Концепт «благодарности» в российском политическом сознании

Фото: Прага, 1968 год. https://www.eurointegration.com.ua/rus/articles/2018/08/21/7085872/

Аннотация: В статье рассматривается суть притязаний на благодарность, которые российская власть в XVIII–XIX вв. предъявляла к союзным державам, к поддержанным ею национальным движениям, а также к собственному народу. Показано, что под именем «благодарности» здесь имелись в виду притязания на вассальную верность, не ограниченные ни масштабами, ни сроками. В конце делается вывод, что такие притязания восходят к потлачевидным отношениям, при которых принятие дара порождает бессрочные моральные обязательства по отношению к донатору.

Ключевые слова: благодарность, межгосударственные отношения, Россия, монархия Габсбургов, Пруссия, освободительные движения на Балканах, пропаганда

Автор: Леонид Авраамович Мосионжник, доктор истории, доцент (Кишинёв, Молдова). Email: mosionjnic@mail.ru

Abstract: This article analyzes how the Russian government in the 18^th and 19^th centuries framed and used the concept of “gratitude” in its relationships with allied states, supported national movements, and its own population. It argues that what was presented as gratitude was in fact a demand for enduring vassal-like loyalty—broad in scope and without time limits. The article concludes that these expectations resemble potlatch-style exchange systems, in which accepting a gift creates ongoing moral obligations to the giver.

Keywords: gratitude, interstate relations, Russia, the Habsburg monarchy, Prussia, liberation movements in the leonid-mosionjnic-concept-of-gratitude”Balkans, propaganda

Corresponding author: Leonid Mosionjnic, Doctor of History, Associate Professor (Chisinau, Moldova). Email: mosionjnic@mail.ru

В российском политическом дискурсе понятию «благодарности» давно уже отводится особое место. И в советское, и в более позднее время можно было услышать даже от рядовых граждан: «Мы их освободили, а они…» (это, например, о Чехословакии в 1968). Или: «Мы им всё построили, а они…» Чаще всего это говорили люди, которые лично никого не освобождали и ничего не строили. Можно сказать, что они попадали в ловушку этого соблазнительного имперского «Мы»: мол, я имею право на благодарность только за свою принадлежность к коллективу, когда-то сделавшему действительно что-то хорошее. «Хотя СССР делал акцент на интернационализме и “дружбе народов”, модернизация страны способствовала русификации, что возмущало нерусское население, опасавшееся утраты своего языка и культуры. В то же время некоторые русские видели в этом прежде всего свою собственную жертву ради блага неблагодарных советских сограждан. Формирующаяся “Русская партия” внутри государственных структур призывала к переоценке России и её культуры» (Werth 2025: 78; здесь и далее все подчёркивания в цитатах — мои — Авт.). Но и в официальных речах нередко звучит та же мысль, разве что более завуалированная.

А это заставляет разобраться: о чём тут, собственно, идёт речь? Об обычном человеческом чувстве, о котором написаны целые тома литературы, от Сенеки до Канта и далее? О том самом чувстве, отсутствие которого возмущало уже Христа: за один раз он исцелил десять прокажённых — и только один из них вернулся «и пал ниц к ногам Его, благодаря Его; и это был Самарянин. Тогда Иисус сказал: не десять ли очистились? где же девять?» (Лука 17:12–19). Дейл Карнеги (Как перестать беспокоиться и начать жить, IV, 14) резонно спрашивал: если сам Христос получил такую благодарность — можем ли мы с вами ждать от людей большего?

Но если вернуться к Сенеке, то он прямо начинает свой труд «О благодеяниях» с рассуждения: «Благодеяния же, худо оказанные, обыкновенно худо и принимаются, и если нам их не возвращают, то поздно жаловаться: мы потеряли их в тот самый момент, когда давали. <…> Это, очевидно, зависит от многих причин, и, во-первых, — от того, что мы не выбираем людей, которые были бы достойны благодеяния, но, имея в виду приобрести должников, тщательно собираем сведения относительно их родовых имений и движимого имущества» (Сенека 1995: 14; выделено мной— Л.М.). А стало быть, стоит присмотреться: для чего совершаются благодеяния в политике? Только ли в силу «морального закона», о котором столько рассуждал Кант, — или чтобы «приобрести должников»? Что здесь перед нами: чистое благородство — или «абьюз» (от лат. abusus — злоупотребление), то есть манипулирование людьми с опорой на их лучшие чувства: честь, совесть, и в частности, благодарность? Имеет ли благодарность срок давности — или этот долг длится вечно?

И можно ли вообще рассуждать обо всём этом, перенося понятия из этики в политику? Ведь уже Макиавелли показал, что это — разные сферы с разными правилами. Есть у него целое стихотворение — «О неблагодарности», прежде всего — народов к своим великим людям. Напомнив о судьбе Сципиона, автор заключает: «Но Рим неблагодарный не один. / В неблагодарности ему далёко, / как от земли до неба, до Афин. <…> И участь Фокиона, Мильтиада / и Аристида смертным говорит / о том, какою может быть награда / за добрые деянья: кто убит, / кому изгнание, кому темница, / и всем на голову позор и стыд» (Макиавелли 1982: 240). Но здесь, по сути, великий флорентиец лишь повторил мысль Платона (Горгий 516a–b): если эти люди (и даже Фемистокл и Перикл) получили такую неблагодарность от народа, для которого сами же старались, — хорошо ли они его воспитывали, были ли хорошими правителями? Разве пастух, под присмотром которого даже смирное стадо дичает, — хороший пастух (там же)?

Но чаще всего речь об этом заходит в международных отношениях. Кто же от кого здесь требует благодарности — и какой именно? Чисто ли это манипулятивный приём, рассчитанный только на своих (чтобы было им, когда следует, «за державу обидно»), — или серьёзное притязание? Прежде чем делать выводы, рассмотрим некоторые факты.

В Московской Руси такой вопрос даже не ставился: «Заграница была “нечистым”, “поганым” пространством»[1] (Анисимов 1999: 29–30), на которое моральные категории не распространяются. Петровская эпоха тоже обходилась без риторики на эту тему. Если Пётр и мог ждать благодарности, например, от Августа Сильного, которому он помог удержаться на польском престоле, — то от него лично, а не от всей Польши, где не все поддерживали этого короля. А другие союзники не давали повода для недовольства. Например, прусский король Фридрих Вильгельм I откровенно преклонялся перед Петром, подражал его приёмам управления, первым из монархов известил Петра о признании его императорского титула, не забывал и его любимцев. Позже сын этого короля язвил: «Он [Фридрих Вильгельм I] дал имение и очень дорогое кольцо Меншикову, который, возможно, продал бы своего хозяина, если бы король захотел его купить» (Frédéric le Grand 1846 [1746]: 129).

Впрочем, на такие чувства Пётр рассчитывал со стороны самих русских — обязанных ему не только Полтавой и Петербургом, но и дыбой в Тайной канцелярии, и вменением доносов в обязанность даже священникам, и полным упразднением понятия «вольных и гулящих» людей. 29.01.1725, примерно через час после смерти Петра, Меншиков от имени собравшихся вельмож спросил кабинет-секретаря А.В. Макарова: оставил ли государь завещание? Тот ответил, что завещание было, но весной 1724 Пётр его уничтожил, а новое не успел составить. «Макаров объяснял отсутствие завещания тем, что Пётр опасался, как бы его последняя воля не подверглась оскорблению со стороны неблагодарных подданных. И если, закончил Макаров, якобы передавая слова Петра, “этот народ чувствует, чем обязан ему за его труды, то будет сообразовываться с его намерениями, выраженными с такою торжественностью, какой нельзя было бы придать письменному акту”» (Анисимов 1994: 27, курсив оригинала).

«Вероломная Австрия»

Первые же признаки претензий на благодарность во внешней политике появляются в анненское время. В начале русско-турецкой войны 1735–1739 фаворит Э. Бирон в письме к российскому посланнику в Польше Кейзерлингу возмущался позицией венского двора: «Если они желают заявить свету, что в них есть чувство признательности, которую они нам должны выразить, то могут воспользоваться настоящим случаем. Мы и одни всегда справимся» (Анисимов 1994: 441, курсив оригинала). В данном случае право на признательность было основано на том, что Россия только что поддержала Австрию в войне за польское наследство (1733–1735) — правда, не из рыцарского бескорыстия, а в собственных интересах. И о русском национальном чувстве тут речь вообще не идёт: и автор, и адресат письма были не русскими, а курляндцами. Это не национальная, а имперская позиция.

Конечно, как раз тут Бирон вряд ли мог рассчитывать на «признательность». Идеологической основой австрийской монархии был «габсбургский миф — сложившееся в XVI–XVII вв. представление об австрийском доме как первой династии западного мира, оплоте истинной (католической) веры и спасителе христианства от мусульманского нашествия» (Шимов 2003: 347). А это значило, что на равных с членами этой династии не может стоять никто — ни свои подданные (о чём длинно рассуждал эрцгерцог Альбрехт: Шимов 2003: 348–349), ни другие государи. «Благодарность дома Габсбургов» уже давно стала поговоркой — в значении презрительной и чёрствой неблагодарности: кому выпала высокая честь послужить интересам Австрийского дома — тот самим этим фактом уже достаточно вознаграждён, чего ему ещё надо?

И кстати, для русской державной политики такой ход мысли был как раз близок — конечно, применительно к себе, а не к Вене. Подкреплялся он целым рядом концепций об исключительной роли России — от единственного в мире православного царства, оставшегося независимым после османских завоеваний, до «родины коммунизма» и до оплота, «удерживающего» патриархальный образ жизни от натиска демократии и прогресса (Шнирельман 2022: 40, 47, 85, 98 и др.). И ясно, что всё это — лишь предлоги для державной гордости: ведь вывод остаётся один и тот же, хотя основания для такого вывода могут меняться до неузнаваемости.

Союз между Россией и Австрией был заключён 6 августа 1726 и продержался до декабря 1853 — это был один из самых прочных союзов Нового времени, основанный на совпадении коренных интересов. Его инициатором с русской стороны был А.И. Остерман, с австрийской — принц Евгений Савойский. Благодаря этому договору «Россия в первый раз заняла ясную позицию в общеевропейской системе союзов и стала активным участником европейской межгосударственной системы» (Шварц 2009: 39–40). Как заметил крупный российский специалист по Австрии Т.М. Исламов: «Добрососедство в истории международных и межгосударственных отношений, к сожалению, не правило, а редкое исключение», и на этом фоне тем более примечательно, «что в русско-австрийских отношениях, если их рассматривать объективно, без негативной эмоциональной нагрузки последнего этапа существования двух империй, достаточно длительное время доминировали взаимная корректность и дух сотрудничества» (Исламов 1997: 250). Но уже конгресс в Немирове (1737) показал, что Австрии в отношениях с Россией есть чего опасаться. Выяснилось, что обеим державам необходима Молдавия вместе с устьем Дуная.

Россия как раз готовилась овладеть берегами Чёрного моря, имевшими для её торговли громадное значение. Достаточно сказать, что ещё и сто лет спустя, в 1826–1851, через черноморские порты вывозилось хлеба почти вдвое больше (и лучшего качества), чем через все порты Балтийского и Белого морей, вместе взятые (Тарле 1959 [1940]: 58). Но громадный черноморский берег был брешью в российской обороне: и крепости, и лояльное к империи население — всё это в нужном количестве только ещё предстояло создать, а до тех пор побережье было уязвимо для любой атаки. Сама география подсказывала быстрый и лёгкий способ действий: в Чёрное море ведёт только один вход — узкий Босфор. Достаточно перекрыть этот вход, чтобы «получить ключи от своего дома» (Виноградов 2003: 12), — и черноморская торговля будет в безопасности. Лишь прикрытием этих соображений служили романтические фразы о кресте на Святой Софии, о двуглавом орле, соскучившемся по родине («Но, играя безопасно в недоступной вышине, устремляет очи ясны он к полуденной стране!» — К.С. Аксаков), об освобождении славян… А раз нужен Константинополь — значит, нужна и дорога к нему через Нижний Дунай.

Для Австрии же Османская империя была единственным рынком, на котором её товары могли конкурировать с английскими, а Дунай — единственным удобным выходом на этот рынок. Уже поэтому она не могла уступить его устья никакой другой державе, враждебной или даже союзной. После 1739 Австрия воевала с Турцией только единожды — в 1788–1791, под давлением Екатерины II. Да и то на эту кампанию пришлась, в частности, «битва при Карансебеше» (21 сентября 1788), когда австрийские солдаты, поддавшись панике в ночной темноте, начали стрелять друг в друга, принимая своих товарищей за турок[2]. Этот эпизод, случившийся прямо на глазах императора Иосифа II и к тому же раздутый позднейшими легендами, видимо, и подсказал М.Е. Салтыкову-Щедрину сюжет «слепорода» во время похода Бородавкина (История одного города, глава «Войны за просвещение»). Так или иначе, после этого Австрия всеми силами противилась разрушению Османской империи. На свидании в Мюнхенгреце (сентябрь 1833) Меттерних отказался поддерживать с Николаем I разговор о судьбе Турции, которую царь именно тогда назвал «больным человеком» (Тарле 1959 [1940] (I): 89–90).

Тревогу Австрии вызвала уже русско-турецкая война 1768–1774: «В громких победах русского оружия на суше и на море венский двор усмотрел угрозу не только своим балканским интересам, но самой империи, границы которой оказались вследствие занятия Молдавии и Валахии охваченными и с юго-востока» (Исламов 1997: 253). Обе страны, а также Пруссия, требовали компенсации за уступку позиций на Балканах. В итоге в жертву была принесена Польша: «три чёрных орла» в 1772 разделили окраины её владений, но сохранили остальное — поскольку, по словам Кауница, Австрия не желала иметь с Россией общую границу (Исламов 1997: 254). После этого, однако, русско-австрийский союз вновь упрочился — на основе общих интересов в Польше и на Балканах, а затем и борьбы против Французской революции.

Занятие русскими Бессарабии в 1812 жестоко обеспокоило Вену, а уж Адрианопольский мир 1829 — тем более. По его условиям Россия получила острова Дунайской дельты — ничем не ценные сами по себе (почти сплошные болота), но отдавшие в её руки все выходы из реки в море. «Австрийский фельдмаршал Радецкий был в отчаянии от Адрианопольского мира 1829 г. Он утверждал, что отныне не только Молдавия и Валахия, но и Сербия могут считаться странами, стоящими в прямой зависимости от России. Кто владеет устьями Дуная, от того зависит вся австрийская экономика, а этими устьями овладела Россия. С точки зрения не только Радецкого, но и самого Меттерниха, слабый, полуразрушенный фундамент, на котором ещё держится независимость Австрийской империи, — это самостоятельность Турции. В тот момент, когда Россия овладеет Константинополем, Австрия превратится, по мнению Меттерниха, в русскую провинцию» (Тарле 1959 [1940] (I): 88). К тому же Австрия, как и Османская империя, была надэтническим государством, и любые национальные движения были для неё угрозой. Идя на компромисс, например, с венграми, она была вынуждена жертвовать интересами других народов, так же жаждавшими национальных прав. А венгерские революционеры этими правами тоже не собирались делиться. 8.04.1848 к Л. Кошуту, главе революционного правительства, явилась делегация хорватов и чехов с поздравлениями и с вопросом о месте славян в свободной Венгрии. «Ответ, который они получили от Кошута и других депутатов, их совершенно потряс. Им заявили, что ни о каких переговорах не может быть и речи. Государство принадлежит венграм, и управлять в нём будут венгры. Однако славяне могут участвовать в его управлении, а так как государственный строй основан на принципах демократии, то славяне могут в нём достичь и высоких должностей, при условии, если они изучат венгерский язык. О равноправии же славянских языков с венгерским не может быть и речи. Если же славяне будут настаивать на равноправии, — тут Кошут употребил выражение, которое немного позднее почти дословно повторил Шиллинг во Франкфуртском парламенте, —то “дело решит меч”» (Пристер 1952: 381). Позже, в эмиграции, Л. Кошут пересмотрел свою позицию, стал защитником равноправия народов Венгрии, но было уже поздно: к нему тогда не прислушались даже бывшие соратники. «Нас пожертвовали венграм» — сказал румынский митрополит А. Шагуна, узнав, что Трансильвания по условиям Ausgleich (австро-венгерского компромисса 1867) не получит самостоятельности (Виноградов 1987: 257). В 1871 граф Д. Андраши — в 1848–1849 революционер, посланец восставшей Венгрии в Стамбуле, заочно приговорённый в Австрии к смерти, а ныне австрийский министр иностранных дел и защитник целостности Двуединой монархии — заявил: «Если мы не поддержим Турцию, все эти [националистические] настроения обернутся против нас… Если там (на Балканах. — Я. Ш.) появится новое государство — мы погибли, поскольку будем вынуждены принять роль “больного человека Европы”» (Шимов 2003: 337). Венгерская элита, охраняя монопольное положение, полученное ею в 1867, стала едва ли не главным противником планов превращения двойственной монархии в тройственную — кто бы ни стал её третьим членом: чехи, хорваты или румыны (см.: Виноградов 1987: 267), или кто-то ещё. Такая позиция подрывала саму возможность долгого существования Двуединой монархии. Даже погибая, даже в манифесте 16.10.1918, которым Австрия обещала всем своим народам широкую автономию, она не посмела заявить, что это касается и народов её венгерской половины (Шимов 2003: 555–556). Последний призыв к сохранению единства Австрии 3 ноября 1918 сделало, как ни удивительно, правительство Ленина (Пристер 1952: 505–507), но слушать его было уже некому. А царская Россия вела в этом вопросе двойственную политику, поддерживая только некоторые национальные движения по своему выбору и даже не обращая внимания, в какой тупик она при этом загоняет соседей.

Оба берега Сулинского гирла — главного судоходного пути в Дунайской дельте (в более полноводном Килийском гирле слишком сильное течение) — с 1829 по 1856 принадлежали России, которая пользовалась этим для нечестной конкуренции не только с австрийцами, но и с румынами: «русские власти не только имели полную возможность направлять часть хлебных грузов из Браилова и Галаца в Одессу, но и пользоваться этой возможностью, оказывая, где нужно, известное давление. Это приносило доходы не только соответствующим русским властям на местах, но и одесскому купечеству и, тем самым, южнорусским землевладельцам, так как значительно уменьшало невыгодные последствия конкуренции молдаво-валахского хлеба. <…> Английские экспортёры и английские, греческие, австрийские, турецкие судовладельцы <…> очень жаловались на то, что русские власти всячески мешают свободному сообщению между Чёрным морем и Дунаем и делают это, прибегая то к искусственной приостановке землечерпательных работ в мелких и загрязнённых частях дельты, то иными способами. Австрийские купцы уже добрых лет десять перед Крымской войной не переставали жаловаться своим консулам на все эти затруднения» (Тарле 1959 [1940] (I): 59–60). Всё это создавало огромные проблемы не столько врагам, сколько друзьям: Австрии, Молдавии (где позиции русофильского боярства в то время были сильны), Греции с её черноморской торговлей.

По всем этим причинам Австрия очень болезненно относилась к балканским планам России. Не меньше пугала её агитация панславистов за «освобождение братьев-славян»: ведь в самой Габсбургской монархии славяне составляли почти половину населения. Между тем в России набирало силу славянофильство, не слишком сдержанное в масштабах своих мечтаний. Уже в 1840, когда царь ещё поддерживал Священный союз, в который входила и Австрия, историк М.П. Погодин составил записку об «освобождении» австрийских славян (Освободительные… 1980: 264). Конечно, славянофильство зародилось как либеральное движение — и уже поэтому Николай I относился к нему как к угрозе внутренней стабильности, хотя при случае использовал его как жупел. К тому же голоса славянофилов в то время были слышнее, чем голоса западников и тем более левых: казалось, они-то и выражают общественное мнение. Притом как раз в этом пункте славянофилы сходились и с умеренными, и даже с левыми. Сам Герцен, отнюдь не славянофил, в фельетоне «Августейшие путешественники» (1857) писал: «эти господа сделают со мной чудо <…> примирят меня с Австрией, которую я ненавижу как человек, как славянин, как друг Италии» (Герцен 1958 (XIII): 16). И вспомним хотя бы тургеневского Инсарова. Критика страданий славян под турецким или под австрийским господством была удобным способом обойти цензуру — показать те грехи, в которых и царское правление тоже повинно: «Дымится перо, обжигая страницу, / когда откровенно, отважно и всласть / российский писатель клеймит заграницу / за всё, что хотел бы в России проклясть» (И. Губерман). А царизму тоже было удобно пойти навстречу общественному мнению именно в славянском вопросе, из которого он мог извлечь выгоды и для себя.

В 1842 попечитель Московского учебного округа граф С.Г. Строганов докладывал министру народного просвещения С.С. Уварову: «В последние годы некоторые журналы, и в особенности “Москвитянин” [редактируемый тем же М.П. Погодиным], приняли за особенную тему выставлять живущих под владычеством Турции и Австрии славян как терпящих особые угнетение и предвещать скорое отделение их от иноплеменного ига. <…> Согласно ли будет с настоящими видами правительства нашего возбуждать участие к политическому порабощению некоторых славянских народов?» (Освободительные… 1980: 265). Хотя политика Петербурга от этого не менялась, Австрию это не могло не тревожить. Но ещё больше Австрию тревожили революции и национальные движения на Западе, и чтобы получать против них поддержку России, она была вынуждена уступать в восточном вопросе. А Николай принимал эту вынужденную сдержанность за дружеские чувства. Правда, с середины 1840-х годов уже появились симптомы взаимного охлаждения: венские журналы начали помещать статьи об ужасах сибирской ссылки, о преследовании евреев и вообще иноверцев в России — в ноябре 1845 Меттерних даже пытался поставить вопрос об иноверцах перед Николаем I, но этим лишь раздражил царя (Павленко 1997: 274–275). Но до поры общие охранительные интересы всё же перевешивали.

«Час истины» наступил в 1849–1853. Николай тогда подавил венгерскую революцию и спас Австрию от распада. Правда, сделал он это не только в ответ на униженные просьбы юного императора Франца Иосифа, а прежде всего в силу собственных охранительных убеждений, но был уверен: отныне Австрия должна ему так, что никогда не расплатится. С этого момента о ней в Петербурге заговорили уже не как о союзнике, а как о вассале. Когда в начале 1853 Николай I говорил с английским послом Г. Сеймуром о разделе Турции (с этого разговора началась лавина событий, приведших к Крымской войне), то заявлял: «Вы должны понять, что когда я говорю о России, я говорю и об Австрии. Наши интересы в отношении Турции совершенно идентичны» (Виноградов 2010: 299–300). Так что особым мнением австрийцев можно даже не интересоваться. Франц Иосиф и его министр иностранных дел, узнав об этом, были не только поражены, но и оскорблены подобной бесцеремонностью — о такой возможности Николай не подумал (Тарле 1959 [1940] (I): 391, 396). Он по-прежнему «всерьёз воображал, что в Вене обитает ему преданный и им покровительствуемый и благодарный за поддержку в 1849 году протеже» (Виноградов 2010: 318).

Австрийскому канцлеру Ф. Шварценбергу (впрочем, не только ему) приписывали слова: мол, «Австрия удивит мир своей неблагодарностью». Е.В. Тарле согласен с мемуаристами, утверждавшими, что Шварценберг — умный и циничный реакционер, притом заинтересованный в русской поддержке, — никогда таких слов не говорил и даже повода для них не имел (Тарле 1959 [1940] (I): 113, 388–389); к тому же он умер 5.04.1852, задолго до того, как такой повод появился. Впрочем, возможно, канцлер тут не угрожал, а, напротив, размышлял с тревогой: что будет после него? Ведь настроения в Вене были ему хорошо известны. В 1853 сам Франц Иосиф писал своей матери: «…мы загоним мощь и влияние России в те пределы, за которые она вышла по причине слабости и разброда в нашем лагере. Мы доведём русскую политику до краха. Конечно, нехорошо выступать против старых друзей, но в политике нельзя иначе» (цит.по: Виноградов 2010: 299). Но ведь даже великий флорентиец всё же считал: «люди же не настолько бесчестны, чтобы нанести удар союзнику, выказав столь явную неблагодарность» (Макиавелли 1982 [1513]: 367). Да, мир с его времени сильно изменился — и, похоже, не к лучшему. Но поймите же положение Франца Иосифа!

Накануне Крымской войны Николай предлагал австрийцам поддержать его план, сводившийся — ни больше ни меньше — к полному изгнанию турок из Европы. В награду он предлагал им Боснию, а себе забирал всё остальное. Если бы этот план осуществился, Австрия была бы взята в клещи русскими владениями с трёх сторон (полукольцом от Кракова до Белграда) и лишилась бы всякой свободы действий. В таких условиях она не только не удержала бы Боснию, но утратила бы и другие славянские провинции — о чём славянофилы грезили практически публично. Филолог-славист О.М. Бодянский 8.03.1854 угрожал Австрии, да заодно уж и Пруссии, повода к тому не дававшей:

И устоит ли ваш союз,

Как Чехи, Сербы и Хорваты

Заищут наших братских уз

И против вас наденут латы?

Как, ставши на Карпат ногой,

Другой опрёмся на Балканы.

Ну, выходите же на бой,

Пруссак, Француз и Англичане^[3].

Другие образцы подобных воззваний можно даже не приводить: «…одушевлённые призывы панславистского характера (у Погодина несравненно более искренние, чем у [А.Д.] Блудовой), приглашение разрушить Турцию, а заодно уж и Австрию и “освободить” всех тамошних славян. Есть страницы в этих писаниях, напоминающие исступленный бред» (Тарле 1959 [1940] (I): 465). Имя им легион. Причём люди, писавшие это, лично на фронт не собирались: «стать на Карпат ногой» за них должны были солдаты, правительство должно было обеспечить этим патриотам почётный мир, а сами они — только сказать спасибо. Или не сказать: мол, солдаты лишь исполнили долг перед царём (он же их зачем-то содержал?), сам царь оказался на высоте своих задач, и прочее. А «вероломные друзья» — получили по заслугам. И вот это всё Австрия должна была терпеть — в благодарность за то, что будет съедена русским царём, а не венгерскими революционерами?

Когда же 5 декабря 1853 Австрия открыто примкнула к Западу в его требованиях, Николай не объяснял это ничем, кроме «неблагодарности» и «вероломства». Впрочем, нельзя сказать, что для «императора-рыцаря» это стало полной неожиданностью. Ещё в 1849 И.Ф. Паскевич был против интервенции в Венгрию, и Николай 8 (20) апреля 1849 писал ему: «По примеру прежнего предвижу одну зависть, злость и неблагодарность и верно не вмешался бы, ежели б своя рубашка не была ближе к телу, то есть ежели бы не видел в Беме и прочих мошенниках в Венгрии не одних врагов Австрии, но врагов всемирного порядка и спокойствия… которых истребить надо для нашего же спокойствия» (Чиркова 2018: 352). Тем не менее Николай предпочёл сохранить раз выбранную позу. Эти два слова — «неблагодарность» и «вероломство» — с тех пор целых 14 месяцев (столько ему с декабря 1853 оставалось жить) не сходят с написанных им страниц, не перемежаясь даже синонимами или вариантами: «“Итак, настало время готовиться бороться уже не с турками и их союзниками, но обратить все наши усилия против вероломной Австрии и горько наказать за бесстыдную неблагодарность”, — пишет он [И.Ф.] Паскевичу в середине мая 1854 г.» (цит. по: Тарле 1959 [1940] (I): 488). Похоже, царь создал штамп, из-под действия которого уже и сам не мог выйти. С.Т. Аксаков обнаружил хотя бы больше лингвистической гибкости, ругая Австрию на все лады. А вот А.Ф. Орлов, один из самых умных приближённых Николая, на своих неудачных переговорах в Вене в начале 1854 проявил больше такта: «Я не делал намёка на интервенцию в Венгрии, так как хорошо знаю, что благодеяние, за которое укоряют, становится обидой» (цит.по: Тарле 1959 [1940]: 398). Но помочь это уже ничему не могло: Франц Иосиф объявил ему, что судьба его страны поставлена на карту.

Когда Орлов вернулся из Вены с докладом о провале своей миссии, «Разгневанный Николай взглянул на портрет Франца ­Иосифа, висящий в личных покоях императора, затем в ярости повернул картину лицом к стене, а на задней стороне хол­ста написал: “Du Uпdaпkbarer” (“Неблагодарный”). В рез­ком письме к своему молодому родственнику [австрийскому императору] он назвал чудовищной нелепицей даже мимолётную мысль о том, что тот “мог поднять оружие против России, которая совсем недавно в Венгрии заплатила свой долг Австрии кровью”» (Трубецкой 2010 [2006]: 174–175; см.тж.: Тютчева 2002: 140). Портрет он затем распорядился вообще убрать из кабинета, его нынешнее местонахождение неизвестно.

В итоге Австрия оказалась в Крымской войне едва ли не главной проигравшей стороной. «Николай I, за подавление венгерского восстания рассчитывавший на поддержку своего молодого друга, императора Франца Иосифа, говорил о “беспрецедентном вероломстве”. Западные союзники также были разочарованы, поскольку они тоже ожидали, что Австрия вступит в войну на их стороне. Внешняя политика имперского правительства, по мнению историков, привела к катастрофической изоляции» (Wagner 2009: 33).

Отношения между обеими державами отныне были испорчены непоправимо. В войнах 1859 и 1866 Россия заняла враждебную Австрии позицию. Лишь в 1873 поездка Александра II и А.М. Горчакова в Вену показала, «что российский монарх предавал забвению проявленную тогда “неблагодарность” Австрии» (Хитрова 2018: 84). И хотя позже обе империи не раз сближались на почве общих интересов («союз трёх императоров» 1873–1886, ряд компромиссов в балканских вопросах), но в русском обществе австрофильство почти исчезло. Его сменил взгляд на соседа как на «лоскутную монархию» и «тюрьму народов», обязанных ждать от России спасения. Между тем обе монархии развалились с интервалом всего лишь в год: где основания считать, что одна была успешнее другой?

«Право на прусскую признательность»

Схожие претензии — и не с лучшим исходом — российские власти предъявляли и Пруссии. Как и монархия Габсбургов, Пруссия была искусственным государством, само возникновение и выживание которого во многом определялось случайными обстоятельствами. Три умных монарха почти подряд (Великий Курфюрст, Фридрих Вильгельм I, Фридрих II) — и обиженная природой «германская песочница» превратилась в великую державу, выдержав даже Семилетнюю войну, в которой силы противников превосходили её во много раз. Но стоило умереть Фридриху Великому (1786) — и целых 20 лет Пруссия всего лишь лавировала, её политика ограничивалась мелкой хитростью (Клаузевиц 1938 [1828]: 57): «Подобно лентяю, который только потребляет, ничего не приобретая, Пруссия влачила своё существование и рассчитывала на какой-то выигрыш в лотерее судьбы» (Клаузевиц 1938 [1828]: 60). А потом настал день Йены. Все плоды полувековых трудов Фридриха II пошли прахом за какие-то 7–8 дней сражений (Манфред 1998 [1971]: 381). В Тильзите «Наполеон был склонен полностью уничтожить Пруссию, разделить её владения», он считал, что Пруссия — это «держава, которая всех обманывала и которая не заслуживает существования»; спасло её лишь заступничество Александра I, нуждавшегося в ней как в буфере (Манфред 1998 [1971]: 402, 405; Тарле 1959 [1936]: 191, курсив оригинала). Такое не могло случиться ни с Россией, ни с Францией, ни со Швецией: бытие этих стран покоилось на более прочных основаниях, чем сильная или слабая личность на престоле.

Ещё Мирабо сказал (по меньшей мере, эта фраза ему приписывается): «la Prusse n’est pas un État qui possède une armée, c’est une armée ayant conquis la nation» — «Пруссия — это не государство, у которого есть армия, это армия, овладевшая нацией». Однако даже в этом он польстил: Пруссия не опиралась ни на какую нацию — ни этническую, ни политическую. По сути, это была военная корпорация, овладевшая теми землями, до которых сумела дотянуться (силой, или дипломатией, или династическими браками), и возглавляемая военным вождём — талантливым, если повезёт, но даже это было не обязательно. Даже Австрия для своего существования могла бы привести больше резонов: и в 1612–1619, когда габсбургскому комплексу земель грозил распад (Медведева 2004: 260), и в Тридцатилетнюю войну, и позже её спасало то, что среди управляемых ею народов находились силы, заинтересованные в её сохранении. А такой системе, какой была Пруссия, крушение могло грозить в любой момент и по любой причине: жители её отдельных провинций не чувствовали себя какой-то общностью, более тесной, чем жители соседних германских земель. В терминах Гегеля Пруссия была разумной, но не «действительной» — то есть не заключающей в самой себе причины собственного существования[4]. Спасение этой системы и претензии на благодарность её правящей корпорации тут не были пустыми словами.

Как признал сам Бисмарк, «В 1813 г. Россия бесспорно приобрела право на прусскую признательность» — за освобождение от Наполеона и за восстановление в прежних размерах (и даже более того): русских казаков тогда в Берлине встречали с радостью (Бисмарк 1940 [I898] (I): 199). Король Фридрих Вильгельм III сохранил это чувство на всю жизнь. В 1818, посетив Москву вместе с сыновьями (будущими Фридрихом Вильгельмом IV и Вильгельмом I), он публично снял шляпу перед Москвой за спасение своего государства. Художник Н.С. Матвеев позже посвятил этому событию картину. Да и Фамусов у Грибоедова в своей оде Москве (Горе от ума, д. II, явл. 5) вспоминает об этом визите.

Впрочем, король королём, но у прусских политиков были и другие резоны поддерживать Россию: страх перед революцией, перед усилением Франции, и не в последнюю очередь — удержание позиций в Польше. При этом из всех пяти великих держав того времени Пруссия была самой маленькой, а по своему географическому положению, по контурам своих границ — самой уязвимой. Отсюда вечное стремление встать на собственные ноги — и вечное чувство, что это не так просто сделать. Немецкий историк и публицист С. Хаффнер утверждал даже, «что отношения между Россией и Пруссией в 1850-е годы были примерно такими же, как между СССР и ГДР в 1950-е»: по мнению российского германиста Н.А. Власова, это хотя и преувеличено, но не вполне безосновательно (Власов 2018: 113). Сам Бисмарк признавал то же самое: «Но самостоятельной прусской политики с 1806 г. и вплоть до 40-х годов вообще не существовало: наша политика делалась тогда попеременно то в Петербурге, то в Вене» (Бисмарк 1940 [I898] (I): 201); «В его [Николая I] правление мы жили на положении русских вассалов» (Бисмарк 1940 [I898] (I): 199).

Но за всё это, продолжает Бисмарк, «мы выплачивали наш долг России» почти сорок лет и в самых разных формах — вплоть до 1850 года, когда Николай I «холодно и чёрство» принудил Пруссию к сдаче в конфликте с Австрией «и заставил заплатить себе полностью за дружеские услуги 1813 г., навязав нам Ольмюцкое унижение» (Бисмарк 1940 [I898] (I): 199–200). Речь шла об австро-прусском споре: Пруссия тогда пыталась усилить своё влияние в Северной и Центральной Германии. Беда её была в том, что с 1848 у неё была конституция, хотя и очень умеренная. Николай был этим крайне недоволен, видел в этом подрыв монархического принципа, к тому же юного австрийского императора он тогда считал более покорным. В конце 1850 на переговорах в Ольмюце позиция Николая вынудила Пруссию уступить по всем пунктам. В Берлине были этим оскорблены все, от короля до либералов, но несколько лет не смели подать вид. (Франция тогда тоже поддержала Австрию, но от Франции Пруссия в то время и не ждала поддержки, поэтому её позиция и не была расценена в Берлине как неожиданность.)

Именно в ответ на «Ольмюцкое унижение» Бисмарк в речи 3 декабря 1850 в прусском ландтаге «фактически сформулировал своё политическое кредо, которому будет следовать на протяжении всей своей жизни. “Единственным здоровым основанием большого государства — и этим оно существенно отличается от маленькой страны — является государственный эгоизм, а не романтика”» (Власов 2018а: 74). Иными словами, никто не вправе навязывать государству политику, идущую вразрез с его собственными интересами. «Впоследствии этот комплекс представлений получит название “реальполитик” <…>» (Власов 2018а: 75). Правда, в своих воспоминаниях Бисмарк, говоря об этой речи, слова о государственном эгоизме не цитирует (Бисмарк 1940 [I898] (I): 51–53).

Впрочем, С.С. Татищев — дипломат и историк, близкий к М.Н. Каткову как по охранительной позиции, так и по антигерманскому настрою, — яростно возражал: «в Ольмюце долг благодарности Пруссии относительно России не только не был погашен, но ещё более возрос»: Николай-де своим вмешательством предотвратил австро-прусскую войну, вести которую Берлин в тот момент был не в состоянии (Татищев 1889: 302). Но полноте! Вести войну без согласия царя Австрия тогда тоже не посмела бы. «“На поле брани”, — говорил он, — “на котором сойдутся Австрия и Пруссия в виде противников, появлюсь и я со своею армиею и стану между ними. Я посмотрю, в состоянии ли я воспрепятствовать этой истинно немецкой ссоре (querelle allemande)”» (Татищев 1889: 274, курсив оригинала). Принудить Пруссию к капитуляции в жизненно важных для неё вопросах — это был не единственный возможный выход из ситуации.

Лишь в Крымскую войну, когда Россия оказалась в полной изоляции, Пруссия смогла заявить о собственной точке зрения, хотя такую враждебную позицию, как Австрия, всё же не заняла. С.Т. Аксаков 1 февраля 1854 писал в патриотическом гневе: «Но какая злоба, предательство и неблагодарность в целой Европе против нас! …Александр I спас от раздела Пруссию, а Николай I спас от падения Австрию. В Пруссии все единогласно были против нас, кроме короля; а в Австрии — кроме императора, Радецкого и Шлика…» (Тарле 1959 [1940] (I): 420–421). Насчёт Пруссии (как, впрочем, и насчёт Австрии — об этом мы уже говорили) он был совершенно не осведомлён, как ни размашисто он об этом судил. В 1850-х Пруссией правила «…“камарилья” Герлаха, симпатизировавшая России и выступавшая в её поддержку. В ходе Крымской войны её участники получили за это насмешливое прозвище “шпрейское казачество”» (Власов 2018а: 97). Что же касается наследника — принца Прусского (будущего кайзера Вильгельма I), то его тогдашнюю позицию Е.В. Тарле считал враждебной России. Бисмарк же сообщает о просьбе принца, «чтобы я воздействовал на короля в антирусском и западническом духе» — но почему? Принца волновало, что неумелая политика Николая восстановила против него всю Европу, и он заклинал: «выскажитесь так, как того требуют не только европейская ситуация, но и истинные интересы дружбы к России. <…> “Все эти великолепные войска, — говорилось это после неудачного для русских исхода боёв под Севастополем, — все наши друзья, погибшие там, — он назвал ряд имён, — были бы ещё в живых, если бы мы должным образом вмешались и вынудили Россию к миру”. Дело кончится тем, указывал он, что Россия, наш старинный друг и союзник, будет уничтожена или серьёзно ослаблена. Задача, возложенная на нас провидением, заключается в том, чтобы продиктовать мир и спасти нашего друга хотя бы против его воли» (Бисмарк 1940 [1898] (I): 81).

Александр II не забыл этих услуг и долго оставался пруссофилом. По свидетельству С.С. Татищева, ещё в 1863, в ответ на вмешательство держав в подавление Второго польского восстания, «император Александр собственноручным письмом предложил королю Вильгельму принять вызов и действовать сообща, не отступая даже пред войной с Англиею, Франциею и Австриею». По совету Бисмарка король вежливо отклонил это предложение, объяснив, что на долю Пруссии при этом выпадет слишком большой риск и слишком ненадёжная выгода (Татищев 1903: 45; Бисмарк 1940 [1898] (II): 58–59). Фактически при этом на Пруссию легла бы вся тяжесть войны с Францией — к чему она ещё не была готова, — а тем временем Петербург и Париж могли бы договориться через голову Берлина. Бисмарк, на которого Татищев тут ссылается, комментировал этот случай так: «Позднее, во время Крымской войны и польского восстания 1863 г., мы авансом оказали России значительные [услуги], и если мы в том же году не последовали личному призыву Александра II к войне и, наряду с датским вопросом, вызвали тем самым его раздражение, то это показывает лишь, как далеко вышли уже русские притязания за пределы равноправия и какого они требовали подчинения» (Бисмарк 1940 [1898] (II): 199–200, выделено мной— Л.М.).

Перелом наступил (да и то не сразу) в 1870-е годы. Даже победа Пруссии над Данией (давним союзником России, особенно после той роли, которую Николай I сыграл в 1848 в шлезвиг-гольштейнском вопросе), разгром Австрии (1866) и Франции (1870–1871), объединение Германии, превратившее старую патриархальную Пруссию в мощную державу, — всё это не сразу охладило симпатии Петербурга к Берлину. Но на Берлинском конгрессе, подводившем итоги русско-турецкой войны 1877–1878, «Германская Империя стала третейским судьёй Европы — почётная роль, которую Пруссия [старая, ещё не «растворённая» в единой Германии — Л.М.] никогда не могла играть или даже только желать» (Хаффнер [1979]: гл.7). В частности, из-за этого не оправдались расчёты русской дипломатии на превращение Болгарии в своего сателлита. «Чтобы не отвечать перед собственным народом за эту ошибку, постарались — и не без успеха — взвалить вину за неблагоприятный исход войны на германскую политику, на “неверность” германского друга. Это была одна из недобросовестных фикций; мы никогда не обещали ничего, кроме доброжелательного нейтралитета» (Бисмарк 1940 [I898] (II): 194).

15 августа 1879 Александр II направил Вильгельму I «письмо-пощёчину» (Ohrfeigenbrief) с традиционным обвинением в «неблагодарности» (Власов 2018: 171). В этом письме он, в частности, напоминал: не забыл ли кайзер, что своим дружественным нейтралитетом во время франко-прусской войны Россия оказала Германии «услугу, которую, выражаясь вашими же словами, вы не забудете никогда? Я бы не позволил себе напомнить вам о том, но обстоятельства становятся слишком серьёзными, чтобы я мог скрыть от вас озабочивающие меня опасения, последствия которых могут стать бедственными для обеих наших стран» (Татищев 1903: 541). Последняя фраза на дипломатическом языке означает возможность войны — хотя бы не немедленной (к этому ни Россия, ни Германия в тот момент не были готовы, к тому же их связывал «союз трёх императоров»), а лишь в перспективе — до чего в 1914 и дошло. Публикатор письма говорит об этих событиях в прокурорском тоне: «Как ни старался он [Бисмарк] замаскировать свою измену России, она была уже разгадана русским обществом и самим правительством, несмотря на то, что ни то, ни другое ничего ещё не знали о клеветническом его извете на русский двор, который он выставил Австрии замышляющим нападение на неё…» (Татищев 1903: 542; выделено мной — Л.М.). Но Александр очень скоро спохватился, поняв, что слишком далеко зашёл. При первой же встрече государи вспоминали о своём родстве (Вильгельм I приходился Александру II дядей по матери) и рассыпались в любезностях и взаимных извинениях: царь уверял, что «мир Европы возможен в будущем лишь до тех пор, пока существовавшая дотоле дружественная связь между Пруссиею и Россиею будет сохранена, при каких бы то ни было обстоятельствах»; кайзер — «что в память услуг, оказанных Россиею Германии в 1870 году, Германия обязана была выразить благодарность императору Александру соблюдением доброжелательного нейтралитета во время войны России с Турциею, что и было сделано» (Татищев 1903: 551, 553). Впрочем, Вильгельм не забыл отметить в дневнике, что Александр, извиняясь, сам назвал своё письмо «пощёчиной»[5].

С этого времени картина постепенно меняется. С одной стороны, Германия, объединившаяся под эгидой Пруссии, стала для России опасным соседом. С другой стороны, либеральное движение в обеих странах уже после 1815 вызвало подъём национальных чувств. В России они были направлены, в частности, против привилегированного меньшинства — немцев на русской службе, а в Германии — против вмешательства царизма в её внутренние проблемы. Это вмешательство особенно резко проявилось в 1848–1849, когда страх перед вмешательством Николая сдерживал революционеров сильнее, чем страх перед силой собственных правителей. Это и вынуждало их вести себя робко, это была одна из причин поражения революции, и об этом в Германии ещё долго не забывали. Только тут и начинаются рассуждения об «извечной борьбе германства против славянства» и тому подобном. Даже советская историография постепенно (хотя далеко не сразу) окрасилась в те же националистические тона. И дело не в том, что это нехорошо («хорошо» и «плохо» — вообще не научные категории), а в том, что это не соответствует действительности.

Освобождение «братьев»

Но если благодарность требовалась от великих держав, которым Россия когда-то раньше оказала услуги, то тем более это относилось к малым народам и странам, которых она от кого-либо освободила. При этом остаётся в тени вопрос: а как могла несвободная страна кого-то освободить? Если славянофилы мечтали об освобождении турецких и австрийских славян, то разве их собственные крепостные мужики не заслуживали такой же заботы? Конечно, у внешней и внутренней политики разная логика, но раз уж вопрос ставится в зависимость от принципов, тем более — моральных…

Или, может быть, эти мужики не были славянами? Но в Отчёте III отделения за 1827 год «Отмечается стремление крепостных крестьян к свободе и осознание ими своего подчинённого положения по сравнению с другими категориями населения. Отмечается также и то, что крепостными являются русские крестьяне, тогда как финны, татары, эстонцы, латыши, мордва, чуваши свободны» (Гросул 2003: 199). Ко времени, когда был составлен этот отчёт, для крестьян Остзейского края — эстонцев и латышей — крепостное право было уже отменено по инициативе самих же немецких помещиков, оценивших невыгодность подневольного труда. Ислам гораздо последовательнее, чем христианство, проводит идею равенства между всеми мусульманами, поэтому в мусульманских областях крепостного права не было: его заменяла долговая кабала, не дававшая помещику прав на личность крестьянина. Поэтому, например, в средневековой Грузии крепостное право было, а в соседнем Азербайджане — нет. И царские власти в эти отношения не вмешивались, чтобы не потерять опору среди феодалов своих восточных провинций. «Отчёт засвидетельствовал неудовлетворённость крестьян своим положением. <…> Не нравилось им и то, что представители других национальностей избегали крепостного права, а русские люди должны терпеть крепостную неволю» (Гросул 2003: 220). И ведь ради этого не надо было ни с кем воевать: уже указ 20.02.1803 о вольных хлебопашцах давал помещикам (к которым большинство славянофилов и принадлежало) законную возможность освободить собственных крестьян — однако они этого не делали. Так что же на самом деле крылось за этими разговорами о свободе для чужих мужиков: благородная самоотверженность — или только изощрённая демагогия?

Кроме того, благодарность тут требуется от целой нации. В связи с этим важно помнить наблюдение украинско-канадского историка Дж.-П. Химки: националисты предпочитают рассуждать либо о нациях, либо об отдельных лицах, «без всякой середины в виде различных организаций. <…> Но неверна сама постановка вопроса. Нации существуют, особенно как концепции, но нации неоднородны; они состоят из самых разных людей, хороших и плохих. Отдельные организации могут претендовать на то, чтобы говорить от имени всей нации, но это остаётся всего лишь претензией, поскольку нации слишком аморфны, чтобы назначать себе представителей. Такое могут делать государства и их институты, но не нации, воспринимаемые как этносы, существующие отдельно от государств» (Химка 2025: 383). А стало быть, о чувствах целых народов говорить вообще нельзя. На исторической сцене действуют не они, а либо элитарные группы, присвоившие себе все права — а с ними и роль политической нации, либо отдельные организованные группировки. Последние всегда представляют только сами себя, хотя и претендуют на роль выразителей общих интересов. Либо действует государство — но это не народ, а аппарат, отношения которого с управляемыми могут быть очень непростыми. И автор конкретизирует: «эта формулировка исключает из обсуждения любые промежуточные варианты, стоящие между отдельными лицами и национальным сообществом в целом» (Химка 2025: 93).

При этом, раз уж «благодарность» требуется от целых народов, следует учесть, что национальные движения в XIX веке возникали во всей Европе как освободительные и либеральные: они защищали права человека и гражданина от произвола династических государств. Лишь по мере того, как само государство из династического становилось национальным, эти движения переходили от либеральной позиции к великодержавной. В Германии этот переход стал заметен на рубеже 1870–1880-х годов (Власов 2018: 132). Макс Вебер всю жизнь стремился к двум идеалам: «1) величие и единство Германии и 2) либеральные нормы жизнеустройства» — и всю жизнь страдал, видя, что эти ценности оказались несовместимыми (Клейн 2014: 269).

Россия же в этом вопросе занимала двойственную позицию: поддержка ею чьих-либо национальных чаяний зависела от государственных интересов. Так, болгарское и сербское движения до 1878 поддерживались безусловно — поскольку помогали разрушить Турцию и к тому же были довольно патриархальны. Но ещё Николай I обещал балканским славянам только защиту православия, а их больше волновали другие проблемы (например, экономической отсталости, отсутствия политических свобод), которые и в самой-то России не были решены: «в судах черна неправдой чёрной / и игом рабства клеймена…» (А.С. Хомяков). При этом Николай даже не рассматривал вопрос о независимости этих народов, и ещё в конце XIX века многих болгар пугала перспектива превращения их страны в «Задунайскую губернию» (этот жупел не раз повторяется в сатире Алеко Константинова «Бай Ганю», 1895). Иными словами, Николай I пытался одарить славян только тем, чем он сам мог и считал нужным, а за это обязать их долгом вечной благодарности. Да что Николай, если даже Ф.М. Достоевский («На европейские события в 1854 году»), сам в то время ссыльный, видел будущее вовсе не в освобождении славян: «И возрожденье древнего Востока / (Так бог велел!) Россией настаёт. / То внове Русь, то подданство царя, / Грядущего роскошная заря!» (выделено мной — Л.М.).

Но вот настаёт 1878 год. Завоёвана независимость (или хотя бы автономия, как в Болгарии) — и что тогда? «Проявились тревожные для России факторы. Добившиеся государственной независимости при её большой, часто решающей поддержки страны ответили ей, как представлялось российским государственным мужам, чёрной неблагодарностью, потеряв интерес к сотрудничеству с нею и упорно сопротивляясь распространению влияния самодержавия на их политическую жизнь» (Виноградов 2003: 7). К тому же искренность намерений самой России оставалась под вопросом. Так, она рассчитывала на пересмотр решения Берлинского конгресса о разделе Болгарии на две части (княжество и Восточную Румелию), «полагая, что противоестественное разделение единого народа долго длится не может» (Виноградов 2003: 16). Однако столь же противоестественное разделение Польши к тому времени длилось уже почти целый век, причём как раз России досталась её львиная доля. Когда же в 1885 Пловдивское восстание объединило Восточную Румелию с Болгарией, то русская дипломатия увидела в этом прежде всего самовольство. Один из дипломатов писал об этом: «Если и тяжело, временами, приходится славянским народам, они, тем не менее, должны ожидать терпеливо, чтобы Россия подала им знак действовать, а не выскакивать, как это сделали болгары и тем самым Россию поставили в безвыходное положение» (цит. по: Косик 2003: 201–202). Патриотический подъём, охвативший в те дни Болгарию, был на этом фоне не в счёт. «В ходе болгарского кризиса 1885 года российское правительство, официально осудив воссоединение Восточной Румелии с Болгарией, повело себя, мягко говоря, недостойным образом, выступив против находившиеся под русским покровительством славянской, православной болгарской нации» (Исламов 1997: 261).

«В сущности, Россия хотела стать для Болгарии своеобразной мамкой. Однако “ребёнок” оказался на редкость капризным и лукавым, прекрасно осведомлённым о “слабостях” своей благодетельницы. Он явно не хотел держаться за подол русского сарафана, предпочитая учиться ходьбе самостоятельно» (Косик 2003: 192). Но ведь это как раз естественно. Можно ли считать желание самим решать свою судьбу капризом? А вынужденное лавирование, притом без долгого политического опыта, — лукавством? В чём же тогда разница между прежним Дунайским вилайетом и Задунайской губернией? Между тем тогдашний имперский взгляд не изжит и до сих пор: «Опыт борьбы России и Запада на Балканах наводил на грустные мысли: русские не раз платили кровью за облегчение участи балканских народов, но плоды побед присваивали себе другие» (Косик 2003: 197). Но и Россия в своей политике придерживалась того же «государственного эгоизма», о котором говорил Бисмарк. Она решала собственные задачи, для которых «участь балканских народов» была лишь предлогом.

Это продолжалось до тех пор, пока Болгария не заняла независимую от России позицию. В 1886–1896 дошло даже до разрыва двусторонних отношений. Когда болгарскому премьеру Стефану Стамболову как-то раз напомнили о благодарности по отношению к России-матушке, он отреагировал резко: «Долг благодарности не может быть оплачен свободой Болгарии. Мать не для того рожает ребёнка, чтобы его задушить» (цит. по: Шимов, Шарый 2025: гл.X,1).

Лишь после этого, 27 февраля 1891, будущий министр иностранных дел граф В.Н. Ламздорф записывает в дневнике: «…для нас всегда выгодно, чтобы на Балканском полуострове были лишь небольшие государства, достаточно слабые, чтобы нуждаться в нашем покровительстве, в то время как всякое государство более значительное и независимое стало бы нашим врагом» (Ламздорф 1934: 58, курсив оригинала). Однако раздоры этих небольших государств создали на полуострове хаос и превратили Балканы в «пороховой погреб Европы». Не получилось ни единства, ни общего покровительства: каждое из балканских государств видело себя восстановителем одного из мелких княжеств XIV века, отчаянно воевавших не только с Османами, но и друг с другом и в этой борьбе не получавших поддержки даже собственных крестьян[6].

В Балканских войнах (1912–1913) русские и болгарские интересы прямо столкнулись: в России националисты «снова вооружились старыми славянофильскими лозунгами, говорили о кресте на храме св. Софии[7] в Константинополе и только боялись, как бы этот крест не водрузили болгары, войдя в столицу Турции» (Тарле 1958 [1928]: 208) — а до этого чуть было не дошло. Правда, Россия способствовала образованию Балканского союза — но никто не предвидел, что 500-летнее турецкое господство на Балканах будет сокрушено так внезапно, и притом не другой великой державой, а коалицией малых стран. За две-три недели от всей Европейской Турции остался только сам Стамбул, от которого победители находились примерно в 50 километрах, и ещё немногие очаги сопротивления. На фоне быстрых побед казалось, что нужен лишь последний рывок. И царь Фердинанд Кобургский, поддавшись эйфории, ради этого бросал свои войска в атаки у Чаталджи; как утверждает Никола Станев, для него уже изготовили византийские императорские регалии (цит.по: Шимов, Шарый 2025: гл. X, вводная часть). А писатель Иван Вазов в рассказе-утопии «Последний день XX века» (написан 30.12.1899) рисует компромиссный исход: хоть в Царьграде и правит русский великий князь, но Адрианополь и Охрид всё же болгарские (это была территориальная программа-максимум). Однако даже и то, чем реально кончилась первая Балканская война, Россию не устраивало никак: «Создание сильной Болгарии не только ослабляло главного врага Австрии — Сербию, но и прикрывало Константинополь с суши от всяких покушений с русской стороны, так как делало невозможным повторение русского похода 1877–1878 гг.» (Тарле 1958 [1928]: 211).

Вот так и кончилось ожидание благодарности. И это несмотря на то, что симпатии к России и после этого оставались в Болгарии весьма распространёнными.

А вот польское или украинское движения, поначалу тоже либеральные, ожидал резко враждебный приём: они были направлены против единства державы. На этом фоне воззвание к полякам великого князя Николая Николаевича от 9.08.1914 уже не вызвало их доверия — после всего, что случилось за предыдущие сто лет. Вообще именно польская политика царизма впервые отрезвила «братьев-славян». «В 1813 г. в разговоре с полковником свиты Александра I словак И. Палкович сообщал о разрушении “сладкой надежды” на то, что царь “объявит Австрии войну и освободит братские народы”» (Освободительные… 1908: 250). Но после подавления польского восстания 1830–1831 лидеры чешского движения П.Й. Шафарик, К. Гавличек-Боровский, Я. Малый начали подчёркивать: русский народ — это одно, а царь и его политика — другое (Освободительные… 1908: 175, 179). В 1849, во время подавления венгерской революции царскими войсками, хорватская либеральная газета «Славенски юг» писала: «Русские нам братья, но [их] правительственная политика нам как будто не сестра» (Освободительные… 1980: 519). С этого-то и берёт начало идея «двух Россий» — деспотической и демократической. Вот только первая всё время оставалась суровой реальностью, а вторая лишь изредка брезжила на горизонте…

Начиная Крымскую войну, Николай объявлял себя защитником православия. Но из записки М. Волкова, поданной А.М. Горчакову уже в 1855, явствует, что «православные иерархи в Турции не только не просили царя о защите, но больше всего боялись такого защитника» (Тарле 1959 [1940] (I): 152). Рассказы старообрядцев об их положении в России особенно изумляли тех, кому те же власти обещали свободу веры: «ибо восточные христиане хотя и имеют поводы жаловаться на различные притеснения со стороны турецкого правительства в отношении политическом, хозяйственном и гражданском, но они должны сознаться, что касательно веротерпимости турецкое начальство неукоризненно…» (там же). Дело в том, что немусульмане в Османской империи платили поземельную и подушную подать, а мусульмане от этого были освобождены. Поэтому Османы не были заинтересованы в том, чтобы ради единой веры подрывать свою же финансовую базу. А ведь ничего, кроме защиты православия, царь этим людям и не обещал.

Больше того, политика российских властей сама (против их воли) усиливала позиции их же врагов. Так произошло, например, в Западной Украине в 1939–1941. До этого во Львове существовало множество украинских организаций — от радикальных до умеренных, а на Волыни были сильны коммунистические симпатии. Все они были в оппозиции к Польше, и в 1939 Советская власть имела бы на кого опереться, если бы стремилась к компромиссам. Но после советской оккупации умеренные партии самораспустились: действовать нелегально они не умели и не готовились. Компартии Польши и Западной Украины были распущены Коминтерном ещё в 1938, а «после взятия Львова Советы начали искать и казнить коммунистов-диссидентов, национал-коммунистов и/или троцкистов». И только крайне радикальная ОУН, бывшая в подполье ещё при поляках и не вышедшая из него и при Советах, сумела избежать разгрома и сохранить кадры. «В результате, когда немцы вторглись в Советский Союз 22 июня 1941 года, у ОУН не оказалось ни единой украинской политической партии-конкурента, перед ней открывалось чистое поле действия» (Химка 2025: 162). Стоило ли после этого Советской власти жаловаться на результат, которого она добилась сама, даже не желая того?

Молдаване и валахи тоже пользовались симпатиями Петербурга лишь до тех пор, пока не начали заявлять о собственных интересах. Четыре русско-турецких войны XVIII века (1711, 1735–1739, 1767–1774, 1787–1791) прокатились по Молдове и сопровождались обычными в таких случаях бедствиями. При этом позиция самих молдаван отнюдь не укладывалась в плоскую дихотомию: за Россию «вообще» — или против России «вообще». Среди бояр в то время были прорусская, проавстрийская и протурецкая партии, причём их внутренняя политика между собой не различалась. Зато крестьяне замечали разницу между русскими солдатами и российскими властями. В 1773–1774 гг., во время очередной русско-турецкой войны, «в Хотинском цинуте действовал отряд гайдуков, в составе которого было 8 русских солдат и 16 молдавских крестьян», зато против повстанцев к востоку от Прута «были двинуты русские войска и полицейский аппарат Дивана», то есть молдавского правительства (История МССР 1965: 335). Как раз в это время сама Россия была охвачена восстанием Пугачёва, поэтому настроения русских солдат и страхи русского же начальства можно понять. Сто лет спустя Ион Крянгэ с большой симпатией нарисовал образ русского солдата в сказке «Иван Турбинка» (1878), хотя сторонником ориентации на Петербург этот писатель никогда не был.

В 1812 территория между Днестром и Прутом отошла к России. Об историческом значении этой даты до сих пор не утихают споры. Между тем крестьяне опасались введения крепостного права и массами уходили за Прут, в зону, оставшуюся под верховной властью турок. Надворный советник П.П. Свиньин, в 1815 обследовавший новую провинцию по поручению Сената (а для этой цели получивший право требовать от местных властей любую информацию), по итогам своей инспекции докладывал: «До начала сего 1816 года Хотинская рая лишилась от побегов 3.353 семейств»; из Томаровского (Ренийского) цинута «несколько целых деревень бежало за Прут и Дунай со всем их имуществом»; из Кодрского цинута «Со времени российского правления бежало отсюда за Прут и в Бессарабию 290 семейств, в том числе одно селение совершенно опустело», из Хотарниченского бежало «до 906 душ» (Свиньин 2001–2002 [1816]: 383, 398, 401, 402). И это он собрал только официальные данные.

Главнокомандующий М.И. Кутузов был вынужден объявить, что крепостное право в Бессарабии вводиться не будет (при этом он превысил свои полномочия, а царя поставил перед свершившимся фактом). Но после войны в край хлынула волна русских крестьян, бежавших от своих помещиков (в основном из чернозёмных губерний) — и молдавские крестьяне всячески помогали им затеряться в своей среде. Это было не «православное братство», не национальные симпатии, а народная взаимопомощь перед лицом общей угрозы. Далеко не сразу властям удалось навести в крае хоть какой-то прочный порядок.

В XIX веке русские власти в Дунайских княжествах ориентировались на интересы бояр. «Органические регламенты», введённые в 1831–1832 главой русской администрации П.Д. Киселёвым (и ставшие первой румынской конституцией), закрепили норму барщины в 12 дней в году — с уточнением, что под «днём» тут имеется в виду срок, за который выполняется дневная норма, то есть 36 фактических дней: «день работы в поле означает три дня и день возки леса — также три дня». К. Маркс, цитируя в «Капитале» это место из «Регламента», счёл такое уточнение «истинно русской иронией» (Маркс 1960 [1867]: 249), не зная, что П.Д. Киселёв тут лишь повторил пункт, впервые введённый ещё в уложении Григоре III Гики от 1.01.1766 (История МССР 1965: 324) и с тех пор несколько раз подтверждённый последующими господарями. К тому же в этот срок не включались дополнительные повинности в пользу боярина «в случае чрезвычайных производственных надобностей» — ещё 14 дней, допускались формы обхода этих ограничений, так что реальная норма барщины растягивалась чуть не на весь год (Маркс 1960 [1867]: 250), и не учитывались государственные повинности, которые в Дунайских княжествах были гораздо выше частновладельческих. «Крестьяне в Молдавии уже в годы предшествующих русских оккупаций жаловались, что произвол бояр резко усиливался, как только власть над краем переходила в руки Николая» (Тарле 1959 [1940] (I): 262). Поэтому, когда началась Крымская война, в Дунайских княжествах прорусскую позицию заняла в основном консервативная часть боярства. Многие крестьяне опасались введения крепостного права (основательно или нет). А интеллигенция ориентировалась на Францию как на оплот либеральных и национальных идей. В комедии И.Л. Караджале «Потерянное письмо» (в румынской литературе она занимает такое же место, как в русской — «Ревизор» Гоголя) один из персонажей пламенно повторяет штамп о «surorile noastre de ginte latine» («наших сёстрах из латинского рода», то есть романских странах: д. III, явл.1), а другой в финале восклицает: «Ce eram acuma câtva timp înainte de Crimeea? Am luptat și am progresat!» («Чем мы были ещё недавно, до Крымской войны? Мы боролись, и мы шагнули вперёд!»: д. IV, явл. 14).

Иными словами, российские власти даже не учли, что вмешиваются в чужую жизнь, которую плохо знают. Что румынское общество не едино и что у разных его слоёв — разные интересы. Примерно то же повторилось в 1990-х в Чечне: «военачальникам и политикам надо было бы знать сложную систему взаимоотношений между чеченскими тейпами[8] <…>. Но нет, в голову не приходило даже. Тяжёлая беда, которой обернулась чеченская война для всех наших народов, явилась, помимо всего прочего, следствием и того, что общество и его руководители отчаянно плохо изучали и знали историю» (Покровский 2022: 441). Однако российские власти (а с ними и «общество») оценивали происходящее в привычных для них категориях. По Парижскому миру 1856 России пришлось отказаться от притязаний на Дунайские княжества. И канцлер К.В. Нессельроде по приказу Александра II сообщал об этом А.Ф. Орлову (главе русской делегации на мирных переговорах) в таких выражениях: «Молдаво-валахская нация дала слишком много доказательств своей неблагодарности за благодеяния, которые ей были сделаны ценой русской крови, чтобы мы ещё и дальше проливали из-за неё свою кровь» (Тарле 1959 [1944] (II): 533). Тем не менее 22 года спустя, весной 1878, когда Россия требовала вернуть себе Южную Бессарабию, тот же Александр II упрекал румынского представителя: «Хотел бы я, чтобы Румыния вспомнила о великих услугах, оказанных ей Россией, и о крови, которую она пролила. Мне кажется, что это уж очень легко предано забвению» (Виноградов 2003а: 138). Иными словами, он сделал именно то, чего А.Ф. Орлов в 1854 старался не делать в Вене: укорял за благодеяние. После этого русско-румынские отношения никогда больше (по крайней мере, до 1945) не носили прежнего покровительственного характера. Бывало, что интересы обеих стран совпадали: так, русско-турецкая война 1877–1878 для Румынии стала «Войной за независимость». Но уже в неё обе страны вступили не в поддержку друг друга, а каждая по своим собственным причинам.

«А вы, природные…»

И особо стоит сказать о той благодарности, на которую рассчитывал ещё Пётр, — о праве власти на благодарность своего же, русского народа. По этому поводу давно уже разгорелся заочный спор. Макиавелли полагал, что государи должны опираться скорее на страх, чем на любовь и благодарность подданных: «Ибо о людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечёт нажива <…> Кроме того, люди меньше остерегаются обидеть того, кто внушает им любовь, нежели того, кто внушает им страх, ибо любовь поддерживается благодарностью, которой люди, будучи дурны, могут пренебречь ради своей выгоды, тогда как страх поддерживается угрозой наказания, которой пренебречь невозможно» (Макиавелли 1982 [1513]: 349). Напомним, Макиавелли доказывал, что политика и мораль — разные сферы, что законы одной не действуют в другой. Но его 27-летнего критика, жившего двести лет спустя, как раз это и не устраивало: он тогда размышлял о том, как сохранить нравственность в своей будущей деятельности — на престоле. И он возражал: «В день битвы я бы предпочёл, чтобы мои солдаты любили меня, а не боялись» (Frédéric le Grand 1848 [1740]: 116). Когда этот принц стал королём — Фридрихом II Великим, — он сумел этого добиться: даже после таких поражений, как Колин или Кунерсдорф, солдаты его не бросили. Пессимизм Макиавелли по отношению к роду человеческому кронпринц отрицал: «Мир — поле игры, где есть как честные игроки, так и мошенники; и если государь, желающий играть в эту игру, не хочет быть обманутым, он должен знать приёмы жульничества — но не для того, чтобы использовать их самому, а чтобы не попасться на уловки других» (Frédéric le Grand 1848 [1740]: 119). А кроме того, Фридрих рассуждал не только о долге подданных по отношению к правителю, но и наоборот. По его словам, если подданные свергают тирана и приглашают другого государя, тот «должен во всём оправдать оказанное ему доверие, и если он не сделает этого в данном случае по отношению к тем, кто доверил ему самое ценное, это будет самым позорным актом неблагодарности, который непременно запятнает его память. Вильгельм, принц Оранский, до конца своей жизни сохранял дружбу и доверие к тем, кто вверил ему бразды правления Англией» (Frédéric le Grand 1848 [1740]: 129–130). Вот этого — благодарности правителей по отношению к управляемым — мы в российской политической теории практически не встречаем.

Здесь следует учесть, что Россия — как и Австрия, и Пруссия, и Османская Турция — всегда была не национальным, а имперским государством. Её правящая элита была многонациональной: уже Иван III широко привлекал на службу не только татарскую знать, но и европейцев. Это было очень удобно: государство получало специалистов готовыми, воспитывать их у себя было не нужно, и в то же время всегда можно было утверждать, что это — люди особые, живущие по другому закону, что свои с них брать пример не должны. А социальные низы тоже были многонациональными, равными в бесправии. На тот интернационализм, о котором писал Маркс (равенство и дружба народов без общего начальства), всё это походило только внешне.

Служилых иноземцев в России всегда высоко ценили и старались не отпускать со службы. Когда придворный лекарь Михаила Фёдоровича попросился за границу, чтобы получить образование (которого у него не было), царь возразил: «“Ты можешь обойтись без этой поездки и расходов? Я узнал твоё искусство (действительно, незадолго перед тем этот врач облегчил ему подагрические боли) — и сам сделаю тебя доктором, а свидетельство я тебе дам такое большое, какого ты заграницею не получишь!” Так и было сделано» (Олеарий 2003 [1647]: 182). Тот же А. Олеарий писал о царе, что тот содержит «на большом жалованье немецких по преимуществу офицеров; жалованье он всегда уплачивает очень правильно, а иным, которые этого требуют, выдаёт его за несколько месяцев вперёд; поэтому-то народ отовсюду так часто и является к нему на службу» (Олеарий 2003 [1647]: 231).

Однако это не относилось к своим, на которых всегда можно было сэкономить. В годы Смуты «в некоторых южных городах (Валуйке, Осколе) служилые люди вообще ни разу не получали жалованья с 1604/05 г. до 1620-х годов» (Станиславский 1990: 61, там же ссылка). В 1650 восставшие псковские стрельцы писали царю Алексею, что жалованье им подолгу не выдают (или выдают перед праздниками, чтобы больше осталось в кабаках). А на все ссылки на царские грамоты начальство отвечало: «добры де жалованные грамоты, да мы вам не дадим, потому что исходит государева казна на Москве немцам, а вы де, природные, служите государю с воды, и с травы, и с кнута» (Бахрушин 1954 [1917]: 74; Тихомиров 1935 [1919]: 73; Аракчеев 2004: 221). Для того, чтобы государство выполняло свои обещания, нужна была мелочь, недоступная русским: не быть его подданным. Поэтому многие иностранцы (например, Миних) предпочитали служить царю по контракту, без натурализации. Эта идея жива до сих пор: попробуйте задать в поисковике слова «приглашение иностранных специалистов» — увидите сами. Казалось бы, легче обучить своих специалистов, как это делалось в СССР. Но ведь многие из них эмигрировали — по причинам, о которых не приходится долго говорить.

За что такое государство могло претендовать на благодарность «природных»? Никто не принёс ему так много жертв, как сами русские, — и никто за это не получил так мало. И жертвы не только кровью: многие века государственный бюджет удавалось сводить в основном за счёт водочной монополии. Достаточно напомнить «царёвы кабаки», винный откуп, «пьяный бюджет» — всему этому посвящена обширная литература, что избавляет нас от приведения подробностей. Достаточно сказать, что по этой статье казна получала обычно четверть всех своих доходов, а нередко и больше. И если бы российская власть сама, в свою очередь, умела быть благодарной — то ставила бы памятники не только Неизвестному солдату, жертвовавшему за неё жизнью, но и Неизвестному алкоголику, оплачивавшему её расходы, и притом не только деньгами. Правда, это было бы слишком уж сильное саморазоблачение.

Вплоть до середины XIX века российское правительство больше опиралось на служилых иноземцев. Когда наследник Александр резко выразился об остзейцах, заполонивших двор, Николай ответил: «Запомни! Русские служат России, а остзейцы — нам!» (цит.по: Анисимов 1994: 437). Лишь с 1830-х годов, со времён графа С.С. Уварова, власть включила в свою идеологию «народность» — понимаемую в своём особом духе: союз власти с непросвещённой массой, не умеющей защищать свои интересы самостоятельно и потому нуждающейся в опеке, — против тех, кто до такой способности уже дорос (а в этих кругах, в силу многовековой опоры правительства на приглашённых специалистов, нерусских было как раз особенно много). Это был «официальный национализм» (Андерсон 2001 [1991]: 105–132) по формуле: «задавить под предлогом народных идеалов великие международные вещи и… и всё-таки ничего не дать народу…» (Михайловский 1958 [1881]: 281). Крестьянин жаждет воли и земли, интеллигент мечтает о свободе слова, о разумном и эффективном управлении — а вместо этого им предлагают крест на Святой Софии, «славянское братство» и прочее, чем власть сама готова их одарить. И именно за это она требует благодарности.

К тому же патриотизм и сохранение прежней социальной системы оказались в противоречии между собой. Достаточно одного примера. В 1855 г., в тяжелейший момент Крымской войны, правительство объявило о наборе крестьян-ополченцев в помощь армии в Крыму. Эти необученные крестьяне годились только для вспомогательных задач, но их оказалось много, а помещиков охватила паника. И.С. Аксаков, пламенный славянофил и при этом помещик, в тревоге писал отцу, как из его имения мужики бежали в ополчение (сам он их не отпускал), при этом обокрав контору. И сам же проговаривается о причинах такого энтузиазма: ополченцы «решительно не верят, что остаются крепостными, и находят, что это было бы в высшей степени несправедливо. Что прикажете с ними делать!» (Тарле 1959 [1940] (I): 40–41). Иными словами: хоть и нужны нам проливы и крест на Святой Софии, — но, чтобы ради этого помещики остались без мужиков?[9] Требуя жертв от других, эти люди не готовы были сами жертвовать ни своими материальными интересами, ни своими привилегиями, ни своими глобальными планами.

«О, люди, люди! <…> Что же благодарностью вы именуете?»[10]

Итак, российская власть и во внешней, и во внутренней политике претендовала на благодарность. Причём претензии эти были настолько завышены, что постоянно приводили к взаимным обидам и ожесточённой вражде как раз с вернейшими союзниками. Мы уже видели, как это случилось с Австрией, Германией (Пруссией), Болгарией, Румынией (Молдовой и Валахией). И этот список можно продолжить. Так, с США Россия была традиционным союзником с 1780: Россия тогда провозгласила вооружённый нейтралитет в англо-американской войне, тем самым де-факто признав США воюющей стороной. Благодарность американцев длилась до 1917 и даже дольше. Проявилась она не только в твёрдой поддержке Петербурга во всех серьёзных конфликтах, но и огромными объёмами помощи во время голода — и в 1890–х, и ещё в 1920-х годах. Во время Крымской войны США снабжали Дальний Восток и Аляску всеми необходимыми товарами, а объёмы торговли между обеими странами резко выросли. В Гражданской войне в США Россия, единственная из великих держав, поддержала Север. В те годы сторонниками русско-американского сближения были все русские политические лагеря, от Каткова до Герцена (Болховитинов 1990: 170). Даже продажа Аляски оказалась взаимно выгодной: «Позиция России во время гражданской войны в США и продажа Русской Америки определили дружественные отношения между державами на длительный период. США оказывали дипломатическую поддержку России в ряде международных конфликтов <…>. Однако голос США в европейских делах был ещё очень слаб» (Хевролина 2018: 159). В 1905, во время переговоров в Портсмуте, президент Т. Рузвельт сделал всё возможное, чтобы смягчить для России результаты поражения в войне с Японией. В обеих мировых войнах Россия и США были союзниками. Чем это кончилось — знают все.

Причина столь частых ссор России как раз с её прежними друзьями — и чаще всего именно под предлогом «неблагодарности» — сама по себе требует объяснений: что же от них, в сущности, ожидалось?

Мера такой «благодарности» описывается русской поговоркой: «отдай всё, да и мало». По сути, здесь мы видим не столько естественные человеческие чувства, сколько потлачевидные обряды (они же «престижно-дарственные отношения»), хорошо известные этнографам. Впервые такие отношения описали русские мореплаватели Ф.П. Литке и Ф.П. Врангель, наблюдавшие тлинкитов — индейцев юга Аляски (из языка которых и взято само слово «потлач»)[11]. Позже эти обычаи изучал американский антрополог Франц Боас, а Марсель Мосс посвятил им своё «Эссе о даре» (Éssai sur le don, 1924). Моссу удалось доказать, что такие обычаи в разное время существовали у всех народов — от германцев, у которых конунги раздаривали кольца (то есть шейные гривны), до современного обычая подарков на праздники, и он даже мечтал о возврате от рыночных отношений к обмену дарами. Но суть всех этих обрядов — в обмене материальных благ на престиж, а в итоге — чаще всего на власть. Такое дарение не бескорыстно, а складывается из трёх обязанностей: «давать, получать и возвращать», причём отказ принять дар равносилен смертельному оскорблению, а отдарок обязателен. Тот, кто не ответил на дар аналогичным отдарком, «попадает в унизительное положение, в личную зависимость от дарившего» (Клейн 2014: 244–245). Только тот, кто превзойдёт всех соперников щедростью, привлечёт к себе сторонников и встанет выше всех (поскольку служить ему против собственной воли никто не обязан). Поэтому потлач мог принимать крайне разорительные формы, вплоть до уничтожения всего имущества, которое никому не удалось подарить. Гости же на потлаче обычно ворчат и жалуются, что их плохо одарили, — и это не неблагодарность, а форма торга: чем щедрее принятый дар, тем больше ответные обязанности (Harris 1987: 115–120). Вполне по Сенеке, здесь раздают дары не от широты душевной, а «имея в виду приобрести должников».

Во всём мире такие отношения давно уже сменились денежными — и не могли не смениться. Ведь при сделке заранее известно: такая-то услуга стоит столько-то, и уплатой условленной суммы отношения исчерпываются (чего Мосс как раз и хотел избежать). А при «даре» (в смысле Мосса) нет ни учёта, ни эквивалента, поэтому никогда нельзя сказать точно, исполнил ты уже свои обязательства или нет. Не останешься ли ты всю жизнь должен за то, что принял, — даже если оно было тебе действительно нужно? И соответственно, моральный долг лежит лишь на том, кто принял дар, — но не на том, кто дарил. Отношения здесь — принципиально неравные. Отсюда и «благодарность дома Габсбургов», и подобная же «благодарность» Зимнего дворца или Кремля. Такую позицию сложно даже осуждать: ведь признание морального долга тут означает переход из числа тех, кто накладывает обязательства, в более низкий ранг — в число обязанных.

В сущности, «благодарность» в российском политическом лексиконе и есть эвфемизм таких вот престижно-дарственных отношений. Названием обычного человеческого чувства здесь прикрывается совсем иное содержание. Это даже трудно назвать манипулированием: это скорее самообман. Либо пропаганда, нацеленная не столько даже на «неверных» союзников (они свой выбор уже сделали), сколько на общественное мнение собственной страны. Это не альтруизм, а кредит в нематериальной форме: вложение капитала в моральные обязательства — в расчёте на его прирост. Именно против этого возражал Сенека: «станем дарить благодеяния, а не отдавать в рост. Вполне достоин быть обманутым тот, кто, давая, помышляет об уплате» (Сенека 1995: 15).

По сути, под «благодарностью» здесь понимаются вечные вассальные обязанности — в обмен на одноразовую услугу, как бы она ни была велика и какой бы ни была давней. «Отдарок» тут означает обязанность действовать в интересах сюзерена — даже вопреки собственным ясно понятым интересам, если он того потребует. Но ведь потлачевидные обряды как раз на это и рассчитаны: на создание постоянных связей, почти всегда иерархических и не исчерпывающихся никакой уплатой. Нет-нет, размеры «дара» и «отдарка» надо как-то соизмерять. Иначе благодетель не только легко превращается в тирана, но даже сам не замечает, как это случилось.

Притом заметим, что это не чисто российское явление. Когда президент Д. Трамп 21.01.2026 произнёс речь в Давосе о желании заполучить Гренландию, в ней было много родных нот: «Речь Трампа была приправлена и хорошо знакомыми жалобами: он жаловался, что США пришлось спасать Гренландию во время Второй мировой войны, что Америке не стоило отдавать её обратно Дании, и что теперь Дания ведёт себя неблагодарно. Он опять жаловался, как много денег Америка потратила на НАТО, за что, по мнению Трампа, не слышит слов благодарности. Он заявил, что не уверен, придут ли другие страны на помощь Америке, если ей придётся от кого-нибудь обороняться», причём к государственным соображениям примешивались и личные обиды[12]. На тот сухой, чисто прагматический стиль, который мы привыкли считать американским (даже в крайних формах, как у О. Генри: «Боливар не повезёт двоих») это очень мало похоже. Неужели президент решил идти по стопам «императора-рыцаря»?

Конечно, можно и сегодня повторять штампы ещё позапрошлого века о «чёрной неблагодарности» и считать это патриотической позицией. Но, в конце концов, политика — это не спорт. В футболе можно болеть за любимую команду, не задаваясь вопросом, в чём она права, в чём — нет: тут даже вопрос такой не может ставиться. А в политике и своя родина может быть неправа, и тут предвзятая точка зрения может дорого обходиться. Правильно ли поступают другие по отношению к нам — это вопрос справедливости, но правильно ли поступаем мы сами по отношению к другим — это уже вопрос совести. А с нею-то в политике чаще всего и возникают проблемы.

Библиографический список

Андерсон 2001 [1991] — Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма / Пер. с англ. В. Николаева; Вступ. ст. С. Баньковской. М.: КАНОН-Пресс-Ц; Кучково поле, 2001. — 288 с. — (Малая серия «CONDITIO HUMANA» в серии «Публикации Центра Фундаментальной Социологии»). — ISBN 5-93354-017-3.

Анисимов 1994 — Анисимов Е.В. Россия без Петра: 1725–1740. СПб.: Лениздат, 1994. — (Историческая библиотека «Хроника трёх столетий: Петербург — Петроград — Ленинград»). — 496 с., ил. — ISBN 5-289-01008-4.

Анисимов 1999 — Анисимов Е.В. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII веке. М.: Новое литературное обозрение, 1999. — 719 с., илл. — ISBN 5-86793-076-9.

Аракчеев 2004 — Аракчеев В.А. Средневековый Псков: власть, общество, повседневная жизнь в XV–XVII вв. — Псков: Псковская областная типография, 2004. — 360 с., ил. ISBN 5-94542-107-3.

Бахрушин 1954 [1917] — Бахрушин С.В. Московское восстание 1648 г. // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. II. Статьи по экономической, социальной и политической истории Русского централизованного государства XV–XVII вв. М.: Издательство Академии наук СССР, 1954. С. 46–91. (Первоначально напечатано: Сборник статей в честь М. К. Любавского, Пг., 1917, стр. 709—774).

Бисмарк 1940 [I898] (I) — Бисмарк О. Мысли и воспоминания. Т. I / Пер. с нем. под ред. проф. А.С. Ерусалимского. М.: ОГИЗ; Соцэкгиз, 1940. — 334, XLVIII с. [Bismarck, Otto Fürst von. Gedanken und Erinnerungen. 1898].

Бисмарк 1940 [1898] (II) — Бисмарк О. Мысли и воспоминания. Т. II / Пер. с нем. под ред. проф. А.С. Ерусалимского. М.: ОГИЗ; Соцэкгиз, 1940. — 288 с. [Bismarck, Otto Fürst von. Gedanken und Erinnerungen. 1898].

Болховитинов 1990 — Болховитинов Н.Н. Русско-американские отношения и продажа Аляски, 1834–1867. М.: Наука, 1990. — 368 с. — ISBN 5-02-008997-4.

Виноградов 1987 — Виноградов В.Н. Трансильвания и Банат в 1849–1914 гг. // Виноградов В.Н. (отв.ред.). Краткая история Румынии. С древнейших времён до наших дней. М.: Наука, 1987. — С. 255–267.

Виноградов 2003 — Виноградов В.Н. Восточный вопрос в большой европейской политике // Виноградов В.Н., Косик В.И. (отв.ред.). В «пороховом погребе Европы». 1878–1914 гг. М.: Индрик, 2003. — ISBN 5-85759-253-4. — С. 11–29.

Виноградов 2003а — Виноградов В.Н. Румыния: от союза с Россией к союзу с Центральными державами // Виноградов В.Н., Косик В.И. (отв.ред.). В «пороховом погребе Европы». 1878–1914 гг. М.: Индрик, 2003. — ISBN 5-85759-253-4. — С. 135–164.

Виноградов 2010 — Виноградов В.Н. Двуглавый российский орёл на Балканах. 1683–1914. М.: Индрик, 2010. — 480 с. — ISBN 978-5-91674-100-1.

Власов 2018 — Власов Н. А. Германия Бисмарка. Империя в центре Европы. СПб.: Наука, 2018. — 207 с. — ISBN 978-5-02-039681-4.

Власов 2018а — Власов Н. А. Бисмарк. «Железный канцлер». М.: Яуза-каталог; Якорь, 2018. — 432 с. — lSBN 978-5-6040908-7-9.

Врангель 1839 — Врангель Ф.П. Обитатели северо-западных берегов Америки // Сын Отечества. 1839. Т.7. — С. 51–81. — URL: https://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/S.America/XIX/1820-1840/Vrangel/text1.phtml?id=6141 (дата обращения 3.12.2025).

Гейне 1958 (VII) — Гейне Г. Письма о Германии // Гейне Г. Собр. соч. в 10 тт. Т. 7. Москва: ГИХЛ, 1958. С. 421–430.

Герцен 1958 (XIII) — Герцен А.И. Собр. соч. в 30 томах. Том XIII. Статьи из «Колокола» и другие произведения 1857–1858 годов. М.: АН СССР, 1958. — 675 с.

Гросул 2003 — Гросул В.Я. Русское общество XVIII–XIX веков: Традиции и новации. М.: Наука, 2003. — 517 с. — ISBN 5-02-008908-7.

Исламов 1997 — Исламов Т.М. Российская империя и монархия Габсбургов: основные тенденции во взаимоотношениях (конец XVIII — XIX вв.) // Австро-Венгрия: интеграционные процессы и национальная специфика. М.: Институт славяноведения и балканистики РАН, 1997. — 318 с. — ISBN 5-7576-0059-4. — С. 250–263.

История МССР 1965 — Черепнин Л.В. (отв. ред.). История Молдавской ССР. Том 1. С древнейших времён до Великой Октябрьской социалистической революции. Изд. 2, перераб. и доп. Кишинёв: Картя молдовеняскэ, 1965. — 659 с.

Іналджик 1998 [1973] — Іналджик Г. Османська імперія: класична доба 1300–1600 / Пер. з англ. Олександр Галенко; Ін-т сходознавства ім. А  Кримського НАНУ. Київ: Критика, 1998. — 286 с. — ISBN 966-02-0564-3 [Inalcik H. The Ottoman Empire: The Classical Age, 1300–1600].

Клаузевиц 1938 [1828] — Клаузевиц К. Пруссия в 1806 году // Клаузевиц К. 1806 год. Изд. 2. М.: Госвоениздат, 1938. — С. 7–169. [Clausewitz C. v. Preußen in Jahre 1806].

Клейн 2014 — Клейн Л. С. История антропологических учений / под ред, Л. Б. Вишняцкого. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2014. — 744 с. — ISBN 978-5-288-05509-6.

Косик 2003 — Косик В.Н. Из «семейной хроники славянства» (Болгария в международных отношениях 1879–1896) // Виноградов В.Н., Косик В.И. (отв. ред.). В «пороховом погребе Европы». 1878–1914 гг. М.: Индрик, 2003. — ISBN 5-85759-253-4. — С. 191–215.

Ламздорф 1934 — Ламздорф В.Н. Дневник 1891–1892. — Москва; Ленинград: Academia, 1934. — 411+XVI с.

Литке 1948 [1835–1836] — Литке Ф.П. Путешествие вокруг света на военном шлюпе «Сенявин». 1826–1829. Изд. 2‑е. / Ред., предисл. и примеч.: Н. Н. Зубов, А. Д. Добровольский. М.: ОГИЗ; Гос. издат. географической лит-ры, 1948. — 304 с.

Макиавелли 1982 [1513] — Макиавелли Н. Государь. Пер. Г. Муравьёвой // Макиавелли Н. Избранные сочинения: Пер. с ит. / Вступит. статья К. Долгова; Сост. Р. Хлодовского; Коммент. М. Андреева и Р. Хлодовского. М.: Художественная литература, 1982. — 503 с. — С. 301–378. [Machiavelli N. Il Principe].

Манфред 1998 [1971] — Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М.: Мысль, 1998. — 624 с. — («Всемирная история в лицах»). — ISBN 5-244-00889-7.

Маркс 1960 [1867] — Маркс К. Капитал. Т. I // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. 2-е изд. Т. 23. М.: Политиздат, 1960. — 907 с.

Медведева 2004 — Медведева К.Т. Австрийские Габсбурги и сословия в начале XVII века. М.: Индрик, 2004. — 280 с.: ил. — ISBN 5-85759-256-9.

Михайловский 1958 [1881] — Михайловский Н.К. Медные лбы и варёные души // Русский фельетон / Сост., подг., вступ. Заметки и коммент. А.В. Западова и Е.П. Прохорова. М.: Госполитиздат, 1958. — С. 270–281.

Олеарий 2003 [1647] — Олеарий А. Описание путешествия в Московию / Пер. с нем. А, М. Ловягина. Смоленск: Русич, 2003. — 480 с., ил. — (Библиотека историка). — ISBN 5-8138-0374-2.

Освободительные… 1980 — Фрейдзон В.И. (отв.ред.). Освободительные движения народов Австрийской империи. Возникновение и развитие. Конец XVIII в. — 1849 г. / Ин-т славяноведения и балканистики АН СССР. М.: Наука, 1980. — 609 с.

Павленко 1997 — Павленко О.В. Россия в зеркале венской публицистики первой половины XIX века. Обзор // Австро-Венгрия: интеграционные процессы и национальная специфика. М.: Институт славяноведения и балканистики РАН, 1997. — 318 с. — ISBN 5-7576-0059-4. — С. 264–276.

Петросян 2013 — Петросян Ю.А. Османская империя. М.: Алгоритм, 2013. — 304 с. — (Величайшие империи человечества). — ISBN 978-5-4438-0100-1.

Покровский 2022 — Покровский Н.Н. Письма и воспоминания. СПб.: Нестор-История, 2022. — 716 с., ил. — ISBN 978-5-4469-2036-5.

Пристер 1952 — Пристер Е. Краткая история Австрии. М.: Изд. иностранной литературы, 1952. [Priester E. Kurze Geschichte Österreichs. Wien, 1949].

Свиньин 2001–2002 [1816] — Свиньин П.П. Описание Бессарабской области // Stratum plus. 2001–2002. №6. — С. 342–413.

Сенека 1995 — Сенека. О благодеяниях // Римские стоики: Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий / Вступ. ст., сост., подгот. текста В. В. Сапова. М.: Республика, 1995. — 463 с. — (Б-ка этической мысли). — ISBN 5-250-02462-9. — С. 14–166. [L. Annaeus Seneca. De Beneficiis].

Станиславский 1990 — Станиславский А.Л. Гражданская война в России XVII в. Казачество на переломе истории. М.: Мысль, 1990. URL: http://annales.info/rus/stanislav/index.htm (дата обращения 4 мая 2024 г.).

Тарле 1958 [1928] — Тарле Е.В. Европа в эпоху империализма // Тарле Е.В. Сочинения в 12 томах. Т. V. М.: Изд. АН СССР, 1958. — С. 21–508.

Тарле 1959 [1936] — Тарле Е.В. Наполеон // Тарле Е.В. Сочинения в 12 томах. Т. VII. М.: Изд. АН СССР, 1958. — С. 11–431.

Тарле 1959 [1940] (I) — Тарле Е.В. Крымская война. Ч. I. = Тарле Е.В. Сочинения в 12 томах. Том VIII. М.: АН СССР, 1959. — 561 с.

Тарле 1959 [1944] (II) — Тарле Е.В. Крымская война. Ч. II. = Тарле Е.В. Сочинения в 12 томах. Том IX. М.: АН СССР, 1959. — 627 с.

Татищев 1889 — Татищев С.С. Император Николай и иностранные дворы. СПб.: Типография И.Н. Скороходова, 1889. — 459 с. — URL: https://runivers.ru/bookreader/book452069/#page/1/mode/1up (дата обращения 31.12.2025).

Татищев 1903 — Татищев С.С. Император Александр II, его жизнь и царствование. Том II. СПб.: Издание А.С. Суворина, 1903. — 734 с. — URL: https://runivers.ru/upload/iblock/897/Alexandr%202.%20tom%202.pdf (дата обращения 26.11.2025).

Тихомиров 1935 [1919] — Тихомиров М.Н. Псковское восстание 1650 года: Из истории классовой борьбы в русском городе XVII века. М.; Л.: Изд. Академии наук СССР, 1935. — 203 с.

Трубецкой 2010 [2006] — Трубецкой А. Крымская война / Пер. с англ. В. Генкина. М.: Ломоносовъ, 2010. — 320 с. — (История. География. Этнография). — ISBN 978-5-91678-076-5. [Alexis Troubetzkoy. The Crimean War].

Тютчева 2002 — Тютчева А.Ф. Воспоминания. М.: Захаров, 2002. — ISBN 5-8159-0232-2.

Хаффнер [1979] — Хаффнер С. Пруссия без легенд / Пер. с нем.: Б.Л. Кузьмин, 2020 (?). [Haffner S. Preußen ohne Legende. Siedler, 1979]. URL: https://www.klex.ru/v6w; https://prussia.online/books/prussiya-bez-legend; https://royallib.com/book/haffner_sebastyan/prussiya_bez_legend.html

Хевролина 2018 — Хевролина В.М. Уход из Америки и обретение союзника // Хевролина В.М. (отв. ред.). История внешней политики России: В 5 т. Т. 4. Вторая половина XIX века (От Парижского мира 1856 г. до русско-французского союза). М.: Академический проект; Парадигма, 2018. — 385 с. — (Концепции). — ISBN 978-5-8291-2368-0, ISBN 978-5-902833-49-9. — С. 150–160.

Химка 2025 — Химка Дж. П. Украинские националисты и Холокост. Участие ОУН и УПА в уничтожении еврейского населения Украины, 1941–1944 / пер. с англ. Валентины Кулябиной. Кишинев: The Historical Expertise, 2025. — 424 с. — ISBN 978-5-4469-2292-5.

Хитрова 2018 — Хитрова И.Н. «Россия сосредоточивается» // Хевролина В.М. (отв. ред.). История внешней политики России: В 5 т. Т. 4. Вторая половина XIX века (От Парижского мира 1856 г. до русско-французского союза). М.: Академический проект; Парадигма, 2018. — 385 с. — (Концепции). — ISBN 978-5-8291-2368-0, 978-5-902833-49-9. — С. 51–87.

Чиркова 2018 — Чиркова Е.А. Революции 1848–1849 годов и политика России // Орлик О.В. (отв. ред.). История внешней политики России: В 5 т. Т. 3. Первая половина XIX века (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М.: Академический проект; Парадигма, 2018. — 441 с. — (Концепции). — ISBN 978-5-8291-2367-3, ISBN 978-5-902833-48-2. С. 341–356.

Шварц 2009 — Шварц И. Австро-российские дипломатические отношения на протяжении веков // Стыкалин А.С. (отв. ред.). Средняя Европа: Проблемы международных и межнациональных отношений. XII–XX вв. Памяти Т.М. Исламова. СПб.: Алетейя, 2009. – 544 с. — («Studia Hungarica. Центральноевропейские исследования», Т.4). — ISBN 978-5-91419-159-4. — С. 35–50.

Шимов 2003 — Шимов Я.В. Австро-Венгерская империя. М.: Эксмо, 2003. — 608 с. — ISBN 5-699-01891-3.

Шимов, Шарый 2025 — Шимов Я., Шарый А. «За нацию и порядок!»: Центральная Европа и Балканы между мировыми войнами. Chișinău: The Historical Expertise, 2025. — 496 с. — ISBN 978-3-68959-007-9.

Шнирельман 2022 — Шнирельман В.А. Удерживающий. От Апокалипсиса к конспирологии. — Москва; Санкт-Петербург: Нестор-История, 2022. — 424 с. — ISBN 978-5-4469-2056-3.

Frédéric le Grand 1846 [1746] — Frédéric le Grand. Mémoires pour servir à l’histoire de la Maison de Brandebourg // Œuvres de Frédéric le Grand. Tome I. Œuvres historiques de Frédéric II, Roi de Prusse. Berlin : chez Rodolphe Decker, 1846. — P. 1–195.

Frédéric le Grand 1848 [1740] — Frédéric II. L’Antimachiavel, ou Examen du Prince de Machiavel, et Réfutation du Prince de Machiavel // Œuvres de Frédéric le Grand. T. VIII. Berlin : chez Rodolphe Decker, 1848. — P. 59–299.

Harris 1987 — Harris M. Cultural Anthropology. 2^nd edition. New York e.a.: Harper & Row Publishers, Inc., 1987. — 477 p.

Wagner 2009 — Wagner W.J. Der große illustrierte Atlas Österreich-Ungarn. Das Habsburgerreich in Wort, Bild und Karte. Wien: Verlag Carl Ueberreuter, 2009. — 159 S. — ISBN 978-3-8000-7439-6.

Werth 2025 — Werth P. How Russia got big: a territorial history. London; New York; Oxford; New Delhi; Sydney: Bloomsbury Academic, 2025. — (Russian Shorts). — 169 + XII p. — ISBN 978-1-3502-8401-2, 978-1-3502-8400-5, 978-1-3502-8402-9, 978-1-3502-8403-6.

References

Anderson B. Voobrazhaemye soobshchestva. Razmyshleniya ob istokakh i rasprostranenii natsionalizma / Per. s angl. V. Nikolaeva; Vstup. st. S. Bankovskoi. M.: KANON-Press-Ts; Kuchkovo pole, 2001. 288 s. (Malaya seriya CONDITIO HUMANA v serii Publikatsii Tsentra Fundamentalnoi Sotsiologii). ISBN 5-93354-017-3.

Anisimov E.V. Dyba i knut. Politicheskii sysk i russkoe obshchestvo v XVIII veke. M.: Novoe literaturnoe obozrenie, 1999. 719 s., ill. ISBN 5-86793-076-9.

Anisimov E.V. Rossiya bez Petra: 1725-1740. SPb.: Lenizdat, 1994. (Istoricheskaya biblioteka Khronika trekh stoletii: Peterburg Petrograd Leningrad). 496 s., il. ISBN 5-289-01008-4.

Arakcheev V.A. Srednevekovyi Pskov: vlast, obshchestvo, povsednevnaya zhizn v XV-XVII vv. Pskov: Pskovskaya oblastnaya tipografiya, 2004. 360 s., il. ISBN 5-94542-107-3.

Bakhrushin S.V. Moskovskoe vosstanie 1648 g. // Bakhrushin S.V. Nauchnye trudy. T. II. Stati po ekonomicheskoi, sotsialnoi i politicheskoi istorii Russkogo tsentralizovannogo gosudarstva XV-XVII vv. M.: Izdatelstvo Akademii nauk SSSR, 1954. S. 46-91. (Pervonachalno napechatano: Sbornik statei v chest M.K. Lyubavskogo. Pg., 1917, s. 709-774).

Bismarck O. Mysli i vospominaniya. T. I / Per. s nem. pod red. prof. A.S. Erusalimskogo. M.: OGIZ; Sotsekgiz, 1940. 334, XLVIII s. [Bismarck Otto Fuerst von. Gedanken und Erinnerungen. 1898].

Bismarck O. Mysli i vospominaniya. T. II / Per. s nem. pod red. prof. A.S. Erusalimskogo. M.: OGIZ; Sotsekgiz, 1940. 288 s. [Bismarck Otto Fuerst von. Gedanken und Erinnerungen. 1898].

Bolkhovitinov N.N. Russko-amerikanskie otnosheniya i prodazha Alyaski, 1834-1867. M.: Nauka, 1990. 368 s. ISBN 5-02-008997-4.

Cherepnin L.V. (otv. red.). Istoriya Moldavskoi SSR. Tom 1. S drevneishikh vremen do Velikoi Oktyabrskoi sotsialisticheskoi revolyutsii. Izd. 2, pererab. i dop. Kishinev: Kartya moldovenyaske, 1965. 659 s.

Frédéric le Grand. Mémoires pour servir a l histoire de la Maison de Brandebourg // Oeuvres de Frederic le Grand. Tome I. Oeuvres historiques de Frederic II, Roi de Prusse. Berlin: chez Rodolphe Decker, 1846. P. 1-195.

Frédéric II. L Antimachiavel, ou Examen du Prince de Machiavel, et Refutation du Prince de Machiavel // Oeuvres de Frederic le Grand. T. VIII. Berlin: chez Rodolphe Decker, 1848. P. 59-299.

Geine G. Pisma o Germanii // Geine G. Sobr. soch. v 10 tt. T. 7. Moskva: GIKhL, 1958. S. 421-430.

Gertsen A.I. Sobr. soch. v 30 tomakh. Tom XIII. Stati iz Kolokola i drugie proizvedeniya 1857-1858 godov. M.: AN SSSR, 1958. 675 s.

Grosul V.Ya. Russkoe obshchestvo XVIII-XIX vekov: Traditsii i novatsii. M.: Nauka, 2003. 517 s. ISBN 5-02-008908-7.

Haffner S. Prussiya bez legend / Per. s nem. B.L. Kuzmin, 2020. [Haffner S. Preussen ohne Legende. Siedler, 1979]. URL: https://www.klex.ru/v6w ; https://prussia.online/books/prussiya-bez-legend ; https://royallib.com/book/haffner_sebastyan/prussiya_bez_legend.html

Harris M. Cultural Anthropology. 2nd edition. New York e.a.: Harper and Row Publishers, Inc., 1987. 477 p.

Islamov T.M. Rossiiskaya imperiya i monarkhiya Gabsburgov: osnovnye tendentsii vo vzaimootnosheniyakh (konets XVIII - XIX vv.) // Avstro-Vengriya: integratsionnye protsessy i natsionalnaya spetsifika. M.: Institut slavyanovedeniya i balkanistiki RAN, 1997. 318 s. ISBN 5-7576-0059-4. S. 250-263.

Inaldzhik G. Osmanskaya imperiya: klassicheskaya doba 1300-1600 / Per. s angl. Aleksandr Galenko. Kiev: Kritika, 1998. 286 s. ISBN 966-02-0564-3. [Inalcik H. The Ottoman Empire: The Classical Age, 1300-1600].

Klauzevits K. Prussiya v 1806 godu // Klauzevits K. 1806 god. Izd. 2. M.: Gosvoenizdat, 1938. S. 7-169. [Clausewitz C. v. Preussen im Jahre 1806].

Klein L.S. Istoriya antropologicheskikh uchenii / pod red. L.B. Vishnyatskogo. SPb.: Izd-vo S.-Peterb. un-ta, 2014. 744 s. ISBN 978-5-288-05509-6.

Kosik V.N. Iz semeinoi khroniki slavyanstva (Bolgariya v mezhdunarodnykh otnosheniyakh 1879-1896) // Vinogradov V.N., Kosik V.I. (otv. red.). V porokhovom pogrebe Evropy. 1878-1914 gg. M.: Indrik, 2003. ISBN 5-85759-253-4. S. 191-215.

Lamzdorf V.N. Dnevnik 1891-1892. Moskva; Leningrad: Academia, 1934. 411 + XVI s.

Litke F.P. Puteshestvie vokrug sveta na voennom shlyupe Seniavin. 1826-1829. Izd. 2-e / Red., predisl. i primech.: N.N. Zubov, A.D. Dobrovolskii. M.: OGIZ; Gosudarstvennoe izdatelstvo geograficheskoi literatury, 1948. 304 s.

Machiavelli N. Gosudar / Per. G. Muravevoi // Machiavelli N. Izbrannye sochineniya: Per. s it. / Vstupitelnaya statya K. Dolgova; Sost. R. Khlodovskogo; Komment. M. Andreeva i R. Khlodovskogo. M.: Khudozhestvennaya literatura, 1982. 503 s. S. 301-378. [Machiavelli N. Il Principe].

Manfred A.Z. Napoleon Bonapart. M.: Mysl, 1998. 624 s. (Vsemirnaya istoriya v litsakh). ISBN 5-244-00889-7.

Marks K. Kapital. T. I // Marks K., Engels F. Sobr. soch. 2-e izd. T. 23. M.: Politizdat, 1960. 907 s.

Medvedeva K.T. Avstriiskie Gabsburgi i sosloviya v nachale XVII veka. M.: Indrik, 2004. 280 s., il. ISBN 5-85759-256-9.

Mikhailovskii N.K. Mednye lby i varenye dushi // Russkii feleton / Sost., podg., vstup. zametki i komment. A.V. Zapadova i E.P. Prokhorova. M.: Gospolitizdat, 1958. S. 270-281.

Olearii A. Opisanie puteshestviya v Moskoviyu / Per. s nem. A.M. Lovyagina. Smolensk: Rusich, 2003. 480 s., il. (Biblioteka istorika). ISBN 5-8138-0374-2.

Petrosyan Yu.A. Osmanskaya imperiya. M.: Algoritm, 2013. 304 s. (Velichaishie imperii chelovechestva). ISBN 978-5-4438-0100-1.

Pavlenko O.V. Rossiya v zerkale venskoi publitsistiki pervoi poloviny XIX veka. Obzor // Avstro-Vengriya: integratsionnye protsessy i natsionalnaya spetsifika. M.: Institut slavyanovedeniya i balkanistiki RAN, 1997. 318 s. ISBN 5-7576-0059-4. S. 264-276.

Pokrovskii N.N. Pisma i vospominaniya. SPb.: Nestor-Istoriya, 2022. 716 s., il. ISBN 978-5-4469-2036-5.

Priester E. Kratkaya istoriya Avstrii. M.: Izdatelstvo inostrannoi literatury, 1952. [Priester E. Kurze Geschichte Oesterreichs. Wien, 1949].

Seneka. O blagodiyaniyakh // Rimskie stoiki: Seneka, Epiktet, Mark Avrelii / Vstup. st., sost., podgot. teksta V.V. Sapova. M.: Respublika, 1995. 463 s. (Biblioteka eticheskoi mysli). ISBN 5-250-02462-9. S. 14-166. [L. Annaeus Seneca. De Beneficiis].

Shvarc I. Avstro-rossiiskie diplomaticheskie otnosheniya na protyazhenii vekov // Stykalin A.S. (otv. red.). Srednyaya Evropa: Problemy mezhdunarodnykh i mezhnatsionalnykh otnoshenii. XII-XX vv. Pamyati T.M. Islamova. SPb.: Aleteiya, 2009. 544 s. (Studia Hungarica. T. 4). ISBN 978-5-91419-159-4. S. 35-50.

Shimov Ya.V. Avstro-Vengerskaya imperiya. M.: Eksmo, 2003. 608 s. ISBN 5-699-01891-3.

Shimov Ya., Sharyi A. Za natsiyu i poryadok. Tsentralnaya Evropa i Balkany mezhdu mirovymi voinami. Chisinau: The Historical Expertise, 2025. 496 s. ISBN 978-3-68959-007-9.

Shnirelman V.A. Uderzhivayushchii. Ot Apokalipsisa k konspirologii. Moskva; Sankt-Peterburg: Nestor-Istoriya, 2022. 424 s. ISBN 978-5-4469-2056-3.

Stanislavskii A.L. Grazhdanskaya voina v Rossii XVII v. Kazachestvo na perelome istorii. M.: Mysl, 1990. URL: http://annales.info/rus/stanislav/index.htm (data obrashcheniya 4 maya 2024 g.).

Svinyin P.P. Opisanie Bessarabsko i oblasti // Stratum plus. 2001-2002. No 6. S. 342-413.

Tarle E.V. Evropa v epokhu imperializma // Tarle E.V. Sochineniya v 12 tomakh. T. V. M.: Izdatelstvo AN SSSR, 1958. S. 21-508.

Tarle E.V. Napoleon // Tarle E.V. Sochineniya v 12 tomakh. T. VII. M.: Izdatelstvo AN SSSR, 1958. S. 11-431.

Tarle E.V. Krymskaya voina. Ch. I. = Tarle E.V. Sochineniya v 12 tomakh. T. VIII. M.: AN SSSR, 1959. 561 s.

Tarle E.V. Krymskaya voina. Ch. II. = Tarle E.V. Sochineniya v 12 tomakh. T. IX. M.: AN SSSR, 1959. 627 s.

Tatishchev S.S. Imperator Nikolai i inostrannye dvory. SPb.: Tipografiya I.N. Skorokhodova, 1889. 459 s. URL: https://runivers.ru/bookreader/book452069/#page/1/mode/1up (data obrashcheniya 31.12.2025).

Tatishchev S.S. Imperator Aleksandr II, ego zhizn i tsarstvovanie. Tom II. SPb.: Izdanie A.S. Suvorina, 1903. 734 s. URL: https://runivers.ru/upload/iblock/897/Alexandr%202.%20tom%202.pdf (data obrashcheniya 26.11.2025).

Tikhomirov M.N. Pskovskoe vosstanie 1650 goda: Iz istorii klassovoi borby v russkom gorode XVII veka. M.; L.: Izdatelstvo Akademii nauk SSSR, 1935. 203 s.

Troubetzkoy A. Krymskaya voina / Per. s angl. V. Genkina. M.: Lomonosov, 2010. 320 s. (Istoriya. Geografiya. Etnografiya). ISBN 978-5-91678-076-5. [Alexis Troubetzkoy. The Crimean War].

Tyutcheva A.F. Vospominaniya. M.: Zakharov, 2002. ISBN 5-8159-0232-2.

Vinogradov V.N. Dvuglavyi rossiiskii orel na Balkanakh. 1683-1914. M.: Indrik, 2010. 480 s. ISBN 978-5-91674-100-1.

Vinogradov V.N. Transilvaniya i Banat v 1849-1914 gg. // Kratkaya istoriya Rumynii. M.: Nauka, 1987. S. 255-267.

Vinogradov V.N. Vostochnyi vopros v bolshoi evropeiskoi politike // V porokhovom pogrebe Evropy. 1878-1914 gg. M.: Indrik, 2003. ISBN 5-85759-253-4. S. 11-29.

Vinogradov V.N. Rumyniya: ot soyuza s Rossiei k soyuzu s Tsentralnymi derzhavami // V porokhovom pogrebe Evropy. 1878-1914 gg. M.: Indrik, 2003. ISBN 5-85759-253-4. S. 135-164.

Vlasov N.A. Bismark. Zheleznyi kantsler. M.: Yauza-katalog; Yakor, 2018. 432 s. ISBN 978-5-6040908-7-9.

Vlasov N.A. Germaniya Bismarka. Imperiya v tsentre Evropy. SPb.: Nauka, 2018. 207 s. ISBN 978-5-02-039681-4.

Vrangel F.P. Obitateli severo-zapadnykh beregov Ameriki // Syn Otechestva. 1839. T. 7. S. 51-81. URL: https://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/S.America/XIX/1820-1840/Vrangel/text1.phtml?id=6141 (data obrashcheniya 3.12.2025).

Werth P. How Russia got big: a territorial history. London; New York; Oxford; New Delhi; Sydney: Bloomsbury Academic, 2025. (Russian Shorts). 169 + XII p. ISBN 978-1-3502-8401-2, 978-1-3502-8400-5, 978-1-3502-8402-9, 978-1-3502-8403-6.

Wagner W.J. Der grosse illustrierte Atlas Oesterreich-Ungarn. Das Habsburgerreich in Wort, Bild und Karte. Wien: Verlag Carl Ueberreuter, 2009. 159 S. ISBN 978-3-8000-7439-6.

[1] Напомним, что слово «поганый» происходит от латинского paganus, и его исходное значение — «языческий».

[2] https://ru.wikipedia.org/wiki/Битва_при_Карансебеше

[3] Титов А.А. (предисл.). О.М. Бодянский — стихотворец // Русский Архив. 1908. Кн. II. Вып. 7. С. 418.

[4] Генрих Гейне, в студенческие годы близкий к Гегелю, вспоминал: «Меня он очень любил, так как был уверен, что я никогда его не выдам; в те времена я ведь даже считал его раболепным. Когда я как-то возмутился положением “всё действительное — разумно”, он странно усмехнулся и заметил: “Это можно было бы выразить и так: всё разумное должно быть действительным”» — и сейчас же оглянулся, не подслушивает ли кто-нибудь (Гейне 1958 (VII): 428). Понимание «действительного» в прямом смысле, как реально существующего, — в данном случае ошибка, но Гегелю тут приходилось выражаться эзоповым языком.

[5] https://de.wikipedia.org/wiki/Ohrfeigenbrief (дата обращения 29.11.2025).

[6] Историк-османист Халиль Иналджик специально задавался вопросом: почему православные балканские крестьяне в XIV веке не поддержали своих господ против мусульманского завоевания? Чтобы это понять, «следует лишь сравнить османские законы с кодексом законов сербского монарха Стефана Душана.  Например, кодекс Душана требовал от крестьянина работать на своего господина два дня в неделю;  османские же правила требовали, чтобы райя работали на землях сипахи [турецких феодалов-ленников] только три дня в году» (Іналджик 1998: 23). По другим сведениям (Петросян 2013: 105), «Канун-наме султана Мехмеда II Фатиха, составленный в 1477 г., обязывал крестьян отрабатывать барщину в течение семи дней в году», а джизья (подушный налог) была не только платой за проживание на османской земле, но и «выкупом за освобождение от военной службы, право на которую в Османской империи имели только мусульмане». При этом Османы позволяли населению сохранять свою веру и обычаи, требуя взамен лишь покорности и уплаты налогов. Лишь в XIX веке, когда и в Турции были восприняты идеи национализма, положение начало меняться.

[7] Со слов посла в Турции А.И. Нелидова В.Н. Ламздорф рассказывает, как во время переговоров в Сан-Стефано (февраль-март 1878) глава русской миссии граф Н.П. Игнатьев предложил турецкому министру Савфет-паше: ради прочного мира с Россией вновь превратить мечеть св. Софии в православный храм, чтобы навсегда устранить «чёрную точку» в отношениях. Турок спокойно ответил: раз уж эта мечеть так вас раздражает, то ради вас мы могли бы её взорвать (Ламздорф 1934: 37–38, запись от 16.02.1891).

[8] Тейп — единица организации у чеченцев и ингушей, примерно соответствует роду или клану.

[9] Подобным же образом венгерская знать обещала на сейме 1741 поддержку Марии Терезии: «Vitam et sanguinem, sed avenam non!» — «Жизнь и кровь, но не овёс!» (то есть дворянская ратная служба, но не налоги, от которых благородное сословие освобождено). И хотя помощь венгерских дворян спасла тогда для императрицы трон, но расплачиваться ей пришлось признанием их сословных и местных прав. «Рассвирепевшие министры заявили, что Мария Терезия сделала бы лучше, если бы “продалась дьяволу, а не Венгрии”» (Пристер 1952: 243).

[10] А.П. Чехов. За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.

[11] Они, впрочем, называли этот обряд на сибирский манер — «игрушкой» (Литке 1948 [1835–1836]: 72, 79; Врангель 1839: 60–62).

[12] https://www.bbc.com/russian/live/c4gwpyr3p4jt?post=asset%3Afe862f60-1af8-4817-8074-4dfc160ffe27#asset:fe862f60-1af8-4817-8074-4dfc160ffe27, дата обращения 22.01.2026.

"Историческая экспертиза" издается благодаря помощи наших читателей.

Хочу помочь журналу