Михаил Рожанский. Биография методологии.

Комментарий к онлайн-обсуждению «Актуальность Гефтера», состоявшегося 12 апреля 2025 года в журнале «Историческая экспертиза».

Ключевые слова: интеллектуальная биография, остранение истории, методологический вызов.

Автор: Михаил Рожанский, историк, кандидат философских наук, независимый исследователь. Иркутск (Россия).

E-mail: myr1954@gmail.com

Mikhail Rozhanskiy. Biography of Methodology.

Commentary on the online discussion "The Relevance of Gefter", held on April 12, 2025, in the journal "Historical Expertise."

Keywords: intellectual biography, defamiliarization of history, methodological challenge.

Corresponding author: Mikhail Rozhanskiy, historian, PhD in Philosophy, independent researcher. Irkutsk (Russia). E-mail: myr1954@gmail.com

Хотел бы на кое-что из прозвучавшего прореагировать, избегая воспоминаний – жанр совсем не лаконичный. Прореагировать не для дискуссии, а для расширения контекста – для отсылок к интеллектуальной биографии Гефтера, к тому, что узнал благодаря нашему близкому общению в последнее десятилетие жизни Михаила Яковлевича. Важной частью этого общения были разговоры под запись на диктофоне – то самое многолетнее биографическое интервью, о котором уже упоминал.

Прежде всего о двух ключевых для Михаила Яковлевича биографических моментах, к которым сегодня обратилась Ирина Сандомирская, когда переживание, проживание исторических событий сделало их событиями экзистенциальными, а затем и контрапунктами интеллектуальной работы, определившими и понимание предмета занятий, и динамику методологии. Это, конечно, относится к середине пятидесятых, о чём сказала Ирина. Правда, не готов подтвердить, что потрясение, пережитое Гефтером тогда, было реакцией именно на двадцатый съезд, а не случилось раньше, но в любом случае это была реакция не на доклад Хрущева и разоблачение Сталина, а на то, что «освобождение сверху» опередило и подменило внутреннюю работу человека. Гефтер ушёл из «Всемирной истории», когда ещё шли споры о том, как выстроить третий том, а вернулся, когда шли споры вокруг архитектуры седьмого. Кризис – психологи, наверное, называют это психосоматикой – в котором слились израненность физическая, обострение болей и контузии, вынесенных из войны, и израненность душевная, личностная. Несколько лет Михаил Яковлевич не мог работать. А вернувшись, именно он и развернул споры при работе над седьмым томом, что привело к конфликту и уходу из редакции. Потрясение было такой силы, кризис настолько болезненным, а позиции, с которыми он вышел из кризиса, настолько принципиальными, что через тридцать лет, если в нашем бесконечном биографическом интервью размышления касались середины пятидесятых, то разговор о каких-то жизненных подробностях тех лет каждый раз откладывался на будущее – как непременный, необходимый, «обязательно надо будет об этом», но «давай отложим». А касались мы этого периода, самой сути кризиса очень часто – настолько он значим для последующего интеллектуального движения и профессиональной траектории. Срыв, случившийся в пятидесятых, был выпадением из ритма жизни и работы, из ритма мышления человека, живущего историей, то есть произошло остранение истории. И освобождением, и средством освобождения стала теоретическая работа внутри истории. И средством такой работы, личной потребностью было в том числе взаимодействие с людьми из разных дисциплин, «свежими людьми», смотрящими на историю с другой оптикой. Михаил Яковлевич, говоря о времени, когда создавал сектор методологии, осознавая опыт «Всемирной истории» и неготовность историков создать марксистскую всеобщую историю, соединяющую синхронию и диахронию, определял тогдашнюю свою задачу по отношению к исторической науке: «Сам дом перестроить». Тогда – в шестидесятые – сформировалось у него ощущение своей суверенности в марксизме («Дать шанс марксизму и дать шанс социализму, включив поражения в сам предмет»).  

В сборник, который обсуждаем, мы с коллегами включили письмо, которое я нашел, разбирая по предсмертной просьбе Вероник Гаррос её архив, и с позволения её мужа Франсуа Коста-Гаррос опубликовали. Там – тоже без житейских деталей, как и в наших разговорах – Михаил Яковлевич обращается к пятидесятым, чтобы объяснить Веронике, почему, на его взгляд, у них не получилось интервью, и он не смог сказать о чём-то принципиально важном. Письмо написано весной восьмидесятого года – в то время, когда Михаил Яковлевич плотно участвовал в среде, которую принято называть диссидентской. Семидесятые – разгром сектора методологии, пресечение научной и организационной активности Михаила Гефтера – стали вновь опытом остранения истории и основой для преодоления методологических границ истмата. Можно предположить, какие вопросы Вероник задавала в восьмидесятом, представляя журнал французских левых, но не буду строить гипотез – важно, что Гефтер акцентирует в самом письме, то есть его неготовность давать ответы там, где необходимо неотложно формулировать вопросы. Время это, которое Гефтер в письме определяет как безвременье, было для него самого наполнено активностью и в то же время было временем вопросов. Вопрошание для него не исключает, а предполагает деятельность, а деятельность необходимо включает работу с вопросами. Сам себя он к диссидентам не причислял – для него значимы были конкретные думающие и близкие по-человечески люди, дружба и совместные с ними действия по налаживанию диалога между мыслящими людьми разных взглядов, по поддержанию живой исторической памяти. Конечно, это вынесено не только из кризиса, пережитого в пятидесятые, но после пятидесятых стало и жизненным, и методологическим требованием. И в звёздные часы, когда создавался, работал и боролся сектор методологии истории, и в Перестройку, и в тяжелые периоды, когда Гефтер был отлучен от деятельности – в первой половине семидесятых после разгрома сектора, в начале восьмидесятых, когда были пресечены неподцензурные издания, были репрессированы молодые друзья, прошли обыски. И в предсмертный год, когда он разорвал отношения с новой властью, это было и его жизненным, и методологическим требованием, что достаточно ясно видно из последнего текста, написанного Михаилом Гефтером – из Кодекса гражданского сопротивления.

Другое историческое событие, которое как биографически определяющее выделила Ирина Сандомирская – октябрь сорок первого – тоже ключевой для понимания, как экзистенциальное переплетено с методологическим. Знаю, что не только для меня, побуждением к знакомству с Михаилом Яковлевичем был синий томик «Историческая наука и некоторые проблемы современности» -- сборник, в котором кроме статей были также доклады, прозвучавшие на открытом семинаре, возникшем на базе сектора. И не только доклады, но и отредактированные стенограммы обсуждений. Гефтер собирал этот сборник, придавал ему – более, чем оправданно – большое значение и очень много вложил сил в его редактирование – от первой до последней буквы, как признался однажды. Среди текстов самого Михаила Яковлевича там есть выступление, сильно сокращенное, по его словам, из соображений приличия – не может выступление редактора быть больше других участников (или чуть ли не доклада – не помню дословно). Обсуждался доклад Анатолия Арсеньева об историзме и логике в марксистской теории. Что оставил Михаил Яковлевич в отредактированном им выступлении? В заключительном абзаце Михаил Гефтер, почти незнакомый мне тогда автор – в начале восьмидесятых на него уже и ещё не ссылались и имя не упоминали – говорит очень понятные слова о диалектике закономерного и случайного. О том, что без стечения случайных обстоятельств не объяснить победу большевиков в Петрограде в октябре семнадцатого, и об октябре сорок первого, когда в результате совпадения случайностей немецкое командование не знало о дыре в расположении советских войск, иначе немецкие танки ворвались бы в Москву. И о том, что историк, конечно, понимает, что такого рода случайности и их роль закономерны не менее, чем исторические законы, но когда мы переносим анализ событий на бумагу, то случайности почему-то становятся деталями, иллюстрирующими некий закономерный ход истории. Извините, что пересказываю по памяти, а не цитирую, но мне как раз важно воспроизвести своё тогдашнее впечатление, насколько это возможно – передать своё потрясение прочитанным, ощущение гамбургского счета, предъявленного историку. В этих нескольких строчках о методологической трудности был – о чём тогда я не знал –  озвучен без какого-либо пафоса экзистенциальный опыт человека, пережившего близость гибели. Побег от немцев, на которых наткнулся там, где они просто еще не могли появиться, то есть чудом избежал расстрела (комиссар, коммунист, еврей), отступление пешком вдвоем с ближайшим другом в Москву через города и деревни, в которые буквально через час входили немецкие танки, и 16 октября в день московской паники вступление в народное ополчение, в истребительный батальон, который должен был бороться с вермахтом на улицах Москвы. Вот такая плотность исторического и личного, в которой слова «детали» и «случайности» звучат настолько странно, что привычная методология выглядит совсем парадоксальной. 

Сорок первому году предшествовал сороковой год, о котором сегодня упомянул Иван Пешков. Давид Самойлов – тогда еще Кауфман – тоже бывший в Москве 16 октября, через несколько недель после этих событий набрасывает план будущего (не осуществленного – но вопрос, мог ли он осуществиться?) романа-эпопеи о своём поколении и называет его «Люди сорокового года». Название родилось раньше, именно в сороковом, за ним самоутверждение молодого литературного поколения, но оно достаточно точное по отношению к когорте, которую до войны именовали «ровесники Октября», а после войны погибшим или выбитым поколением.  Поколением они стали по сути в сороковом, когда для тех из них, кто относился всерьез к своим убеждениям и позициям, встал выбор между двумя безусловными императивами: убежденностью в мировой миссии советской родины и антифашизмом. Выбирать и объяснять свой выбор тем, кто рядом, заставляли пакт с нацистской Германией, раздел Польши, война с Финляндией, стойкое сопротивление буржуазной Британии («реакционной» и «антисоветской»), оставшейся наедине в борьбе с фашизмом.  

Антифашистская традиция поколения, выполнение им ценой гибели в первый год войны своей антифашистской миссии, и то, что делала власть после войны с теми, кто выжил – та самая оптика,  которая позволяет взглянуть на экзистенциальный опыт Михаила Яковлевича как на основу методологического вызова историку Гефтеру. На этот вызов он отвечал, создавая сектор в Институте истории, сопротивляясь предписаниям партийно-идеологического начальства, полемизируя с великодержавными историками. Октябрь сорок первого, глубокий кризис середины пятидесятых, темы работы сектора и подходы, которые Гефтер с коллегами находили, объединены и этой антифашистской традицией, что не всегда взглядом из других поколений понимается как антифашизм и видится как в целом стремление к десталинизации исторического знания. Но, выделив в этом стремлении антифашизм, можно лучше понять источник той энергии, которая вкладывалась Михаилом Яковлевичем в интеллектуальную работу.  В обсуждаемом нами сборнике один из последних текстов - его выступление на антифашистском форуме в Гамбурге, созванным к шестидесятилетию прихода нацистов к власти. В этом выступлении Михаил Гефтер, выросший в тридцатые и ощущавший антифашизм как традицию своего поколения, лозунг тридцатых «Фашизм не пройдёт» акцентировал как задачу и требование внутреннее: фашизм не должен пройти в нас. 

Сегодня пару раз прозвучала оговорка «история исчезает», именно оговорка – для Гефтера исчерпание истории не означает её исчезновения. Трудность – в том числе для историка – как раз в том, что история как способ существования остаётся, но не смеет претендовать на доминирование и в то же время ответственность за самые тяжелые проблемы, за возможную гибель мира. И историческому человеку предстоит найти себя в этом мире, сделать отличие другого не только приемлемым для себя, но вкладываться в эти различия. И возникает вопрос о месте историка в этой ситуации. Это как раз тот момент, когда в центр методологии выходит свойство истории, которое особенно подчеркивал Андрей Олейников: история меняет собственные предпосылки. Если обратиться к опыту сектора методологии истории, то важен и опыт поражений. Одна из тем, с которой сектор в своё время не справился, хотя это был один из самых важных замыслов – книга о феномене революции.  Оказались к этому, как говорил Михаил Яковлевич, не готовы. Не было – боюсь, что нет и сегодня – методологии, позволяющей описать и исследовать, как революция, вырастая из известного и осознанного опыта революций-предшественников, оказывается аисторическим действием исторического человека. И вот как с этим справиться, как это осознать и исследовать? Неостановленная революция, неостановившаяся революция вырастает из действий исторического человека, которые обеспечены историческим познанием. И здесь я хотел бы сказать, в чём прежде всего вижу актуальность Гефтера.

Михаил Гефтер пытается ответить на методологический вызов, значимость которого мы только начинаем осознавать. Не готов сказать, насколько это попытка была развернута в программу. Речь о методологическом вызове, связанном с феноменом советского мира, советского века – самим существованием «советского» и его воздействием на двадцатый век. Это же парадоксальная ситуация – парадокс в том, что методологический вызов не осознается. Первая мировая война стала методологическим вызовом, пытаясь ответить на который радикально менялась гуманитарная культура, перестраивались гуманитарные науки. Вторая мировая война, или точнее, весь связанный с ней комплекс -- падение в нацизм, слабость европейской демократии, Холокост – тоже заставила гуманитарную культуру и гуманитарные науки переосмысливать собственные основания. А такое явление как советский мир как методологический вызов не осознаётся до сих пор. В большой степени мы сейчас расплачиваемся за то, что пропустили этот вызов, и пытаемся осознать происходящее, используя универсальные понятия-отмычки: империя, ресентимент, менталитет, деколонизация. Внятного анализа, того, что произошло в нашей стране за последние тридцать лет, в чём, например, социальная природа путинизма, нет, несмотря на мощный запрос на такой анализ.

Почему в девяностых пропустили этот методологический вызов, достаточно понятно – на Западе гуманитарии восприняли крушение советского мира как его поражение в Холодной войне, новым поколениям наших гуманитариев нужно было включаться в мировую науку, овладевать современными подходами. Но сейчас может быть последний момент, когда этот вызов можно сформулировать, перевести в конкретные вопросы и вырабатывать язык для этих вопросов и их исследования. Гефтер – убежден – именно этим занимался. Вопросами, которые требуют соединения антропологии и макроистории, политической и социальной истории, демографии и психологии, истории и философии истории, наконец – инструментального их соединения, дающего исследовательские, а не только спекулятивные результаты.  Характерный пример – понятие поколения, к которому достаточно постоянно обращается Гефтер, и не только он. Не обойтись без него в историческом анализе, но инструментальным оно до сих пор не стало.

Уже в шестидесятых вслед за осознанием трудностей, возникших и неразрешенных при создании марксистской «Всемирной истории», Михаил Гефтер воспринимал, что методологический вызов глубже, чем ограничения марксистской теории истории и догматизм идеологического начальства, хотя, по его словам, и хотел дать шанс марксизму. Но желание это не было самоцелью. Он осознавал тогда как методологический вызов то, что произошло с советским – скажем так – социализмом.  И, отстаивая право именно историков заниматься методологией истории, понимал, что эта работа не может происходить только внутри собственно исторической науки. Он готовил свой сектор к тому, чтобы разговаривать на понятных друг другу языках с философами – по его словам, прежде всего с группой Ильенкова – готовить нужно было потому, что языки были слишком разные, но взаимодействие было необходимо. Да и в семинаре работали яркие философы и социологи, а одним из самых активных участников семинара был Борис Федорович Поршнев, искавший в шестидесятые точки интеграции исторической теории с антропологией и социальной психологией. Позже, в семидесятых-восьмидесятых для Гефтера основным предметом становится реальность всемирной катастрофы и, естественно, отпадает марксистский язык (но не Маркс!). Советский век, история России осознаются как предмет в контексте этого основного предмета – возникает тот «новый Гефтер», ищущий понятия, адекватные предмету, инструментальные для его исследования.

Книга, которую мы с коллегами сформировали, представляет как раз этого «нового Гефтера» – то, что Михаил Яковлевич говорил и писал в последнее десятилетие жизни, и несколько текстов конца семидесятых годов. Такой выбор был мотивирован желанием привлечь внимание нынешних гуманитариев к личности и творчеству Михаила Яковлевича, инфицировать интерес к его интеллектуальной энергии, к вопрошанию и поиску альтернатив – гефтеровские вопросы и потребность в альтернативах не то, что не ушли, скорее возвращаются, и могут быть сейчас услышаны как неотложные. Но «новый Гефтер» – и справедливое и довольно условное понятие, хотя принадлежит самому Михаилу Яковлевичу. Справедливое в том, что Михаил Гефтер умел отбрасывать то, что мешало интеллектуальной честности в исследовании и в обнародовании своих мыслей, но условное поскольку, всё, что говорил и писал «новый Гефтер», опиралось на его исследовательскую работу как историка в пятидесятых-шестидесятых, конкретно-исторических и в то же время методологических исследований российской многоукладности, народничества, революционной мысли и действия российских последователей Маркса и, особенно, Ленина. Эти работы не менее актуальны и, уверен, достаточно значимы для профессиональных историков, занимающихся историей России 19-21 веков, и работающих над методологическими вопросами. Естественным было бы сделать следующий шаг – подготовить том академических и научно-публицистических статей и докладов Михаила Яковлевича Гефтера, включив в книгу и несколько неопубликованных текстов из архивов. Сегодняшний разговор – то, насколько он интересный и объемный, многоплановый – подтверждает, по-моему, необходимость такой публикации.    

"Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

Хочу помочь журналу