Искэндэр Ясавеев. ПАМЯТЬ О ВОЙНЕ И ПОДДЕРЖКА ВОЙНЫ: НАРРАТИВЫ УЧАСТНИКОВ ПОИСКА НЕПОХОРОНЕННЫХ СОЛДАТ В РОССИИ

Обложка: ChatGPT

18+ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЯСАВЕЕВЫМ ИСКЭНДЭРОМ ГАБДРАХМАНОВИЧЕМ, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЯСАВЕЕВА ИСКЭНДЭРА ГАБДРАХМАНОВИЧА

Искэндэр Ясавеев[1]

ПАМЯТЬ О ВОЙНЕ И ПОДДЕРЖКА ВОЙНЫ: НАРРАТИВЫ УЧАСТНИКОВ ПОИСКА НЕПОХОРОНЕННЫХ СОЛДАТ В РОССИИ

Аннотация: В статье рассматривается поисковая работа в России – поиск и идентификация непохороненных солдат Второй мировой войны – как место памяти о войне, изменяющееся во время войны между Россией и Украиной. В фокусе исследования – полученные в ходе полуструктурированных интервью высказывания российских поисковиков, поддерживающих войну с Украиной, об этих двух войнах, их сходствах и различиях, памяти о Второй мировой войне в контексте текущей войны, мотивах поддержки войны с Украиной, перспективах поиска тел погибших в этом вооруженном конфликте. Память о Второй мировой войне, создаваемая провоенно настроенными участниками поискового движения, отличается героизацией всех красноармейцев и реконструированием героических обстоятельств их гибели. Оставление красноармейцев непохороненными оправдывается послевоенной разрухой. Провоенно настроенные поисковики принимают фабрикуемый Кремлем фрейм нацизма в Украине, который резонирует с их негативным отношением к нацизму в контексте Второй мировой войны. Из места трагической памяти, связанной с представлением о несправедливости по отношению к оставленным непохороненными солдатам, поисковая работа превращается в место героизированной памяти и поклонения солдатским останкам. Место памяти о Второй мировой войне, создаваемое провоенно настроенными поисковиками, транслирует ценности самопожертвования, долга и патриотизма в значении необходимости воевать за страну.

Ключевые слова: социальная память о войне, поисковое движение, поисковики, Вторая мировая война, культ Великой Отечественной войны, российско-украинская война.

Автор: Искэндэр Габдрахманович Ясавеев, доктор социологических наук, независимый исследователь (Казань, Россия). Email: yasaveyev@gmail.com.

Iskender Yasaveev

MEMORY OF THE WAR AND SUPPORT FOR THE WAR: NARRATIVES OF PARTICIPANTS IN THE SEARCH FOR UNBURIED SOLDIERS IN RUSSIA

Abstract. This article examines search work in Russia—the search for and identification of the unburied remains of soldiers fallen during World War II—as a lieu de mémoire undergoing transformations during the Russia-Ukraine war. The study focuses on statements obtained during semistructured interviews with Russian searchers (poiskoviki) who in one way or another support the war with Ukraine about these two wars, their similarities and differences, the memory of World War II in the context of the Russia-Ukraine war, the motives for supporting the war with Ukraine, and the prospects for searching for and exhuming the bodies of those killed in this war. The memory of World War II formed by pro-war participants in the search movement is characterized by the glorification of all Red Army soldiers and the reconstruction of the heroic circumstances of their death. The fact that the Red Army soldiers were left unburied is justified by the postwar devastation. Pro-war searchers accept Kremlin’s framing of the war with Ukraine as a fight against Nazism, which resonates with their negative attitude toward Nazism in relation to World War II. From a site of tragic memory, associated with the idea of injustice toward soldiers who were left unburied, the search work turns into a site of heroic memory, quasi-religious worship of soldiers’ remains, and glorifying reconstructions. The memory of World War II, formed by pro-war searchers, conveys the values of self-sacrifice, duty, and patriotism in the meaning of loyalty to authorities and the need to fight for the country, which corresponds to the interests of the Kremlin.

Keywords: social memory of war, search movement, searchers, World War II, cult of the Great Patriotic War, Russia-Ukraine war.

Corresponding author: Iskender Yasaveev, doktor nauk, independent researcher, Kazan, Russia. Email: yasaveyev@gmail.com.

В России с середины 1980-х гг. существует гражданское движение, участники которого занимаются поиском непохороненных солдат Второй мировой войны. Непохороненные тела солдат и офицеров Красной армии остались во множестве мест, где велись боевые действия. Участники движения – поисковики – работают на местах сражений СССР и нацистской Германии в 1941–1945 гг., СССР и Финляндии в 1939–1940 и 1941–1944 гг., СССР и Японии в 1945 году, а также в 1938 и 1939 гг. Они ищут и извлекают останки солдат из почвы, воронок, обвалившихся окопов, необозначенных санитарных и боевых захоронений и пытаются установить их имена.

Участники поисковых экспедиций являются одним из субъектов памяти о Второй мировой войне, создавая свои нарративы о происходившем во время и после войны. Однако память о войне, формируемая поисковиками, не является коллективной «живой» памятью в значении, в каком этот термин использовал Морис Хальбвакс (Хальбвакс 2005). Поисковики, которые начали в 1980-е гг. широкие поисковые работы, были в большинстве своем внуками участников Второй мировой войны. Поэтому память о войне, создаваемая поисковиками, является частью социальной памяти, разнообразной и изменчивой, которая транслирует ценности и идентичности (Ферретти 2005: 137), закладывается в представление о «должном» характере социального действия и задает на основании прошлого определенные образцы действий (Рождественская, Семенова 2011). В терминах историка Пьера Нора поисковая работа является «местом памяти». Нора обозначает этим понятием не только и не столько какие-либо локации или материальные объекты, сколько коммеморативные практики. «Место памяти – всякое значимое единство, материального или идеального порядка, которое воля людей или работа времени превратили в символический элемент наследия памяти некоторой общности» (Нора 1999: 79). Нора указывает, что такие места совмещают в себе материальное, символическое и функциональное и что ключевой чертой мест памяти является «желание помнить», «интенция памяти». Места памяти, согласно Нора, «не существуют вне их метаморфоз, вне бесконечного нагромождения и непредсказуемого переплетения их значений» (Нора 1999: 41).

Память о Второй мировой войне, самой крупной и трагической в истории человечества, предположительно может влиять на отношение к полномасштабной войне России с Украиной, которая началась 24 февраля 2022 года. Часть поисковиков высказалась против этой войны, но была малочисленной и малозаметной из-за начавшихся в России преследований за антивоенные высказывания и действия. Другая, более заметная часть поддерживает «специальную военную операцию» или «СВО», как эту войну называют российские власти и лояльные граждане.

Отправной точкой исследования было отсутствие понимания, каким образом знание поисковиков о трагических последствиях Второй мировой войны может совмещаться с поддержкой войны в Украине. С 1993 года я участвую в экспедициях поискового отряда «Снежный десант истфака Казанского государственного университета – гимназии 122 (Казань)» в Новгородской области, первоначально в качестве рядового поисковика, с середины 2000-х гг. как заместитель командира отряда. Мое включение в поисковую работу было вызвано интересом к отряду, дружеским отношениям в нем. Позднее появилось понимание смыслов поисковой работы: люди должны быть похоронены, и, если есть какая-либо возможность найти непохороненных солдат, установить их имена и сообщить родственникам об их судьбе, это должно быть сделано. Мои идентичности и роли социолога и поисковика не пересекались до недавнего времени. Лишь во второй половине 2010-х гг., после появления некоторой эмоциональной отстраненности от поисковой работы я стал изучать ее. Изначальным импульсом к представляемому исследованию было стремление понять, почему люди, имеющие сходный с моим опыт поисковой работы, поддерживают войну с Украиной.

Отсутствие такого понимания стало основанием для попыток сформулировать вопросы в области изучения памяти о войне (war memory studies): Каким образом поисковики, непосредственно участвующие в работе с последствиями Второй мировой войны – поиске и подъеме останков непохороненных солдат, объясняют свою поддержку войны России с Украиной? Каким образом разрешается противоречие между такой поддержкой и сложившейся в предшествующие периоды поисковой работы памятью о Второй мировой войне как о трагедии? Каковы особенности памяти о Второй мировой войне, которая формируется провоенно настроенными поисковиками? Каким образом изменяется значение поисковой работы как места памяти во время российско-украинской войны?

ОБЗОР ЛИТЕРАТУРЫ

Представляемая работа выполнена на пересечении нескольких исследовательских направлений. Одно из них – изучение памяти о Второй мировой войне. Исследователи в его рамках показывают, что в России с начала 2000-х гг. происходит восстановление культа Великой Отечественной войны – по определению Нины Тумаркин, «организованной системы символов и ритуалов, созданной и используемой властью из политических соображений» (Тumarkin 1994: 110), – который возник в СССР в середине 1960-х гг. Ольга Малинова, изучавшая фреймирование российской властью Великой Отечественной войны в 1990-е и 2000–2016 гг., утверждает, что с 2000 г. «из официального триумфалистского нарратива войны были исключены какие-либо негативные аспекты, связанные с тоталитарным режимом (сталинские репрессии, провалы и некомпетентность советского военного руководства, его безразличие к цене военных успехов, измеряемой человеческими жизнями)» (Malinova 2017: 65). Существующие работы высвечивают сложную картину происходящих процессов переплетения официальной, коллективных и индивидуальных (семейных) памятей о войне на фоне повсеместного распространения «“победной” иконографии и агрессивных форм культа Победы» (Габович 2020a; см. также: Габович 2020b).

Другим направлением являются исследования смерти (death studies). В контексте настоящего исследования особое значение имеют исторические работы об отношении к телам и останкам умерших и погибших в СССР. Светлана Малышева в своей книге об инструментализации смерти в Советской России пишет о противоположности советской культуры смерти представлениям о долге живущих перед умершими и их памятью, долге заботы за их могилами, долге страны идентифицировать и вернуть домой тело любого солдата, отдавшего жизнь за родину (Малышева 2019: 18). «Забвение людей и могил, безвестность, фигуры умолчания, разоренные и заброшенные кладбища, несовершенные процедуры регистрации, а подчас – равнодушие государства, общества, людей по отношению к могилам и местам захоронений. Это надолго стало реалиями советской и российской культуры смерти» (Малышева 2019: 19).

Анна Соколова детально исследует процессы десемантизации, обессмысливания смерти в раннесоветский период – с 1918 по 1930-е гг. – и вытеснения смерти обычных людей из публичного пространства. «Советское государство, – пишет она, – свело к минимуму свой интерес к судьбе и злоключениям мертвецов, которых оно не считало «выдающимися», но с которыми ежедневно приходилось иметь дело внушительной части населения СССР – их родным и близким» (Соколова 2022: 390). Ее работы высвечивают отношение к смерти и мертвым телам рядовых граждан в СССР, сложившееся в результате Первой мировой и Гражданской войн, большевистской утопии и распада похоронного дела как социального института, интегрированного с Церковью: «Для нового человека в том новом мире, который строится после революции, место для смерти было вообще не предусмотрено» (Соколова 2022: 59). Эти исследования позволяют понять исторический контекст феномена оставления солдат непохороненными.

Само поисковое движение, смыслы поисковой работы, формулируемые поисковиками, различия между нарративами поисковиков и властной риторикой об их работе изучались рядом исследователей. Нина Тумаркин, исследовавшая культ Великой Отечественной войны в СССР и постсоветской России и участвовавшая в поисковых экспедициях в начале 1990-х гг. под Ржевом, пишет, что поисковое движение началось с осознания, что государство не выполнило свой долг по отношению к погибшим солдатам. Поисковая работа, по ее словам, показывает, насколько мало заботилось высшее командование советских вооруженных сил о жизни своих солдат. Напротив, раскопки с целью собрать останки солдат являются, согласно Тумаркин, непосредственным проявлением уважения и памяти по отношению к павшим: «Чувство долга и ощущение связи с правдой, историей, достоинством каждой человеческой личности – все это вдохновляет поисковиков, которые пытались и пытаются своими действиями исправить ошибки прошлого» (Тumarkin 1994: 26).

Противоречия между патриотизмом и поисковым движением анализировала Марлен Ларуэль, изучавшая патриотические молодежные клубы в России. В одном из взятых ею интервью командир поискового отряда рассказывает, что отряд получает муниципальное финансирование в рамках программы патриотического воспитания, но молодые люди, участники отряда, «становятся непатриотичными», когда понимают, что государство не похоронило всех тех, кто погиб за Родину. Ларуэль отмечает существование значительного разрыва между высказываниями и практиками участников молодежных патриотических клубов, включая поисковые отряды, и тем, что ожидается Кремлем: «“настоящий патриот” активно поддерживает режим, верит в государство, ответственное за общее благо, следует в своей повседневной жизни рекомендациям власти и потенциально готов воевать за страну» (Laruelle 2015: 9).

Йоханна Далин, изучавшая поисковые экспедиции посредством включенного наблюдения, определяет их как эмоциональную работу и работу памяти: «Зрелищный образ войны, показываемый во время празднования Дня Победы, противопоставляется [поисковиками] ужасным образам, обнаруживаемым в лесах и болотах.… Цель распространения информации поисковиками заключается не только в том, чтобы распространять знание о войне, но и в том, чтобы углубить официальную картину горькими примерами, свидетельствующими об очень высокой цене этой победы» (Dahlin 2018: 33). Поисковая работа, по выражению исследовательницы, представляет опыт войны и потерь «из первых рук» (Dahlin 2018: 37). Далин изучает также сложные отношения между патриотизмом и поисковым движением. По ее мнению, центральным пунктом патриотизма является лояльность к государству и его институтам. Однако поисковиков отличает двойственная позиция: с одной стороны, для них характерна такая лояльность, с другой, причиной возникновения поискового движения стало невыполнение государством обязательств по отношению к погибшим за него солдатам: «Предательство по отношению к тем, кто остался на полях сражений, выдвигается [поисковым движением] на передний план» (Dahlin 2017: 1086). Далин пишет о конфликте в поисковом движении между лояльностью и критикой государства, о напряженности и внутренней амбивалентности по отношению к войне и стране.

Екатерина Мельникова исследовала следопытское движение 1960–1980-х гг. в СССР, в рамках которого велась поисковая работа, и предложила разделять «героизирующую» и «романтизирующую» модели поискового движения на основе их отношения к государственной политике памяти. Героизирующая модель соответствует этой политике и представляет поисковую работу как часть «военно-патриотического воспитания». Романтизирующая (условное название) модель, напротив, проблематизирует «беспамятство» со стороны государства по отношению к погибшим за него солдатам и делает акцент на работе поисковиков как гражданской инициативе, устраняющей такое беспамятство (Мельникова 2018: 21–22).

Наталья Гончарова и Искэндэр Ясавеев изучали поисковое движение во второй половине 2010-х гг. и сопоставляли смыслы поисковой работы, создаваемые властью и самими поисковиками. Поисковики говорили о несправедливости по отношению к погибшим и непохороненным солдатам, о своей обиде за них и стремлении эту несправедливость устранить. В ряде публичных высказываний поисковиков в 2000-е и 2010-е гг. содержатся антивоенные лейтмотивы. Их представлению о войне как трагедии способствует работа по поиску и подъему останков, часто разбросанных и фрагментированных, выявление обстоятельств гибели, масштабов потерь и страданий семей солдат (Гончарова, Ясавеев 2020).

Согласно выводам Светланы Еремеевой, поисковиков можно рассматривать как устойчивую мемориальную группу, представляющую «контрпамять» о войне, отличную от официальной памяти. Однако исследовательница отмечает, что стремление российской власти отрегулировать ее функционирование ведет к размыванию и уничтожению такой версии памяти (Еремеева 2021: 163). Настоящее исследование развивает эту проблематику и касается изменений памяти о Второй мировой войне, представляемой российскими поисковиками во время войны с Украиной.

Существующие исследования поискового движения указывают на его противоречивые отношения с властью и официальной памятью о войне, внутренние конфликты и неоднородность. Как представляется, значимым может быть изучение фрагментации как поискового движения, так и создаваемой им памяти о Второй мировой войне во время полномасштабной войны с Украиной.

МЕТОДОЛОГИЯ

Эмпирические данные были получены посредством полуструктурированных интервью, проведенных в период с августа 2023 по июль 2024 года среди участников поискового движения с большим опытом поисковой работы. В большинстве случаев этот опыт насчитывал 30–35 лет. Для исследования отбирались поисковики, так или иначе поддержавшие открытую войну с Украиной: постами или репостами в социальных сетях, символами «Z» или «V» на одежде (эти символы использовались в качестве опознавательных знаков российской военной техники в начале полномасштабной войны), высказываниями в прессе, участием в изготовлении «блиндажных свечей», маскировочных сетей, наборов питания для военнослужащих, доставлении собранных товаров и продуктов в воюющие подразделения. В одних случаях это была эпизодическая поддержка: один-два репоста в социальных сетях в начале полномасштабной войны в феврале 2022 года, в других – постоянная и значительная.

Участники исследования были проинформированы, что интервью проводятся с целью изучения поискового движения как формы памяти о войне и изменяющегося значения этой памяти в настоящее время. Случаев отказа от интервью после обращения с просьбой о нем не было. Некоторые собеседники предположительно знали о моем статусе «иностранного агента» и антивоенной позиции, и это могло оказать влияние на их ответы. Однако во время интервью респонденты были открытыми и общительными, они воспринимали меня не только как социолога, но и как товарища-поисковика, который понимает их и их поисковую работу. Это вызывало внутренние трудности во время интервью, размышления о том, что могут означать мои обычно используемые в интервью утвердительные покачивания головой и междометия «угу/ага» – проявление внимания или согласие с тем, что говорится. Я был признателен моим собеседникам за их открытость, но не говорил им о своем отношении к войне с Украиной ни до, ни после интервью, вопросов об этом со стороны поисковиков не было.

В ходе исследования было проведено 15 интервью с поисковиками в возрасте от 33 до 76 лет: 5 женщинами и 10 мужчинами. Интервью проводились во время личных встреч – в кофейнях, школах, музеях, помещениях поисковых организаций. Средняя продолжительность интервью составила два часа. Среди моих собеседников были командиры поисковых отрядов из различных субъектов Российской Федерации, руководители региональных отделений общероссийского общественного движения «Поисковое движение России», поисковики, основным местом работы которых были школы и музеи, включая музеи Великой Отечественной войны. Значимым обстоятельством является тот факт, что почти все участники исследования работали во время его проведения в учреждениях, получавших государственное финансирование.

В период исследования я участвовал в захоронениях, встречах представителей поисковых отрядов («советах командиров»), открытиях и закрытиях Вахт Памяти (поисковых экспедиций) и конференциях поисковиков. Это не было включенным наблюдением в строгом смысле: я был участником, а не исследователем. Однако наблюдения, сделанные в ходе этих событий и зафиксированные в виде полевых записей, также были использованы при написании работы.

Проводя интервью и транскрибируя их, я учитывал вероятность доступа российских силовых ведомств к переписке, аудиозаписям и транскриптам в связи с арестами и обысками, которые сопровождались изъятием у меня мобильных устройств, компьютерной техники и носителей информации в 2022–2024 гг. Однако риски для моих собеседников я оценивал как незначительные, поскольку они занимали провоенную позицию, кроме того интервью изначально транскрибировались в анонимизированной форме.

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПОИСКОВОГО ДВИЖЕНИЯ

Поисковое движение по местам Второй мировой войны началось в СССР в середине 1980-х годов в ответ на противоречие между официальным культом Великой Отечественной войны с его лозунгом «никто не забыт и ничто не забыто» и тем фактом, что множество погибших солдат и офицеров Красной армии остались непохороненными. Участники войны объясняли оставление тел красноармейцев на месте гибели отсутствием сил и возможностей для захоронения большого числа погибших (см.: Кондратьев 1979: 17–18). Об отношении командования к жизням солдат и связанных с этим масштабах потерь фронтовики смогли открыто говорить только во время позднесоветского ослабления цензуры:

Угнетало нас на переднем крае, что не жалели нас командиры, что бросали в необдуманные, заведомо обреченные на безудачу наступления, что воевали мы, не считаясь с потерями, а побед добивались «любой ценой»… Сейчас-то думаешь, скольких положили зазря. Из-за неумения, из-за амбиций, из-за того, что брали города к праздникам… И всегда, всегда – любой ценой! А сколько могли бы жизней сохранить, воюя хотя бы чуть умнее, чуть расчетливее, чуть больше жалея людей… (Кондратьев 1990; см. также: Белаш 1990: 222).

На вопрос Нины Тумаркин, почему так много солдат остались непогребенными, историк, участник войны Михаил Гефтер ответил: «Как мы могли хоронить погибших, если всякий раз, когда мы не были под огнем, нам приказывали: атаковать, атаковать, атаковать!» (Tumarkin 1994: 21).

После войны места с непохороненными останками солдат, а также боевыми и санитарными захоронениями перепахивали при посадке ельников и возделывании сельскохозяйственных полей, строительстве дорог, предприятий, птицефабрик, свиноферм, дач и других объектов. Во множестве случаев, особенно в лесах и болотах тела солдат и офицеров оставались на поверхности, постепенно покрываясь дерном и мхом. Местные жители привыкли к останкам солдат и не воспринимали это как что-то неприемлемое (Простите 2012: 42, 106).

Однако исследования историков показывают, что представление о полном бездействии со стороны государства и равнодушии граждан является упрощенным. Роберт Дейл (Dale 2021) изучил архивные данные и обнаружил, что во второй половине 1940-х и в 1950-е годы советские союзные и республиканские министерства издали ряд директив, требующих от местных органов власти должного ухода за воинскими захоронениями и их укрупнения – переноса останков, чтобы избежать заброшенности могил. Однако эти требования не подкреплялись направлением каких-либо ресурсов на эту работу. У граждан не было ни желания, ни навыков, ни каких-либо средств защиты для работы с останками – еще разлагающимися телами солдат – и их идентификации. Важными обстоятельствами, на которые указывает Дейл, являлись травматический опыт войны, горе по погибшим, послевоенная разруха и голод 1946–1947 гг. Переносы и укрупнения существовавших захоронений повсеместно выполнялись фиктивно: останки солдат переносились из отдельных братских и индивидуальных могил на воинские мемориалы «на бумаге», а в действительности оставлялись на месте в отныне необозначенных захоронениях (Бабанин 2014).

В ряде областей и республик отдельные краеведы, начиная с 1950-х гг. целенаправленно обследовали леса, находили останки непохороненных солдат и в случае обнаружения медальона или документов с именем, сообщали родственникам. Так действовали Николай Орлов в Новгородской области, Лев Журин в Мурманской области, Василий Себин в Карелии (см.: Мельникова 2018) и другие. Однако непохороненные останки солдат они не собирали и не хоронили, за исключением отдельных случаев, когда удавалось установить имя. В СССР тот факт, что множество солдат и офицеров Красной армии остались непохороненными, не признавался и открыто не обсуждался до второй половины 1980-х гг.

В 1981 году в деревню Мясной Бор Новгородской области приехал студенческий отряд «Снежный десант филологического факультета» Казанского государственного университета. Здесь в июне 1942 года попал в плен татарский поэт Муса Джалиль, и первоначальной целью студентов было посещение мест, связанных с ним. Местность северо-западнее Мясного Бора была в январе – июне 1942 года коридором наступления и последующих попыток прорыва из окружения Второй Ударной армии. Здесь погибли десятки тысяч солдат, их тела оставались на месте гибели в течение 40 лет. Студенты увидели в лесу непохороненные останки солдат и приняли решение приезжать, поднимать останки и хоронить их (Черепанов 2006). Поисковики описывают свой шок от увиденного в первых походах по местам боевых действий в 1980-х годах, когда непохороненные солдаты лежали на поверхности, под слоем листвы: «Когда мы пошли в Долину [Смерти], что я узнала о войне? Мне казалось, что реально “никто не забыт, ничто не забыто”, я вот с такими мыслями жила постоянно. Для меня это было шоком, я помню, для меня это было страшным шоком, что люди лежат вот так вот прямо на поверхности незахороненные» (Ж., 55[2]).

Фото 1. Начало раскопа у деревни Мясной Бор, сентябрь 2010 г. (снимок автора).

С середины 1980-х гг. поисковые отряды поднимали останки красноармейцев, лежавшие под дерном (фото 1) и в воронках, независимо от того, удавалось их опознать или нет, и хоронили в братских могилах. Сначала, в 1985 и 1986 гг., это делалось неофициально (см.: Пестрецов 1986), позднее при участии местных органов власти. Так действовали поисковые отряды из Татарcкой АССР в Новгородской области, поисковый отряд «Дозор» из Москвы (Лишин, Лишина 1990) и др. Вопрос, почему солдат хоронят в братских могилах (см. фото 2), а не одиночных, не поднимался поисковиками. Во-первых, это было следование распространенным практикам погребения в СССР (см.: Малышева 2017, 2019). Во-вторых, поисковики находили в первые годы своей работы большое число непохороненных солдат, во время первых поисковых экспедиций 1989–1991 гг. оно измерялось тысячами. В-третьих, подавляющее большинство найденных солдат оставались неизвестными. Медальоны – капсулы с бумажными вкладышами – участники поисковых экспедиций обнаруживали у примерно 10% найденных красноармейцев. Если удавалось прочитать вкладыш медальона или установить имя по документу или какой-либо подписанной вещи, поисковики разыскивали родственников и сообщали им о судьбе, месте гибели и погребения солдата. 

С началом «гласности» – постепенного снятия цензурных ограничений в период реформ, инициированных Михаилом Горбачевым, тема непохороненных солдат и офицеров Красной армии стала обсуждаться в советских газетах (Чудаков 1987; Черепанов 1987) и телепередачах. С 1989 года при финансировании ВЛКСМ, поддержке министерства обороны СССР (техникой, снаряжением, военнослужащими) и участии множества поисковых отрядов состоялись несколько больших поисковых экспедиций, получивших название «Вахта Памяти»: в 1989 году – у деревни Мясной Бор Новгородской области, в 1990 году – в трех районах Смоленской области, в 1991 – в 12 областях на территориях современных России, Украины и Беларуси. География и результаты этих и последующих экспедиций, включая экспедиции в Сахалинской области, а также на реке Халхин-Гол (в Монголии) и озере Хасан – на местах боев с японской армией в 1945, 1939 и 1938 году, показали, что оставление погибших красноармейцев непохороненными было повсеместным явлением. Это объясняет отчасти, почему столь значительное число советских солдат оказались пропавшими без вести во время Второй мировой войны: по официальным оценкам, 2,4 миллиона человек (Президент 2009).

Статистика, которую собирает Всероссийский информационно-поисковый центр (Казань), показывает, что соотношение найденных поисковиками опознанных солдат и тех, кто остались неизвестными, крайне невелико. За четыре десятилетия поисковых работ, с 1986 по 2025 год, поисковики нашли, похоронили и перезахоронили останки около 598 тысяч солдат, погибших во время Второй мировой войны, прочитали около 9 тысяч солдатских медальонов, установили различными способами – по медальонам, наградам, документам, подписанным личным вещам, номерным частям самолетов, архивным данным – 26 116 имен найденных военнослужащих (ВИПЦ 2025).

Фото 2. Перед захоронением на воинском мемориале в Мясном Бору, май 2021 г. (снимок автора).

Лейтмотивом интервью, книг, рассказов, стихов и песен поисковиков была несправедливость по отношению к погибшим и непохороненным солдатам и их семьям (см.: Гончарова, Ясавеев 2020). Другой лейтмотив – война как трагедия, которая не должна повториться. Как сформулировал поисковик Степан Лишин, «всю жизнь мы работали для того, чтобы это не повторилось, чтобы люди осознали, что такое война» (Смерти нет 2020: 160; см. также: Лишин, Лишина 1990: 99; Щербина 2016: 73; Ерхов 2017: 4–5; Черепанов 2017: 3). Об этом же поисковики говорили в документальных фильмах и интервью для СМИ:            

Николай Усанов, командир поискового отряда «КАМАЗ», 2016 год: «Здесь в нашем музее мы стараемся говорить о той войне через призму (вздыхает) смерти, грязи, крови. Война – это плохо.… Мы говорим о войне с той целью, поскольку если мы забудем о войне, она может вернуться, вернется смерть, вернется кровь. Поэтому мы будем говорить о войне, чтобы она не повторилась. Мы не хотим войны» (Памяти 2022).

Поисковое движение постепенно изменялось с середины 1980-х гг. Эти изменения были связаны не столько с условиями поиска – постепенным уменьшением числа солдат, лежащих на поверхности, и ухудшением состояния останков, – сколько с отношениями между поисковиками и государством.

ОТНОШЕНИЯ ПОИСКОВОГО ДВИЖЕНИЯ И ГОСУДАРСТВА В РОССИИ

Поисковое движение в СССР и России можно условно разделить на три периода, отличающиеся отношениями между государством и поисковиками. Первый, продолжавшийся с середины 1980-х до 1992 года, можно назвать периодом мобилизации и конструирования проблемы непохороненных солдат. Само поисковое движение стало возможным вследствие ослабления репрессивного контроля и цензуры в СМИ в период позднесоветских реформ («гласности»). Поисковикам удалось в течение трех-четырех лет достичь признания советской властью вопроса о непохороненных солдатах и осуществления своих требований о погребении останков. Отношения поисковиков с государством в этот период часто были конфликтными и включали в себя критику власти.

Второй период, с 1992 до 2012 года, может быть назван субкультурным, хотя сама поисковая субкультура сформировалась в течение первого периода. В 1993 году в России вступил в действие закон «Об увековечении памяти погибших при защите Отечества», который разрабатывался по инициативе и с участием поисковиков. Согласно закону, цели поисковой работы заключаются в выявлении неизвестных воинских захоронений и непогребенных останков, установлении имен погибших и пропавших без вести при защите Отечества и увековечении их памяти. Однако у государства не было ресурсов для значительной и постоянной поддержки поисковой работы, и проблема непохороненных солдат не входила в число приоритетных во время постсоветских трансформаций. Поисковое движение представляло собой в этот период малочисленную субкультуру со своими образом жизни, языком, музыкой (песнями), обособленную и дистанцированную от государства. Сохранившиеся поисковые отряды продолжали выезжать в экспедиции на места боев Второй мировой войны, обычно за свой счет или за счет поддерживавших их предприятий. Отношения с властью были неконфликтными, но к представлению о несправедливости в отношении непохороненных солдат присоединились смешанные чувства раздражения, обиды и гордости за то, что поисковая работа выполняется самими поисковиками.

Третий период начался в 2012 год, вместе с третьим президентским сроком Владимира Путина, временем значительного усиления автократии. Этот период может быть назван периодом «огосударствления» поискового движения и его включения в восстанавливаемый властью культ Великой Отечественной войны. Поисковая работа стала определяться Кремлем как «укрепляющая страну» и показывающая, что такое «настоящий патриотизм» (Гончарова, Ясавеев 2020). При этом патриотизм во все большей степени представлялся властью как готовность воевать за страну (Ясавеев 2016). Типичным примером риторики Кремля о поисковой работе в этот период является следующее высказывание Путина:

Здесь прямо, в домовладениях, что называется, к сожалению, до сих пор находят останки наших солдат. И что на меня произвело особое впечатление сейчас: с оружием в руках, повернутые в сторону противника, – они никуда назад не отступали, смерть их застала с оружием в руках в бою, когда они шли вперед, наступали. Именно такое отношение к Родине, к Отечеству – в характере нашего народа. И именно это мы должны зафиксировать на долгие-долгие годы вперед для всех будущих поколений. Потому что это, собственно говоря, и есть то, на чем всегда стояла Россия, – на самопожертвовании, на любви к Отечеству (Президент 2018).

С 2012 года Путин регулярно встречается с поисковиками и награждает их государственными медалями и орденами, а поисковые объединения и отряды получают государственные гранты. В 2013 году по инициативе администрации президента России было создано Общероссийское общественное движение по увековечению памяти погибших при защите Отечества «Поисковое движение России», объединившее значительную часть поисковых отрядов. К 2025 году движение, согласно сведениям на его официальном сайте, охватывало более 1500 отрядов. Создание этой организации отражало стремление государства взять под контроль поисковую работу и осуществляемую ею коммеморацию, подобно тому, как была «огосударствлена» акция «Бессмертный полк» – первоначально низовая инициатива по проведению памятного марша с портретами родственников, участвовавших во Второй мировой войне. Какого-либо сопротивления контролю Кремля над поисковым движением и его использованию в своих политических целях поисковики не оказали. Поворот власти к поисковикам – встречи с президентом, правительственные награды, гранты и пр. – устранял их давно сложившееся и периодически высказываемое недовольство по поводу невнимания государства к проблеме непохороненных солдат и поисковой работе.

Государство, взяв под контроль поисковое движение, встроило значительную часть формируемой им памяти о войне в официальную память, исключив из нее представление о длившемся десятилетиями невнимании к непохороненным солдатам. Постепенно вместе с растущей государственной поддержкой поискового движения лейтмотив устранения несправедливости по отношению к погибшим солдатам стал вытесняться у поисковиков официальным конструктом «увековечивание памяти». Изменения произошли и в терминологии поискового движения: вместо слова «захоронение» часто стало использоваться «перезахоронение». Использование последнего термина в отношении непогребенных солдат маскирует тот факт, что они не были похоронены. Однако в последние годы поисковые отряды все чаще поднимают и переносят останки из необозначенных воинских захоронений. В этом случае термин «перезахоронение» является точным.

Риторический сдвиг к «увековечиванию памяти» и «перезахоронению» совмещается с изменениями в практиках: работа по извлечению останков стала более кропотливой и детальной, на раскопах стали использоваться кисти и другие археологические инструменты. Появились новые ритуалы, такие как коленопреклонение у гробов с останками перед погребением. Отношение поисковиков к останкам солдат становится все более сходным с отношением к сакральным предметам в рамках религиозного культа, таким как почитание мощей в христианстве.

НАРРАТИВЫ ПОИСКОВИКОВ, ПОДДЕРЖИВАЮЩИХ ВОЙНУ С УКРАИНОЙ

27 февраля 2022 года, через три дня после начала полномасштабной войны России с Украиной координационный совет «Поискового движения России» выступил с заявлением о поддержке «специальной военной операции» (Поисковое 2022), основным лейтмотивом которого была сформулированная Кремлем идея нацизма у власти в Украине. Однако поисковики, как и российские граждане в целом, по-разному отнеслись к действиям Кремля. Против войны высказался председатель совета поисковых отрядов Мурманской области Константин Добровольский (Брицкая, Артемьева 2023; Hopkins 2023). Некоторые поисковики уехали из России после 24 февраля и начала мобилизации в сентябре 2022 года. Одним из них был Вячеслав Скоков, руководитель поискового отряда «Карельский вал» (Paananen 2022). В частных разговорах и переписке поисковики, включая командиров отрядов, сообщали мне о своем несогласии с войной и вынужденном молчании. Значительная часть участников поискового движения не высказывалась о происходящем и не обозначала своего отношения к войне в социальных сетях. В то же время заметная часть поисковиков поддержала «СВО». Известны поисковики, добровольно ставшие участниками боевых действий. Некоторые из них ко времени написания статьи были ранены, погибли или пропали без вести.

Смыслы поисковой работы

Полуструктурированные интервью с поисковиками, поддерживающими войну России с Украиной, позволили получить смысловые конструкции, которые они создают в отношении поисковой работы, Второй мировой войны и российско-украинской войны. Часть вопросов касалась понимания поисковой работы. В отличие от смыслов, которыми эта работа наделялась ее участниками ранее (устранение несправедливости по отношению к погибшим солдатам и их семьям), высказывания поисковиков, поддерживающих войну с Украиной, оказались сходными с риторикой Кремля, его конструктами «настоящего патриотизма», формирования гордости за страну и героизацией всех участников войны:

Есть чем гордиться, для них [поисковиков] это [поисковая работа] возможность найти очередной какой-то такой якорь для гордости. И за себя, что они вот съездили [в экспедицию], внесли такой вклад – вот пришли там, 200–300 человек перезахоронили, родственники пришли, и в то же время они прекрасно понимают, насколько великий был подвиг в то время (М., 49).

В высказываниях провоенно настроенных поисковиков поисковая работа приобретает значение убеждения других в необходимости воевать, как воевали «предки» во время Великой Отечественной войны:

Люди все-таки, как бы этот, нуждаются в том, чтобы знать о своих погибших родственниках. Не просто, где он погиб, где захоронен, это само собой важно, да? Многие пытаются узнать, как погиб. То есть, где-то в душе у них сидит: он воевал? Он не предатель? Он, то есть вот… И когда ты людям эту информацию доносишь, ну считай, что ты сделал большое дело то есть. Вот это важно. И оттого, как люди будут, как люди будут относиться к памяти своих предков, то ли он предатель и воевал у Власова [советский генерал, попавший в плен в 1942 г. у Мясного Бора и возглавивший коллаборационистскую “Русскую освободительную армию”], и мне за это стыдно, или я затаился, и я враг то есть. Ну патриотизму это плюс не делает. А в большинстве своем пропавшие без вести – это люди, которые действительно воевали и воевали до конца. И если вот эту информацию доносить до родственников, то больше людей будут понимать, что если их предки за эту землю воевали, то им тоже это надо (М., 55_1).

Только в одном случае работа поисковиков была названа работой «похоронной команды» и дистанцирована от патриотизма: «Патриотики здесь никакой нет – в том, что незахороненных бойцов мы ищем, пытаемся поднять, пытаемся найти, вот захоронить. Мы похоронщики, обыкновенные похоронщики» (М., 65). «Похоронщики» и/или «похоронная команда» – это термины, которые неоднократно использовались поисковиками в более ранние периоды поискового движения для обозначения сущности их работы.

Мои собеседники-поисковики интерпретировали события и находки поисковой работы в соответствии с героическим образом самопожертвования. Они, как и власть, героизируют всех участников Великой Отечественной войны с советской стороны, независимо от их действий и положения во время войны (на передовой, в штабах, тылу и пр.). В одних случаях героизация солдат основана на самом факте их участия в боевых действиях:

Я детям говорю: для меня они все герои, например, потому что для меня герой – это необязательно тот, который там на амбразуру дзота кинулся, а просто поднял голову из окопа. Потому что инстинкт самосохранения куда-то должен уйти у тебя, да, чтобы ты вылез и пошел в атаку. Чтобы ты забыл там о том, что у тебя там дети, или наоборот помнил о том, что у тебя дети, не знаю. Для меня они все герои (Ж., 55).

В других случаях поисковики реконструируют героические действия и обстоятельства гибели солдат, основываясь на своих находках:

Там одиночная ячейка. И в ячейке на корточках сидит боец, то есть тот, кто эту землянку [с ранеными] защищал. У него в руках винтовка, затвор в крайнем положении и три стреляные гильзы. А патронов у него больше нет, они в окружении были, 33-я [армия]. И вот мы его тоже, значит, он в каске, значит, с винтовкой в руках, все вообще там… мы начинаем его поднимать, и в истлевшем нагрудном кармане обнаруживается.… губная помада. В идеальном состоянии она, вообще идеально сохранилась. И самый краешек ее был стесан, было видно, что эта девочка воспользовалась ею один раз. А потом мы нашли на дне под этим солдатом сумку медицинскую, и там среди истлевших индивидуальных пакетов и каких-то лекарств лежали самодельные деревянные бигудишки. Бигудишки, завиваться. Это была девчонка, это была медсестра. И вот мы, я ребятам когда рассказываю, я говорю: вы только представьте, она одна, а из леса выходят немцы, а у ней три патрона. И она может бросить эту винтовку и выйти с поднятыми руками. И никто не увидит, никто. А сзади ее раненые. И она принимает бой, с тремя патронами, одна против всех. Вот как это?! (М., 56).

Реконструкции героических действий солдат озвучиваются поисковиками на встречах с различной аудиторией, включая детскую и юношескую. Однако реконструкция событий по характеру и положению костных останков, личным вещам, найденному оружию и боеприпасам является вероятностной. Все могло происходить иначе и в другой последовательности по сравнению с версиями, создаваемыми поисковиками по деталям раскопов. В описанном выше случае с обнаружением медсестры в одиночном окопе с тремя гильзами возможны и другие реконструкции: винтовка и гильзы в окопе могли остаться от другого боестолкновения, тело медсестры могло быть отнесено в окоп после ее смерти и т. д.

Еще более надуманной выглядит другая реконструкция, осуществленная моей собеседницей на основании числа патронов, которые были обнаружены вместе с останками:

Смотрите, ведь находим бойцов, которые с большим настрелом гильз, с ружьем, и он погибший. Это о чем говорит? О том, что он отстреливался до конца. В Волгограде был случай, когда мы откопали окоп и там два бойца, останки двух бойцов. У того было две пульки и у другого в кармане. Ну, «карман» приблизительно уж говорю. Для чего? Чтобы в случае чего самому пулю в лоб и другу, чтобы он не мучился. Вот это же как, это, вот как это надо? Ребята многое узнают вот из этих, даже да вот, что так сражались, именно так. Стояли на рубежах. Они многое черпают вот из этих поездок, совершенно другими становятся. Конечно, мы о войне узнаем (Ж., 76).

Наш поисковый отряд несколько раз находил солдат с оружием и гранатами в руках, погибших в бою. В одном из случаев с останками был найден открытый магазин пистолета-пулемета ППШ с фалангами кисти внутри. Вероятно, солдат погиб в момент перезаряжания магазина патронами. Позже нам удалось установить по найденному медальону его имя: Иван Мартыненко 1905 года рождения, из Украинской ССР. Однако в большинстве случаев мы не можем установить обстоятельства гибели солдат: авианалет, артобстрел, пулевое или осколочное ранение, потеря крови, истощение, расстрел. Во многих случаях мы не находим в раскопах оружия, личных вещей, часто нет обуви, что означает, что солдаты были разуты и раздеты после смерти.

Лейтмотив несправедливости по отношению к погибшим солдатам («брошены и забыты»), который был характерен для начального периода поискового движения, почти полностью отсутствовал в интервью с поисковиками, поддерживающими войну с Украиной. Мои собеседники не акцентировали тот факт, что солдаты были оставлены на месте гибели и не похоронены государством, а как негативное («плохо») оценивали лишь положение дел, при котором множество солдат пропало без вести. Сам феномен оставления тел непохороненными поисковики оправдывали обстоятельствами послевоенной разрухи, отсутствием сил и средств для захоронения погибших:

Страна после войны не могла там бросать хоть малые ресурсы вот на захоронение в тех местах, которые в то время, скажем так, в кавычках «не мешали». Все ресурсы на восстановление. И только потом, когда появилась какая-то возможность, да, вот, за… люди либо самоорганизовывались, либо где-то с помощью государства, где-то воинские части вот пошло уже… хотя прошло там после войны, наверное, лет десять с лишним, только после этого вот занялись этой работой.… Не потому, что не хотели (М., 55_1).

Невнимание к непохороненным мертвым оправдывается интересами живых:

Сразу после войны, это же нужно было восстанавливать, потому что 70 процентов территории было, да, разрушено. Мне кажется, вот все силы ушли на это. Наверное, вот это было первостепенно что ли – обеспечить нормальную жизнь живым. Тогда, может быть, просто вот не до погибших было, скорее всего. О живых надо было думать, оставшихся (Ж., 55).

Мои собеседники отказываются от претензий к государству, которые были характерными для первого и второго периодов поискового движения. Такой отказ обосновывается предполагаемым знанием поисковиков о войне: «Мы же не ругаем наше государство, что там во-о-от, там [как] раньше поисковики: “бросили всех в лесу”. То есть как бы [так] люди говорят, которые не были на войне. То есть там иногда просто не до этого» (М., 55_2). Провоенно настроенные поисковики не проводят различие между первым послевоенным десятилетием, временем разрухи, голода и травмы, и последующими, в частности, 1960-ми и 1970-ми годами, когда ресурсы для погребения солдат могли быть найдены и эта работа уже не была столь травмирующей, как в первые послевоенные годы, но, тем не менее, не проводилась.

На смену утверждениям, что солдаты не были похоронены после своей гибели, приходит риторика, согласно которой солдаты были похоронены, но со временем оказались в необозначенных захоронениях:

Казалось [солдатам], что вот мы сейчас закончим [войну], придем и все как бы наладим. Это казалось после первого захоронения, потом ты вторых своих товарищей хоронил, третьих и какая-то, наверное, уже такая деформация происходила. А когда все вернулись домой, поняли, что и в стране-то надо вот всю эту экономическую разруху… и не до тех солдат оказалось (М., 33).

Признание, что государство не выполнило свой долг перед погибшими солдатами и чувство обиды за них были высказаны двумя моими собеседниками:

Все говорят, что типа мы воспитываем молодежь. Но мы же, мы показываем, что государство, общество сделало со своими героями, как нельзя делать. Она, видя, что вот это сделано, что, должно любить государство? Почему они любят его? Я вот это не понимаю. Мы делаем все наоборот, согласен, нет? (М., 58).

Какое-то такое некое все-таки состояние обиды. Ну почему? Ведь они же выполняли свой… [долг]. Ну почему так были забыты? Почему так брошены? Война, я все понимаю, война (М., 65).

Таким образом, для провоенно настроенной части поискового движения характерно выдвижение на передний план героизма и самопожертвования погибших красноармейцев, а не несправедливости по отношению к ним. Критическое отношение к государству, не выполнившему свой долг перед погибшими солдатами – не похоронившему их, сменяется героическими реконструкциями и нарративом, оправдывающим оставление солдат непохороненными.

Мотивы поддержки войны с Украиной

Провоенно настроенные поисковики по-разному объясняют свою поддержку войны России с Украиной. В одних ответах просматривается нерефлексивная идентификация со своей страной: «раз страна воюет, надо вместе с ней» (М., 58). В ряде других воспроизводится кремлевский фрейм нацизма в современной Украине: «та же война, те же нацисты» (М., 56), «те же фашисты» (М., 50), «поисковики, наверное, как никто понимают, насколько страшна война с точки зрения трагедии и потерь. Но неприязнь и нацизма, и неприязнь ну врагов выше» (М., 49), «нацизм надо добить» (Ж., 55). Утверждения о «нацистах, которые рулят на Украине» в одном из случаев сопровождались упоминаниями об увиденных по телевидению и в социальных сетях видеозаписях действий предположительно участников праворадикальных националистических организаций, без оговорок, что такие примеры не позволяют делать какие-либо обоснованные обобщающие суждения:

Одно видео за другим, вот как-то вот они вот, видимо, капали-капали-капали, а когда началась специальная военная операция, мне, знаешь, я о чем подумала? О том, что вот все государства действуют в своих интересах. Америка действует в своих интересах, Украина действует в своих интересах. А почему мы-то не можем в своих интересах действовать? Мы действуем в наших национальных интересах, мы наконец-то встали с колен и начали действовать в наших национальных интересах. Нам обещали не расширяться на восток? Обещали. 15 государств в итоге вошло [в НАТО], да? ... Зачем нужно было говорить о ядерном оружии и о том, что… в Конституцию вносить, что Украина собирается в блок НАТО? Жили все спокойно там, господи, со своими демократическими ценностями, ради бога. Но как мы могли бы отдать Севастополь?! Мы там 250 лет были там и на тебе, сейчас это будет блок НАТО что ли там базироваться? Вот как-то вот во мне вот так резко проснулся гражданин и патриот (Ж., 55).

Смысловая рамка «нацизм в Украине», созданная Кремлем, усваивается поисковиками и воспроизводится ими как нечто само собой разумеющееся. Она резонирует с крайне негативным отношением поисковиков к нацизму как одной их причин Второй мировой войны. Это отношение проявляется в поисковых экспедициях в том, что далеко не все отряды и поисковики эксгумируют непохороненные останки солдат вермахта для передачи представителям Германии, ограничиваясь в лучшем случае фиксацией географических координат и сообщением о факте и месте обнаружения останков в региональное отделение поискового движения. Я наблюдал случаи, когда некоторые поисковики отказывались поднимать останки солдат вермахта, а региональный поисковый штаб настоятельно советовал поисковому отряду «прекратить поднимать [раскапывать и собирать останки] немцев». Можно предположить, что такой же резонанс между отношением к германскому нацизму и риторикой Кремля о нацизме в Украине существует в случае с российскими гражданами в целом и отчасти объясняет, почему российской власти удалось с такой легкостью сфабриковать фрейм «нацизм в современной Украине», если использовать терминологию теории фреймов Ирвинга Гофмана (Гофман 2003).

Поисковики, которые однозначно высказывались о поддержке войны с Украиной, были включены в различного рода инициативы по оказанию помощи воюющим российским подразделениям: репостили сообщения о сборе денежных средств, плели маскировочные сети, изготавливали перевязочные средства, «блиндажные свечи» и «сухие супы», совершали поездки «на линию соприкосновения», доставляя автомобили, генераторы, товары и продукты, называемые ими «гуманитарной помощью». Такие действия являются следствием поддержки войны с Украиной и, в свою очередь, укрепляют участников в этой позиции, потому что совершаются коллективно, в рамках поддерживающих сообществ.

Провоенно настроенные поисковики воспроизводят также антизападный «геополитический» нарратив:

Почему мы так всем ненавистны… Ну я думаю, что это просто, ответ-то простой: страна большая просто, слишком богатая и большая страна, и это никому покоя не дает. И все. И вся история – кто приходил с запада, все они потерпели неудачу…. Потому что смотреть на погибших и то, что сейчас там творится, то есть мы сейчас называем: вот сейчас 43-й год наступил, ну у нас такие сравнения, например. Как всегда. Два года назад был 41-й, когда естественно мы были… думали, сейчас шапками закидаем, как всегда, блин. А так ничего не получается. При учете мы же сейчас воюем со всем НАТО, со всем НАТО, считай. Не говоря о их специалистах, подготовке, технике и так далее. Потому что на самом деле, если бы НАТО бы не было, давным-давно бы все закончилось. Ну им это выгодно просто. Это же деньги, и плюс к тому (вздыхает) свои там они цели… (М., 55_2).

Поисковики, как и предположительно значительная часть граждан России, нормализуют войну с Украиной тем, что Россия всегда противостояла «Западу» и происходящее в настоящее время – лишь один из эпизодов этого противостояния. При этом фактором, способствующим поддержке этой войны, являются гомофобия и негативное отношение к обеспечению прав ЛГБТК+ в западных обществах:

И вот я говорю, вся эта система, которая вот, либеральная которая как бы, скажем так, ну что-то ничего хорошего-то в ней нет, по большому-то счету. Ну яркий пример, блин, там Европа сейчас. Как бы все хорошо, все замечательно там, да, все прекрасно, блин, но, я извиняюсь, педерастов стало в два раза больше. С чего бы? И они сейчас навязывают свою, как говорится вот, э-э, волю. У нас тоже их достаточно в России, но, слава тебе господи, не дают им навязывать свою волю. Хоть нет, я понимаю там, отклонения у всех там по-разному бывают, да там, ну нравится тебе так, ну живи ты так. Но не надо, блин, все общество вокруг себя переворачивать, что надо так жить, блин (М., 50). 

Поддержка войны с Украиной не означает отсутствия критического отношения к действиям Кремля. Один из провоенно настроенных поисковиков говорит об отсутствии целей «СВО»:

Когда ты что-то делаешь, нужно понимать, чего ты хочешь достичь. Я не понимаю. И те, кто у меня ребята там воюет, они не понимают. То есть нам до сих пор не сказали, а чего мы хотим достичь. Освободить всю, как мы говорим, Украину, дойти до Днепра, освободить черноморское [побережье]… А нам не говорят, чего мы хотим достичь (М., 56).

Демонстрируемая поддержка войны совмещается с негативным отношением к ней, высказанным рядом моих собеседников: «Политики – одно, а человеческие судьбы, жизни – это совсем другое. Ну то есть вот так вот вдумаешься, два дружественных народа убивают друг друга. Сложно все равно понять потери, с той, с этой стороны. Если бы, я понимаю, Великая Отечественная война, когда неизбежность была, надо было защищать Родину» (М., 63). За внешне заметной поддержкой войны с Украиной находятся различные позиции по отношению к ней, от активного участия в провоенных инициативах до непонимания, переживаний, связанных с гибелью людей, отказом отождествлять войну с Украиной с Великой Отечественной войной.

О сходствах и различиях между Великой Отечественной войной и войной с Украиной

В интервью задавались вопросы о сходствах и различиях между Великой Отечественной войной и «специальной военной операцией». Поисковики, которых можно отнести к активным сторонникам войны с Украиной, в своих высказываниях уравнивают их:

Интервьюер: Может ли поисковая работа влиять на отношение к СВО?...

Респондентка: Мне казалось, что должно, потому что понимаешь, к чему этот нацизм привел и что, если мы не победим, что может произойти с нами. Но почему-то, похоже, некоторые только воспринимают, ну то есть то, что Великая Отечественная война – это одно, а это абсолютно другое. Нет, мне кажется, это одно и то же. Это тот же фашизм, это те же нацисты, только в более изощренной форме (Ж., 54).

Противоположная позиция о невозможности отождествления Великой Отечественной войны и войны с Украиной также была отчетлива сформулирована. Следующая цитата показывает, как поисковик одновременно воспроизводит смыслы, сконструированные Кремлем, и формулирует отказ уравнивать эти две войны:

Если бы не мы, то они [Украина], наверное, в свое время то есть начали бы это дело, так сказать, этим… и то, что фашизм там процветал – это даже не вопрос, то, что вот у них там делается…. Все понятно, что это все делает, так будем говорить, верхушка, которая запрограммирована так, поддерживаемая Соединенными Штатами и так далее, ну это как везде. Об этом надо говорить, и ребятам тоже нужно говорить об этом. Но все равно страдания простых людей я не понимаю. Мне это очень сложно понять. Потому что с той стороны детей отправляют, с этой стороны детей отправляют. С той стороны вообще непонятно, я вообще удивляюсь, сколько тысяч уже убитых. Понятно, что там насильственно тоже отправляют. Ради чего с той стороны, вообще непонятно. Здесь тоже погибают люди, ну вот… Ну не знаю, не могу я это осознать, не могу я это воспринять до конца. Я все понимаю, что это надо. Но еще раз говорю, человеческие жертвы не понимаю все равно, не могу… (грустно произносит это и делает паузу три-четыре секунды). Все-таки политика больше, наверное, играет значение, чем, нежели… Никогда нельзя сравнивать Великую Отечественную войну и СВО, ну ни-ко-гда. Параллели можно какие-то проводить, но ни-ко-гда не сравнивать, что там было… Там защищали Родину, там был враг, там была конкретная угроза жизни и смерти всему (М., 63).

Сходство между Великой Отечественной войной и «специальной военной операцией» поисковики видят в смертях и ожесточении, вызываемом любой войной:

Мне кажется, сходство (вздыхает) – у людей проявляется жестокость к противнику, на самом деле. Сходство тем, что если попадают в плен, то их за людей не считают. Здесь тоже так – за людей не считают. И почему-то у людей начинает проявляться некая, как сказать, ну не то что восхваление, какое-то вот, животный инстинкт какого-то хозяина жизни. Вот, например, там все остальные ну ничто, я имею право там убить, там порезать и так далее. Вот в любой войне это есть. То же самое было и у немцев. Никто из них добрым не казался, потому что они считали себя хозяевами. Вот это проявление… Может быть, это в каждом человеке проявляется, не знаю. Может быть, не во всех, но это есть, это есть. Ненависть к этому, к противнику…. Вот они этим похожи (М., 65).

Поисковик, обладающий значительным опытом работы с военными архивами, знанием военной истории и одновременно поддерживающий отношения с воюющими поисковиками, видит сходство между Великой Отечественной войной и российско-украинской войной в отношении командования к жизням военнослужащих:

Параллели – это опять же вот, ну скажем так, отношение, я говорю, я уже это сказал, отношение вышестоящего к нижестоящему. То есть такой же бардак…. И понятно, там, командование бездумное, когда типа вот хочется мне, я там командир полка, и мне хочется очень орден получить, чтобы мой полк звучал, и типа вот все эти там бездумные команды, типа возьмите, этот, какую-то огневую точку там. И все, и народ туда целыми там неделями лазит туда, ни движухи, ничего нет, только люди раненые и погибшие. То есть нюансов очень много всяких таких, которые очень-очень так полностью напоминают Великую Отечественную войну (М., 50).

Моя собеседница, возглавляющая поисковый отряд, один из участников которого погиб на войне с Украиной, полагает, что несмотря на смертоносность Великой Отечественной войны шансов выжить у участников войны с Украиной меньше: «Сходство, это смерть, естественно, это уж смерть. Различия – сейчас совершенно по-другому война идет. Сейчас уже ведь и вот эти коптеры, и само оружие, вообще, мне кажется, сейчас намного сложнее выжить, чем раньше» (Ж., 49).

Перспективы поисковой работы в местах российско-украинской войны

Поисковики обдумывают будущую поисковую работу в районах боевых действий России и Украины. Их высказывания указывают на понимание, как много непохороненных тел военнослужащих находится там и что с ними происходит:

Вон ребят у меня полно же своих воспитанников воюет и сейчас, офицеров. А что, говорят, ну лежат и негры, и наши, и вытащить не можем, все под обстрелом. Пойдешь, тебя… Кто пойдет? Так лежат месяцами там. А потом обстрел начинается, их вот так вот… (показывает руками) перемесится там. Что мы хотим, война есть война (М., 65).

В том, что непохороненные военнослужащие остаются на месте гибели, мои собеседники видят еще одно сходство с Великой Отечественной войной, но это дедраматизируется ими:

Вот сейчас война идет, и что? То же самое – лежат, и по два месяца лежат, забрать не могут. То же самое – и могилы уже неизвестные, и все. И вот сейчас вот задача стоит, чтобы это все сейчас фиксировать как-то. Где-то похоронили, точку GPS поставили, здесь вот собирать такие данные надо. Есть ребята у нас уже, кто уже потихонечку этим занимается. Вот у меня лежит, например (берет лист бумаги со стола). Отец… [название подразделения, сформированного в данном субъекте РФ], когда в феврале бомбанули наших. Вот сейчас место… (листает бумаги), там человек 80, наверное, погибших, вот. Это отец бойца, который там погиб (имеется в виду автор запроса). Он хочет его на родину. Их там прикопали всех. Вот сейчас, место есть, все. Сейчас отодвинут, вот наши все [название этнической группы], будем сюда забирать их (М., 55_2).

Неоднократно для описания ситуации с оставленными телами и невозможностью идентифицировать погибших мои собеседники использовали слово «бардак». Поисковики говорят, что трагический опыт прошлого, а также их поисковый опыт не учтены министерством обороны России:

Случай произошел, ребята на БТРе сгорели. И сейчас тела… одно тело – один мешок. Ну вот если сгорело, одно тело – один мешок. А парни, видать, для подстраховки, они их собрали в один мешок, а потому что один БТР, с одного БТРа все эти маленькие мешочки в один мешок сунули. А лаборатория эта ростовская, видать, сильно не умничала, взяла один мешок и отправила на родину одному из солдат. А остальные пропали без вести. Они, видать, не разбирали их, ну не посмотрели, не поняли…. Семья начинает получать деньги, когда есть тело. Понимаешь? И некоторые, думая, что… Их же много на поле боя… Вот и некоторые, думая, что делают добро, вытаскивают похожее тело. А мы когда несколько дней провалялись на этом самом, мы все одинаково мерзко пахнем, там все такое. Чтобы помочь семье материально, отправляют там какого-то…. Вот полностью эта система работает? Мы не знаем. Там говорят: пока засекречено. Мы так косвенно что-то можем слышать. Но основное, хотелось бы, конечно, вот в этом бардаке, а это очень неприятный бардак, чтобы был какой-то… [порядок] (М., 58).

Поисковики, являющиеся специалистами в идентификации останков солдат, неоднократно поднимали тему ДНК-тестирования, проблематизируя отсутствие в российской армии практики заблаговременного взятия ДНК-теста у военнослужащих:

Триста тысяч ушло по мобилизации. У кого-нибудь взяли ДНК-анализ?! Афганистан, Чечня нас ничему не научили (дневник наблюдения на Всероссийской конференции представителей поисковых отрядов, 2023).

Жетоны могли снять с них тоже…. Он в двух экземплярах, по два висят у многих. То есть, один забирают, один нет. Но опять же кто-то делает, кто-то не делает, не знаю. Видишь, я не военный. Что ДНК не взять?! Вот тупо. Вот призвали тебя, ну сдай ты кровь, вот, сейчас достаточно вот стерильную эту, точку вот, кровь высушил. Что много места занимает? Пускай лежит. То же самое слюну даже. Блин, потри здесь (показывает на щеку изнутри), вот как мы сейчас делаем. То есть это сейчас делается элементарно, все уже, то есть это уже… У пиндосов уже вот такие вот дипломатики. То есть тебе пошли потерли, через 40 минут тест ДНК готов. Вот дипломат. То есть это технологии идут вперед, но почему ты не делаешь? А погибли, потом, значит, опознают, потом у родственников берут ДНК, а там начинают сравнивать. Заранее возьми! Ни хрена не делается (М., 55_2).

При обсуждении будущей работы в местах российско-украинской войны поисковики говорят, что эта работа будет осложнена наличием взрывоопасных предметов, и указывают на значимость работы со свидетелями: опроса и сбора сведений о местах гибели военнослужащих. Искать и эксгумировать поисковикам необходимо будет, по словам одного из моих собеседников, «и наших, и украинцев.… когда мир настанет, мир-то он должен настать» (М., 58).

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ: ТРАНСФОРМАЦИЯ МЕСТА ПАМЯТИ

Мои чувства и мысли по отношению к поисковикам, с которыми я разговаривал, были сложными и противоречивыми после интервью: «Открытые и неравнодушные люди, в свое время отозвавшиеся на несправедливость к погибшим и непохороненным солдатам и их семьям, понимающие, к чему ведет война, и в то же время поддерживающие войну». Большинство моих собеседников не испытывали или не показывали сомнений в правоте своих взглядов, поддержка войны в их высказываниях представлялась само собой разумеющейся. Один из поисковиков, давших мне интервью, вскоре после него добровольно отправился на войну, заключив контракт с российским министерством обороны. За три с половиной десятилетия поисковой работы он нашел множество непохороненных, пропавших без вести солдат Второй мировой войны. В апреле 2024 года он пропал без вести. К моменту завершения работы над рукописью (осень 2025 года) его тело не найдено и не похоронено.

Мое сожаление вызывали не только поддержка войны, связанные с этим действия и смерть. В ходе исследования выяснилось, что поисковая работа, которую я наделял антивоенным смыслом, может быть переопределена поисковиками таким образом, что она становится провоенной.

Поисковая работа как место памяти, в терминологии Пьера Нора, образуется прежде всего самим поиском непохороненных солдат, даже безуспешным – стремлением найти и похоронить, раскопками и подъемом останков. Другими практиками, образующими это место памяти, являются церемонии захоронения найденных останков, установка на местах гибели солдат памятных знаков (табличек, обелисков, звезд), поиск родственников, разговоры и встречи с ними, совместное посещение мест гибели. Материальные объекты такого места включают в себя воинские мемориалы с похороненными останками, памятники и памятные знаки на местах гибели, многотомник «Имена из солдатских медальонов», издаваемый Всероссийским информационно-поисковым центром (Казань). Важной частью места памяти являются нарративы: высказывания, интервью, тексты и песни поисковиков.

Это место памяти значительно изменилось со времени возникновения поискового движения. В основе этой трансформации находятся изменившиеся отношения с российской властью, официальной памятью и культом Великой Отечественной войны. В 1980-е, 1990-е и 2000-е гг. поисковая работа дистанцировалась от власти и противоречила этому культу, показывая, насколько далек его главный лозунг «никто не забыт и ничто не забыто» от реальности огромного числа непохороненных и пропавших без вести солдат. Работа поисковиков высвечивала отношение к жизни солдат и их телам со стороны советского командования во время войны, невыполнение государством своего долга перед погибшими. Полевая поисковая работа и работа с архивами давали представление о масштабах и обстоятельствах гибели людей на войне, а поиск родственников найденных солдат, встречи и общение с ними выявляли трагедию семей, потерявших своих близких и ничего не знавших об их судьбе на протяжении десятилетий. Такие находки и сведения способствовали пониманию войны как трагедии, немыслимой беды и непередаваемых страданий. В 2010-е гг. в период усиления автократии власть посредством предоставления ресурсов и создания «Поискового движения России» взяла поисковую работу под свой контроль. Одновременно с этим началось сближение памяти поисковиков с официальной памятью, возвеличивающей всех участников войны независимо от их роли в боевых действиях.

После начала полномасштабной войны России с Украиной память о Второй мировой войне, создаваемую российскими поисковиками, представляют в публичной сфере преимущественно провоенно настроенные поисковики. Они создают героические нарративы, определяя свои находки и детали раскопов как свидетельствующие о стойкости и героизме погибших солдат, и оправдывают оставление солдат непохороненными послевоенной разрухой и необходимостью восстанавливать страну. Память о войне как о трагедии ушла на задний план. Таким образом, из места трагической памяти, связанной с представлением о несправедливости по отношению к солдатам, которые были оставлены непохороненными, поисковая работа превратилась в место героической памяти, поклонения останкам, героизирующих реконструкций. Если каждая конструкция памяти – это система трансляции ценностей и идентичностей (Ферретти 2005: 137), то память о войне, формируемая провоенно настроенными поисковиками, транслирует ценности самопожертвования, долга и патриотизма в значении верности власти и необходимости воевать за страну. Это соответствует интересам российской властной элиты, которая, обращаясь к прошлому, создает желательный для нее образец действий: готовность воевать и отдать свою жизнь за государство.

Почему заметная часть российских поисковиков различным образом поддерживает войну с Украиной? Результаты этого исследования показывают, что поисковики, как и значительная часть российских граждан, принимают фабрикуемый властью фрейм нацизма в Украине, резонирующий с их негативным отношением к нацизму в контексте Второй мировой войны. В этом отношении Кремль умело эксплуатирует память о Второй мировой войне и последствиях нацизма для оправдания своего решения о войне с Украиной. Кроме того, властные антизападные риторика и действия соответствуют антизападным установкам части поисковиков, включая негативное отношение к ЛГБТК+. Однако за рамками исследования осталось множество факторов, которые могут способствовать поддержке войны. В частности, все мои собеседники-поисковики работали в бюджетной сфере: образования, культуры (музеи) или получали государственное финансирование и в связи с этим находились в значительной зависимости от государства, что предположительно влияло на их позицию.

Другая, трагическая и антивоенная поисковая память о Второй мировой войне не исчезла во время войны с Украиной, но она малозаметна и маргинальна, то есть находится на периферии поискового места памяти.

ВЫРАЖЕНИЯ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

Автор благодарен поисковикам, принявшим участие в исследовании, – за их открытость, рецензентам – за ценные предложения и замечания, которые помогли в работе над окончательным вариантом статьи, а также двум коллегам, с которыми обсуждал рукопись, – за помощь, вопросы и рекомендации.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Бабанин 2014 – Бабанин Т. Укрупнение воинских захоронений в 1940–1960-е гг. и проблемы увековечивания памяти погибших защитников Отечества (на примере братского кладбища в деревне Сергейцево Пустошкинского района Псковской области) // Вестник РГГУ. Серия: Литературоведение. Языкознание. Культурология 2014. № 17 (139). С. 185–198.

Белаш 1990 – Белаш Ю. Окопные стихи. М.: Советский писатель, 1990. 398 с.

Брицкая, Артемьева 2023 – Брицкая Т., Артемьева, А. Сына похоронил. Но осуждаю // Новая газета. 2023. 9 августа. URL: https://novayagazeta.ru/articles/2023/08/09/syna-pokhoronil-no-osuzhdaiu

ВИПЦ 2025 – Всероссийский информационно-поисковый центр. Общая статистика по актам захоронения останков. 2025. URL: https://v-ipc.ru/stats/act

Габович 2020a – Габович М. День Победы: настоящее // COLTA. 2020. 7 мая. URL: https://www.colta.ru/articles/specials/24297-mihail-gabovich-den-pobedy-nastoyaschee 

Габович 2020b – Габович М. Памятник и праздник: этнография Дня Победы // Памятник и праздник: этнография Дня Победы. СПб.: Нестор-История, 2020. С. 8–26.

Гончарова, Ясавеев 2020 – Гончарова Н., Ясавеев И. Конструирование смыслов поисковой работы в России: лейтмотивы властей и участников экспедиций // Мир России. 2020. Т. 29. № 1. С. 153–173.

Гофман 2003 – Гофман И. Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта. М.: Институт социологии РАН, 2003. 750 с.

Еремеева 2021 – Еремеева С. Память: поле битвы или поле жатвы? М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2021. 360 с.

Ерхов 2017 – Ерхов В. Прикосновение к войне // Прикосновение к войне. Казань: Центр социально-гуманитарного образования, 2017. С. 4–5.

Кондратьев 1979 – Кондратьев В. Сашка // Дружба народов. 1979. № 2. С. 5–88.

Кондратьев 1990 – Кондратьев В. Парадоксы фронтовой ностальгии // Литературная газета. 1990. 9 мая.

Лишин, Лишина 1990 – Лишин О., Лишина А. Это нужно живым. М.: Педагогика, 1990. 206 с.

Малышева 2017 – Малышева С. “Братские могилы” и “вражеские могильники”: символическое означивание массовых захоронений в Советской России/СССР 1920-х–1940-х годов // The Soviet and Post-Soviet Review. 2017. № 3 (44). C. 233–263.

Малышева 2019 – Малышева С. «На миру красна»: инструментализация смерти в Советской России. М.: Новый хронограф, 2019.

Мельникова 2018 – Мельникова Е. Руками народа: следопытское движение 1960–1980-х гг. в СССР // Антропологический форум. 2018. №37. С. 20–53.

Нора 1999 – Нора П. Проблематика мест памяти // Франция – память. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1999. С. 17–150.

Памяти 2022 – Памяти поисковика. Николай Усанов [документальный фильм]. 2022. URL: https://youtu.be/fCqKvneLmWo?si=ux8oOnY9kbP3uyrE

Пестрецов 1986 – Пестрецов С. Горечь [документальный короткометражный фильм]. 1986. URL: https://youtu.be/nRAGUVMq4bU

Поисковое 2022 – Поисковое движение России. Обращение от координационного Совета ООД «Поисковое движение России» 27 февраля 2022 года. URL: https://kubpoisk.ru/news/1198/

Президент 2009 – Президент России. Стенографический отчет о заседании Российского организационного комитета «Победа» 27 января 2009 года. URL: http://kremlin.ru/events/president/transcripts/2960

Президент 2018 – Президент России. Посещение музея-панорамы «Прорыв» 18 января 2018 года. URL: http://kremlin.ru/events/president/news/56666

Простите 2012 – Простите нас, солдаты… Сборник очерков о работе молодежных поисковых отрядов Санкт-Петербурга / Авт.-сост. И. Иванова. СПб.: Вести, 2012. 412 с.

Рождественская, Семенова 2011 – Рождественская Е., Семенова В. Социальная память как объект социологического изучения // Интеракция. Интервью. Интерпретация (INTER).

2011. Т. 5. № 6. С. 27–48.

Смерти нет 2020 – Смерти нет. Краткая история неофициального военного поиска в России. М.: Common place, 2020.

Соколова 2022 – Соколова А. Новому человеку – новая смерть? Похоронная культура раннего СССР. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Ферретти 2005 – Ферретти М. Непримиримая память: Россия и война. Заметки на полях спора на жгучую тему // Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 135–146

Хальбвакс 2005 – Хальбвакс М. Коллективная и историческая память // Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 16–50.

Черепанов 1987 – Черепанов М. Армия не сдается // Комсомольская правда. 1987. 27 сентября.

Черепанов 2017 – Черепанов М. Прививка от любви к войне // Прикосновение к войне. Казань: Центр социально-гуманитарного образования, 2017. С. 3–4

Чудаков 1987 – Чудаков А. Убит под Гжатском… // Комсомольская правда. 1987. 16 июля.

Щербина 2016 – Щербина Л. Прикоснувшись к войне. Казань: Центр инновационных технологий, 2016. 152 с.

Ясавеев 2016 – Ясавеев И. Лейтмотивы властной риторики в отношении российской молодежи // Социологическое обозрение. 2016. Т. 15. № 3. С. 49–67.

Dahlin 2017 – Dahlin J. ‘No One is Forgotten, Nothing is Forgotten’: Duty, Patriotism, and the Russian Search Movement // Europe-Asia Studies. 2017. Vol. 69. No. 7. P. 1070–1089.

Dahlin 2018 – Dahlin J. Labour of Love and Devotion? The Search for the Lost Soldiers of Russia // Emotion, Affective Practices, and the Past in the Present, edited by Laurajane Smith, Margaret Wetherell, Gary Campbell. New York: Routledge, 2018. P. 25–38

Dale 2021 – Dale R. Remobilizing the Dead: Wartime and Postwar Soviet Burial Practices and the Construction of the Memory of the Great Patriotic War // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2021. Vol. 22. No. 1. P. 41–73.

Hopkins 2023 – Hopkins V. Russia Glorifies Its World War II Dead. He Tries to Give Them Decent Burials // New York Times. 2023. November 11. URL: https://www.nytimes.com/2023/11/11/world/europe/russia-ww2-soldier-burials-ukraine.html 

Laruelle 2015 – Laruelle M. Patriotic Youth Clubs in Russia: Professional Niches, Cultural Capital and Narratives of Social Engagement // Europe-Asia Studies. 2015. Vol. 67. No. 1. P. 8–27.

Malinova 2017 – Malinova O. Political Uses of the Great Patriotic War in Post-Soviet Russia from Yeltsin to Putin // War and Memory in Russia, Ukraine and Belarus, edited by Julie Fedor, Markku Kangaspuro, Jussi Lassila, Tatiana Zhurzhenko. Cham: Palgrave Macmillan, 2017. P. 43–70.

Paananen 2022 – Paananen A. Физик-ядерщик Слава успел помочь в возвращении на Родину 135 павших финнов – а потом ему пришлось бежать от Путина // Ilta-Sanomat. 2022. 11 декабря. URL: https://www.is.fi/newsinrussian/art-2000009259231.html 

Tumarkin 1994 – Tumarkin N. The Living and the Dead: The Rise and Fall of the Cult of World War II in Russia. New York: Basic Books of HarperCollins, 1994. 242 p.

REFERENCES

Babanin T. Ukrupnenie voinskikh zakhoronenii v 1940–1960-e gg. i problemy uvekovechivaniia pamiati pogibshikh zashchitnikov otechestva (na primere bratskogo kladbishcha v derevne Sergeitsevo Pustoshkinskogo raiona Pskovskoi oblasti) // Vestnik RGGU. Seriia: Literaturovedenie. Iazykoznanie. Kul’turologiia. 2014. № 17 (139). S. 185–198.

Belash Y. Okopnye stikhi. Moscow: Sovetskii pisatel’, 1990.

Britskaia T., Artem’eva A. Syna pokhoronil. No osuzhdaiu // Novaia gazeta. 2023. August 9. URL: https://novayagazeta.ru/articles/2023/08/09/syna-pokhoronil-no-osuzhdaiu.

Cherepanov M. Armiia ne sdaetsia // Komsomol’skaia pravda. 1987. September 27.

Cherepanov M. Zachem zhivym Dolina smerti? Kazan’, Russia: Heter, 2006.

Cherepanov M. Privivka ot liubvi k voine // Prikosnovenie k voine. Kazan’, Russia: Tsentr sotsial’no-gumanitarnogo obrazovaniia, 2017. S. 3–4.

Chudakov A. Ubit pod Gzhatskom . . . // Komsomol’skaia pravda. 1987. July 16.

Dahlin J. ‘No One Is Forgotten, Nothing Is Forgotten’: Duty, Patriotism, and the Russian Search Movement // Europe-Asia Studies. 2017. № 7 (69). P. 1070–1089.

Dahlin J. Labour of Love and Devotion? The Search for the Lost Soldiers of Russia // Emotion, Affective Practices, and the Past in the Present, edited by L. Smith, M. Wetherell, G. Campbell. New York: Routledge, 2018. P. 25–38.

Dale R. Remobilizing the Dead: Wartime and Postwar Soviet Burial Practices and the Construction of the Memory of the Great Patriotic War // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2021. № 1 (22). P. 41–73.

Eremeeva S. Pamiat’: Pole bitvy ili pole zhatvy? Moscow: Izdatel’skii dom “Delo” RANEPA, 2021.

Erkhov V. Prikosnovenie k voine // Prikosnovenie k voine. Kazan’, Russia: Tsentr sotsial’no-gumanitarnogo obrazovaniia, 2017. P. 4–5.

Ferretti M. Neprimirimaia pamiat’: Rossiia i voyna. Zametki na poliakh spora na zhguchuiu temu // Pamiat’ o voine 60 let spustia: Rossiia, Germaniia, Evropa, edited by M. Gabowitsch. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie, 2005. P. 135–146.

Gabowitsch M. Den’ Pobedy: Nastoiashchee // COLTA. 2020. May 7. URL: https://www.colta.ru/articles/specials/24297-mihail-gabovich-den-pobedy-nastoyaschee.

Gabowitsch M. Pamiatnik i prazdnik: Etnografiia Dnia Pobedy // Pamiatnik i prazdnik: Etnografiia Dnia Pobedy. Saint Petersburg: Nestor-Istoriia, 2020. P. 8–26.

Goffman E. Frame Analysis: An Essay on the Organization of Experience. New York: Harper & Row, 1974.

Goncharova N., Yasaveev I. Constructing the Meanings of Second World War Search Work in Russia: ‘Patriotism’ from the Perspective of the Authorities and Search Expeditions Participants // Youth in Putin’s Russia, edited by E. Omelchenko. Cham, Switzerland: Palgrave Macmillan, 2021. P. 167–188.

Halbwachs M. Kollektivnaia i istoricheskaia pamiat’ // Pamiat’ o voine 60 let spustia: Rossiia, Germaniia, Evropa, edited by M. Gabowitsch. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie, 2005. P. 16–50.

Hopkins V. Russia Glorifies Its World War II Dead. He Tries to Give Them Decent Burials // New York Times. 2023. November 11. URL: https://www.nytimes.com/2023/11/11/world/europe/russia-ww2-soldier-burials-ukraine.html.

Kondrat’ev V. Sashka // Druzhba narodov. 1979. № 2. S. 5–88.

Kondrat’ev V. Paradoksy frontovoi nostal’gii // Literaturnaia gazeta. 1990. May 9.

Lishin O., Lishina A. Eto nuzhno zhivym. Moscow: Pedagogika, 1990.

Laruelle M. Patriotic Youth Clubs in Russia: Professional Niches, Cultural Capital and Narratives of Social Engagement // Europe-Asia Studies. 2015. № 1 (67). P. 8–27.

Malinova O. Political Uses of the Great Patriotic War in Post-Soviet Russia from Yeltsin to Putin // War and Memory in Russia, Ukraine and Belarus, edited by J. Fedor, M. Kangaspuro, J. Lassila, T. Zhurzhenko. Cham, Switzerland: Palgrave Macmillan, 2017. P. 43–70.

Malysheva S. ‘Mass Graves’ and the ‘Burial Grounds of Enemies’: The Symbolic Significance of Mass Burials in Soviet Russia/USSR, 1920s–1940s // Soviet and Post-Soviet Review. 2017. № 3 (44). P. 233–263.

Malysheva S. “Na miru krasna”: Instrumentalizatsiia smerti v sovetskoi Rossii. Moscow: Novyi khronograf, 2019.

Melnikova E. Rukami naroda: Sledopytskoe dvizhenie 1960–1980-kh gg. v SSSR // Antropologicheskii forum. 2018. № 37. S. 20–53.

Nora P. Problematika mest pamiati // Frantsiia—Pamiat’. Saint Petersburg: Izdatelʹstvo Sankt-Peterburgskogo gosudarstvennogo universiteta, 1999. P. 17–150.

Paananen A. Fizik-iadershchik Slava uspel pomoch’ v vozvrashchenii na rodinu 135 pavshikh finnov—a potom emu prishlos’ bezhat’ ot Putina // Ilta-Sanomat. 2022. December 11. URL: https://www.is.fi/newsinrussian/art-2000009259231.html.

Pamiati poiskovika. Nikolai Usanov (documentary film). 2022. URL: https://youtu.be/fCqKvneLmWo?si=ux8oOnY9kbP3uyrE.

Pestretsov S. dir. Gorech’ (documentary film). 1986. URL: https://youtu.be/nRAGUVMq4bU.

Poiskovoe dvizhenie Rossii. Obrashchenie ot Koordinatsionnogo Soveta OOD ‘Poiskovoe dvizhenie Rossii.’ 2022. February 28. URL: https://kubpoisk.ru/news/1198/.

President Rossii. Stenograficheskii otchet o zasedanii Rossiiskogo organizatsionnogo komiteta ‘Pobeda’. 2009. January 27. URL: http://kremlin.ru/events/president/transcripts/2960.

President Rossii. Visiting the Proryv Panorama Museum. 2018. January 18. URL: http://en.kremlin.ru/events/president/news/56666.

Prostite nas, soldaty. . . Sbornik ocherkov o rabote molodezhnykh poiskovykh otriadov Sankt-Peterburga, edited by I. Ivanova. Saint Petersburg, Russia: Vesti, 2012.

Rozhdestvenskaya E., Semenova V. Sotsial’naia pamiat’ kak ob”ekt sotsiologicheskogo izucheniia // Interaktsiia. Interv’iu. Interpretatsiia (INTER). 2011. № 6. S. 27–48.

Shcherbina L. Prikosnuvshis’ k voine. Kazan’, Russia: Tsentr innovatsionnykh tekhnologii, 2016.

Smerti net: Kratkaia istoriia neofitsial’nogo voennogo poiska v Rossii. Moscow: Common Place, 2020.

Sokolova A. Novomu cheloveku—novaia smert’? Pokhoronnaia kul’tura rannego SSSR. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie, 2022.

Tumarkin N. The Living and the Dead: The Rise and Fall of the Cult of World War II in Russia. New York: Basic Books, 1994.

VIPC (All-Russian Information and Search Centre). Obshchaia statistika po aktam zakhoroneniia ostankov. 2025. URL: https://v-ipc.ru/stats/act.

Yasaveev I. ‘Threat,’ ‘Protection,’ ‘Traditional Values’ and ‘Patriotism’: Russian Authorities’ Discourse on Youth // Youth in Putin’s Russia, edited by E. Omelchenko. Cham, Switzerland: Palgrave Macmillan, 2021. P. 189–206.

[1] Источник: Yasaveev, I. (2025). Memory of the War and Support for the War: Narratives of Participants in the Search for Unburied Soldiers in Russia. Laboratorium: Russian Review of Social Research, 17(3), 170–195.

© Laboratorium: Russian Review of Social Research, 2025

© И. Ясавеев, 2025

[2] Буквы «Ж.» или «М.» здесь и далее обозначают женщин или мужчин, а число указывает на возраст. В случаях одинакового возраста для различения респондентов используются дополнительные цифры 1 и 2.

"Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

Хочу помочь журналу