния и общественного интереса мешала ему разглядеть готовность противника к войне. Он приводит и собственную запись, сделанную в первый её день (с. 355–357). Автор не переписывает задним числом ни прогнозы, ни оценки.


В начале февраля 2022 года страна, по мнению автора, которое разделяю и я, двигалась к очередному политическому кризису, рейтинг президента падал, а отношения центра и городов обострялись (с. 354). Благодаря этой честности книга сохраняет достоинство источника. В ней зафиксировано, как положение дел виделось до события большой войны, которое изменило всё.


Вместе с тем именно война подвергает главный тезис книги проверке, и здесь автор немногословен. Он замечает, что накануне вторжения в Украине нашлось достаточно республиканского духа, легитимности и согласия в том, что страна должна уцелеть. Дальнейшее улучшение зависит, по его мнению, от стихийной, вызванной кризисом республиканизации (с. 352). Наблюдение важное и требует дальнейшей разработки.


Весной 2022 года местные общины, добровольцы и горизонтальные сети взяли на себя значительную часть обороны и снабжения, и в этом можно видеть подтверждение мысли о составном обществе, способном к самоорганизации. Однако та же война произвела противоположное действие. Она сузила круг допустимых прошлых, укрепила язык, в котором подлинными гражданами считаются воюющие, и сосредоточила решения в одном властном центре. Автор сам отмечает это, разбирая речи президента 2023–2025 годов (с. 328–329).


Обе тенденции восходят к одному опыту, и какая из них определит послевоенное устройство, пока неизвестно. Автор надеется, что страну придётся заново запустить политически, экономически и культурно и что его карта нарративов этому поможет (с. 357). Историк добавил бы, что после войны изменится и сама карта. Некоторые из восьми позиций утратили носителей и аудиторию, другие срослись, а общество получило новое прошлое, которого у него не было в 2019 году, прошлое общей обороны.


Будет ли оно истолковано как республиканское, то есть как дело граждан разного происхождения и разных взглядов, или как национальное в узком смысле, составит, по-видимому, главный спор следующего десятилетия. Книга Колесника — редкий источник, который позволяет увидеть, из каких именно довоенных позиций этот спор вырастет.

 

Заключение

«Политические визии Украины» принадлежат к книгам, ценность которых со временем возрастает. Как политическая теория эта работа убеждает в главном: страна столь разнородного состава может держаться лишь на постоянном усилии согласования, а попытки привести её к одному знаменателю, этническому, экономическому или государственному, ведут к распаду. Как исторический документ она сохраняет спор о будущем в том виде, какой он имел во времена между Майданом и полномасштабным вторжением, со всеми голосами, включая ныне замолкшие.


Мои возражения и замечания относятся к тому, как книга обращается со временем и источниками, даже если такое обращение свойственно и мне самому. Сетевая публицистика нуждается в источниковедческой оговорке, типология в социологической проверке, периодизация в признании собственной ангажированности, а хронология в учитывании внешнеполитического минского процесса и в конкретных сюжетах войн памяти.


Главное же пожелание обращено к республиканскому выводу. Чтобы стать чем-то большим, чем регулятивная идея, республика должна обрести историю. Ей предстоит признать своих предшественников от громадовского федерализма до советской и постсоветской государственности и сказать, что из их наследия она берёт и от чего отказывается. Будущее, которое описал Богдан Колесник, уже стало прошедшим, и потому его книга необходима тем, кто сейчас берет на себя неблагодарное дело мышления и планирования будущего Украины.


"Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.



 

 

 
 
bottom of page